Треснувшая Скорлупа: Новое Начало

Глава 1

Боль была новой, извращённой реальностью моего тела. Глухая, пульсирующая, всепроникающая, она пульсировала в такт остаточным всплескам чакры Кьюби, застрявшим в костях, как осколки раскалённого стекла. Каждый канал чакры напоминал теперь выжженную молнией жилу — где-то обугленные разрывы, где-то вздувшиеся, воспалённые пути, по которым демоническая энергия медленно сочилась, шипя и растворяясь в моей собственной, как кислота в воде. Правая рука не просто висела — она была памятником собственному безумию. От кончиков пальцев до локтя кожа напоминала потрескавшуюся лилово-чёрную глину, сквозь трещины проглядывало что-то темнее, почти космическая пустота. Она отсутствовала в моей тактильной карте, лишь изредка напоминая о себе ледяными спазмами, которые отзывались в мозгу чистыми сигналами паники. Моё тело, закалённое «Импульсом» и садистскими уроками Ёрихимэ, цеплялось за жизнь с упрямством загнанного зверя. Оно ремонтировалось, да. Но процесс этот был мучительно медленным, и каждый вздох стоил концентрации. Времени, этого самого дефицитного ресурса, не было.

Я стоял в самом сердце пасти зверя — в центральном архиве «Корня». Воздух был сухим, холодным и пах старым пергаментом, чернилами и пылью. Стеллажи из чёрного дерева уходили в полумрак, теряясь в высоте зала. Тысячи свитков, тысячи тайн. Данные, за которые люди убивали и умирали. Я смотрел на них и видел лишь инструменты.

– “Как же хочется просто лечь и отключиться, дав телу время.”

Мысль была сладкой, как яд, но невозможной. Каждая секунда здесь была куплена ценою целого клана и моим статусом «временно полезного бедствия». Сколько их, этих секунд, у меня есть? Данзо дал сутки. Но это — ложная цифра. Это время на изучение архивов. Реальное «окно» — время, за которое он примет окончательное решение о моей ликвидации, — гораздо меньше. Возможно, несколько часов. Пока его страх перед тем, что он видел на обрыве, сильнее его прагматизма. Пока он не убедится, что барьеры «Корня» могут удержать меня, или что его лучшие убийцы готовы нанести удар. Он сейчас там, наверху, отдаёт приказы по зачистке, строит новую версию событий для Хокаге, и в промежутках между этим — думает обо мне. Его старый и изощрённый мозг будет перебирать варианты, взвешивать риски. Как только чаша весов качнётся в сторону «слишком опасно», по этим коридорам пойдёт тихий приказ. Не открытое нападение — нет. Никто не полезет в открытое противостояние с чудовищем, способным превратить в пыль одним касанием. Они использует иные методы. Газ, бесшумные иглы с ядом, обрушение тоннеля. «Корень» не воюет, он устраняет. Усталость, поэтому, не имеет значения. Боль — тоже. Они просто данные в уравнении, переменные, которые можно проигнорировать, если результирующая сила действия будет направлена на правильную цель.

Глубокий вдох. Раскалённые иглы впиваются в лёгкие. Я собрал волю в комок, заставив дрожащие пальцы сложиться в знакомую печать. Концентрация была подобна хождению по канату над пропастью на фоне мигрени. Тягучая и неподатливая чакра сопротивлялась, но я заставил её течь.

– “Теневое Клонирование!”

Пять точных ударов чакры по пустоте вокруг. Воздух сгустился, и из него материализовались они — пять моих копий. Безликие, в потрёпанной одежде АНБУ, с такими же мёртвыми глазами. Они не были полноценными клонами — моя чакра едва вытягивала эту технику в моём состоянии. Это были оболочки, призраки с одной единственной программой, вбитой в момент создания: искать нужные свитки, изучать и переписывать.

Я мысленно пронёс перед их внутренним взором образы: специфические символы фуиндзюцу, схемы пространственных матриц, упоминания о душах, сознании, «вместилищах». Всё, что могло иметь отношение к природе моего «Распада», к печатям, к искусству переписывания реальности — конечной магии этого мира.

Клоны молча кивнули, один за другим, и растворились в проходах между стеллажами, двигаясь с призрачной тишиной. Их было мало, времени — ещё меньше. Но я рассчитывал на системность «Корня». Их любовь к каталогам и индексам.

Пока они работали, я опустился на холодный каменный пол, скрестив ноги. Левую ладонь я покрыл плотным, ровным слоем медицинской чакры — нежного, бирюзового свечения, так не сочетавшегося с окружающим мраком. Затем я положил на неё свою правую, повреждённую руку.

Моя цель была не здесь. Она была в знании. Не в силе ради власти, не в мести, не в спасении. В чистом, холодном понимании. Мир шиноби построен на тайне. На свитках, запертых в архивах, на техниках, передающихся по крови, на историях, искажённых пропагандой. Каждый клан, каждая деревня — это склеп с закрытыми дверями. Я ненавижу закрытые двери. Они создают иллюзию приватности, собственности, важности. «Распад» — это универсальный ключ. Но чтобы открыть дверь, нужно знать, где она находится, и что находится за ней. Архив «Корня» — лишь одна такая дверь. За ней были и другие. Руины Узушиогакуре с её печатями. Забытые храмы Страны Демонов. Лаборатории Орочимару. Свитки Риннегана, если они вообще существуют. Мне нужна не их сила в чистом виде — мне нужен лежащий в их основе принцип. Как конденсируется пространство в технике Фуиндзюцу? Как иллюзия переписывает нервные импульсы? Как демон может быть запечатан в ребёнке?

В понимании законов этого мира крылась главная сила, чтобы однажды научиться ломать их так же легко, как я только что стёр квартал Учиха. И причина… причина была не в злобе, не в мести Учиха. Это был… эксперимент, крупномасштабный тест, и он подтвердил гипотезу: да, я могу. А что ещё я могу? Что, если приложить ту же силу не к плоти и камню, а к самой печати? К договору призыва? К границе между мирами? Вот откуда эта тоска. Не из скуки в её простом смысле. Из интеллектуального голода. Из желания увидеть пределы искажения и понять, можно ли их отодвинуть или стереть.

Я закрыл глаза, отсекая внешний мир, и позволил части сознания погрузиться в анализ. Не физического состояния — с ним всё было ясно. А того, что только что совершил.

План Итачи и Шисуи был детским лепетом. Иллюзией, которую они сами себе создали, чтобы не смотреть в бездну. Они думали, что есть «хороший» выход — разоблачить Данзо, убедить Хокаге, образумить клан. Они верили в систему, в диалог, в честную игру.

Они не понимали математики ненависти.

Клан был обречён с того момента, как Девятихвостый вышел на свободу, а в деревне нашлись те, кто захотел использовать этот страх в своих целях. Данзо лишь ускорил процесс, подливая масла в тлеющие угли. К моменту нашей встречи на обрыве ситуация была терминальной. Даже если бы целый и невредимый Шисуи использовал своё Котоамацуками на Фугаку, приказав тому «остановить мятеж», это выиграло бы от силы неделю. Фугаку был силён, но он не был богом. Он был главой клана, а не его диктатором. Гнев, унижение, страх, копившиеся годами, уже нашли свои русла. Молодые горячие головы вроде Яширо или тех, кто избивал Наруто, не стали бы слушать даже его. Они бы восстали против своего же лидера, объявив его предателем, купленным деревней. Началась бы грызня внутри клана, которая лишь ускорила бы финал.

Нерадикальных решений не существовало. Только три варианта: Полномасштабный мятеж Учиха -> кровавое подавление силами Конохи и «Корня» -> гибель клана и тяжёлые потери деревни; успешное применение Котоамацуками Данзо -> превращение клана в покорных зомби по средству влияния на массы своим авторитетом-> моральная смерть и рабство; моё решение.

Я выбрал третье. Самый чистый, с точки зрения логики, вариант. Убрать проблемный элемент с доски быстро, минимально затратно для остальной системы (Конохи) и с получением ряда побочных преимуществ. Спасение троих Учиха? Побочный эффект, полезный для управления Итачи. Удар по Данзо? Не основная цель, но приятный бонус.

Ах, да, Данзо.

Моя рука под ледяным прикосновением медицинской чакры слегка дёрнулась от вспышки того самого, старого, знакомого раздражения. Он думал, что играет со мной в шахматы. Что я — амбициозная пешка, которую можно двигать и в конечном итоге принести в жертву.

Он готовил почву для этой бойни годами. Сеял страх, распускал слухи, изолировал, провоцировал. Он создал условия, при которых гибель клана стала бы «неизбежной мерой безопасности», и он должен был за это ответить из принципа. Если ты создаёшь монстра, будь готов, что он однажды обернётся и посмотрит на тебя своими глазами.

Подделка документа, который я передал Итачи и Шисуи, была идеальной, и это вовсе не потому, что я гений каллиграфии. Просто я скопировал реальный документ. Тот самый, что мне вручили несколько лет назад, на моей первой и единственной миссии в «Корне» — слежке за теми самыми генинами. Это был шаблон, бланк, образец стиля и печати. Я воспроизвёл его до последней чёрточки, лишь сменив содержимое на «план по нейтрализации Учиха». Отдельное нападение на Шисуи? Слово слепого калеки против слова старейшины. Нападение на Итачи? Инсценировка, которую опытный шиноби мог раскусить. Но вместе, подкреплённые идеальной, «внутренней» уликой? Это уже был паттерн, и мне оставалось лишь добавить третью спичку в бочку с порохом. Этого было достаточно, чтобы Хокаге, который и так с подозрением смотрел на «Корень», запустил полномасштабное расследование. А уж там, в архивах и в памяти агентов, обязательно нашлось бы что-то настоящее. Ни одна система не бывает идеальной. Особенно та, что работает в тени десятилетиями.

Один из теневых клонов материализовался передо мной, бесшумно бросив к моим ногам три увесистых свитка. Затем растворился, его задача выполнена. Я открыл глаза и медленно, левой рукой, развернул первый. Сложные схемы пространственного запечатывания. Второй — теория о природе сознания и его связи с чакрой. Третий — отчёт о ранних экспериментах с техниками, влияющими на время восприятия. Содержащаяся в этих свитках информация стоила любых денег.

Постепенно, один за другим, клоны возвращались, сбрасывая свою добычу. Свитки, деревянные таблички, даже несколько странных, отливающих перламутром камней с выгравированными печатями. Моя маленькая пирамида знаний росла.

Боль в руке притупилась до терпимого фона. Чакра, хоть и перегруженная, начинала течь ровнее, очищаясь от ядовитого шлака Кьюби. Тело приходило в норму, а мозг возвращался к привычной работе.

Где-то наверху, в мире солнечного света, сейчас бушевал хаос. Хокаге и его советники пытались осмыслить случившееся. Итачи и Шисуи… ощущали ту самую пустоту, которую я для них создал. Данзо лихорадочно пытался замести следы и укрепить свои позиции, пока его самого не начали копать.

А я сидел в самом эпицентре этой бури, в её тихом, подземном глазу, и собирал свою плату, потому что это был следующий логичный шаг. Коноха, её войны, её интриги — это детская песочница. Я перерос её, ещё будучи Тенку. А как Томура Шигараки я и вовсе никогда в неё не играл.

Моя цель была не здесь. Она была в знании. В понимании законов этого мира, чтобы однажды научиться ломать их так же легко, как я только что стёр квартал Учиха из… скуки. И из той тихой, ноющей тоски по чему-то большему, что оставил во мне тот взгляд сквозь Врата, обмененный с Девятихвостым. Мы были разными видами катастроф, но катастрофами.

Последний клон вернулся и исчез, передав в мой разум последнюю порцию информации — схемы неких «навигационных печатей», привязанных к звёздам. Моя коллекция была завершена.

Я поднялся. Правая рука слушалась уже лучше. Кожа на ней была розовой, новой, нежной, как у младенца, и дико болела при любом прикосновении, но она функционировала.

Вокруг лежали свитки — физические и умственные. Всё, зачем я пришёл.

Я посмотрел на темноту прохода, ведущего наверх. Туда, где меня ждали либо стражи Данзо, чтобы проводить к выходу (и, возможно, в засаду), либо уже агенты Хокаге, чтобы арестовать.

Уголок моего рта дрогнул.

– “Старой мышиной норой,” – мелькнула мысль. Той самой, через которую мы с Онсэем и Хиси таскали яблоки. Её не должны были заблокировать. Слишком незначительная, слишком известная лишь нашему «выпуску».

План был прост. Я исчезну раньше, чем Данзо поймёт, что я не намерен играть в его «козла отпущения». Пусть ищет тень, которая растворилась в его же подземельях. У меня есть знания, карты из архивов и целый мир за стенами Конохи, полный древних руин, запретных техник и, возможно, таких же, как я, аномалий.

Я развернул запечатывающий свиток и начал укладывать в него копии документов. Я не смогу обработать все эти знания за сутки. Даже с пятью клонами, усталость которых передается мне, я не успею полностью осмыслить их суть. А ведь мне еще нужно оставить силы на возможную битву.

Сделал шаг в сторону старого, пыльного ответвления туннеля. Хаге, сидевший на моём плече под маскирующей печатью, тихо поскрёб клювом по ткани.

– Да, – прошептал я в кромешную тишину архива, уже обращаясь к тому, что ждало впереди. – Теперь будет поинтереснее.

И шагнул в темноту, оставляя за собой лишь горстку пыли на полу и невысказанный призрачный вопрос: что построит на этом пепелище тот, кто умеет только стирать?

Туннель «мышиной норы» был именно таким: узким, пропахшим сыростью и забытьём. Стены, грубо выдолбленные в скале, местами осыпались. Но он вёл на поверхность в полукилометре от главных входов, выходя к зарослям дикой ежевики на краю тренировочных полигонов. Данзо, со своей манией величия и сложных систем, презирал такие простые, глупые лазейки. Для него это был недосмотр. Для меня — спасательный люк.

Но вот я выбрался. Ночной холодный и чистый после подземной затхлости воздух ударил в лицо. Где-то вдали, за лесом, над Конохой стояло зарево активности: зажжённые повсюду огни, всполохи сигнальных фуума-сюрикенов. Деревня лихорадочно бодрствовала, переваривая шок. Я был вне её стен, и я был свободен.

И тут же, как холодная вода, накатила следующая проблема: “А куда мне идти?”

Стоять на месте было самоубийственно. Страна Огня кишела патрулями Конохи, агентами «Корня», охотниками за головами, которые скоро получат мое описание как главного монстра этой истории. Мне нужно было место, где можно остановиться, пока тело не восстановится полностью, а разум не переварит украденные знания. Место, где меня не потревожат.

Я бегло перебрал в уме карту мира, ту самую, что изучал в архивах «Корня».

Страна Воды? Слишком далеко, слишком замкнуто. Киригакуре с её Кровавым туманом не будет гостеприимна к беглецу из Конохи, да и доплыть в моём состоянии — авантюра.

Страна Земли? Бесконечные пустыни и каньоны. Можно затеряться, но это территория Ивагакуре. Их ниндзя — упрямые, прямолинейные, и их тайная полиция ничуть не лучше «Корня». К тому же, ресурсов для исследований там мало.

Страна Дождя? Вертеп наёмников, шпионов и полубезумного Полубога шиноби Ханзо Саламандра. Слишком шумно, слишком много глаз. Не место для спокойной работы.

Малые страны? Страна Травы, Страна Железа, Страна Риса… Они служили буферами и полями битв. Там можно спрятаться на время, но надолго? Их правительства трусливы. За достаточную плату или под давлением Конохи меня выдадут без раздумий.

Мой взгляд мысленно скользнул на юг. Страна Рек – перекрёсток торговых путей, страна, не имеющая своей деревни ниндзя из-за вечного нейтралитета и сложной, заболоченной местности. Хаос мелких княжеств, конкурирующих торговых гильдий, пиратских шаек на реках. Там царил управляемый беспорядок. Идеальная среда для того, чтобы раствориться. Там можно купить, подделать или украсть любые документы. Там были забытые города, полузатопленные храмы древних, не шинобийских культур. Руины, в которых, возможно, сохранились знания иного рода — не о войне кланов, а о более старых, фундаментальных вещах.

Но это был план на перспективу. Сейчас мне нужно было добраться до границы, и сделать это так, чтобы не оставлять следов, что было проблематично, но не невозможно.

Глава 2

Ночь стала моим единственным союзником, ведь день принадлежал Конохе, её хокаге, её панике, её гневу. Моему гневу тоже, но он спит, убаюканный усталостью и болью, которая стала фоновым гулом в моих костях.

Путешествие на юг, к границам Страны Рек, превратилось в подкоп. Каждую ночь — несколько десятков километров бесшумного, экономичного движения. Никакого шуншина, оставляющего шлейф чакры, как выхлопную трубу. Никаких ярких всплесков. Только бег по верхушкам деревьев, когда лес густой, или скольжение тенью по обочинам дорог, когда местность открытая. Чакру я трачу лишь на поддержание легчайшей маскировки — простого гендзюцу, искажающего силуэт для случайного взгляда. Против настоящего сенсора или додзюцу оно бессильно, но от любопытных крестьян или мелких разбойников спасает.

Настоящая опасность приходит с рассветом. Первые лучи солнца — сигнал к отступлению. Я нахожу самое старое, самое толстое дерево в окрестностях. Дуб, сосну, что угодно, лишь бы сердцевина была подгнившей. «Распад» работает тут тихо и эффективно: я проделываю в стволе аккуратную вертикальную полость, ровно на свой рост. Потом — серия быстрых, отточенных в АНБУ жестов, и формируется многослойный кокон из чакры, имитирующий древесные волокна, поглощающий любое моё излучение, тепловое или энергетическое. Я залезаю внутрь, а вход прикрываю ветками дерева

И так каждый день. Я — паразит, прячущийся в теле мира, червяк в яблоке. И всё равно этого едва хватает.

Особенно когда в патруле есть Хьюга. Я видел их дважды. Белоснежные глаза, похожие на варёные яйца, холодно скользящие по местности. Их Бьякуган видит на километры, видит чакру, видит систему её циркуляции. Мой барьер — не абсолют. Для грубого сканирования, для широкого взгляда — я часть дерева. Но если сфокусироваться… если заподозрить… если знать, что искать… Следы чакры, пусть и приглушённые, всё равно ведут к моему укрытию, как тропинка к норе. Это тончайшая нить, но она есть.

Благо, они не знали. Они сканировали местность рассеянно, методично, как ищут засадный отряд или большую группу. Одинокого беглеца, умеющего сжать своё присутствие до точки и вмуровать её в живую древесину, их протоколы не учитывали. Это был разрыв шаблона. Их сила была всевидящей, но их мышление — ограниченным. Они искали ниндзя в кустах, а не призрака внутри дерева.

Я лежал в своей смрадной, тёмной камере, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и чувствовал раздражение. Меня спасала зависимость от их глупости, а не от моего мастерства. Каждый такой эпизод был игрой в русскую рулетку, где в одном патроннике сидит пуля по имени «опытный Хьюга» или «особо дотошный сенсор из Яманаки».

Днём, между урывками тяжёлого, тревожного сна, я изучал украденное. Свитки «Корня» лежали перед моим мысленным взором — точные копии, выжженные в памяти клонами. Это было моё лекарство от скуки и топливо для ума.

Больше всего меня зацепило не сложное фуиндзюцу или описания запрещённых техник, а основы… те самые, которые, видимо, считались настолько базовыми, что их записи валялись в архиве без особого почтения. Речь идет об Инь и Ян.

В моём старом мире не было таких понятий. Духовная энергия и физическая энергия — это два начала, чьё равновесие рождает чакру, а дисбаланс — всё, от болезней до чудовищных техник. Это была… элегантная теория, почти научная. Всё в этом мире, включая самих людей, было временными сгустками этой двойственности. Мы — сосуды, где Инь (сознание, форма, иллюзия) и Ян (тело, жизненная сила, творение) вступают в нестабильный союз, чтобы произвести энергию для поддержания собственного существования и его отрицания — техник.

Мой «Распад»… что он такое в этой парадигме? Чистейшее отрицание? Абсолютный Инь, стирающий материю (Ян)? Или нечто третье? Выход за пределы системы? В свитках не было ответов. Были лишь намёки на техники «выравнивания» Инь-Ян, используемые иръёнинами, и предостережения о техниках, нарушающих этот баланс с катастрофическими последствиями.

А потом были заметки о душе. «Техника Трансформация Души» — искусство временного выхода души из тела. Это было осознанное отделение, предназначенное для призрачного патруля или невидимой разведки. Для этого требовался чудовищный контроль над Инь, над собственной духовной составляющей. Изучая эти записи, я впервые задумался: а что есть «я»? Томура Шигараки — это форма моего Инь, отпечаток сознания, втиснутый в новый сосуд Тенку? А где в этом уравнении «Распад»? Он был со мной с первого дня в этом теле, до пробуждения чакры. Он — часть отпечатка? Или нечто, что путешествовало со мной, с моей «душой»?

Вопросы множились. Ответов не было. Только тихий, ненасытный зуд любопытства в глубине черепа. Это было лучше, чем страх и скука, ведь голод познания мог двигать меня вперед.

На одиннадцатую ночь пути ландшафт начал меняться. Ровные леса и поля Страны Огня сменялись холмистой, заболоченной местностью. Воздух стал влажным и тяжёлым. Вдали, в лунном свете, серебрились изгибы многочисленных рек. Я стоял на краю высокого утёса, смотря на эту новую, сырую и неопрятную страну.

Страна Рек — это лабиринт из воды и трясины. Идеальное место, чтобы исчезнуть. План созрел с холодной, методичной быстротой: найти захолустное поселение, устроить неподалёку убежище в радиусе дня пути, и на несколько месяцев погрузиться в свитки. Переварить основы, разложить по полочкам Инь и Ян, нащупать наконец границы собственной аномалии. Мне нужна была не просто безопасность — мне нужна была лаборатория. Тишина, где можно препарировать украденные знания без оглядки на патрули Хьюга.

Мысль метнулась вперёд, уже просчитывая варианты укрытий, когда пространство за моей спиной, доселе представлявшее собой лишь пустоту, ветер и звук далёкой воды, изменило свою плотность.

Я не услышал шагов и не уловил всплеска чакры, смещения воздуха, ломания ветки. Это было иное — внезапное, безмолвное нарушение геометрии места, словно в уравнение, которое я только что мысленно проверил, вписали новую, чужеродную переменную. Моя спина, привыкшая за эти недели к абсолютной пустоте за корпусом, внезапно ощутила присутствие. Не угрозу, не движение — просто факт заполнения.

Реакция тела опередила сознание. Я плавно, почти томно сместил корпус влево с одновременным разворотом на кончиках пальцев, будто я просто решил взглянуть на иной участок ночного пейзажа. Внутри же всё сжалось в холодный, бритвенно-острый узел концентрации.

На самом краю утёса, там, где секунду назад висел лишь лунный свет над пропастью, стояла фигура. Высокая, закутанная в длинный плащ тёмного, почти чёрного цвета, с алыми, расплывчатыми облаками по подолу. Лицо скрывала оранжевая, деревянная, с гипнотической спиралью, закручивающейся к единственной точке — узкой прорези для левого глаза — маска. В её глубине мерцал тусклый, но неуклонный алый свет, напоминавший не столько глаз, сколько крошечное окно в какую-то иную, тёплую и пугающую печь.

– Перспектива, достойная созерцания, – раздался голос. Он шёл как будто из самого пространства между нами, слегка искажённый, будто отражённый от множества невидимых поверхностей. – Бесчисленные реки, стремящиеся слиться в единое болото. До боли знакомо. Это походит на мир, обречённый на стекание в одно и то же гнилое ничтожество, сколь бы извилистыми ни были его пути.

Я позволил паузе растянуться, выдерживая её вес, оценивая сам факт вторжения. Этот… субъект не подошёл. Он проявился, нарушив моё восприятие пустоты с изяществом, которое не имело ничего общего с обычной скоростью или маскировкой. Это была работа с самой тканью реальности, или же иллюзия такого калибра, что мои чувства ей беспрекословно подчинились.

– Обычно наблюдатели предпочитают сохранять дистанцию, – заметил я, и мой голос прозвучал нарочито плоско, лишаясь всех оттенков, кроме лёгкой, скучающей вежливости. – Выход из тени — это риск, или глупость, но вы не выглядите глупцом. Значит, риск оправдан предложением.

Из-под спиральной маски донёсся звук, похожий на сдержанное, сухое шипение — подобие смеха.

– Прямолинейность — это редкое качество в мире, где каждый второй слой скрывает третий. Да, предложение существует. – собеседник сделал паузу, подойдя к краю, и взглянул вниз. – Существует одна интересная группа, в которую набирают индивидуумов, чья сила и… видение, простираются дальше племенных распрей и деревенских амбиций. Людей, способных увидеть не симптомы, а саму болезнь, точащую этот мир. Мы зовёмся «Акацуки». Наш лидер обладает перспективой, для которой смена режимов в отдельно взятой деревне — не более чем перестановка мебели в горящем доме. Его интересует природа огня.

Он говорил плавно, с почти поэтичной интонацией, но за этим пафосом сквозила та же фундаментальная усталость от декораций, что грызла и меня. Разница была в упаковке: моё отвращение было тихим, циничным и обращённым внутрь, в поиск механизмов; его — или того, кого он представлял — было облечено в форму мессианской миссии.

– «Природа огня», – повторил я, делая вид, что размышляю над метафорой, в то время как ум лихорадочно анализировал подтекст. — Интересная аллегория. Но Данзо тоже считал себя хирургом, вырезающим опухоль. Его инструменты были грубы, но цель — «оздоровление системы» — звучит схоже. Чем ваша «борьба с огнём» отличается от его стерилизации скальпелем?

– Данзо — тщеславный санитар, мечтающий стать архитектором, – парировал незнакомец, и в его искажённом голосе впервые прозвучала нота ледяного, почти интеллектуального презрения. – Он хочет вырезать гниль, чтобы сохранить прогнившее здание. Мы не питаем иллюзий насчёт структур, возведённых на фундаменте из страдания и лжи. Наш лидер изучает саму природу этого фундамента. Его цель — не ремонт, а понимание. А понимание, достигнутое на определённом уровне, само становится инструментом преображения. Он ищет истину, способную переписать правила игры.

«Истина», «переписать правила» – слова ударили в ту же точку, что и мои размышления об Инь и Ян, о природе «Распада». Это было приглашение в лабораторию, но в лабораторию, изучающую не клетки и химию, а саму субстанцию реальности. Риск был чудовищным, но масштаб возможного знания…

– Ваш лидер, – начал я, цедя слова и не отрывая взгляда от кровавой щели в маске, — он в состоянии оперировать категориями, лежащими за пределами дуализма Инь-Ян? Может ли он дать определение явлению, которое не уничтожает, а… аннулирует, оставляя после себя идеальный вакуум?

На этот раз пауза затянулась. Ветер, игравший полами его плаща, казался единственным звуком во вселенной.

– Он воспринимает структуры этого мира, – наконец произнёс незнакомец, и его голос приобрёл новую, почти металлическую отчётливость, – не как данность, а как набор условий. Условий, которые можно изучить, а затем… изменить. Он может предоставить не ответы, которые ты ищешь, но контекст, в котором твои вопросы обретут иной вес. И ресурсы, чтобы эти вопросы ставить.

Крючок был заточен идеально. Он не предлагал силу, союз или безопасность. Он предлагал методологию и инфраструктуру для самого главного — удовлетворения ненасытного, всепоглощающего любопытства.

Я медленно, почти невесомо кивнул, сохраняя лицо каменной маской.

– Выслушать подобную точку зрения было бы… познавательным опытом. Однако не сейчас. Мне требуется время для… первичных изысканий.

– Естественно, – маска склонилась в едва уловимом, но безошибочно читаемом жесте согласия. – Подлинное исследование не терпит суеты. Когда подготовишь почву… найди самое обширное болото в этих землях. Иди против течения самой чёрной, самой беззвучной реки, что впадает в его топи. Там ты найдешь знак, который откроет тебе дверь.

Он не стал ждать подтверждения, прощания или ещё одного вопроса. Его фигура, не двигаясь с места, начала терять чёткость, как образ на мокром стекле. Контуры поплыли, спираль на маске на миг превратилась в вихрь, и он растворился, не оставив после себя ни всплеска чакры, ни завихрения воздуха — лишь лёгкое ощущение поправки в геометрии пространства, которое вернулось в своё исходное, пустое состояние.

Я стоял неподвижно, впитывая внезапно вернувшуюся тишину, которая теперь гудела в ушах навязчивым, тревожным фоном. Акацуки не походили на обычную организацию. Это был Культ? Научное общество сумасшедших? Возможно, и то, и другое.

Я вспомнил, как начинал свой путь злодея, вспомнил, как создал Лигу Злодеев. Ох, тогда я видел в ней средство достижения своей цели, не пытаясь апеллировать философией, из-за которой другие могут пойти за нами. Как же хорошо, что тогда я встретился с Убийцей Героев, который показал мне, что недостаточно просто иметь цель и идти к ней – это не соберет вокруг тебя последователей. Нужно заглянуть в суть проблемы и ответить на вопрос: “а почему все плохо?”

Я искренне ненавидел весь мир, потому что никто не протянул мне руку помощи, когда я так в этом нуждался. Я ненавидел героев, которыми восхищались остальные, потому что они все кричали “они обязательно спасут нас!”, но меня эти герои бросили, оставив наедине с самим собой.

Лишь раскрыв суть проблемы можно привлечь людей, дать им надежду на светлое будущее и повести за собой. Хочу ли я изменить этот мир? Наверное, да. Я еще долго буду жить в этом мире, поэтому я обязан сделать его таким, каким я хочу его увидеть. Сейчас все люди этого мира ограничены, клановые ниндзя имеют большое преимущество перед остальными, как и потомственные ниндзя. Ниндзя стали оплотом жестокости и насилия, а пропаганда преподносит это, как защиту своего дома и близких. Для кого-то это может быть правдой, вот только вы убиваете ниндзя из другой деревни, которые находятся под таким же давлением пропаганды. Так что весь этот мир, его ценности и система – это одно сплошное лицемерие.

Как это изменить? Я не знаю. Возможно, придется уничтожить всех ниндзя. Это весьма радикальный и жестокий подход, однако он имеет место быть. Возможно, нужно заставить всех ниндзя объединиться и тогда ниндзя сами со временем вымрут. Вот только… для их объединения потребуется весьма серьезный враг, причем враг, который будет угрожать всем сразу. Помнится, когда я уничтожил Звездно-полосатую в прошлой жизни, это тут же отбило всякое желание у других стран помогать Японии. Забавно, не находите? Они думали, что, если закроют глаза на мои действия там и склонятся с вежливыми поклонами, когда я приду к ним, у них будут шансы на выживание… Идиоты! Если бы Деку не хватило бы сил остановить меня, я бы уничтожил их всех вместе с прогнившей системой.

Но сейчас немного не об этом. Когда Мадара Учиха напал на Коноху – другие деревни ниндзя не пошевелили и мизинцем, считая, что это проблемы исключительно Конохи. Уверен, если бы Мадара разрушил Коноху, то позже бы он занялся и другими Великими Деревнями ниндзя – по одиночке они не представляли для него угрозы, так что он вполне мог возглавить весь мир в одиночку, однако он погиб в результате битвы с Первым Хокаге.

Таким образом, думать над тем, как изменить этот мир и как это сделать, я буду еще долго, однако план «залечь на дно» не отменялся. Он лишь приобрёл новую, конечную координату. Сначала — укрытие, свитки, попытка понять свои собственные границы. Затем — поиск чёрной реки и двери. Встреча с этим «лидером» будет эксперимент на уровне идеологий и онтологий, и к нему нужно подготовиться со всей тщательностью, с которой я готовился к уничтожению клана. Теперь ставки были выше. Речь шла не о жизни и смерти, а о природе самих этих понятий.

Я последний раз взглянул на место, где секунду назад стояла спиральная маска, и шагнул в сторону спуска, к серебрящейся внизу сети вод. Путь впереди был ясен. Сначала — дисциплина и знание. Потом — встреча с теми, кто, возможно, продаёт иллюзии. Или обладает ключами от дверей, о существовании которых я лишь начинал догадываться.

Глава 3

Тишина.

Она была не абсолютной, конечно. Шелест листьев, бульканье воды в ближайшем ручье, крики ночных птиц. Но после подземной гулкости «Корня» и вечного фонового гула Конохи эта природная тишина воспринималась как вакуум. Идеальные условия для работы.

Несколько месяцев. Точнее, сто три дня. Я отсчитывал их не из ностальгии, а как учёный фиксирует время эксперимента. Сто три дня с момента, как я выгрыз себе эту нору.

Укрытие было примитивным, но эффективным. Полузатопленная пещера в берегу одной из безымянных речушек, впадающих в бескрайние топи центрального региона. Вход я искусственно обрушил, оставив лишь узкую щель под водой, невидимую снаружи. Внутри — сухая ниша выше уровня реки, куда я втащил минимальные припасы, украденные по пути: одеяла, глиняную посуду, запасы сушёного мяса и зерна, и свитки. Целый стеллаж, собранный из плавника, был заставлен их аккуратными копиями. Моя сокровищница.

Первые недели прошли в паранойе и восстановлении. Тело, изуродованное выбросом Кьюби, бунтовало. Правая рука была самым слабым звеном — новая кожа на ней оставалась розовой и болезненно чувствительной, а каналы чакры внутри напоминали спаянные, хрупкие провода. Я тратил по несколько часов в день на медитацию и медицинскую чакру, методично, как инженер, перепаивая разрывы. «Распад» был бесполезен для ремонта — он мог только удалять.

Но именно эта слабость привела меня к первому крупному открытию. Изучая основы фуиндзюцу и природу чакры, я наткнулся в архивах «Корня» на трактат об Инь и Ян. Сухая, академичная работа, которую, судя по пометкам, изучали лишь иръёнины-теоретики. В ней чётко описывался дисбаланс этих начал. Избыток Инь — склонность к иллюзиям, ментальным техникам, манипуляции сознанием, но также хрупкость тела, холодность, отстранённость от физического мира. Избыток Ян — грубая сила, выносливость, жизненная энергия, но часто за счёт тупости и неспособности к тонкому контролю.

Я закрыл свиток и просто сел, прислушиваясь к себе. К той самой, глухой, ноющей тоске, что была моим вечным спутником. К холодной, ясной жестокости мыслей. К лёгкости, с которой мне давались манипуляции с чакрой, требующие не силы, а безупречного контроля. К тому, как моё тело — даже окрепшее после «Импульса» — всё равно было слабым звеном, разрывающимся каждый раз, когда моя воля пыталась вырваться наружу в полную силу.

Это было очевидно. Моя чакра, моя сущность — были перекошены в сторону Инь. Виновата ли в этом душа Томуры Шигараки, втиснутая в это тело? Или «Распад», как явление, по своей природе был абсолютным Инь — отрицанием материального (Ян) мира? Неважно. Факт был налицо.

Тогда я обратился к «Технике Трансформации Души» S-ранга, требующей невероятного контроля над духовной энергией. Для обычного ниндзя — дело всей жизни. Для меня… вызов.

Я потратил на её освоение две недели не из-за сложности принципа, а из-за необходимости точечно, как лазером, направлять Инь-чакру, не давая ей разорвать моё сознание на части. Первые попытки заканчивались мигренью, кровотечением из носа и ощущением, что меня вывернули наизнанку. Но в конце концов, я добился результата.

Я сидел в позе лотоса в центре своей пещеры, а в метре от меня, прозрачный и зыбкий, как мираж в жару, сидел я же. Моя душа, точнее, её проекция. Я смотрел на своё физическое тело со стороны. Видел напряжённые мышцы на лице, капельки пота на висках. Видел ту самую, глубинную усталость, которая никогда не покидала эти глаза. А потом посмотрел на свою духовную проекцию. И… увидел разницу.

Проекция не была просто прозрачной копией. В её очертаниях плавали, как тяжёлый дым, тени. Очертания рваной руки, обломков, пыли. В её глазах горел тот самый, знакомый до тошноты, голодный огонь небытия. Это была сущность Томуры Шигараки во всей её неприкрытой, уродливой красоте. Моё Инь было им.

Я вернулся в тело, ощутив резкую, тошнотворную слабость в конечностях. Ян, физическая энергия, истощилась за эти минуты до предела. Как автомобиль с реактивным двигателем на деревянных колёсах. Двигатель рвётся вперёд, в космос, а колёса рассыпаются в труху на первом же ухабе.

Стало ясно. Физические тренировки, которые я возобновил — отжимания, бег, упражнения с камнями — были каплей в море. Они укрепляли мышцы, но почти не затрагивали глубинный запас Ян, жизненной силы. Я был аномалией. Моё тело, рождённое в этом мире, имело стандартный потенциал. Моя душа была чёрной дырой, пожирающей этот потенциал с голодом, которого мир не видел со времён… вероятно, тех самых рогатых существ, что забросили меня сюда.

Решение напрашивалось само собой. Мне нужно было искусственно, насильственно усилить свою Ян-составляющую. Но как? Обычные методы не работали. Чакровые фрукты? Миф. Поглощение чужой жизни? В архивах были намёки на подобные техники, но только намёки — «Корень» изучал эффекты, а не методы. Орочимару со своими зловещими экспериментами был бы здесь как нельзя кстати. Может быть, стоит найти его?

Пока эта проблема тлела на заднем плане, я занимался практическими вещами. Освоил несколько сложных фуиндзюцу для хранения и маскировки. Разобрался в принципах пространственных манипуляций. И, наконец, дошли руки до «Летящего Бога Грома».

Техника Второго Хокаге, вершина пространственных дзюцу. Когда я развернул её схему, я… разочаровался. Не то чтобы она была простой. Но принцип! Создать пространственную метку, «якорь», и затем, потратив чудовищное количество чакры, «свернуть» пространство между собой и меткой. Это был грубый, силовой подход. Удар кувалдой по ткани реальности. В моём прошлом мире искажение пространства было… тоньше. Оно было связано с эмоциональным зарядом, с концепциями. Здесь же всё упиралось в чакру, в грубую энергию.

Моя проблема была в ресурсах. Чтобы создать постоянную, стабильную метку, требовалась специальная, пропитанная чакрой бумага и несколько часов кропотливой работы. У меня было три куная с такими метками. Три телепорта на дистанцию прямой видимости. Это было смехотворно. Чтобы метка держалась годами, как у Четвертого, нужны были знания, которых в архивах «Корня» не оказалось. Вероятно, они хранились в личной коллекции Хокаге или были утеряны.

Итак, тупик по трём направлениям: физическая слабость (Ян), ограниченность в метках (Хирайшин) и всё ещё не до конца понятная природа «Распада».

В этот сто третий день я сидел на камне у входа в ручей, формально медитируя, а на самом деле просто наблюдая, как туман клубится над водой. На границе моего сенсорного восприятия, на расстоянии в несколько километров, снова проплыло пятно чужой чакры. Не мощное, но чёткое. Патруль? Охотник? Местный разбойник? Без разницы. Они не чувствовали меня. Моя маскировка, основанная на принципах «Корня» и моём собственном умении сжимать присутствие, была почти идеальна.

За эти месяцы Хаги несколько раз материализовывался в клубах дыма, неся на лапке свёрнутые в трубочку послания. Я даже не разворачивал их. Я чувствовал знакомый, сдержанно-тревожный оттенок чакры Шисуи в самой бумаге. Он пытался достучаться, убедить меня вернуться, и объяснить, что, возможно, ещё не всё потеряно. Это было так наивно и патологически оптимистично. Возвращение в Коноху сейчас было бы самоубийством, даже если бы старик Хокаге, скрепя сердце, дал на это добро. Данзо уже наверняка встроил историю про «нестабильного маньяка-перебежчика из Корня» во все отчёты и умы. Я был идеальным козлом отпущения, каковым и должен был стать по нашему договору. Возвращаться означало бы играть в чужие шахматы на чужой доске, где все фигуры, включая короля, были против меня.

К тому же, не ради возвращения я все это затевал. Я всё ещё не видел мир, не понимал его фундаментальных законов. Акацуки, со своим претенциозным пафосом о «природе огня», могли оказаться просто сектой сумасшедших. Но даже сумасшедшие иногда натыкаются на интересные истины. Риск был, но это был риск движения вперёд, а не топтания в болотной трясине.

Решение созрело довольно-таки быстро. Я сжёг последние ненужные свитки, стёр следы своего долгого пребывания пепельным касанием и вышел из пещеры вперёд ногами, в буквальном смысле проплыв под водой против течения ручья. Путь к самым глубоким трясинам занял ещё пару недель. Я шёл ночами, избегая деревень, питаясь тем, что находил, и время от времени чувствуя на горизонте всплески чужой, одинокой чакры. Я не искал контакта. Они были слишком… блеклыми. Их отчаяние, если оно там и было, казалось мелким, бытовым, не тем чистым горючим Инь, которое мне было нужно.

В конце концов, я нашёл её, чёрную реку. Она не была метафорой. Это был реальный поток, воды которого были тёмными от гниющих растений и ила, текущий не в сторону больших вод, а вглубь сплошного, зловонного болота, где даже птицы не пели. Я пошёл против её течения, по скользким, зыбким берегам, и через несколько часов упёрся в скальную стену, поросшую мхом. И в ней — в почти неразличимую щель, завешанную корнями и лианами, я обнаружил дверь.

Никаких замков, никаких печатей. Это был просто проход. Слишком очевидный для тех, кто знал, куда смотреть, и абсолютно невидимый для всех остальных. Я проскользнул внутрь.

Тоннель был узким, сырым и вёл резко вниз. Через несколько сотен метров он вывел в обширную, неестественно правильную пещеру. Воздух здесь был сухим и прохладным, пахнущим камнем и озоном. И тишина… это была уже не природная тишина, а тишина гробницы, пустоты.

– О, так ты всё-таки пришёл.

Голос прозвучал слева, негромкий, но чёткий, с лёгкой, почти ленивой интонацией. Я не вздрогнул. Я почувствовал его приближение за несколько секунд — размеренное, уверенное, с оттенком любопытства в чакре.

Я повернул голову. Из тени колонны вышел мужчина в длинном тёмно-синем плаще с высоким воротником. Его лицо было скрыто широкими полями шляпы, но я разглядел губы, сложенные в полуулыбку, и массивный, похожий на гигантскую лезвие меч за его спиной, обёрнутый в бинты. Его чакра была плотной, текучей, как ртуть, и очень, очень старой.

– Меня предупредили, что может заглянуть новенький, – сказал он, оценивающе оглядывая меня с ног до головы. Его взгляд задержался на моих глазах, потом на руках. – Хотя, глядя на тебя, слово «новичок» как-то не очень подходит. От тебя пахнет… перепачканной историей.

– Это взаимно, – ответил я ровно. – А от этого места пахнет театром. Где сцена?

Мужчина фыркнул, но не обиделся.

– Сразу к делу. Мне это нравится. Идём. Лидер хочет с тобой поговорить.

Он назвался Джузо. Честно говоря, я не знал этого ниндзя, но, судя по бесшумной походке и уверенным движениям – он является мечником. Он провёл меня глубже в пещеру, и вскоре мы вышли на открытое пространство, которое заставило меня на мгновение замереть.

Огромная, цилиндрическая полость уходила вверх в непроглядную темноту. А в центре, погружённая по пояс в воду тёмного, неподвижного озера, возвышалась колоссальная каменная статуя. Её черты были стёрты временем, но поза — скрещенные руки, склонённая голова — излучала немое, всепоглощающее страдание. Вокруг её гигантских пальцев, торчащих из воды как каменные острова, была сооружена круговая площадка.

– Гедо Мазо, – произнёс Джузо, слегка кивнув в сторону статуи. – Наш… пункт сбора. Встань на один из свободных пальцев, и возьми это. – Он протянул мне простое, чёрное кольцо с вырезанным на щитке стилизованным символом, напоминавшим треснувшую сферу. – Оно поможет не потеряться и слышать, когда тебя зовут.

Я взял кольцо. Металл был холодным и инертным. Я надел его на указательный палец правой руки. Никаких ощущений я не испытал. Это был просто кусок украшения.

Джузо тем временем легко вспрыгнул на один из каменных пальцев. Он закрыл глаза, и его чакра сгустилась вокруг кольца на его руке. Я последовал его примеру, встав на указанный мне выступ, но глаза закрывать не решился. Мне было интересно понаблюдать за процессом.

Через несколько секунд пространство вокруг головы статуи затрепетало. Свет и тень смешались, и на самом верху, на макушке Гедо Мазо, материализовалась фигура. Проекция появилась прямо там. Мужчина в чёрном плаще с красными облаками, с лицом, испещрённым тёмными штырями, и глазами… глазами безжизненного сиренево-фиолетового свечения, концентрическими кругами, расходящимися от зрачков.

Глаза были слишком необычными, сразу привлекая к себе внимание. Я не очень много знал о додзюцу, однако я слышал о трех главных – Шаринган, Бьякуган и Риннеган. Последний относился к легендарным глазам, которыми, если верить истории, обладал сам Мудрец Шести Путей – основатель пути ниндзюцу. Не знаю, был ли этот Мудрец на самом деле, или его кто-то выдумал, но, если судить по чистому описанию, передо мной обладатель Риннегана.

Проекция смотрела прямо на меня. Давление было ненасильственным, но абсолютным, как взгляд микроскопа на препарате.

– Тенку Шимура. Меня зовут Пейн, и я являюсь лидером Акацуки, – прозвучал голос. Он шёл со всех сторон сразу, ровный, безэмоциональный, но несущий в себе гул тысяч других, подавленных голосов. – Ты пришёл, услышав о природе огня?

– Я пришёл, услышав чьи-то претензии на понимание этой природы, – поправил я, глядя вверх, не опуская головы. – Пока вижу только декорации и риторику.

В глазах проекции не дрогнуло ни кольцо.

– Риторика — это инструмент для тех, кто не может видеть истину напрямую. Мир погряз в бесконечном цикле ненависти. Боль, причинённая одним, порождает новую боль, и так без конца. Эта система — тюрьма для всего человечества.

Он говорил красиво, пафосно, с интонацией проповедника, уверовавшего в своё мессианство.

– И вы предлагаете ключ от этой тюрьмы? – спросил я, позволяя скуке просочиться в голос.

– Я предлагаю пережить такую боль, чтобы её больше никто никогда не смог причинить. Стать богом, который возьмёт на себя все страдания этого мира и насильно установит мир. Только через общую, невообразимую агонию можно прийти к истинному пониманию и прекращению конфликтов.

Я расхохотался. Звук был сухим, резким и абсолютно лишённым веселья. Он эхом отскочил от каменных стен.

– Прекрасно! Просто гениально! Возвести собственную травму в абсолют и навязать её всем как лекарство. Вы не хотите прекратить боль. Вы хотите, чтобы ВСЕ чувствовали ВАШУ боль. Чтобы оправдать её величиной. Это не философия. Это — инфантильная месть миру, прикрытая маской милосердия.

Воздух в пещере, казалось, стал гуще. Джузо на соседнем пальце слегка напрягся. Проекция Пейна молчала.

– Ты говоришь так, будто сам не знаком с разрушением, – наконец произнёс Пейн. Его голос потерял часть безэмоциональности, в нём появилась стальная нотка. – Я чувствую в тебе пустоту, похожую на ту, что оставляют после себя войны.

– О, я знаком с разрушением куда ближе, чем вы со своим «божественным» страданием, – сказал я, и моя улыбка стала шире, превращаясь в оскал. – Но я не пытаюсь выдать его за добродетель или средство спасения. Разрушение — это просто факт, как гравитация. Оно не требует оправданий. Ваша же идея… слишком хрупкая. Она построена на вере в то, что все, пережив вашу искусственную агонию, станут такими же, как вы — сломленными и согласными. Вы недооцениваете человеческую (и не только) способность ненавидеть даже своих спасителей. Ваш «мир» будет держаться только пока вы способны причинять эту самую боль. Как только вы остановитесь — всё рассыплется. Потому что подобный мир будет построен не на чём-то реальном, а на иллюзии понимания.

Наступила долгая пауза. Сиреневые глаза смотрели на меня с ледяной, безличной интенсивностью.

– Ты отвергаешь путь к миру, – констатировал Пейн.

– Я отвергаю вашу наивную и эгоцентричную его интерпретацию, – уточнил я. – Мир, купленный шантажом всеобщих страданий, это не мир. Это перемирие под дулом пушки. И как любой тиран, вы будете вечно бояться того дня, когда найдётся тот, чья боль окажется сильнее вашей угрозы. Или тот, кому, как и мне, просто станет скучно от вашего спектакля.

Я видел, как Джузо украдкой качнул головой, будто отгоняя муху. Но это была реакция на напряжение в чакре проекции.

– Тогда зачем ты здесь? – спросил Пейн. Из его голоса исчезли любопытство и раздражение, вернув нотки опустошенности.

– Потому что, несмотря на всю детскость вашей идеи, вы собрали интересных людей. И, возможно, доступ к знаниям, которых нет в архивах скучных деревень. Я пришёл не за вашей правдой. Я пришёл как наблюдатель, и я с огромным, надо сказать, удовольствием буду наблюдать, как ваша прекрасная, болезненная утопия разобьётся о простую, жестокую, глупую реальность этого мира. А до тех пор… – я пожал плечами, разглядывая кольцо на своём пальце. – Пока вы предлагаете поле для экспериментов и не лезете ко мне с проповедями, я могу считать это временным союзом. Меня интересуют механизмы, а не манифесты.

Тишина повисла снова, на этот раз тягучая и некомфортная. Пейн смотрел на меня, и в его взгляде Риннегана я читал не гнев, а нечто иное: холодное переосмысление. Он видел не последователя и не врага. Он видел аномалию, которую нельзя было вписать в его картину мира.

– Очень хорошо, – наконец произнёс он. Голос снова стал гладким, как полированный камень. – Акацуки — это средство. Каждый видит в нём свой путь к цели. Твоя цель — понимание. Мы предоставим тебе возможности. Взамен — твоя сила будет служить организации, когда это потребуется. Джузо ознакомит тебя с текущими делами.

Проекция начала мерцать и рассыпаться на частицы света.

– И помни, – его голос прозвучал уже как эхо, – даже наблюдатель, стоящий слишком близко к пламени, может обжечься.

– Не беспокойтесь, – сказал я почти шёпотом, но так, чтобы он наверняка услышал. – Я привык к температурам повыше.

Проекция исчезла. Джузо спрыгнул с пальца и тяжко вздохнул, снимая шляпу и потирая переносицу.

– Ну ты даёшь, новенький. С разбегу — и сразу в лоб лидеру. Он тебя в пыль не стёр только из-за врождённого чувства драмы… считай, повезло.

– Он ничего не сделал бы, – сказал я, спрыгивая на помост. – Он в первую очередь логик. Уничтожить потенциально полезный актив из-за слов — нелогично. Особенно когда эти слова… бьют прямо в цель.

Джузо посмотрел на меня с новым, более пристальным интересом.

– Ладно, философию оставим. Пошли, покажу, где можно остановиться, и расскажу, какие у нас тут порядки. И заказы. Работы, скажу я тебе, невпроворот.

Я кивнул, следуя за ним в боковой тоннель. Внутри всё кипело холодным, безрадостным возбуждением. Пейн был фанатиком, но не дураком. Его система была порочной и обречённой, но в процессе её построения можно было выудить столько интересного… Техники, артефакты, знания о хвостатых, о древностях.

Глава 4

Покой подземелья был обманчив. Он не был тишиной кладбища, как в архивах «Корня», или гулким безмолвием природы. Это была тишина затаившегося хищника, сотканная из шороха воды по каменным желобам, далекого гула чакры Гедо Мазо и размеренного скрежета точильного камня о сталь.

Джузо Бива точил свой меч каждый день, по два часа. Это был, своего рода, ритуал. Звук был монотонным, гипнотическим и на удивление мирным. За неделю, что я провёл на этой вспомогательной базе Акацуки, я понял: Джузо был человеком привычек. Он патрулировал периметр, проверял печати маскировки, ел в одно и то же время и точил меч. Он говорил мало, предпочитая лаконичные, выверенные фразы. Этого человека можно было охарактеризовать, как идеального стража, который теперь был моим временным напарником.

Решение Пейна было прозрачным, как стекло. Посадить нестабильного новичка, только что стёршего с лица земли целый клан, с опытным, невозмутимым профессионалом, чья сила была проверена, а лояльность — вне сомнений. Джузо был и тюремщиком, и тестом, и потенциальным щитом. Всё очень логично. Мне это даже нравилось. Предсказуемость в людях — редкая роскошь.

Я сидел на краю каменного выступа, изучая один из свитков, скопированных в «Корне». Речь шла о ранних исследованиях природы Кеккей Генкай. Честно говоря, это был бред сивой кобылы, основанный на мифах и полуправде, но в нём проскальзывали интересные аналогии с мутациями клеток. Мой мозг автоматически отсеивал шелуху, выискивая крупицы полезного.

Скрежет прекратился.

– Надоело тебе, наверное, – раздался спокойный голос Джузо.

Я не отрывал глаз от свитка.

– Что именно?

– Сидеть и читать. – Он вложил меч в ножны на спине с мягким щелчком. – Я видел, как ты двигаешься. У тебя походка хищника, который привык, чтобы от него шарахались. А тут… тишь да гладь.

Я медленно свернул свиток.

– У меня период адаптации, я изучаю обстановку.

Джузо подошёл и сел на соседний камень, сняв шляпу. Его лицо было изборождено шрамами, а глаза смотрели с усталой прямотой ветерана, видавшего всякое.

– Обстановка простая – камень, вода, печати и два человека, которым скоро, возможно, придётся смотреть друг другу в спину в настоящем бою. Я не знаю, что ты там натворил в Конохе, и знать не хочу. Пейн сказал — ты сила. Но сила бывает разная. Одну можно положить в ножны, как этот меч, и знать, что вытащишь именно то, что ожидаешь. Другая… – он кивнул в сторону моего рюкзака со свитками, – похожа на неразорвавшуюся печать. Непонятно, сработает ли, и если сработает, то кого убьёт — врага, тебя или меня рядом.

В его словах не было упрёка, лишь холодная тактическая оценка активов.

– Вы хотите протестировать меня, – заключил я.

– Хочу понять, с чем имею дело, – поправил он. – Я хочу провести спарринг в ближнем бою без смертельного исхода. Мне нужно увидеть твою скорость, реакцию, как ты держишь удар. А тебе… – он почти ухмыльнулся, – наверняка любопытно, что из себя представляет один из Семи Мечников Тумана в деле. Это будет взаимный обмен информацией.

Он был прав. Моё любопытство, этот вечный, ненасытный зуд, уже проснулось. Я видел, как он движется — экономично, без суеты, с гравитационной уверенностью человека, чей центр тяжести находится в клинке за спиной. Теория без практики — мёртвый груз.

– Принимается, – я встал, убирая свиток. – Где?

Джузо махнул головой в сторону более обширного зала, где среди сталагмитов было ровное пространство, похожее на импровизированную арену. Мы сразу же спустились.

Он не стал занимать позицию, просто стоял, слегка расставив ноги, руки по швам.

– Начинай, когда захочешь.

Предложение пахло провокацией. Он давал мне инициативу, чтобы оценить мою тактику. Я сделал выдох, отсекая посторонние мысли. Передо мной стояла простая цель по сбору данных при минимальных рисках. Пожалуй, стоит воспользоваться Импульсом, чтобы более точно определить уровень сил напарника.

Я двинулся вперёд резким, коротким Шуншином, сокращая дистанцию до нуля за долю секунды. Мой удар кулаком был направлен в солнечное сплетение — тест на реакцию и защиту.

Реакция Джузо была подобна движению горы. Он развернулся на пятке, и мой кулак со свистом прошёл в сантиметре от его плаща. Одновременно его тяжёлый и твёрдый, как булава, локоть нацелился мне в ребра. Я успел подставить предплечье. Удар пришлось смягчать рывком в сторону, и всё равно кость затрещала от нагрузки. Сила была чудовищной, но не сверхъестественной — просто идеально сконцентрированной в одной точке.

Я отскочил, переоценивая ситуацию. Он использовал собственное тело, как продолжение того же тяжёлого, неумолимого оружия.

– Неплохая скорость, – прокомментировал Джузо, не меняя позы. – Но ты тянешься. Бьешь, как будто боишься кого-то задеть.

Он снова был прав. Годы тренировок в «Корне» и АНБУ отточили технику точечных, смертельных ударов. Но здесь, в этом зале, мой инстинкт кричал о сдержанности из прагматизма. Одна ошибка, одно неверное движение «Распада»…

Я атаковал серией низких ударов ногами, пытаясь нарушить его устойчивость. Джузо парировал голенями. Его движения были медленнее моих, но настолько точными, что каждый мой удар встречал кость или блок. Он лишь оборонялся, изучая рисунок моего стиля боя.

Потом он решил, что информации достаточно.

Его рука метнулась за спину. Я не увидел, как он выхватывает меч — увидел только, как тусклый свет пещеры отразился в чудовищном, широком лезвии, уже рассекающем воздух по горизонтали. «Обезглавливатель» – название говорило само за себя.

Я отпрянул, чувствуя, как ветер от удара режет лицо. Дистанция, которую я считал безопасной, исчезла в один миг. Длина клинка, умноженная на мощь и размах Джузо, превращала его в центр смертоносного вихря.

Я активировал «Импульс» лишь первый, поверхностный слой. Чакра взорвалась в мышцах ног. Я исчез с места, появившись слева от него, и нанёс удар ребром ладони по кисти, держащей меч.

Удар, способный раздробить камень, пришёлся по железной хватке. Джузо лишь развернул запястье, и плоская сторона гигантского клинка пошла ко мне, как стена. Мне пришлось отскочить снова. Я попытался зайти сзади — меч, казалось, обладал собственной волей, описывая плавную, смертоносную дугу и отсекая любую возможность подхода.

Это была геометрия, подчиненная силе. Джузо стоял почти на месте, а вокруг него вращался ураган из стали. Моя скорость позволяла мне не быть зарубленным, но и приблизиться я не мог. Любая попытка закончилась бы либо потерей конечности, либо необходимостью применять «Распад» вплотную, что было равносильно нарушению правил спарринга.

– Ты крутишься, как раздражённая оса, – прогремел голос Джузо, заглушая свист клинка. В его тоне впервые появилось раздражение. – Но не жалишь! Я видел ту воронку на карте, где был квартал Учиха! Я чувствую эту… пустоту в тебе! Ты что, боишься меня поранить? Или боишься, что я увижу, на что ты действительно способен?

Обе причины были верны. Его раздражение было понятно. Ему нужна была ясность, а я предлагал ему лишь тень.

В следующее мгновение он изменил тактику. Вместо широких размашистых ударов меч в его руках стал молниеносным, как игла. Он сделал выпад. Клинок, казалось бы, неповоротливый, пронзил воздух прямым уколом невероятной скорости. Я уклонился, но кончик лезвия чиркнул по рукаву моей куртки. Материал не порвался — он… расслоился, распался на отдельные, безжизненные нити, как будто состарившись за секунду.

– “Наверное, он усилил меч при помощи чакры.” – Мысли прервало продолжение атаки. Теперь Джузо двигался сам. Его тяжёлые шаги отдавались гулким эхом, а меч стал продолжением его воли, атакуя сериями коротких, неотразимых ударов, каждый из которых заставлял меня отступать. Давление нарастало. Я парировал предплечьями, ногами, используя «Импульс» для рывков, но это было бегство. Он загонял меня к стене.

В момент, когда его меч занёсся для мощного вертикального удара, который я был вынужден буду или принять, или уйти в сторону под удар локтя, что-то во мне щёлкнуло. Холодное, знакомое раздражение на себя, на эту игру в кошки-мышки.

Я не стал уходить в сторону. Я сделал шаг навстречу, внутрь траектории удара, в «мёртвую зону» прямо перед ним. Мой локоть, усиленный уже вторым, более глубоким уровнем «Импульса», рванул вперёд, в его живот, в точку ниже грудной клетки.

Удар настиг свою цель. Я почувствовал, как мышцы пресса под моим локтем сдались, пропуская удар глубже. Джузо ахнул, потеряв дыхание, и его идеальный баланс на мгновение нарушился. Гигантский меч пронесся у меня над головой, вонзившись в каменный пол с оглушительным треском и тучей искр.

Я использовал момент, чтобы оттолкнуться от него, совершив заднее сальто и приземлившись в пяти метрах, готовый к продолжению.

Но продолжения не было. Джузо, держась одной рукой за рукоять меча, воткнутого в пол, сжимал другой живот. Его дыхание было прерывистым, но в глазах не было боли — лишь пристальное, переоценивающее внимание.

– Вот так-то лучше, – выдохнул он. – Наконец-то удар, а не щипки.

Я выпрямился, сбрасывая напряжение с мышц. «Импульс» отступал, оставляя привычное жжение в теле.

– Вы сказали «без смертельных исходов», – напомнил я ровным тоном. – Мой основной инструмент… не предназначен для спаррингов. Он либо не работает, либо работает на полное уничтожение. Контролируемое, точечное применение в пылу ближнего боя, в замкнутом пространстве, с союзником в зоне поражения — неоправданный риск. Я не боялся вас поранить. Я боялся не рассчитать силу и превратить эту пещеру, вас и половину горы над нами в пыль. Это был бы глупый финал для нашего сотрудничества.

Джузо медленно вытащил меч из пола. Он изучал меня, его взгляд скользил по моим рукам, лицу, останавливаясь на глазах.

– «Либо не работает, либо работает на полное уничтожение», – повторил он мои слова, словно пробуя их на вкус. Он вложил клинок в ножны. Движение было привычным, почти небрежным. – Очень походит на Расширенный Геном Пыли Третьего Цучикаге.

Он сделал паузу, давая мне возможность отреагировать. Я сохранил лицо без выражения. Сравнение было лестным и… отчасти верным. Но только отчасти.

– Сходство – только в видимом эффекте, – сказал я, опуская руки. Жжение в каналах утихало, сменяясь глухой усталостью. – Стихия пыли дезатомирует материю, разрывая молекулярные связи. Это стихийное преобразование, пусть и на фундаментальном уровне. Моя способность… иная. Она ничего не преобразует, а аннулирует.

Джузо приподнял бровь. Его усталое лицо на миг оживилось профессиональным интересом.

– Аннулирует? Объясни. Если можешь.

«Если можешь» – ключевая фраза. Он не спрашивал о механике, о чакре. Он спрашивал о сути. И это был тонкий тест: насколько я сам её понимаю и насколько готов делиться.

– Стихия пыли оставляет после себя энергию, вспышку, распад. Моя техника оставляет пустоту, – я выбрал слова с холодной точностью, как раскладывал бы инструменты для демонстрации, которую не собирался проводить. – После применение моей силы не остается ни пепла, ни пара. Появится лишь отсутствие. Как если бы кусок реальности был аккуратно вырезан. Для этого требуется не просто чудовищный контроль. Требуется определённое… состояние сознания. Его сложно вызвать по желанию, и невозможно удержать вполсилы. Оно либо есть, либо его нет.

Я видел, как он обрабатывает информацию. Глаза сузились, он мысленно сравнивал с тем, что знал - – со Стихией Пыли, которая требовала невероятного контроля, но всё же была техникой, пусть и высшего порядка.

– Состояние сознания, – проговорил он наконец. – Значит, это не просто Кеккей Генкай. Это что-то психическое. Привязанное к твоей… уникальности.

Он не стал копать глубже. Умный человек. Он получил ключевой параметр: сила непредсказуема, нелинейна и связана с моей психикой. Для тактического планирования этого было достаточно. Не нужно знать, откуда ноги растут, нужно знать, как это использовать и чего опасаться.

– Значит, ты – катапульта с самоуничтожающимся механизмом наведения, – резюмировал он, и в его голосе снова появилась та же деловая интонация. – Стреляет редко, но метко. А в ближнем бою полагаешься на вот это… – он кивнул в мою сторону, явно имея в виду «Импульс». – На усиление тела. Это и вправду работает, пока ты не столкнёшься с тем, кто быстрее или сильнее.

– Это временное решение, – признал я. В этом не было слабости, ведь я все еще не достиг потолка совершенства. – Я работаю над этим.

– Вижу, – Джузо повернулся и пошёл обратно к своему камню. – То, что ты в конце полез внутрь моей атаки – это был грамотный ход. Большинство отпрыгивает. Ты использовал мою инерцию против меня. Это говорит о хладнокровии. – Он сел, снова взял в руки точильный камень и меч. – Но если бы мой удар был на полтона быстрее, или если бы я ожидал такого, ты сейчас был бы разрезан пополам.

– Я рассчитал вероятность, – ответил я, следуя за ним и возвращаясь на свой выступ. – Вы были раздражены моей пассивностью. Раздражение делает атаку предсказуемой.

Он фыркнул, и скрежет стали возобновился.

– Ладно, философ. Работай над своим «временным решением». Задания Акацуки редко бывают простыми. Иногда нужно не стирать крепость, а вскрыть сейф в её подвале, не тронув стен. А для этого нужна отмычка, а не таран. – Он бросил на меня взгляд поверх клинка. – Или ты думаешь, Пейн собрал нас всех здесь, чтобы мы просто крушили всё подряд?

Вопрос был риторическим. Нет, конечно. У Пейна был свой, искажённый, но грандиозный план. И для него нужны были инструменты разного калибра. Джузо как бы напоминал: моя разрушительная сила – лишь один из многих видов инструментов в арсенале организации. И если я хочу быть полезным, а не просто одноразовым снарядом, мне нужно стать универсальнее.

– Я думаю, что Пейн собрал нас, чтобы каждый служил его видению, – сказал я, разворачивая свиток снова. – А видение требует тонкости. Я это понял.

– И хорошо, – пробурчал Джузо, сосредоточившись на лезвии.

Тишина снова опустилась на пещеру, но теперь она была иного качества. Напряжение недоверия и проверки сменилось молчаливым, предварительным соглашением. Мы оценили друг друга. Он увидел ограниченную, но реальную угрозу и тактический ум. Я увидел профессионала, который не лезет в душу, но требует ясности в рабочих моментах. Это была основа для возможного партнёрства. Хрупкая, сугубо прагматичная, но основа.

Я уткнулся в свиток, но буквы снова расплывались. Мысль теперь работала в ином направлении. «Катапульта с самоуничтожающимся механизмом наведения» – довольно-так точное определение. Как модифицировать механизм наведения? Как создать «отмычку» на основе «тарана»?

Ответ, как всегда, лежал в знании, в понимании принципов. И теперь, благодаря Джузо, у меня появилась ещё одна точка для сравнения – Стихия Пыли. Нужно было найти всё, что «Корень» скупил по Джайнтону. Возможно, понимание границ одной абсолютной силы поможет нащупать границы другой.

Все-таки Стихия Пыли работает, вероятнее всего, по иным принципам. Мощь моего Распада зависит от чакры и эмоций – это чистейшая правда. Чем больше чакры я могу вложить в свой Распад – тем страшнее он будет. Однако формирование Распада явно основывается на стихии Инь и её взаимодействии с моей душой – иначе бы все это не работало. Если я полностью пойму принцип его работы – смогу лучше контролировать мощь Распада и найду новые способны усиления и применения для него.

Скрежет камня по стали звучал теперь, как звук работы. Такой же монотонный, необходимый и направленный на оттачивание остроты. Мы оба, каждый по-своему, точили своё оружие. Его – физическое. Моё – знание и понимание собственной, чудовищной аномалии.

Глава 5

Скрежет точильного камня о сталь стал саундтреком моих последних месяцев. Он был монотонным, ритмичным, предсказуемым, как и его создатель Джузо. За это время мы выработали что-то вроде рабочего ритма. Не дружбу — это слово было слишком хрупким и бессмысленным для таких, как мы. Скорее, взаимное признание профессиональной компетентности и чёткое понимание границ.

Я сидел на своём привычном выступе, завершая очередной мысленный конспект одного из свитков по пространственным манипуляциям. Информация была отрывочной, словно кто-то намеренно вырвал ключевые страницы. Возможно, так оно и было. «Корень» коллекционировал знание, но не стремился им делиться, даже с самим собой.

– Новое задание, – голос Джузо, привычно лишённый интонаций, разрезал тишину. Он не подходил ближе, оставаясь у своего камня. – В этот раз у нас будет совместная операция.

Я медленно открыл глаза. Совместные операции в Акацуки, судя по отрывочным данным, были редкостью. Организация напоминала скорее гильдию одиночек, которых сводила вместе общая, расплывчатая цель Пейна. Работа в паре с Джузо уже была исключением. Работа в четвёрке…

– С кем? – спросил я, не оборачиваясь.

– Двое других. Сасори и Орочимару.

В воздухе повисла пауза, которую заполнил лишь далёкий звук капающей воды. Имена были… показательны. Орочимару — легенда-предатель, чьи эксперименты я был бы не против изучить, пусть из-за них его и выгнали из деревни. Сасори — мастер-кукольник из Песка, который пролил немало крови во время прошлой войны. Два монстра, каждый — законченное произведение своего собственного извращённого искусства.

– Интересная компания, – сухо отметил я. – Цель?

– Конвоирование и оценка. На границе Страны Рек и Пустошей нашли древнее захоронение, предположительно, эпохи до образования деревень. Местные шакалы уже растащили часть, но остались нетронутые внутренние камеры. Пейн хочет, чтобы мы обеспечили безопасность места и оценили, есть ли там что-то, представляющее ценность для… исследований. – Джузо сделал небольшую паузу. – Сасори разбирается в древних механизмах и ядах. Орочимару — в печатях и биологии. Мы с тобой — силовое прикрытие и тактический анализ.

Логично. Собирали специалистов под задачу. Но что-то в тоне Джузо было необычным. Там сквозило лёгкое, почти неуловимое напряжение.

– Они проблемные? – уточнил я, наконец поворачиваясь к нему.

Джузо отложил точильный камень и взглянул на меня. В его усталых глазах читалось нечто вроде брезгливого раздражения.

– Проблемные — не то слово. Все мы здесь… своеобразные. – Он выбирал выражения весьма тщательно. – Но эти двое… они не просто сильные или безумные. Они помешаны на своих идеях. Орочимару видит во всём живом лишь материал для опытов, сосуд для знаний. Сасори… видит мир как коллекцию кукол, а людей — как сырьё для вечного искусства. Они монстры, но не в том смысле, как ты или даже я. Их безумие систематизировано, упаковано в философию. С такими опаснее всего, потому что они верят в то, что делают.

В его словах была редкая откровенность. Джузо, переживший Кровавый Туман и видевший всякое, называл их «опаснее всего». Это заслуживало внимания.

– Вы работали с ними раньше?

– Пересекался. Одного раза было достаточно. – Он встал, встряхнулся, и его плащ тяжело упал складками. – Готовься. Встречаемся у Гедо Мазо через два часа. И, Тенку… – он на мгновение задержал на мне взгляд, – держи свою «скуку» при себе. С этими лучше говорить только по делу. Их любопытство имеет привычку заканчиваться на анатомическом столе или в банке с раствором.

Я кивнул. Предупреждение было понятным. Я и не собирался раскрываться. Но само наблюдение за такими экземплярами уже было ценными данными.

Гедо Мазо, как всегда, производил гнетущее впечатление. Гигантская статуя, застывшая в вечном страдании, и тихий гул чакры, исходящий от неё. На одном из каменных пальцев уже стояли две фигуры.

Одна — высокая, андрогинная, в длинном тёмно-красном плаще с высоким воротником, скрывавшим нижнюю часть лица. Волосы цвета ржавого песка были собраны в строгий хвост. Его — нет, её? — лицо было молодым и странно невыразительным, как у фарфоровой куклы. Это был Сасори. От него не исходило почти никаких эмоций в чакре, лишь холодная, безжизненная точность.

Вторая фигура была воплощением извилистой, скользкой опасности. Бледная кожа, удлинённые золотистые глаза с вертикальными зрачками, длинные чёрные волосы и неестественно широкая улыбка, полная острых зубов. Это был Орочимару. Его чакра ощущалась как что-то древнее, липкое и ненасытное. Он был сосредоточен на Джузо, вернее, на массивном мече за его спиной.

– Джузо-кун, – прошипел Орочимару, и его голос был похож на шелест чешуи по сухому песку. – Как поживает Обезглавливатель? Все ещё жаждет свежей крови? Я всегда интересовался… из какого именно сплава выковано его лезвие. И какие печати позволяют ему так… изящно нарушать природные свойства материи.

Джузо лишь хмыкнул, не удостаивая вопрос ответом. Он занял позицию чуть в стороне, демонстративно скрестив руки. Его неприязнь была ощутима, как запах озона перед грозой.

Орочимару, не получив ответа, медленно перевёл свой взгляд на меня. Его глаза сузились, зрачки стали тоньше иголок.

– А это и есть наш новый… коллега, Тенку-кун. Или, если верить тревожным слухам из Конохи, призрак, оставивший после себя лишь пепел. Очень необычная чакра. Ощущается как… дыра. Просто восхитительно.

Его взгляд был физическим прикосновением, сканирующим, разбирающим на части. Я выдержал его, не моргнув. Внутри всё сжалось в холодный, острый комок готовности. Этот змей видел слишком много.

– Орочимару-сан, – произнёс я ровным, безличным тоном. – Надеюсь, ваши ожидания от этой миссии носят сугубо археологический характер.

Он тихо рассмеялся.

– О, конечно-конечно. Древние гробницы — это кладезь забытых знаний. А знания… они сами по себе являются величайшим сокровищем, не правда ли?

Сасори, тем временем, вообще не проявил интереса к нашему обмену любезностями. Его стеклянный взгляд был устремлён куда-то в пустоту перед собой. Он казался полностью отстранённым, будто его сознание находилось где-то в другом месте, внутри одной из его кукол.

– Место встречи — заброшенная пристань в дельте, координаты уже переданы на кольца, – голос Пейна прозвучал у нас в головах. – Доберитесь самостоятельно. Задача: очистить объект от посторонних, обеспечить неприкосновенность, провести первичную оценку. Конфликты не приветствуются, но разрешены по необходимости. Действуйте.

Проекция исчезла. Сасори, не говоря ни слова, развернулся и растворился в клубе дыма чакры — техника Телесного Мерцания, слишком точная и беззвучная для обычного шиноби. Орочимару, бросая на нас последний заинтересованный взгляд, последовал его примеру, его тело будто растаяло, превратившись в рой мелких змей, которые уползли в трещины камня.

Джузо тяжело вздохнул.

– Видишь? Ни приветствия, ни обсуждения тактики. Каждый сам по себе. – я ответил коротким кивком на это.

Путь до дельты занял несколько дней. Мы с Джузо двигались своим порядком — без спешки, но и без задержек. Мне было интересно наблюдать, как он, несмотря на свою массивность и тяжёлое оружие, перемещался с грациозной, экономичной эффективностью хищника, знающего цену каждому движению.

Заброшенная пристань оказалась полуразрушенным деревянным пирсом, торчащим из мутной воды среди зарослей мангровых деревьев. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь криками птиц и бульканьем воды. Сасори и Орочимару уже были там. Сасори стоял неподвижно, как статуя, глядя в сторону густых зарослей, где, судя по карте, должно было находиться захоронение. Орочимару, прислонившись к сгнившей балке, изучал какую-то старую карту на свитке.

– Барьер уже установлен, – без предисловий произнёс Сасори. Его голос был ровным, безжизненным, как голос автомата. – Примитивные ловушки и следы мародеров ликвидированы. Вход свободен.

Орочимару свернул карту.

– Интересно. Архитектура не соответствует ни одной известной культуре региона. Похоже на гибрид погребального кургана и… храма. Возможно, это место силы, связанное с природной чакрой. – Он посмотрел на нас. – Джузо-кун, ты и новичок займётесь периметром и устраните любую живую помеху. Мы с Сасори займёмся внутренним осмотром. Механизмы и печати — наша область.

Джузо кивнул, явно довольный таким распределением. Оставаться снаружи, в открытом пространстве, было явно предпочтительнее, чем лезть в узкую древнюю гробницу с этими двумя.

– Как скажешь, – пробурчал он. – Тенку, пойдём.

Мы отошли в сторону, затянутую тенью деревьев. Джузо занял позицию с хорошим обзором на подходы к предполагаемому входу — полузасыпанной землёй каменной арке, почти полностью скрытой лианами. Я остался чуть позади, моё внимание разделилось между наблюдением за окрестностями и… тем, что происходило у входа.

Орочимару и Сасори исчезли внутри. Наступила длинная и напряжённая тишина. Через некоторое время Джузо, не оборачиваясь, бросил:

– Как же скучно. Хотя так всегда на такой работе. Сиди и жди, пока умники поковыряются в пыли.

Я не ответил. Мне было не скучно. Я анализировал поведение и мотивацию двух новых личностей. Сасори был похож на идеально отлаженный механизм, лишённый всего лишнего. Орочимару — на учёного-маньяка, для которого мир был лабораторией. Оба были, как и сказал Джузо, «помешаны на идеях». Их идеи и были их сутью, их оправданием.

Прошло около часа. Из гробницы не доносилось ни звука. Затем, совершенно беззвучно, в проёме арки возник Сасори. На его безэмоциональном лице ничего не изменилось, но он сделал едва заметный знак рукой — «чисто». Видимо, он закончил свою часть осмотра механизмов и решил выйти, оставив Орочимару одного с печатями.

Он прошёл мимо нас, не глядя, и остановился в нескольких метрах, глядя на медленное течение мутной речной воды. Его поза была неестественно неподвижной. Джузо, бросая на него неодобрительный взгляд, отвернулся, продолжая сканировать периметр.

И тут Сасори повернул голову. Его стеклянный взгляд упал прямо на меня.

– Твоя чакра, – произнёс он тем же безжизненным тоном. – Она… завершённая, подобно прекрасному произведению. В ней нет лишних деталей.

Это было неожиданно. На меня впервые посмотрели под таким странным углом, давая оценку, как если бы он рассматривал не человека, а артефакт.

– Спасибо, – ответил я, сохраняя нейтралитет. – Ваша работа с куклами… она тоже стремится к подобной завершённости? К устранению всего лишнего?

На его лице что-то дрогнуло. Не эмоция, а что-то вроде включения скрытого механизма. Он медленно кивнул.

– Именно. Искусство — это вечность. Преходящая красота плоти, эмоции, сама жизнь — всё это тленно, несовершенно, подвержено распаду. Истинное искусство должно быть освобождено от этого и запечатлено в неуничтожимой форме, в прочном материале, или в идеальной, вечной кукле. Превратить нечто прекрасное, но хрупкое, в нечто прекрасное и вечное — вот моя цель.

Его слова падали в тишину, как капли холодного металла. Это была не философия сумасшедшего. Это была холодная, безупречная в своей внутренней логике система. Он не просто убивал людей, чтобы делать из них кукол. Он «спасал» их красоту от тленности. Это было ужасающе и… последовательно, ведь он не видел в этом ничего плохого.

Мой собственный внутренний механизм, всегда жаждущий понимания, откликнулся. Это была любопытная точка зрения.

– Вечность, – повторил я, глядя на свою правую руку, новую кожу на которой всё ещё иногда побаливала. – Заманчивая концепция. Но разве сама попытка запечатлеть момент, остановить его, не убивает его суть? Движение, изменение, сам факт недолговечности — разве не в этом иногда заключается красота?

Сасори смотрел на меня, и в его глазах, казалось, мелькнула искра чего-то, отдалённо напоминающего интерес.

– Преходящая красота — это всего лишь намёк на идеал. Зачем довольствоваться тенью, если можно обладать самой сутью, очищенной от порчи времени? Жизнь — это хаос и гниение. Искусство — это порядок и постоянство.

Я задумался на секунду. Его позиция была полярно противоположна всему, что двигало мной. Он хотел сохранять, консервировать, делать вечным. Я…

– Возможно, вы правы, – сказал я наконец, и в моём голосе впервые за этот разговор прозвучала лёгкая, почти незаметная искренность. – Но есть и другая красота – красота момента перехода. Это мгновения, когда что-то прекрасное, сложное, полное жизни… превращается в абсолютное, чистое, бесформенное ничто. Вспышка, и затем — идеальная пустота. Это тоже форма завершённости. Я бы даже сказал, что она более полная, чем ваша вечность, потому что вечность — это всё же что-то. А ничто… оно вне категорий. – Я посмотрел прямо на него. – Если бы такое мгновение, такое абсолютное разрушение можно было бы растянуть, сделать вечным… вот это было бы искусством, достойным внимания.

Наступила долгая пауза. Даже Джузо, кажется, перестал сканировать периметр и прислушался. Лицо Сасори оставалось непроницаемым, но я видел, как его взгляд стал пристальнее, аналитичнее. Он оценивал меня как… концепцию.

– Разрушение как искусство, – произнёс он наконец. – Интересный тезис. Но разрушение по своей природе мимолётно. Оно оставляет после себя лишь отсутствие. У неё нет ни формы, ни содержания. Но есть память. Только память тоже подвержена эрозии.

– Память — да, – согласился я. – Но сам акт, само мгновение превращения всего в ничто… оно совершенно. В нём нет изъяна. Оно не может испортиться, потому что его больше нет. Это пик, за которым следует только тишина. Возможно, в этом и есть высшая форма вечности — идеально сохранённый, вечно длящийся миг конца.

Сасори молчал. Казалось, его процессор — или то, что его заменяло, — обрабатывал эту парадоксальную идею. Вечный миг разрушения. Искусство, которое является собственным уничтожением.

– Ты говоришь как человек, который видел такой миг, – подметил он.

– Я его создал, – ответил я просто, без хвастовства.

В этот момент из гробницы вышел Орочимару. На его бледном лице играла довольная, хищная улыбка. В руках он держал несколько потрёпанных свитков и странный, покрытый патиной металлический цилиндр.

– Великолепно! Примитивные, но невероятно эффективные печати сохранения. И генетические образцы… хоть и деградировавшие, но всё же… – Он увидел нас, и его улыбка стала шире. – О, вы знакомитесь? Как трогательно. Сасори-сан, нашли родственную душу в нашем новом коллеге?

Сасори, не удостоив его ответом, в последний раз кивнул мне — это был короткий, почти незаметный жест — и отошёл в сторону. Его интерес ко мне, казалось, исчерпался так же внезапно, как и возник. Он получил данные для размышлений. Впрочем, я тоже.

Орочимару хихикнул.

– Ну что же, объект очищен, данные собраны. Задание выполнено. До следующей встречи, коллеги.

Он растворился в облаке чёрного дыма. Сасори, не прощаясь, сделал то же самое.

Джузо подошёл ко мне, тяжело ступая по хлюпающей земле.

– Ну и что ты там с кукловодом обсуждал? Искусство? – в его голосе звучало лёгкое недоумение, смешанное с брезгливостью.

– Точки зрения, – ответил я, глядя на то место, где секунду назад стоял Сасори. – Он видит искусство в вечности. Я — в совершенном миге исчезновения.

Джузо фыркнул.

– Бред. Искусство — это когда клинок идеально ложится в ножны после точного удара. Всё остальное — философская шелуха для тех, у кого слишком много времени. Идём, отчитаемся и забудем эту парочку как страшный сон.

Мы двинулись в обратный путь. Но я не забыл. Диалог с Сасори, как ни странно, был одним из самых содержательных за последнее время. Он помог мне точнее сформулировать мою собственную, сокровенную тоску. Я не жаждал простого разрушения. Я желал увидеть идеальное, вечное длящееся мгновение разрушения. Это была новая концепция, новая координата в моей внутренней карте.

И как любая концепция, она требовала осмысления. И, возможно, практической проверки.

Глава 6

За год привыкаешь ко многому. К боли, которая становится привычным фоном, как шум в ушах. К вкусу походной пищи и запаху чужих земель — сухому и пыльному в Стране Ветра, резкому от озона в Стране Молний, тяжёлому и каменному в Стране Земли. К тому, как по-разному пахнет страх и ненависть в представителях каждой деревни. И, что важнее, к тому, как пахнут их деньги — чистые и прагматичные.

Задания действительно превратились в рутину. Разведка, ликвидация, диверсия. Это была всего лишь работа наёмника, которую Акацуки выполняли с холодной, безличной эффективностью. Деревни, ещё не оправившиеся от последней войны, с готовностью платили за наши услуги. Им было проще: не тратить ресурсы на подготовку своих, не рисковать жизнями молодых шиноби, не раздувать скандалы в случае провала. Просто — оплатить работу опытным профессионалам, чьи имена нигде не значатся, а существование легко отрицать.

Я не испытывал к этому неприязни. Более того — я понимал логику. Политика — это продолжение войны иными средствами, а экономика — продолжение политики. Платить наёмникам выгоднее, чем хоронить своих. Это был расчёт, лишённый сентиментов, и я уважал подобный подход. Даже Коноха, та самая «победительница», не была исключением из системы. Просто её переполненный кадровый резерв и военная мощь позволяли ей обходиться без чужаков. Она сама была тем монополистом, который диктовал условия на рынке силы. Иронично, учитывая, что именно из её недр вышел я — живое оружие, теперь продающее себя внаём.

Кстати, об организации. За год произошли и внутренние сдвиги. Орочимару, тот самый «учёный-маньяк», покинул ряды Акацуки, попытавшись, по слухам, присвоить тело Сасори для своих исследований. Попытка, разумеется, провалилась — кукловод оказался не тем, с кем можно безнаказанно играть в анатомию. Но сам факт измены и нападения на собрата по организации вывел Пейна из его обычного состояния ледяного спокойствия. Через кольца прошёл краткий, но недвусмысленный приказ: Орочимару объявлялся врагом. Начался сбор информации обо всех его известных и предполагаемых базах. Периодически через кольца приходили сводки о точечных ударах по этим убежищам. Похоже, Пейн демонстрировал, что даже гениальному перебежчику нет места в его новом мире, и что предательство в Акацуки имеет только одну цену. Для меня это было очередным интересным фактом: лидер, проповедующий прекращение страданий, с методичностью палача выжигал гнёзда своего бывшего соратника. Противоречие между риторикой и действиями было настолько кричащим, что становилось почти красивым. Я наблюдал за этой «охотой» со стороны, как наблюдал за всем, собирая крупицы понимания истинной природы тех, кто решил переделать мир.

Мне не было дело до Орочимару, потому что я осознал свою проблему, и едва ли сумасшедший ученый поможет мне найти нормальный выход из ситуации. Уверен, что все его решение будут лежать в плоскости усиления моего тела по средству операций, стимуляций при помощи препаратов и подобной дребедени. Сейчас, пройдя не такой короткий путь совершенствования в новом мире и чувствуя, что я становлюсь постепенно сильнее, я банально не мог вернуться к тому усилению, которое использовал в прошлой жизни, ведь оно было искусственным и по априори неверным.

Мы с Джузо плыли. Небольшая рыбацкая лодка, купленная за пачку монет в портовой дыре, скрипела уключинами, подчиняясь его мощным, размеренным гребкам. Море было спокойным, свинцовым под низким небом, пахло солью, рыбой и гниющими водорослями. Мы уже были на территории Страны Воды, на которой располагалась деревня Скрытого Тумана Киригакуре. Деревня, выросшая из кровавого тумана гражданской войны, породившая Семь Мечников и культ силы в её самой неприкрытой форме.

– Детали на месте, – сказал голос Пейна в наших кольцах. – Контакт — капитан местного гарнизона в порту Уточи. Кодовое слово «Морозный туман».

Обычная практика. Заказчик не желал светиться даже перед нами. Либо параноик, либо в деле был какой-то особый, неприятный даже для Акацуки, подтекст.

Я сидел на корме, свесив руку за борт, и чувствуя, как прохладная вода обтекает пальцы. Правая рука, та самая, что когда-то была памятником моему безумию, сейчас лишь слегка ныла при резкой смене температуры. Она функционировала. Как и всё моё тело — отлаженный, хоть и местами хрупкий механизм, залатанный медицинской чакрой, волей и бесконечными тренировками. «Импульс» стал отточеннее, быстрее. Работа над Янь-составляющей приносила микроскопические, но заметные плоды. Я не стал титаном, но моя физическая оболочка теперь меньше рвалась под напором моего собственного, искажённого сознания.

– Скучаешь? – не оборачиваясь, спросил Джузо. Его спина, напряжённая от гребли, была непроницаемым монолитом.

– Наблюдаю, – ответил я. – Анализирую.

– И к какому выводу пришёл за этот год, философ?

Я позволил себе короткий, беззвучный выдох, почти смех.

– Вывод прост. Система сломана. Но не там, где об этом кричит Пейн, не в «цикле ненависти». Ненависть — это лишь симптом. Сломан сам принцип.

Джузо на мгновение замедлил гребок.

– Объясни.

– Скрытые военные поселения, – начал я, глядя на линию горизонта, где небо сливалось с морем в серую муть. – Они возникли как инструмент концентрации силы для выживания в эпоху войн. Но война кончилась. Вернее, перешла в холодную фазу. А инструмент остался, и теперь он ищет себе оправдание. Военная машина должна работать, иначе она ржавеет и разваливается. Поэтому они воюют — мелкими стычками, через наёмников, за сферы влияния, за ресурсы. Они выращивают детей-солдат, чтобы те убивали детей-солдат из соседней деревни. И все они — и каге, и советники — понимают абсурдность этой бесконечной игры. Но выйти из неё не могут, потому что система построена так, что любой, кто выйдет первым, будет немедленно раздавлен остальными. Это тупик коллективного безумия, и они платят нам, чтобы мы поддерживали в этом тупике иллюзию движения, пока они сами ищут выход, которого не существует.

Джузо молчал почти минуту, только скрип уключин нарушал тишину.

– Мрачно, – наконец произнёс он. – Но, пожалуй, верно. В Тумане было то же самое. Просто… без прикрас.

– Именно, – кивнул я. – Киригакуре лишь сняла лак цивилизации с этого процесса. У них это называлось «экзаменом на генина». У других — «миссией по защите границ». Суть одна. Отбор наиболее эффективных убийц и выбраковка слабых. Меня не возмущает их лицемерие. Меня… утомляет его предсказуемость. Как и утомляет эта работа.

– Надоело быть наёмным ножом?

– Нет, – ответил я честно. – Нож — полезный инструмент. Меня утомило то, что этим ножом режут всё тот же заплесневелый хлеб. Мелкие стычки, шпионаж, устранение какого-нибудь провинциального полководца… Это не меняет систему, а лишь подпитывает её. Я хочу увидеть, как ломаются сами механизмы. А для этого нужен доступ к более интересным играм.

– Вот потому тебя и тянет к Пейну, – заключил Джузо. – Хоть ты его идею и раскритиковал в пух и прах.

– Его идея — детский лепет, – холодно подтвердил я. – Но масштаб его амбиций… и ресурсы, которые он собрал для их реализации… Вот это уже интересно. Он пытается сломать игру, введя нового игрока с абсолютным правом вето. Глупо, но грандиозно. А я хочу посмотреть, как именно это будет происходить. И, возможно, изучить инструменты, которые он для этого использует.

Джузо ничего не ответил. Он просто продолжил грести. Его спина выражала молчаливое согласие или, возможно, просто принятие того, что его напарник — чокнутый философ, с которым, однако, можно работать.

Порт Уточи оказался скоплением гниющих свай, полузатопленных лодок и покосившихся бараков. Запах гнили, дешёвого алкоголя и отчаяния витал в воздухе плотнее, чем морской туман. Капитан гарнизона, толстый, обветренный мужчина с глазами, похожими на две щели в свином сале, ждал нас в самой вонючей таверне, какую я только видел.

– Морозный туман, – сказал Джузо, опускаясь на табурет напротив него.

Капитан кивнул, нервно оглядываясь. Его чакра была жидкой и дрожащей, как студень. Он явно испытывал страх, но не перед нами, а перед чем-то другим. Его толстые пальцы барабанили по липкой поверхности стола, пока он вытаскивал из-под стола небольшой запечатывающий свиток и скользил им через стол к Джузо.

– Аванс, – просипел он. – Остальное – по выполнению.

Джузо взял свиток, бегло проверил печать – сложная, но стандартная коммерческая, не боевая – и вскрыл её серией быстрых манипуляций чакры. Внутри, аккуратно упакованные в пачки, лежали банкноты. Много банкнот. Он молча пересчитал, и я увидел, как его брови, обычно неподвижные, почти неуловимо поползли вверх. Он встретился со мной взглядом, и в его глазах читалось то же, что зародилось у меня в груди ледяным узлом – мгновенное, обострённое до предела внимание. Суммы в тысячу, пять тысяч, даже в десять тысяч Рьё мы видели. Это…

– Двадцать пять миллионов, – ровным, но ставшим на тон тише голосом констатировал Джузо, снова глядя на капитана. – Ты либо перепутал свитки, либо пытаешься купить у нас душу с потрохами.

Двадцать пять миллионов Рьё авансом. Целые состояния стоили меньше. На такую сумму можно было купить лояльность небольшой страны или финансировать переворот. Мои внутренние расчёты, все те логические цепи, что только что строил о системе и рутине, с треском рухнули. Это был новый уровень игры и уровень риска.

Капитан сглотнул, его кадык запрыгал, как загнанный зверёк.

– Нет… нет ошибки. Полная оплата – семьдесят пять. Двадцать пять сейчас. Пятьдесят – при предоставлении… доказательства.

– Какого доказательства? – спросил я, и мой голос прозвучал в гнетущей тишине уголка таверны негромко, но с такой плоской, лишённой всяких эмоций интонацией, что капитан вздрогнул и перевёл на меня свой испуганный взгляд.

– Тело, – выдохнул он. – Нужно целое тело или… или голова. Но тело предпочтительнее.

Джузо наклонился вперёд, и его тень накрыла капитана целиком.

– Чьё тело стоит семьдесят пять миллионов Рьё, капитан? Кого ты хочешь, чтобы мы принесли тебе, как тушу оленя?

Тот закрыл глаза, словно молясь, и прошептал имя, от которого воздух в таверне, казалось, стал ещё более затхлым и ледяным.

– Ягура Каратачи. Четвёртый Мизукаге.

Наступила тишина, которую не нарушал даже скрип половиц снаружи. В ушах зазвенело. Ягура… Я слышал о нем от Джузо. Это был гений, ставший Каге в двенадцать лет, джинчурики Трёххвостого и нынешний лидер Деревни Скрытого Тумана. Глава военной машины, о бездушности которой я только что рассуждал. Его голова в книге Бинго, если память не изменяла, оценивалась в тридцать пять миллионов. Нам предлагали больше, чем вдвое, и ещё огромный аванс. Это был не контракт. Это было историческое событие. Убийство действующего Каге силами наёмников – такого не случалось со времён основания деревень.

– Объясни, – потребовал Джузо, и в его голосе впервые зазвучала сталь, не прикрытая усталостью. – Кто заказчик? Зачем ему тело Каге? И почему он думает, что мы – двое – справимся с целой деревней?

– Не… не с деревней, – быстро затараторил капитан, видя, как меняется атмосфера. – У него будет… приватный выезд – инспекция прибрежных фортов здесь, на этом побережье. Это произойдет через трое суток. С ним будет эскорт, да. Личная гвардия, состоящая из нескольких сильных шиноби, но то будет самый идеальный момент для удара.

Приватный выезд. Предательство внутри самого аппарата. Кто-то очень высокопоставленный в Киригакуре – или, может, сам дайме Страны Воды – решил убрать своего слишком могущественного, слишком молодого и, вероятно, слишком непредсказуемого военного лидера, и за этим он обратился к Акацуки, потому что других, кто мог бы взяться за такое, просто не было.

– Семьдесят пять миллионов за голову Каге и его охрану, – пробормотал Джузо, откидываясь на спинку табурета. Он снова посмотрел на меня. В его взгляде я читал тот же холодный расчёт, что кипел у меня внутри. Отказаться? Аванс, вероятно, придётся вернуть. Но дело не в деньгах. Дело в репутации. Если Акацуки откажется от контракта такого уровня, слухи разнесутся мгновенно. Нас могут счесть недостаточно сильными, недостаточно серьёзными игроками. Все будущие контракты усохнут до уровня той самой «рутины». Но если мы выполним… если мы действительно принесём тело Четвёртого Мизукаге…

Мы войдём в историю, не как тайная организация, а как призраки, способные достать кого угодно и где угодно. Подпольная элита мира признает нас силой самой по себе. Пейн получит именно тот статус, к которому, вероятно, и стремился.

– Охрана, – сказал я, возвращаясь к практическим деталям. – Кто? Мечники? Носители клановых техник?

– Не знаю точно, – признался капитан. – Но это не рядовые охранники. Лучшие из лучших. Вероятно, кто-то из его личных учеников или ветераны, которым он доверяет.

Джузо тяжело вздохнул и забарабанил пальцами по столу.

– Выбора, по сути, нет. Откажемся – потеряем лицо. Возьмёмся… – он бросил взгляд на свиток с деньгами, – получим шанс изменить правила. Но битва с джинчурики… с тем, кто в двенадцать лет стал Каге… Это не прогулка в саду, философ.

– Это эксперимент, – ответил я, чувствуя, как внутри загорается тот самый, холодный и ненасытный огонь любопытства. Джинчурики. Ещё один сосуд, как Наруто. Но не с диким, яростным Кьюби, а с Трёххвостым, чья природа мне была неизвестна. Ягура – гений, укротивший зверя и подчинивший себе целую деревню силой и волей. Это был инструмент системы, вознесённый ею же на вершину. И теперь система же, в лице какого-то своего скрытого механизма, хочет его сломать и выбросить.

Ирония была совершенной. Меня нанимали, чтобы разрушить один из ключевых узлов самой машины, которую я презирал, и платили за это баснословно.

– Мы берём контракт, – твёрдо сказал Джузо, глядя на капитана. – Передай заказчику, что нам нужны координаты, время, максимально подробные данные об эскорте и маршруте – всё, что есть.

Капитан, казалось, готов был расплакаться от облегчения. Он снова полез под стол, доставая ещё один, более объёмный свиток с картами и отчётами.

Пока Джузо изучал материалы, я сидел неподвижно, глядя перед собой, но не видя грязных стен таверны. Перед моим внутренним взором проносились схемы, расчёты, переменные. Неужели, я впервые столкнулось не с простым ниндзя, не с кем-то даже уровня каге, а с настоящем бедствием во плоти, обладающим гениальным стратегическим умом, силой хвостатого зверя и внушительной охраной? От этой мысли кровь в жилах начала оживать.

– Джузо, – сказал я, когда он свернул свиток.

– А?

– Нам понадобятся дополнительные ресурсы: особые печати и информация. Всё, что есть в архивах Акацуки о Трёххвостом, о стихии воды в её абсолютных проявлениях, о техниках подавления чакры зверя. Нужно всё это запросить у Пейна.

Джузо кивнул, его лицо было серьёзно, как никогда прежде.

– Согласен. И тебе, философ, придётся отложить свои теории. Твоему «Распаду» предстоит пройти проверку на плоти и крови живого катастрофического события. Готов ли твой «идеальный миг уничтожения» стереть с лица земли воплощённую стихийную мощь?

Я медленно повернул к нему голову. В углах моих губ дрогнуло что-то, что не было ни улыбкой, ни гримасой. Это было предвкушение.

– Мы это выясним, – произнёс я тихо. – Через трое суток мы проведем демонстрацию, тем самым создав притчу, которая заставит дрожать всех, кто о ней услышит.

Рутина кончилась, и начиналась история. И в ней мне, тому, кто умел только стирать, предстояло попробовать стереть саму идею непобедимости.

Глава 7

Влажный, солёный воздух Побережья Уточи впитывал в себя всё: запах гниющих водорослей, металлический привкус надвигающегося шторма и тончайшие, почти неосязаемые ноты чужой чакры. Мы с Джузо замерли в засаде. Шел уже третий час, однако никакого дискомфорта я не ощущал. Наши тела слились с каменными складками обрыва, маскировочные печати гасили тепло и подавляли любое излучение до уровня фонового шума. Я лежал неподвижно, но внутри всё было напряжено до предела, как пружина в разобранном механизме. Я ощущал, как внутри тлеют огоньки предвкушения эксперимента.

Джузо, застывший в десяти метрах слева, был похож на ещё один валун. Только я знал, что под плащом его правая рука лежит на рукояти «Обезглавливателя». Мы не обменивались словами, ибо всё было обсуждено, просчитано, разложено на фазы заранее. План был прост, как удар топором, и изящен, как лезвие бритвы. Идеально для нашего дуэта: Джузо — таран, я — отмычка к механизму, который этот таран должен был сломать.

Появление цели не было внезапным. Сначала это был лишь сгусток чакры на горизонте, достаточно плотный и упорядоченный, чтобы я мог проигнорировать его. Он плыл вдоль береговой линии, включая в себя пять источников. Один — колоссальный, холодный и глубокий, как океанская впадина. Это был Ягура. Остальные четыре — сильные, жёсткие, отшлифованные до блеска. Очевидно, это была его личная гвардия. Элита из элит Киригакуре.

Они двигались по узкой тропе между скалами и морем с уверенностью хищников на своей территории. Я не видел их лиц — только силуэты в серо-голубых плащах Киригакуре. Ягура шёл в центре. Его осанка выказывала спокойную, безразличную уверенность. Гений, ставший богом для своей деревни, также являлся сосудом для стихийного бедствия.

Пришло время для первой фазы. Нарушение порядка.

Моя рука, прижатая к холодному камню, совершила три едва заметных движения, активируя заранее нанесённые на скалу печати.

Скала под ногами гвардейцев взорвалась. Это была работа Джузо, который сразу же переместился к своей позиции. Где-то выше, используя «Обезглавливатель», как гигантский рычаг, он сорвал многотонную глыбу с её векового ложа и направил вниз по рассчитанной траектории для хаоса. Камень рухнул в метре перед группой, разбивая тропу и поднимая стену брызг и каменной крошки.

Реакция была мгновенной и безупречной. Четверо гвардейцев сжались вокруг Ягуры, образуя живой щит. Их чакра вспыхнула, формируя совместный защитный барьер. Именно этого мы и ждали. Их внимание, их сила, их групповое сознание — всё было сфокусировано на угрозе спереди и сверху.

Теперь пришло время второй фазы. Разрыв связей.

Я закрыл глаза, отсекая визуальный шум. Внутренним взором я видел сеть. Это была сеть чакровых потоков, связывающую четверых ниндзя в единый защитный организм. В архивах «Корня» я изучал теорию совместных барьеров. У них всегда есть узлы — точки, где потоки чакры пересекаются и усиливают друг друга. Однако также всегда есть слабое место: для мгновенной синхронизации эти узлы должны быть жёстко стандартизированы, что предсказуемо становится слабостью, если враг знает, куда бить.

Моя рука, всё ещё прижатая к камню, не шевельнулась. Вместо этого я активировал сигналы. Тончайшие импульсы чакры были посланы по заранее проложенным в расщелинах скал проводящим нитям.

В пяти точках на камнях вокруг группы, куда я загодя поместил свои «подарки», сработали простые устройства, использующиеся в классических диверсиях «Корня».

В точке Альфа, слева от группы сработала капсула с ослепляющей смесью магния и модифицированного фосфора. Произошла резкая, беззвучная вспышка ультрафиолетового спектра. Реальной угрозы она не представляла, однако наносила неприятный удар по сенсорному восприятию ниндзя, обостряющемуся в момент опасности. Это должно было вызвать иллюзию внезапной потери ориентации в пространстве.

В точке Бета, прямо перед ними лопнул мешочек с концентратом феромонов разлагающейся плоти и горького миндаля (цианистый запах). Он вызывал мгновенный рефлекторный спазм дыхания, микроскопический сбой в ритме чакры, связанной с дыхательным циклом.

В точках Гамма и Дельта по флангам сработали миниатюрные звуковые зарядки, издающие пронзительный, высокочастотный писк на грани слышимого. Это был звук, который дребезжит в костях и зубах, внося раздражающий диссонанс в фокус концентрации.

В последней точке, точке Омега, прямо под их ногами в щели случился микровзрыв, направленный вниз, в скалу. Его цель —создать резкую, локальную вибрацию, передающуюся через грунт. Ощущение подскальзывающейся, «живой» опоры под ногами в момент предельной собранности.

Эффект был точечным и психофизиологическим. Это был целый букет микро-раздражений, каждое из которых било по разным каналам восприятия и контроля. Синхронизированное поле чакры захрипело. Идеальный резонанс дал сбой на долю секунды, и этого было достаточно.

Из водяной пыли, поднятой падающей скалой, вынырнули две тени. Это были водяные клоны, созданные моим напарникам заранее для засады и замаскированные под обычные камни у воды. Они пронеслись сквозь расстроенные ряды гвардейцев, оставляя за собой сверкающую полосу из десятков взрывных печатей, активирующихся по цепочке с небольшой задержкой.

Последовательность взрывов была сухим, частым треском, похожим на ломающиеся кости. Это должно было окончательно дезориентировать, разделить и создать хаос в безупречно отлаженном механизме. Взрывы рвали саму ткань их координации.

Я видел, как один из охранников, мужчина с лицом, изборождённым шрамами, инстинктивно рванулся вправо, уворачиваясь от серии взрывов у своих ног и отрезая себя от товарищей. Другая, женщина с короткими стальными волосами, начала складывать печати для широкомасштабной водяной техники, но очередной взрыв, ударивший в скалу над ней, обрушил град мелких, острых осколков, заставив её прерваться и отскочить.

Ягура же не двигался. Он стоял в эпицентре этого ада. Его плащ развевался от взрывных волн, а лицо оставалось каменной маской. Его холодные и пустые глаза скользили по скалам, ища архитектора всего этого хаоса. Он уже понял, что это не случайность и не нападение разбойников.

А я же приступил к третьей фазе. Принуждение к реакции.

И тогда появился Джузо. Он спрыгнул с гребня обрыва, по которому он только что обрушил камень. Мой напарник просто шагнул в пустоту и рухнул вниз, как метеорит. Его гигантский меч, занесённый над головой, тянул за собой свистящую дыру в воздухе.

Это был грубый, простой, неотразимый вызов. Вся тактика, весь расчёт сводился к этому: заставить защитников Ягуры среагировать на прямую, чудовищную угрозу. И они среагировали.

Двое из них, те, что ещё держали строй, синхронно выбросили вверх ладони. Из моря, с грохотом разрывающейся плотины, взметнулись два массивных водяных щита, сплетаясь в купол над головой Ягуры. Женщина со стальными волосами закончила, наконец, свои печати, и из-за её спины, с шипением рассекая воздух, вырвался водяной дракон. Это было живое, яростное чудовище из сжатой до предела жидкости, с клыками и глазами-водоворотами. Оно ринулось на падающего Джузо, чтобы сбить его с траектории или протаранить.

Именно этого мы и ждали. Создав давление, мы обеспечили максимальную концентрацию их сил в одном направлении, тем самым отвлекая от главной угрозы.

Мой «Импульс» сработал раньше, чем я отдал себе мысленный приказ. Чакра, заготовленная и сжатая в каналах ног, взорвалась, вышвыривая меня из укрытия с такой скоростью, что каменный выступ подо мной крошился. Я понёсся перпендикулярно линии атаки, вдоль берега, где от группы был отсечен тот самый охранник со шрамами.

Он почуял меня раньше, чем увидел. Его тело развернулось с профессиональной плавностью, и кунай уже мелькнул в его руке. Но я не собирался с ним фехтовать. За мгновение до столкновения я активировал вторую фазу «Импульса» уже в корпусе и правой руке. Моё тело, следуя грубой силе, совершило неестественный, ломающий инерцию поворот. Вместо того чтобы врезаться в него, я пронёсся мимо, и моя рука, обёрнутая сгустком искажённой чакры, чиркнула по его предплечью.

Я не пытался распылить его полностью — на это бы ушло слишком много чакры. Это была попытка применить принцип аннулирования точечно, локально, лишь к потоку чакры в его руке. Жгучая боль пронзила моё собственное запястье — обратная связь, отдача от грубого вмешательства в тонкую структуру. Но эффект был. Его рука, держащая кунай, на миг обмякла, будто он её не чувствовал. Кунай выпал. Его глаза расширились от непонятного, противоестественного ощущения пустоты в собственной конечности.

Этого мгновения хватило. Из тени за его спиной материализовался Джузо. Это был настоящий Джузо. Тот, что падал с обрыва, являлся очередным клоном из сжатой воды и грязи — грубая, но эффективная иллюзия, на которую клюнул водяной дракон.

«Обезглавливатель» описал короткую, беззвучную дугу. Охранник со шрамами, ещё пытаясь понять, что произошло с рукой, даже не успел понять, что происходит с головой. Она отделилась от плеч с чистящим, почти хирургическим звуком. Тело рухнуло. Джузо, не останавливаясь, уже разворачивался к следующей цели.

Хаос достиг апогея. Водяной дракон, пробив клона, врезался в скалу, обрушивая новые тонны камня. Грохот был оглушительным. Женщина с короткими волосами крикнула что-то, но её голос, полный ярости и боли, потонул в рёве воды. Ещё один охранник, пытавшийся прорваться сквозь завесу взрывов к Ягуре, наткнулся на мою заранее расставленную, нить чакры, натянутую между камнями. Ничего смертельного — просто ещё один сбой, ещё одна задержка.

И тогда, наконец, среагировал Ягура.

Он просто поднял голову и посмотрел прямо на меня. Его глаза были пусты, как гладь мёртвого озера. Он сложил всего одну печать.

Воздух вокруг него схлопнулся, и затем из моря, прямо у его ног, вырвался новый водяной дракон, а затем второй и… Целый рой из них, каждый размером с крупную змею, но несущий в себе холодную, бездушную точность. Они ударили по скалам вокруг, по тропе, по самим точкам, где были спрятаны мои оставшиеся печати и ловушки. Каменная порода трескалась и крошилась под напором сжатой до алмазной твёрдости воды. Моя тщательно выстроенная система разрушалась за секунды грубой, абсолютной силой.

А один из драконов, самый крупный, описал дугу и ринулся прямо к своему создателю. Широкая и невероятно плотная струя воды сомкнулась вокруг Ягуры, словно кокон, а затем рванула в сторону, унося его прочь от боя, в сторону открытого моря, к нависающим дальним скалам. Это была тактическая перегруппировка. Он убирал главный приз с доски, оставляя нас с его охраной.

–За ним! – крикнула куноичи. Трое оставшихся в живых ниндзя, отбросив шок, в едином порыве рванулись вслед за водяным потоком, уносившим их лидера.

И тут я шагнул им навстречу.

Я вышел на середину разрушенной тропы медленно, почти небрежно. Пыль и водяная взвесь оседали вокруг. Моя правая рука висела вдоль тела. Пальцы слегка подрагивали от остаточной боли и накопленной чакры. Левая была засунута в карман плаща.

Они замерли в десяти метрах, оценивая. Женщина, очевидно, являлась их капитаном. Двое других: молодой парень с бледным, перекошенным от ненависти лицом и мужчина постарше, с глазами, в которых читалась лишь усталая решимость профессионала, видящего свой последний бой.

– Дорога закрыта, – произнёс я. Мой голос прозвучал плоско, без угрозы.

– Ублюдок, – прошипела женщина. Её чакра забурлила, вокруг рук сгустились водяные лезвия. – Мы разорвём тебя и пройдём по твоим кишкам.

Я не ответил. Внутренний диалог был куда интереснее.

– “Три против одного. Опытный капитан, юный фанатик, уставший ветеран. Интересный состав. Джузо пошёл в обход по скалам, чтобы отрезать Ягуре путь отступления и ударить с фланга. Значит, моя задача – разобраться с ними здесь, как можно быстрее, чтобы затем помочь Джузо. Он не справится в одиночку с Ягурой. И как же мне одолеть их?”

Ответ пришёл сам собой.

– “Только тайдзуцу. «Импульс» для рывков и ударов, «Телесное Мерцание» для уклонений и смены углов. «Распад» — только в крайнем случае, если всё пойдёт наперекосяк. Нельзя тратить на них ни капли лишней чакры, ни миллисекунды концентрации. Ягура — вот настоящий приз.”

Они атаковали все вместе, как команда, которая годами оттачивала совместные действия. Ветеран ушёл вправо. Его руки мелькали, создавая туманную завесу и вздымая из мокрых камней ледяные шипы, пытаясь ограничить моё пространство для манёвра. Юноша, преодолев страх яростью, ринулся в лобовую атаку с парой кунаев. Водяные лезвия уже начинали обвивать сталь. А капитан осталась на месте, становясь центром урагана: из водяного вихря вокруг её рук вырывались десятки острых, как иглы дикобраза, сгустков, каждый из которых она направляла с убийственной точностью.

Я вдохнул влажный, пропахший порохом и морской солью воздух. В ушах стих гул битвы, сменившись холодной, кристальной тишиной концентрации.

– “Телесное Мерцание”.

Моё тело исчезло с места, оставив после себя лишь лёгкое дрожание воздуха. Пять водяных игл впились в пустоту, где я стоял мгновение назад. Я материализовался левее, уже внутри зоны ледяных шипов. Лёд хрустнул под ногами, цепляясь за ботинки. Ветеран, не удивляясь, резко развернулся, а его рука с кунаем, обёрнутым водяной плёнкой, описала короткую дугу, направленную в моё горло. Слишком медленно. Я использовал «Импульс» в ногах и сделал резкий, короткий шаг вперёд и вниз, уходя под траекторию удара. Моё плечо врезалось ему в солнечное сплетение с достаточной силой, чтобы выбить воздух. Он ахнул, отступая, но его свободная рука уже закончила печать — техника «Водяной Стены» была активирована для защиты.

Я снова исчез.

На этот раз «Мерцание» перенесло меня прямо за спину юноши. Он только что закончил свой рывок вперёд и с удивлением обнаружил, что цель пропала. Его чувства, обострённые яростью, с опозданием засекли меня. Он начал поворачиваться. Его кунаи были готовы к удару назад. Я не стал ждать. Мой локоть, без «Импульса», просто с хорошей кинетикой и точным расчётом угла, пришёлся ему по почкам. Тяжёлый, глухой удар заставил его вскрикнуть от боли и неожиданности. Тело согнулось, нарушив баланс. Этого было достаточно. Моя нога зацепилась за его щиколотку, и я толкнул его в сторону, прямо на путь летящих от капитана водяных игл.

– Дзиро! – крикнула женщина, отчаянно пытаясь изменить траекторию своих снарядов. Она успела – большинство игл разбились о камни рядом с падающим юношей. Но ей пришлось отвлечься, и этого мгновения мне хватило.

Я применил «Телесное Мерцание» к ней.

Я появился сбоку, в мёртвой зоне для её водяного вихря. Моя рука с раскрытой ладонью рванулась к её горлу. Она не растерялась. Вместо уклонения её тело совершило неестественный, змеиный изгиб, а водяные лезвия на её запястьях тут же удлинились и изогнулись, чтобы пронзить меня с фланга. Пришлось отступить, чувствуя, как ледяной ветер от лезвия чиркнул по плащу. Она была хороша. Очень хороша.

Ветеран оправился. Он и юноша, хромая, снова заняли позиции по бокам от меня. Капитан – в центре. Они сомкнули круг. Теперь не было тактики отвлечения и разделения. Теперь была чистая, трёхсторонняя атака.

Они набросились одновременно. Ветеран готовил низкие, подсекающие удары водяным потоком. Юноша – яростные, прямые выпады кунаями. Капитан – точные, хлёсткие атаки водяными хлыстами, контролирующие дистанцию. Я стал центром водяного смерча, где каждый миг нужно было выбирать, от какого удара уходить, какой парировать и какую угрозу игнорировать.

«Мерцание» спасло меня три раза подряд. Я исчезал из одной точки, появлялся в другой, чувствуя, как чакра на это расходуется. Каждый раз они мгновенно адаптировались, сужая круг, предугадывая возможные направления. Они учились на моих перемещениях.

Пора было менять тактику. Я перестал уходить от всех атак. Когда водяной хлыст капитана свистнул, нацелившись на мое плечо, я не исчез. Вместо этого я активировал «Импульс» в предплечье и блокировал. Удар был оглушительным, водяная струя, сжатая до твёрдости стали, обрушилась на мою руку. Боль пронзила кость, но хлыст разбился, разлетевшись брызгами. Женщина на мгновение застыла, поражённая такой наглостью.

Этого мгновения хватило юноше. Он видел, как я «застыл» после блока, и решил, что это его шанс. С диким криком он вложил всю свою ярость в удар кунаем, направленный мне в спину. Глупая ошибка. Я видел его отражение в луже. Я просто сделал полшага в сторону, и его кунай прошёл в сантиметре от моего ребра. Инерция понесла его вперёд. Моя рука, всё ещё горящая от «Импульса», рванулась навстречу для захвата. Мои пальцы впились в его запястье и по округе разошелся хруст. Крика не последовало — только резкий, болезненный выдох. Кунай выпал из онемевших пальцев. Мой удар пришелся ему в подколенную ямку, и он рухнул на землю, хватая свою сломанную руку.

Но победа над одним стоила мне позиции. Ветеран был уже рядом. Его водяной клинок нацелился прямо в мою незащищённую спину. Парировать было нечем. Пришлось использовать «Мерцание» в последний момент для грубого смещения в сторону. Клинок прошёл по касательной, прочертив глубокую, жгучую линию на моём боку сквозь плащ и кожу. Боль была острой и ясной. Полученная рана была поверхностной. Она заживет за несколько секунд в моем состоянии.

Я материализовался, спотыкаясь и чувствуя, как тёплая кровь растекается по ребрам. Ветеран, не дав мне опомниться, перешёл в серию быстрых, коротких ударов, используя водяные потоки, чтобы усилить свои атаки. Я отступал, парируя предплечьями. С каждым ударом моя защита слабела, а дыхание сбивалось. Капитан, увидев мою рану и замешательство, снова начала складывать печати для чего-то мощного.

– “Хватит. Пора заканчивать.”

Я пропустил очередной удар ветерана, позволив ему врезаться мне в плечо. Боль пронзила сустав, но я использовал его же инерцию. Моя рука обвилась вокруг его атакующей конечности, не давая ему вырваться. В упор, глядя в его усталые, решительные глаза, я применил «Импульс» для толчка. Используя всю чакру, вложенную в мышцы корпуса и ног, я рванул его на себя и резко развернул, используя как живой щит, прямо на линию атаки капитана.

– Кен! – вскрикнула она, но было поздно. Её техника «Водяного Копья» уже была выпущена. Ветеран, Кен, увидел летящую в него стихию и в последний момент успел усилить водяную оболочку на своём теле, но удар всё равно пришёлся в полную силу. Техника, предназначенная пронзить меня, ударила его в грудь, отбросив на несколько метров с хрустом ломающихся рёбер. Он рухнул, захлёбываясь водой и кровью.

Капитан замерла на мгновение. Её лицо исказилось от ужаса и ярости. Вот только она совершила фатальную ошибку, сосредоточив все свое внимание на раненом товарище.

Моё «Мерцание» на этот раз было тихим и стремительным. Я оказался прямо перед ней. Её глаза метнулись ко мне, и водяные лезвия снова начали формироваться на её руках. Но я был уже внутри её зоны защиты. Мой удар —а жёстко сложенные пальцы — пришёлся точно в точку под её грудной клеткой, в солнечное сплетение, где сходятся мышцы и диафрагма. Удар был точен и жесток. Я вложил в него весь остаток «Импульса» в руке.

Воздух с хрипом вырвался из её лёгких. Глаза округлились, а водяные лезвия рассыпались. Она согнулась пополам, не в силах дышать. Я не стал добивать. Мой локоть опустился ей на основание черепа, и её тело обмякло, рухнув без сознания.

Наступила тишина, нарушаемая только рёвом моря и тяжёлым, хриплым дыханием юноши, сжимающего свою сломанную руку. Он смотрел на меня глазами, полными не столько ненависти, сколько животного страха. Я выпрямился, почувствовав резкую боль в боку и плече. Ранение кровоточило, но это было не смертельно. Сустав плеча ныл. Чакры осталось меньше половины, и та была вся в возбуждённом, нестабильном состоянии.

Я подошёл к юноше. Он попытался отползти, но не смог. Я наклонился, и моя рука снова нашла его горло, чтобы прижать к земле, лишая последней воли к сопротивлению.

– Сиди тихо, – сказал я, и в моём голосе не было ни злорадства, ни гнева. – Твой бой окончен, а твой бог сейчас дерётся с моим напарником. Подумай, кому из вас повезло больше.

Он замер, слёзы ярости и бессилия выступили у него на глазах. Я отпустил его и, прижимая ладонь к сочащейся кровью ране на боку, медленно обернулся в сторону дальних скал. Туда, где скрылся водяной кокон с Ягурой. Там, наверное, гремела настоящая битва.

Боль была фоном. Усталость — данностью. Но внутри снова вспыхнул тот самый холодный, ненасытный огонь предвкушения. Разминка окончена. Теперь начиналось главное действо. Я сделал шаг в сторону грохота, чувствуя, как каждая клетка тела настраивается на грядущую встречу с живой катастрофой.

Глава 8

Боль в боку была ясной, острой точкой в моём сознании. Каждая капля крови, сочившаяся сквозь пальцы, прижимающие разорванный плащ к ране, была потраченным ресурсом. Я двигался вдоль линии скал, прижимаясь к теням. Мой маскировочный барьер трещал по швам, не выдерживая давления чакры, бьющейся впереди, как сердце умирающего титана.

Грохот был тактильным опытом, отражая масштаб идущей впереди битвы. Воздух дрожал, сотрясаясь от ударов, каждый из которых заставлял вибрировать камень под ногами. Вспышки чакры — синие, холодные водяные вихри Джузо и мутно-бирюзовые, ядовитые всплески чего-то иного — освещали узкий каньон впереди, отбрасывая на стены безумные, дергающиеся тени.

Я выбрался на гребень последней скалы и замер.

Картина была одновременно примитивной в своей жестокости и восхитительно сложной в деталях.

Джузо отступал, потому что на него оказывали невероятное давление. Он был подобен ледоколу, уходящему от надвигающейся лавины. Его гигантский меч «Обезглавливатель» вращался перед ним водоворотом из стали, сметая со свистом каменные обломки, которые с грохотом откалывались от стен каньона. Но даже эта неудержимая сила казалась бутафорской перед тем, что его преследовало.

Ягура.

Точнее, то, во что он превратился. Это был кошмар из чистой энергии. Он сохранил человеческую форму, но теперь это была лишь основа, каркас для чего-то иного. Его тело обволакивал плотный, кипящий кокон демонической чакры цвета гниющего морского ила, отливающей тусклым бирюзовым светом изнутри. Чакра пульсировала, как живая, образуя на его спине три массивных, нестабильных псевдопода — сгустки энергии, которые вздымались и извивались, как пламя, но с каждым ударом они обретали плотность стали.

Его лицо было искажено энергетически. Черты Ягуры просматривались сквозь дымку чакры. Его глаза пылали холодным бирюзовым огнем, лишенным всего человеческого. Из рта, вместо крика, извергался непрерывный, рокочущий рёв, смешанный с волнами подавляющей демонической ауры.

Это была не трансформация в привычном для меня смысле. Это больше походило на растворение в силе. Человеческий разум утопал в океане чужой ярости, но всё ещё пытался удержать бразды главенства.

Я видел, как один из псевдо-хвостов, взметнувшись, обрушился на Джузо. Это был сокрушительный поток сжатой энергии, принявшей форму. Мечник, не пытаясь блокировать нечто с такой плотностью, совершил резкий прыжок вбок. Энергетический хвост врезался в скалу, где он стоял секунду назад, и камень испарился на полметра вглубь, оставив после себя гладкую, оплавленную воронку. Ударная волна отшвырнула Джузо, закрутив в воздухе, и он тяжело приземлился на спину, потеряв на мгновение ориентацию.

Ягура развернулся с неестественной для его текущего состояния скоростью. Его рука, обёрнутая в коготь из бирюзовой энергии, поднялась для следующего удара. Движение было точным, почти техничным — удар ниндзя, усиленный в тысячу раз. Он целился прямо в лежащего мечника. В глазах Джузо, которые я увидел на этом расстоянии, не было страха. Было ледяное, профессиональное принятие неизбежного. Он пытался поднять меч, но траектория была безнадёжной.

Мой внутренний диалог сжался до одного кристаллического вывода.

– “Рано ты собрался на тот свет, мечник”

Моя рука — левая, так как правая всё ещё прижимала рану — метнулась в поясную сумку. Пальцы нашли холодный металл одного из кунаев с метками Хираишина.

Время замедлилось. Энергетический коготь Ягуры уже начал своё падение. Я сосредоточился на пространстве. На пустоте в метре справа от Джузо. На знакомом ощущении «якоря».

Чакра, огромный, неэкономный её сгусток, рванула из моего центра, и я ударил по пространству.

Мир дернулся. Всё сплющилось в одну мгновенную полосу. Потом я материализовался, спотыкаясь, в облаке пыли и осколков, прямо на краю оплавленной воронки. Моя левая рука вцепилась в плащ Джузо.

Второй удар чакрой был слабее по силе, но не менее болезненнее.

Мы откатились назад, появившись из вихря искривлённого воздуха у стены каньона, как раз в тот момент, когда энергетический коготь с оглушительным шипением врезался в землю, оставляя после себя ещё одну яму с оплавленными краями.

На пару секунд наступила тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием Джузо рядом и моей собственной, сдавленной болью.

– Чёрт… – выдохнул Джузо, поднимаясь на одно колено и подхватывая меч. Его взгляд оценил меня: рана, бледность, тремор. – Спасибо. Не думал, что ты на такое ещё способен.

– Это был последний разумный поступок на сегодня, – прошипел я, глотая привкус крови. Голос звучал хрипло. – Если у вас нет плана, кроме как отскакивать, следующие несколько секунд станут нашими последними.

Ягура повернул к нам свою искажённую энергией голову. Бирюзовые глаза остановились на мне. В них было только холодное, безличное любопытство, как у учёного, рассматривающего новый штамм бактерий. Он почуял что-то новое.

– План? – Джузо откашлял, сплёвывая пыль. Он стоял, опираясь на меч. – План был — прошить его насквозь. Вот только не выходит. – Он кивнул в сторону Ягуры, который начал медленно, уверенно надвигаться, его аура гудела низким, угрожающим тоном. – Видишь этот покров? Это демоническая чакра, сконденсированная до состояния, близкого к абсолютной твёрдости. «Обезглавливатель» его не режет. Он гасит удар, поглощает энергию. Чтобы пробить — нужно или найти слабое место, где связь с зверем ослабевает, или ударить с силой, превосходящей саму концепцию защиты. У меня есть приём… но для него нужны время и неподвижная цель. А он не даст ни того, ни другого.

Я изучал приближающуюся катастрофу. Мои глаза искали структуру в этом хаосе энергии. Покров пульсировал, но пульсация была ритмичной, как сердцебиение. Видимых изъянов не было видно. Но ничто не бывает идеальным. Особенно когда речь идёт о слиянии двух воль.

– Сколько времени? – спросил я, не отводя взгляда.

– На полную концентрацию? Десять секунд абсолютного покоя, – отрезал Джузо. – Но он не даст и двух.

– Он даст, – сказал я, и в голосе прозвучали нотки того самого предвкушения. – Готовьте удар.

– А ты? – Джузо бросил на меня острый взгляд.

– Я займу его, выиграю вам ваши десять секунд.

– Ты на последнем издыхании.

– Да. Но у меня осталось два куная с метками и много наглости.

Ягура был в двадцати метрах. Он приостановился, три энергетических псевдо-хвоста замерли в воздухе, готовые к одновременной атаке. Он явно понимал, что мы находимся на грани.

– Десять секунд, – уточнил Джузо низким, сосредоточенным голосом. Он отступил в тень скалы, и опустил меч остриём в землю. Его руки легли на рукоять, пальцы сложились в медитативную печать. Его чакра начала меняться — сгущаться, тяжелеть, стихать. Он растворялся в собственной концентрации. Меч начал испускать тихий гул, от которого дрожала земля под ногами.

Я сделал шаг вперёд, навстречу живому урагану. Моя правая рука оторвалась от раны. Боль пронзила бок белым огнём, но она стала просто ещё одним числом в уравнении. «Импульс» был почти исчерпан, «Распад» – тяжёлым спящим снарядом. Оставались ум, два куная и та самая наглость, о которой я сказал.

Ягура, видя, что Джузо отступил, а навстречу вышел один раненый, издал шипящий звук. Один из энергохвостов рванул ко мне, как жало скорпиона.

Я не стал уворачиваться. Вместо этого бросил первый кунай с меткой в воздух, по дуге, в точку над его головой.

Время замедлилось. Энергетическое жало было в сантиметрах от моего лица, когда я активировал Хираишин.

Я исчез и материализовался в воздухе, над головой Ягуры.

Я падал. Внизу — бирюзовый кокон, удивлённо задранная голова. Мой второй кунай был уже в руке. Я отпустил его. И в момент, когда я пролетал в метре от его кокона, почти касаясь пульсирующей энергии, я снова активировал технику.

Я исчез и появился уже на земле, в пяти метрах сбоку, выйдя из телепорта в неустойчивой позе. Оба куная — использованы. Хираишин исчерпан.

Но цель достигнута. Ягура замер, его разум, разрываемый между яростью и тактикой, обрабатывал абсурд. На три секунды его внимание было полностью приковано ко мне. Он развернулся ко мне всем телом.

Этих секунд хватило.

Из тени скалы шагнул Джузо. Он шёл. Каждый шаг отдавался в земле глухим стуком. Его «Обезглавливатель» был вынесен вперёд. Клинок впитал в себя свет, став чёрной щелью в реальности. От него исходила давящая тишина.

Ягура, почувствовав угрозу, начал разворачиваться. Джузо сделал последний шаг и выполнил одно движение. Он протолкнул меч вперёд.

Клинок двинулся медленно, словно сквозь густой мёд. Пространство вокруг него исказилось.

«Обезглавливатель» коснулся бирюзового кокона.

Раздался глухой, сокрушительный хруст. Кокон под этим тихим, неотразимым давлением прогнулся, вмялся и сложился.

Клинок вошёл внутрь на ладонь. Но эффект был не в глубине.

От точки входа мгновенно расползлась сеть чёрных трещин по кокону, а затем под ним, по самой чакре. Ягура издал нечеловеческий визг разрываемой энергии. Его тело затрепетало. Бирюзовый свет вспыхнул ослепительно ярко.

И тогда случилось не то, на что мы рассчитывали.

Кокон не погас. Он взорвался. Волна чистой, дикой, неконтролируемой и древней ярости вырвалась из точки провала, сметая всё вокруг. Это был рёв самого Трёххвостого, душа которого, уязвлённая, вырвалась на миг на волю.

Джузо, находившийся в эпицентре, принял на себя основной удар. Его техника, требовавшая абсолютной концентрации, была прервана на пике. Он не успел даже вскрикнуть. Волна бирюзовой энергии, смешанной с чёрными осколками его же собственной разрушенной техники, ударила в него, как таран, и отбросила через весь каньон. Он врезался в скалу в двадцати метрах от меня с таким звуком, что у меня сжалось сердце, и рухнул без движения. «Обезглавливатель» выпал из его ослабевших пальцев и с грохотом упал на камни.

Ягура стоял, шатаясь. Кокон вокруг него был повреждён, в нём зияла чёрная, дымящаяся брешь, из которой сочился энергетический «гной». Сквозь неё было видно обожжённую кожу и окровавленную одежду. Его глаза, всё ещё бирюзовые, лишились последних следов холодного расчёта. В них осталась только одна эмоция — первобытная, всепоглощающая ярость. Боль от раны развязала того зверя, которого он так старательно сдерживал.

Он повернул голову и посмотрел сначала на лежащего Джузо, а потом — на меня.

Нас отделяли пятнадцать метров. У меня — ни кунаев с метками, ни чакры на ещё один серьёзный трюк. Рана на боку пульсировала, напоминая, что время истекает в прямом смысле. Где-то на горизонте, на границе моего сенсорного восприятия, я уже чувствовал тревожные всплески чакры — подмога из Кири, идущая на грохот битвы. У меня было минут десять, не больше.

Передо мной — полубезумный джинчурики с пробитой защитой, но с яростью, удесятерённой болью. Позади — скорее всего, мёртвый или умирающий напарник. Побег? С Джузо, в моём состоянии, невозможен. Сдача? Смешно.

И тогда, глядя в эти полные безумия бирюзовые глаза, я почувствовал это. Не страх. Не отчаяние. Это было… освобождение.

Уголки моих губ сами собой потянулись вверх. На моём лице расцвёл настоящий, безумный оскал, обнаживший зубы. Тихий, шипящий смешок вырвался из горла.

– “Вот она. Настоящая точка выбора. Не игра в тактику, не расстановка фигур. Голая физиология. Его ярость против моей воли. Его демоническая сила против моего проклятого, хрупкого тела.”

Теория, которую я вынашивал месяцами в пещерах, изучая трактаты об Инь и Ян, вспыхнула в сознании цельной картиной. Ян — физическая энергия, жизненная сила. Мой вечный недостаток. Его нельзя было накачать медитациями, как чакру. Его можно было только вырвать. Взять силой у мира, у обстоятельств, у собственного предела, поставленного на кон.

И этот кон был поставлен идеально. Я перестал думать и начал действовать.

Всю оставшуюся чакру — ту, что должна была поддерживать мои основные функции, ту, что копилась для хоть какого-то приличного «Импульса» — я не направил в технику. Я вбил её в своё тело, прямо в мышцы, в кости, в каждую клетку, кричавшую от усталости и боли.

Это был приговор моей собственной физиологии. Отчаянный, самоубийственный приказ: “ГОРИ.”

И моё тело — это жалкое, хрупкое вместилище для души разрушителя — загорелось.

Ощущение было таким, будто мне в жилы влили расплавленный металл. Каждая мышца вздулась, натянулась до предела, прошитая сетью белых, жгучих молний внутренней энергии. Боль от раны растворилась в этом всепоглощающем огне. Моё зрение стало кристально ясным, мир замедлился ещё сильнее. Я чувствовал, как по моим рукам, сжатым в кулаки, пробегают разряды чего-то нового, дикого, физического. Это не была чакра. Это была сама жизнь, сжатая в кулак и обращённая наружу.

Но этого было мало. Чтобы коснуться этого бирюзового кошмара, этой кипящей демонической энергии, одной грубой силы было недостаточно. Она сожгла бы плоть до кости.

Поэтому последние крохи, самый осадок моей чакры, я вытянул из самых глубин, сдирая по пути остатки внутренних резервов. Я направил её на ладони для создания тончайшей, нестабильной оболочки отрицания на поверхности кожи. Щита из принципа уничтожения, обращённого внутрь. Чтобы прикосновение к демонической энергии не убило меня в первую же секунду.

Ягура, увидев мою улыбку и почувствовав странный, вспыхнувший, как факел, энергетический след, зарычал. Его повреждённый кокон закипел с новой силой. Он больше не был непробиваемым, но от этого стал только опаснее — непредсказуемым, как лопнувший котёл. Он рванул вперёд, не используя технику. Просто бросился на меня, как зверь, его окровавленная рука с когтями из сгущённой энергии нацелилась прямо в мою голову.

Я встретил его.

Моё тело, пылающее изнутри, двинулось с такой скоростью, о которой я и не мечтал. Это была чистая, неистовая физика. Я уклонился от удара, не отступая, а сделав шаг внутрь его периметра. Моя левая рука, обёрнутая в дрожащую дымку «обратного Распада», рванулась вверх и встретила его бьющую руку захватом за запястье.

Был звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Моя оболочка встретилась с его энергией и начала её аннигилировать, но и сама таяла с чудовищной скоростью. Боль пронзила руку — это было ощущение ледяного выедания плоти. Но я выдержал.

Моя правая рука, кулак, в который было вложено всё, что осталось от моего Ян, вся насильно вырванная жизненная сила, описала короткую, жёсткую дугу и врезалась ему прямо в дымящуюся брешь в коконе.

Удар.

Никаких техник, никаких дзюцу! Простой удар кулаком на пределе возможностей…

Раздался влажный, глухой хруст. Я почувствовал, как под моими костяшками ломаются его рёбра. Ягура ахнул, из его рта брызнула пена с кровью. Его глаза на миг расширились от шока и непонимания.

– “Как? Как этот хрупкий, истекающий кровью шиноби смог пробить?” – это буквально читалось на его энергетической морде.

Он отшатнулся, вырвал запястье из моего ослабевшего захвата. Моя левая рука дымилась, кожа на ней была красной и покрытой волдырями, как от страшного химического ожога. Оболочка исчезла. Но это уже не имело значения.

Потому что я понял. Понял вкус этого. Понял, как это — заставить своё проклятое, слабое тело подчиниться и ударить с силой, способной сокрушать монстров.

И это было восхитительно.

Следующие минуты превратились в сюрреалистичный, смертельный танец. Ягура, обезумев от боли и ярости, атаковал волнами энергии, водяными клинками, которые вырывались из земли. Я больше не уворачивался. Я рвал пространство своим телом, двигаясь с нечеловеческой, животной скоростью, которую питало горящее изнутри отчаяние. Каждый прыжок, каждый рывок стоил мне титанических усилий, я чувствовал, как рвутся мышцы, как трещат сухожилия. Но с каждым разом я становился быстрее. С каждым ударом, который я пропускал на свою уже почти нечувствительную к боли плоть, мои ответные удары становились сильнее.

Я не использовал «Распад». Мне он был не нужен. Мне было нужно это. Ощущение собственных костей, ломающих кости врага. Ощущение его демонической энергии, гасящейся о мою волю, воплощённую в плоти.

Я поймал ещё один водяной клинок предплечьем — кожа и мышцы стерлись, обнажив кость на миг, но клинок рассыпался. Я был уже внутри его периметра. Мой локоть врезался ему в горло. Он захрипел. Моё колото пришлось ему в коленную чашечку — хруст, крик. Он упал на одно колено.

Он попытался собрать энергию для последнего, отчаянного выброса прямо перед собой. Я увидел, как бирюзовый свет начал концентрироваться в его открытой пасти, нацеленной на меня.

Я не стал отступать. Я сделал последний, чудовищный рывок, преодолевая боль и усталость, которые уже достигли космических масштабов. Моя окровавленная, обожжённая правая рука прошла сквозь начинающий формироваться сгусток энергии. Было ощущение, будто я сунул руку в мясорубку, наполненную кислотой и битым стеклом.

Мои пальцы нашли его горло и сжались.

Энергия в его пасти погасла, не успев родиться. Его глаза, полные ярости, ужаса и последних проблесков человеческого сознания, встретились с моими. В них я увидел то же, что когда-то видел в глазах тех, кого убивал Томура Шигараки. Полное, абсолютное непонимание природы того, что их убивает.

Я не стал его душить. У меня не было на это времени или изящества. Я просто, с диким, рычащим выдохом, вложив в это движение всю накопленную, всю вырванную у судьбы физическую мощь, дернул его голову вниз, навстречу своему поднимающемуся колену.

Раздался звук, который нельзя описать. Это было не хруст, а что-то более влажное, окончательное.

Его тело обмякло. Я отпустил его, и он рухнул на землю, лицом в пыль и осколки камней. Более он не двигался.

Грохот битвы, рёв энергии, всё стихло. Только свист ветра в каньоне да моё собственное дыхание — хриплое, прерывистое, будто лёгкие разорваны изнутри.

Я стоял над телом Четвёртого Мизукаге. С моих рук капала кровь — и его, и моя, смешанная в одно. Пар валил от моего тела густыми клубами — это выходила перегретая, исчерпанная жизненная сила, та самая Ян, которую я выжал из себя до последней капли. Вся моя одежда была пропитана потом и кровью. Каждая мышца горела адским пламенем, каждая кость ныла. Я был пустой оболочкой, разбитым сосудом.

— Ах-хаха-хаха! — Но я смеялся.

Тихий, срывающийся на хрип, смешок вначале быстро перерос в громовой, неконтролируемый хохот. Я смеялся, запрокинув голову к небу, и чувствуя, как слёзы текут по моему грязному, окровавленному лицу. Я смеялся от освобождения.

Я сделал это не с помощью «Распада», этого божественного данности из прошлой жизни. Я сделал это своими руками, своим телом. Тем самым телом, которое я презирал за слабость. Я преодолел его. Вырвал у него силу. Забил насмерть ходячую катастрофу.

Впервые за всю эту вторую жизнь, за все годы в Конохе, в «Корне», в Акацуки… я чувствовал себя по-настоящему свободным. Свободным от ограничений, от теорий, от ожиданий. Я был просто существом, которое выжило. Которое победило. И в этом была совершенная, животная, абсолютная правда.

Хохот стих, сменившись тяжёлой, но ровной улыбкой. Боль никуда не делась. Она была теперь частью этого триумфа. Доказательством цены.

Я посмотрел на свои руки.

– “Вот он, потолок, и я пробил его головой. Теперь я могу прыгнуть еще выше.”

Глава 9

Боль была далёкой. Казалось, она была отдельной планетой, вращающейся где-то на периферии сознания. Сначала — огненный шквал, врезавшийся в грудь, сломавший что-то важное внутри с сухим, противным хрустом. Потом — холод камня в спину, удар о скалу, который вышиб из лёгких последний воздух и оставил в них сладковатый привкус крови. Теперь же боль стала абстракцией, фоном, как шум водопада для того, кто живёт у его подножия годами.

Джузо Бива лежал на боку, прислонившись спиной к холодной скале. Его гигантский меч, «Обезглавливатель», лежал в трёх метрах, клинок, зазубренный от столкновения с демонической чакрой, тускло поблёскивал в рассеянном свете, пробивавшемся сквозь туман каньона. Он не чувствовал ног. В груди, с правой стороны, зияла вмятина, плащ прогорел, а кожа и мышцы под ним были обуглены, смешаны с осколками раздробленных рёбер. Дышать было мучительно тяжело. Каждый вдох — короткий, хриплый всхлип, за которым следовала спазматическая волна боли, отзывавшейся эхом во всём теле.

Он умирал. Он знал это с той же ясностью, с какой знал вес своего меча. Не было паники. Не было даже сожаления. Было лишь принятие, как в отчёте о миссии: “Цель не достигнута. Потери: один боец. Рекомендации: нет”.

Его усталые, изборождённые шрамами глаза, затуманенные болью, всё ещё могли видеть. Видеть центр каньона, где танцевала смерть.

Сначала он видел, как его напарник, этот странный, скучный философ с пустотой вместо души, метается как раздражённая оса вокруг бирюзового кошмара. Видел, как тот использует свои проклятые метки, исчезая и появляясь с грацией испуганной птицы, чтобы выиграть ему, Джузо, эти обещанные десять секунд.

– “Глупо, – подумал Джузо, чувствуя, как липкая теплота растекается по его животу. – Но грамотно, как и тогда, в спарринге. Он всегда лезет внутрь, этот сумасшедший”.

Потом был его последний, выверенный, удар в который он вложил всё — всю чакру, всю концентрацию, всю тяжесть прожитых лет и пролитой крови. Удар, который должен был прошить, раздавить, разрезать, и он настиг свою цель, пробив эту кипящую скорлупу из демонической энергии. Вот только это стало его ошибкой.

Нельзя было пробивать сосуд, полный ярости древнего зверя, ведь тот мог лопнуть.

Волна, отбросившая его, была отрицанием его техники, его меча, его самого. Она выжгла каналы чакры, сломала кости, разорвала плоть. Теперь он лежал и смотрел, как плоды его последнего усилия пожинает другой.

Он видел, как Тенку, истекая кровью из раны на боку, двигался. Сначала — неуклюже, как марионетка на разорванных нитках. Потом… потом что-то изменилось. Джузо не чувствовал чакры — его собственные сенсорные способности были мертвы, как и половина тела. Но он видел. Видел, как по телу философа пробежала судорога, как он выпрямился, и с его губ сорвался тот самый, шипящий смешок. Смешок, от которого по спине Джузо, поверх боли, поползли ледяные мурашки.

А потом началось.

Это не был бой. Это было… разрушение формы. Тенку перестал уворачиваться. Он стал принимать удары сжатой до алмазной твёрдости воды и демонических щупалец на своё тело. И его тело… держалось. Оно гнулось, рвалось, кровоточило, но не ломалось. Оно отвечало, и каждый ответ был проще, примитивнее и страшнее, чем самый изощрённый дзюцу.

Удар кулаком в пролом в бирюзовой броне. Хруст. Удар локтем в горло. Хрип. Удар коленом в лицо. Влажный, окончательный звук.

Джузо, видевший за свою жизнь тысячи смертей — быстрых, медленных, изощрённых, милосердных — никогда не видел ничего подобного. Это не было убийство ради победы, ради цели, ради денег. Это было убийство как… утверждение. Как демонстрация аксиомы. Тенку доказывал что-то самому себе, миру, лежащему в пыли Мизукаге. И он это доказал.

Когда тело Ягуры обмякло и рухнуло, наступила тишина, нарушаемая только свистом ветра и тяжёлым, хриплым дыханием победителя.

И тогда Джузо услышал смех.

Сначала тихий, срывающийся, как у человека, который забыл, как это делается. Потом громче. Набирая силу, звук превратился в оглушительный, неконтролируемый хохот. Тенку стоял над трупом, запрокинув окровавленное лицо к небу, и хохотал. Слёзы катились по его щекам, смывая грязь и кровь, и он хохотал так, будто перед ним разыгрывали самую смешную комедию во вселенной.

И этот звук… этот звук пронзил Джузо глубже, чем осколки рёбер, глубже, чем ощущение приближающейся смерти.

Потому что в этом смехе не было ни злорадства, ни безумия в привычном смысле. Не было истерии победителя, сорвавшего банк. Это был смех абсолютного, безраздельного счастья. Счастья от прозрения. Счастья от сброшенных оков. Счастья человека, который наконец-то, после долгих лет поисков, дотронулся до сути мира и нашёл её… совершенной.

– “Нирвана”, — пронеслось в сознании Джузо, зацепившись за обрывки знаний из каких-то забытых свитков, которые он пролистывал в архивах Акацуки. Состояние абсолютного просветления, освобождения от страданий. Но если у монахов нирвана — это уход в тишину и покой, то у этого… у этого явления… нирвана оказалась в совершенном, вечно длящемся мгновении насильственного распада. В акте превращения живого, дышащего, могущественного противника в ничто. В молчаливый крик плоти, ломающейся под его кулаком.

– “Он счастлив, – с ледяной, пронзительной ясностью осознал Джузо. – Счастливее, чем я когда-либо был. Счастливее, чем может быть вообще кто-либо. Он только что достиг своего личного рая. И этот рай… эта пустота, оставшаяся после того, как он всё стёр.”

Настоящий, животный, давно забытый страх сковал его хуже любых ран. Не страх смерти — с ним он давно заключил перемирие. Страх перед этим. Перед существом, нашедшим высший смысл и высшую радость в абсолютном отрицании. Таким, каким его видел Сасори? Нет. Хуже. Сасори хотел сохранять красоту. Этот… этот хотел сохранять лишь момент её уничтожения.

Перед глазами поплыли тёмные пятна. Дыхание стало ещё реже, каждый вдох давался ценой нечеловеческих усилий. Конечности были ледяными. Звук смеха стал отдаляться, как будто кто-то выкручивал звук на старом радио.

– “Вот и всё, Джузо Бива, – подумал он без эмоций. – Ты прожил жизнь мечника. Убивал по приказу и за деньги. Служил туманной идее безумца, потому что та предлагала хоть какой-то порядок. И ты умер, выполняя работу. Умер от руки ходячей катастрофы, которую пытался сдержать. Это так логично…”

Но прежде, чем тьма окончательно поглотила его, на краю его угасающего зрения произошло ещё одно движение. Воздух в десяти шагах от него заколебался, завихрился, как будто в него воткнули невидимое сверло. Из центра этого спирального искажения, бесшумно и плавно, возникла фигура.

Человек в оранжевой маске с единственной прорезью для правого глаза, одетый в чёрный плащ с красными облаками. Он появился так, будто всегда там стоял, просто мир до этого момента отказывался его видеть. Его голова была слегка наклонена в сторону источника того леденящего душу хохота.

Обито Учиха не обращал внимания на умирающего мечника. Его единственный видимый глаз, узко прищуренный, был прикован к фигуре в центре каньона. К Тенку. К тому, кто сейчас, заливаясь смехом, пинал бездыханное тело Четвёртого Мизукаге из какого-то непонятного, почти детского любопытства, будто проверяя, не оживёт ли игрушка.

Внутри маски лицо Обито было каменным, но за этой маской бушевала интеллектуальная буря.

– “Сначала Коноха, – пронеслось в его голове с холодной чёткостью. – Белый Зецу доложил: «Клан Учиха был стерт. На месте квартала остались только пепел и воронка на карте».” – И все это сделал один подросток, даже не Учиха, а какой-то заурядный ниндзя, не имеющий никакого отношения к великим кланам. Обито тогда счел это преувеличением, ошибкой наблюдения. Возможно, Данзо применил какую-то древнюю печать. Но Зецу настаивал, и тогда у Обито появился интерес. Не просто к оружию — оружием был весь «Корень». Интерес к феномену, к аномалии.

Разговор в болотах Страны Рек подтвердил: это была сущность. Циничная, холодная, лишенная всяких иллюзий, высмеивающая его философию, и наивные страдания Пейна. Тенку пришёл в Акацуки не ради мира, не ради мести, не ради денег. Он пришёл ради библиотеки. Ради знаний, которые могли объяснить его. Обито тогда отнёс это на счет странности гения. У всех свои причуды.

Но теперь… Теперь он видел.

Он видел, как этот «странный гений», получив в напарники одного из сильнейших и стабильнейших профессионалов, Джузо, спокойно вписался в рутину. Не рвался в бой, не пытался доказать свою силу. Он точил её, как Джузо точил свой меч — методично, монотонно. Обито решил ускорить процесс. Ему нужно было увидеть потолок. Увидеть, на что способна эта «стихийная аномалия», чтобы понять, можно ли её встроить в план. Встроить или… ликвидировать до того, как она станет непредсказуемым фактором.

Ягура был идеальной пешкой, контролируемый через Гендзюцу, но находящейся на грани срыва. Столкновение с двумя бойцами Акацуки, один из которых — загадка, должно было дать ответы. Обито ожидал многого. Ожидал, что Тенку применит свой «Распад» в полную силу. Ожидал тактической изощрённости. Ожидал, возможно, даже гибели дуэта — что тоже было бы полезной информацией.

Но он не ожидал этого.

Он наблюдал за боем из своего Камуи и видел, как Тенку, как и предполагалось, действует как тактик и диверсант – умно и расчётливо. Потом видел, как Джузо наносит свой удар и получает отдачу. И тогда… тогда случился слом.

Обито видел, как с лица Тенку исчезло всё — концентрация, расчёт, даже привычная скучающая маска. Осталась только… голая, первобытная, ненасытная жажда, и тело подростка ответило на эту жажду. Оно преобразилось изнутри. Оно перестало подчиняться законам физиологии, которые Обито знал вдоль и поперёк, изучая тело Мадары и эксперименты Орочимару. Оно горело. Оно рвалось к силе через собственную агонию, выжимая из каждой клетки то, чего в них, по всем законам, быть не могло — чистую, дикую физическую мощь (Ян), которой у этого хилого тела отродясь не водилось.

– “Он вырвал её, – с отвращением и чем-то похожим на страх подумал Обито. – Он не накопил, не развил её, а отнял у самого себя, выдрал с мясом, сжёг остатки чакры как топливо для этой… этой вспышки звериной воли.”

А потом был бой. Вернее, его отсутствие. Была экзекуция. Было методичное, яростное, радостное превращение джинчурики, ходячей природной катастрофы, в кровавую массу с помощью кулаков, локтей и коленей. Никаких техник. Никакого «Распада». Только ломающая плоть и этот смех…

Этот смех заставил содрогнуться даже Обито, того, кто видел ад войны, кто планировал погрузить весь мир в иллюзию, кто считал себя уже давно над всеми человеческими эмоциями.

Джузо угас. Его дыхание остановилось. Обито бросил на тело мечника короткий, безразличный взгляд.

– “Ненужный инструмент сломался. Жаль. Он был эффективен”.

Все его внимание вернулось к Тенку.

Тот, казалось, наконец успокоился. Хохот сменился тихим, довольным посвистыванием. Он вытирал окровавленные руки о свой разорванный плащ, осматривая свои раны с видом садовника, оценивающего результаты обрезки. Его глаза… его глаза сияли чистым, незамутнённым счастьем открытия.

И тут Обито понял. Понял окончательно и бесповоротно.

Он ошибался. Страшно ошибался.

Он считал Тенку сложным, опасным инструментом. Оружием с непредсказуемой траекторией. Но инструмент имеет цель, а оружие – направление.

У этого не было цели, которую мог бы понять Обито. Не было мечты о мире, пусть и искажённой. Не было жажды власти, признания, любви или мести. Даже холодная страсть к знаниям, которую он демонстрировал раньше, сейчас казалась лишь способом лучше понять топливо для своего единственного, истинного желания.

Это желание было двигателем, сутью, религией.

Это была жажда разрушения. Не просто убийства, а аннигиляции. Превращения сложного, живого, могущественного — в ничто. И в этом акте — обретение совершенства, экстаза, нирваны — было что-то пугающее. Тенку не шёл к силе, чтобы что-то изменить. Он шёл к силе, чтобы иметь возможность стирать всё более и более сложные, ценные, защищённые миры. Клан Учиха был для него первым серьёзным холстом. Ягура — вторым, более сложным.

И теперь, увидев, как этот «художник» работает вживую, Обито почувствовал ледяную пустоту в груди. Не страх за себя — Камуи делал его почти неуязвимым. Страх за План.

Перед ним было стихийное бедствие с интеллектом. Разумный ураган, осознавший себя и нашедший в хаосе блаженство. Его нельзя было контролировать, нельзя было направить. Его можно было только выпустить в нужную сторону и молиться, чтобы ветер не переменился.

– “Мадара… – мысленно произнёс Обито, обращаясь к тени в своём сознании. — Ты говорил о силах, способных разрушить мир. Я думал о Девятихвостом, о Гедо Мазо, о глазах Бога… Я не думал, что оно может выглядеть как избитый, истекающий кровью подросток, который смеётся над трупом”.

Тенку перестал свистеть. Он потянулся, и Обито услышал, как у того хрустнули кости, вставая на место. Рваная рана на боку уже не сочилась, а лишь темнела запёкшейся кровью. Восстановление на глазах, без печатей, без медицинской чакры. Просто потому, что его тело так захотело.

Подросток повернул голову. Его взгляд, ещё сияющий остатками того безумного счастья, скользнул по телу Джузо, почти не задержавшись, и уставился прямо в ту точку пространства, где секунду назад стоял Обито. В этом взгляде была такая пронзительная, животная осознанность, что Обито на миг показалось — он виден.

– “Он почуял меня, – холодная игла прошла по спине Обито. – Он почуял наблюдателя, как хищник чует другого хищника на своей территории”.

Тенку ухмыльнулся. Это была широкая, безумная, довольная ухмылка. Он медленно поднял окровавленную руку и помахал пальцами в воздух — приветствие, насмешка, благодарность зрителю за хорошее шоу. Потом развернулся, подошёл к телу Джузо, с профессиональной грубостью отстегнул от его пояса сумку со свитками и деньгами (часть аванса заказчика), взвалил обезображенный труп Ягуры на плечо и, не оглядываясь, зашаркал прочь из каньона, оставляя за собой кровавый след.

Обито остался стоять в искажённом пространстве. Звук удаляющихся шагов стих. В каньоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды да шелестом ветра над телом Джузо.

Обито появился рядом с трупом Джузо и без колебаний схватил его. Спираль пространства снова заколебалась, и Обито исчез так же бесшумно, как и появился.

Его последней мыслью, прежде чем полностью погрузиться в измерения Камуи, была не о Тенку, не о сломанном плане по хвостатым, не о мёртвом Мизукаге.

Он думал о цилиндрическом стеклянном сосуде, спрятанном в самом сердце его убежища. О глазе, плавающем в питательном растворе. О глазе, который когда-то видел пределы возможного. Глазе Шарингана, способном призывать чудовищные скульптуры для подавления хвостатых.

– “Даже Сусано, – подумал Обито с непривычной горечью, – это форма… Защита, копьё, гигант из чакры. У него есть пределы, слабые точки, логика. А это…”

Образ смеющегося подростка, выдирающего силу из собственных внутренностей, чтобы забить насмерть воплощение морской мощи, намертво врезался в его память.

– “…у этого предела нет. Только аппетит, который растёт”.

В темноте своего личного измерения Обито Учиха впервые за долгие годы почувствовал нечто очень близкое к простому, человеческому ужасу перед тем, что он, сам того не желая, возможно, разбудил, для чего и Бесконечное Цукуёми окажется не спасением, а просто… очередным холстом.

Глава 10

Боль была новым постоянным жильцом в моём теле. Она обосновалась в каждой мышце и суставе, вправилась в трещины костей, которые всё ещё срастались с тихим, назойливым хрустом. Я провёл сутки в пещере на побережье Уточи, куда оттащил труп Ягуры. Двигаться сразу было бы глупо. Безопасность, в первую очередь, заключалась в контроле. А мой контроль над телом, после того всплеска, напоминал тонкую плёнку, натянутую на бурлящий котёл.

За эти сутки я не спал. Сон был бы капитуляцией перед биологией. Вместо этого я практиковал то, что вычитал в архивах «Корня» о медитативных техниках восстановления циркуляции чакры. Это был активный процесс наблюдения и перераспределения.

Я сидел, скрестив ноги, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел на свои руки. Кожа на левой, которая соприкасалась с демонической энергией, была страшной — покрыта струпьями и свежими, розовыми участками новой плоти, похожей на кожу новорождённого. Правая, которой я наносил удары, была в синяках, суставы распухли. Ранение на боку затянулось плотным, некрасивым шрамом — работа инстинктивной регенерации, подстегнутой выжиганием Ян.

Я был ходячим памятником собственному прорыву, и мне это нравилось.

Каждое болезненное дыхание, каждый спазм в мышцах был напоминанием о том моменте — о вспышке ярости, о чистой, животной силе, вырванной у себя изнутри. Я переживал это снова и снова, пытаясь обработать ценные данные. Ощущения были записаны в памяти с клинической точностью: температура «горения» мышц, специфический вкус перегруженных нервов, чувство лёгкости в костях, когда они на миг перестали быть ограничением.

Теперь требовалось всё систематизировать.

Когда рассвело, я встал. Боль пронзила всё тело, но это уже была управляемая боль. Я сделал несколько медленных, глубоких вдохов, заставляя лёгкие расширяться вопреки протесту рёбер. Затем провел простейшую разминку, включавшую наклоны, повороты, приседания. Каждое движение было вызовом и проверкой новых границ.

Через час я уже двигался почти свободно. Боль стала фоновым шумом, как скрип не смазанных, но работающих шестерёнок. Я вышел из пещеры на узкую полоску берега. Море было спокойным, солёный ветер обдувал лицо.

Пришло время для практической оценки.

Я сосредоточился на ощущении чакры внутри. Её было мало — малая горстка пепла после пожара. Но качество… Качество изменилось. Если раньше моя чакра была похожа на инертную, холодную ртуть, то теперь в ней чувствовалась лёгкая, едва уловимая дрожь. Безусловно, это был отголосок того взрыва… Отпечаток выжженной жизненной силы.

Я вскинул руку и сконцентрировался. Чакра рванула по телу, концентрируясь в кулак. Энергии было немного, и её кое-как хватало даже на базовые манипуляции с чакрой, не говоря о чем-то более сложным в виде «Импульса».

Мышцы руки напряглись, с трудом преодолевая врождённую слабость. Они отозвались быстро, резко, будто стальная пружина, которую долго держали в сжатом состоянии и наконец отпустили. Я сжал кулак. Костяшки побелели. Я чувствовал в них силу, которой не было ещё два дня назад. Силу, которая теперь была моей по праву, а не одолжена у демона или вымолена у мира.

Я взмахнул рукой в воздухе, проведя короткий, резкий удар от плеча.

Воздух хлопнул вполне ощутимо, создав слабый хлопок. Влажный морской ветер на миг отхлынул от образовавшейся ударной волны.

Я опустил руку и долго смотрел на неё. Потом на моём лице появилась спокойная, удовлетворённая улыбка учёного, подтвердившего гипотезу.

– “Пять, может быть, семь процентов”, – пронеслось в голове.

Я сравнивал c той мощью, что была у меня в мире героев. С тем абсолютным «Распадом», способным стирать города. Сейчас я был слаб, до безобразия слаб. Но раньше я был слаб настолько, что и одного процента не достигал. Моё тело, мой дух, моя чакра в этом мире были искажены ограничениями этого тела и мира.

А сейчас… сейчас ограничения начали отступать. Я проломил потолок этого мира. Сила, которую я проявил в бою с Ягурой, и та, что сейчас дремала в моих мышцах, выводила меня на уровень, сравнимый с каге, а этих людей здесь считали вершиной.

И это было только начало. Я нашёл жестокий, саморазрушительный метод совершенствование. Выжигание Ян – превращение собственной жизни в топливо для силы. Это открывало пути.

Но для движения по этому пути нужны были ресурсы, стабильность и информация. Всё это могла дать Акацуки. Пора было отчитываться.

Я вернулся в пещеру к трупу Ягуры и к свитку с деньгами. Труп уже начал издавать сладковатый запах. Я равнодушно взвалил его на плечо. Он был тяжёл, но теперь его вес не казался неподъёмным.

Я вышел на открытое пространство и сосредоточился на кольце Акацуки на пальце. Чакра потянулась к артефакту.

– Пейн, – произнёс я мысленно, вкладывая в обращение ровный, лишённый эмоций тон.

Ответ пришёл не сразу. Только через несколько секунд в сознании возник холодный, многослойный голос.

– Говори.

– Задание выполнено. Цель ликвидирована. Материальные доказательства при мне. – Я сделал минимальную паузу. – Джузо погиб в ходе операции.

В эфире образовалась заминка, которую прервал собеседник через несколько мгновений.

– Обстоятельства?

– Столкновение с джинчурики в состоянии частичной трансформации. Джузо нанёс критический удар по защите, но не рассчитал отдачу. Выброс демонической энергии был точечным и мощным. Шансов выжить не было. – Я говорил чисто технически, как будто докладывал о поломке инструмента. Что, в сущности, так и было. Джузо был эффективным, полезным, но все же инструментом. Его уроки по контролю над телом и бою с мечом были ценны. За это я был ему благодарен. Но благодарность – это отчёт о полученных данных, не более. Никакой связи между нами не возникало. Не могло возникнуть. Он был осторожным профессионалом, видевшим во мне опасный артефакт. Я – исследователем, использовавшим его как источник знаний и прикрытие. Теперь источник иссяк.

– Ты ранен? – спросил Пейн.

– Получил повреждения, но это не критично. В течение суток приду в боеспособную форму. Оставшиеся задания по контракту в этом регионе закрою в ближайшие дни. После этого потребуется встреча для передачи доказательств и полного отчёта.

Снова пауза. Я понял, чьл его сознание анализирует мои слова, тон, сам факт того, что я выжил, а Джузо – нет.

– Направляйся в Амегакуре, – наконец прозвучал приказ. Голос был твёрдым, без колебаний. – Там тебя встретят. У тебя есть вопросы по текущим заданиям?

– Нет. Всё ясно.

Связь оборвалась. Кольцо на пальце перестало излучать едва уловимое тепло.

Я стоял, глядя на море. Амегакуре. Деревня Скрытого Дождя. Так вот, где находится основная база Акацуки, и место, где он вынашивал свои детские мечты о божественном наказании для мира. Теперь мне предстояло идти туда.

Там были архивы. Там была относительная безопасность для анализа полученных данных. И там, возможно, я смогу получить доступ к более глубоким знаниям о природе чакры, о душе, о том, как окончательно сломать перекос между Инь и Ян в моей сущности.

Я вздохнул, поправил ношу на плече и шагнул вперёд, к лесу, что начинался за пляжем. Предстояло проделать долгий путь. Но теперь у меня была сила, чтобы сделать это быстро.

Проходя мимо того самого каньона, где всё произошло, я на мгновение остановился. Место битвы было изрыто, скалы оплавлены. Там, в тени, лежало тело Джузо. Я не пошёл к нему. Забирать его не было смысла. «Обезглавливатель» я оставил там же. Пусть это будет его могилой. Профессионал погиб в бою. Логичный конец для мечника.

Я повернулся и ушёл, не оглядываясь. Впереди была дорога, новые данные для анализа и тихое, холодное ликование от того, что потолок, наконец, оказался не таким прочным, как казалось.

Встреча была назначена в том же месте — вонючей таверне порта Уточи. Тот же липкий стол, те же потёки неизвестного происхождения на стенах. Но атмосфера была иной. Помещение было наполнено не страхом одного запуганного капитана, а холодной, организованной напряжённостью.

Когда я вошёл, согнувшись под ношей завёрнутого в грубый брезент тела, в помещении было неожиданно пусто. В таверне было довольно-так тихо, но причина была проста – не было пьяных рыбаков, которые создавали этот ненужный шум. За столиком в углу сидели трое. Среди них не было заказчик – того толстого капитана.

Двое стояли по бокам, в классической манере охраны — неподвижно, руки свободны, взгляд скользил по мне, дверям и окнам. Они были в стандартной форме АНБУ Киригакуре: серо-голубые доспехи, маски-полумаски, скрывающие нижнюю часть лица. Чакра у них была ровной, закалённой, без дрожи. Тут буквально все – манеры, настороженность и одежда – кричало о том, что передо мной вовсе не новички.

А в центре, облокотившись о стол, сидел человек, которого я не видел раньше. Мужчина средних лет, с резкими, словно вырубленными из гранита чертами лица. Его правый глаз был скрыт повязкой, а левый смотрел с пронзительной, почти физической тяжестью. Он был без маски, в более изысканном варианте формы, с нашивками, указывающими на высокий ранг. Его чакра ощущалась иначе — «зоркая», проникающая, будто он видел не только тело, но и потоки энергии внутри. Видимо, передо мной был сенсор.

Я подошёл к столу и с глухим стуком опустил свёрток на пол у своих ног. Ткань в районе головы проступила тёмным пятном.

– Где капитан? – спросил я ровным тоном, глядя на человека с повязкой. Это явно был лидер группы.

Тот медленно поднял на меня свой единственный глаз. Его взгляд был тяжёлым, как свинцовый груз.

– Капитан Уточи был отозван для… отчёта, – произнёс он. Голос был низким, без эмоций, но в нём чувствовалась стальная привычка к власти. – Я – Ао. Доверенное лицо Госпожи Теруми, будущего Пятого Мизукаге. Мне поручено завершить эту операцию.

Интересно. Значит, заказчиком был не просто недовольный феодал или генерал, а сама верхушка оппозиции в Киригакуре. Мей Теруми убирала конкурента, расчищая себе путь на вершину власти. В этом была логика.

– Тенку, – представился я, не подавая руки. – Акацуки.

– Мы знаем, кто ты, – ответил Ао, выказывая голосом лёгкую, но отчётливую нотку недоверия. Его единственный видимый глаз прищурился. – Ты принес доказательства?

Я кивнул на свёрток. Один из охранников, не дожидаясь приказа, шагнул вперёд, опустился на колено и ловко развернул ткань.

Лицо Ягуры, или то, что от него осталось, предстало взорам. Следы моего кулака и колена можно было опознать даже без глубоких знаний в медицине. Но так опознать Ягуру было сложно. Благо, на груди остался характерный шрам от демонической чакры, являющийся следствием пробитого кокона. Неестественный излом шеи добавлял некоторые проблемы с опознанием, но не более. Опытный глаз без труда определял причину смерти: грубая физическая сила, применённая с чудовищной жестокостью и эффективностью.

Ао внимательно, почти бесстрастно, изучил останки. Его единственный глаз сузился. Он что-то искал. Вероятно, признаки обмана, подлога. Но подделать такие повреждения, да ещё и ауру демонической энергии, всё ещё слабо витавшую вокруг трупа, было невозможно.

– Подтверждаю, – наконец сказал он, откидываясь на спинку стула. Его взгляд снова устремился на меня. – Четвёртый Мизукаге, Ягура Каратачи, мёртв. Задание выполнено.

Я протянул руку, ладонью вверх. Молчаливый жест, понятный в любой вселенной.

Ао не спешил. Он переплёл пальцы на столе.

– Есть один нюанс, который требует разъяснения, – произнёс он. – Наш источник, который предоставил точные данные о маршруте и силе эскорта Ягуры, вчера вечером был найден мёртвым в своем же доме. Это очень чистая работа, над которой явно работал профи.

Я сохранял лицо каменной маской. Внутри же холодный аналитический механизм заработал на полную.

– “Новый ввод: агент-информатор убит. Время: после нашей атаки, но до отчёта. Кто? Конкурирующая фракция в Кири? Или… внутренняя чистка самих заказчиков?”

– Печально, – сказал я без тени сожаления. – Хорошие информаторы на вес золота.

– Он был опытным агентом, – продолжал Ао, не отводя пронизывающего взгляда. – Имел несколько уровней прикрытия. Его смерть… слишком удобна и слишком своевременна. Создаётся впечатление, что кто-то хотел замкнуть круг и устранить все нити, ведущие к этому делу.

В его словах ясно звучал намёк. Он подозревал, что убийство информатора — дело рук Акацуки. Своими словами он назвал и предполагаемую причину убийство. Попытка замести следы, чтобы никто не узнал, как именно была пробита оборона Мизукаге. Или потому, что информатор был «двойным игроком».

Я медленно покачал головой.

– Вампиры не пьют кровь других вампиров, – сухо произнёс я, используя местную поговорку, которую слышал от Джузо. – Убийство собственного информатора — дурной тон, который отпугивает будущих клиентов. Для нас это нелогично. – Я сделал паузу, давая ему переварить. – Кроме того, ваш человек мёртв. Вы никогда не узнаете, на кого он ещё работал. На Коноху, на Ивагакуре, или на одного из ваших же соперников в Совете. Теперь это всего лишь неразрешимая переменная в уравнении. Тратить на неё силы бессмысленно. Факт в том, что цель достигнута. Ваш политический противник устранён. Вы получили то, за что заплатили.

Ао смотрел на меня, и в его единственном глазе боролись подозрительность и холодный расчёт политика. Он понимал правоту моих слов. Раскопки в мире шпионажа могли вывести на свет такое, что поставило бы под угрозу не только сделку, но и саму позицию Мей Теруми. Иногда мёртвые тайны должны оставаться мёртвыми.

Молчание затянулось. Охранники не двигались, но их позы стали чуть менее напряжёнными. Они уловили сдвиг.

Наконец, Ао тяжело вздохнул. Он наклонился, достал из-под стола небольшой свиток и поставил его на стол с глухим стуком, который говорил о содержимом красноречивее любых слов.

– Пятьдесят миллионов Рьё. Полная выплата, как и договаривались. – Он пододвинул свиток в мою сторону. – Контракт закрыт. Вы не должны больше появляться в Стране Воды. Если Госпожа Теруми станет Мизукаге, ей не нужны будут напоминания о… тёмных союзниках.

Я взял свиток, оценил коротким всплеском чакры содержимое и прикрепил его к своему поясу рядом с сумкой аванса. Вся сумма была на месте.

– Сообщение будет передано, – ответил я, разворачиваясь к выходу. Мне нечего было больше здесь делать.

– И, Тенку, – окликнул меня Ао. Я остановился, не оборачиваясь. – Передай вашему лицу в спиральной маске… что Киригакуре теперь будет внимательно следить за ним.

Это была констатация нового статус-кво. Акацуки, убив каге, вышла из тени на самый край политической сцены. Теперь они были игроком, которого боялись и за которым наблюдали все.

Я не стал ничего отвечать, а просто вышел из таверны в солёный, влажный воздух порта.

Прямо у старого, полуразрушенного пирса дожидалась небольшая, но крепкая на вид рыбацкая шхуна. Её капитан, угрюмый тип с обветренным лицом, кивнул мне, увидев моё кольцо Акацуки. Это был заранее подготовленный путь отступления.

Я шагнул на борт. Шхуна почти сразу же, без лишних слов, отчалила от гниющих свай Уточи, развернула потрёпанные паруса и взяла курс на открытое море, прочь от Страны Воды.

Я стоял на корме, глядя на удаляющийся берег, покрытый мангровыми зарослями и туманом. В одной руке — свиток с деньгами, символ завершённой работы. Внутри — тело, измученное, но заряженное новой силой, и разум, полный свежих данных для анализа.

Смерть Джузо, подозрения Ао, убитый информатор — всё это было просто шумом. Помехами на чистой частоте главного открытия. Я нашёл способ ломать собственные ограничения. Я прикоснулся к силе, которая могла расти.

И теперь мне предстояло плыть в самое сердце нового мира — в Амегакуре, чтобы встретиться с человеком, который считал себя богом и мечтал подарить миру боль. Мне было интересно посмотреть на его эксперимент. И, возможно, использовать его лабораторию для своих собственных, куда более интересных опытов.

Ветер наполнил паруса, и берег окончательно растворился в серой дымке. Я закрыл глаза, чувствуя лёгкую дрожь в мышцах от предвкушения.

Мой путь продолжался, и мне не терпелось увидеть, какой мощи я смогу достичь, двигаясь по отличному от прошлого пути…

Глава 11

Путь через Страну Огня занял время. Боль, бывшая моим постоянным спутником после боя с Ягурой, к третьей неделе пути окончательно перешла в разряд фонового шума. Она никуда не делась — просто встроилась в общую схему, стала одной из переменных, которые я учитываю при каждом движении, как погоду или рельеф. Путь был бессобытийным, что шло на пользу. Я переваривал опыт, выжатый из того боя, как скупой алхимик выпаривает эликсир из грубой массы.

Выжигание Ян являлось порывом, за которым стоит чистая, холодная воля к преодолению. Это было грубым, самоубийственным ключом. Моё тело, медленно заживляя раны, одновременно привыкало к новому, чуть более высокому базовому уровню. Как будто порог боли и предела сдвинулся на сантиметр. В масштабах вселенной — это было ничто, но в масштабах моего хрупкого сосуда — это было сравнимо с переходом в новую эпоху.

Амегакуре возникла на горизонте не постепенно, а явилась сразу — чёрной, зубчатой грозой, вставшей стеной на пути. Высоченные металлические башни, обвитые трубами и переходными мостами, упирались в вечно серое, дождливое небо. Вместо деревьев здесь были стальные фермы, а вместо запаха земли и леса — запах машинного масла, влажного бетона и озона. Я замер на краю леса, глядя на это сооружение. Это разительно отличалось от шинобийских посёлков, коих было немало в этом в мире. Здесь, скорее, подошло бы иное определение — город-крепость, являющийся порождением совершенно иной эпохи. В это месте ощущалась своя, уникальная логика — логика тотального контроля и промышленной мощи. Пожалуй, сей факт создавал унылую, утилитарную эстетику, напоминавшую мне руины городов из прошлой жизни после долгих лет упадка. Здесь не было и намёка на «волю огня» или «традиции предков». Здесь была только воля железа, дождя и того, кто сидел в центральной башне.

Меня не остановили на внешних постах. Моё кольцо и плащ с красными облаками являлись пропуском куда более веским, чем любая бумажка и печать. Я прошёл под тяжёлыми, сочащимися конденсатом воротами, и окунулся в полумрак улиц-ущелий. Вода капала повсюду: с желобов, с труб, с козырьков. Постоянный, монотонный стук капель по металлу был саундтреком этого места. Люди — а их было мало — шли, не поднимая голов, укутанные в прорезиненные плащи. Их глаза, мелькавшие из-под капюшонов, были пусты. Я не могу сказать, что они были напуганы или угнетены чем-то. Скорее, эти люди потеряли человечность? Не знаю… Они напоминали мне хорошо отлаженные детали, у которых нет своей функции, кроме как занимать место в механизме.

И здесь меня не останавливали патрули или часовые, которые я заприметил на высоких зданиях. На встречу мне вышла весьма неординарная личность.

Она вышла из тени массивной водостока, словно материализовалась из самого дождя. Высокая, стройная девушка в том же чёрно-красном плаще, но её облачение казалось естественной частью пейзажа. Её сиреневые волосы, собранные в сложный узел, и необычные, словно оригами, украшения в виде бумажных цветков контрастировали с суровостью окружения, но контраст этот был декоративным, словно искусственное растение поместили в бетонном дворе. Её лицо было прекрасно, обладая безупречными, холодными линиями, лишёнными мимики. Глаза смотрели сквозь тебя, оценивая, как объект, явление, потенциальную угрозу или ресурс.

Конан. Я знал её имя из краткого брифинга Пейна. Она была его правой рукой.

Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд. Дождь барабанил по её бумажным украшениям, но они не размокали.

– Тенку, – произнесла она. Голос был ровным, мелодичным, но абсолютно лишённым тепла, как звук падающей в пустоту капли. – Следуй за мной.

Она развернулась и пошла, не проверяя, иду ли я за ней. Её походка была бесшумной и плавной, будто она скользила над миром.

Я последовал. Мы шли по лабиринту переулков, поднимались по наружным лестницам, пересекали мосты, висящие на головокружительной высоте. Я изучал её спину, её невозмутимость. В ней была завершённость фанатика, для которого мир давно разделился на «истину» Пейна и всё остальное — фоновый шум. Она была красива, и её холод делал красоту еще более привлекательной. Казалось, я смотрел на куклу из бумаги и веры. Красива, как отточенный клинок или идеальная архитектурная форма. Я испытывал к ней холодный исследовательский интерес. Какой слом, какая боль превратили живую девушку в такое? Было ли это результатом той самой «боли», которую проповедует её бог? Ирония была бы восхитительна.

Мы вошли в основание самой высокой башни. Внутри было сухо, тепло и пустынно. Лифт, гулко взмывающий вверх по шахте, добавлял еще одну галочку мрачности этому месту. Конан стояла рядом, не глядя на меня. Её профиль был вырезан из фиолетового агата.

– Тебе предоставят помещение, – сказала она, не поворачивая головы. Её голос в замкнутом пространстве звучал иначе — тише, но оттого ещё более чётко. – Пейн ожидает тебя. После ты сможешь отдохнуть.

Холодный голос без эмоций констатировал мне факты.

– Вы всегда встречаете новых членов лично? – спросил я, больше чтобы понаблюдать за реакцией, чем из-за желания узнать.

Она на секунду замерла, как будто вопрос был на непонятном языке. Затем, медленно, повернула голову. Её фиалковые глаза встретились с моими. В них не было раздражения. Они были наполнены оценкой уровня угрозы, которую представляет собой моё любопытство.

– Нет. Ты — особый случай. Тенку. – Она произнесла моё имя снова, и в этот раз в нём прозвучал оттенок чего-то вроде… профессионального признания. Как мастер, называющий редкий инструмент по имени. – Ты оставил после себя пепел и тишину. Такого здесь ещё не было. Пейн желает видеть феномен лично.

Конан даже и не думала мне льстить, а напрямую говорила о том, каким статусом сейчас я обладаю: не человек, не союзник, а явление природы, которое нужно доставить по назначению. И в этом было что-то невероятно честное. После лицемерия Конохи, после игр Данзо, эта ледяная, безличная честность была почти освежающей.

– Понятно, – сказал я. – Я надеюсь, феномен не разочарует.

Уголок её губ — идеально очерченный, бледный — дрогнул на миллиметр. Это не было улыбкой. Это было микроскопическим сбоем в программе, демонстрирующий кратковременный интерес к нестандартному ответу.

– Сомнительно, – ответила она так же ровно, и снова повернулась к дверям лифта.

Этого было достаточно. Контакт установлен. Она увидела во мне необычный паттерн. Я увидел в ней уникальный, законченный психологический артефакт. Этого хватило для возникновения… взаимного профессионального внимания. В мире, где всё было либо инструментом, либо целью, такое внимание могло стать основой для чего-то большего. Или, что более вероятно, основой для интересного эксперимента.

Лифт остановился. Мы вышли в просторный, круглый зал с высокими окнами, за которыми клубился туман. В центре зала, спиной к нам, стояла фигура в знакомом мне плаще с алыми облаками. Когда он обернулся, я увидел ряд холодных, металлических пирсингов и безжизненные, концентрические глаза Мудреца Шести Путей. Эх, так значит это была не иллюзия во время связи. Этот Пейн и вправду является носителем столь редких и, вероятно, опасных глаз.

Конан, не сказав ни слова, отступила в тень у стены, растворившись в ней, как страж.

– Тенку, – произнёс Пейн. Его голос был нечеловеческим, напоминая многослойное эхо, звучащее прямо в сознании. – Ты выполнил контракт. Устранил одного из так называемых «богов» этого мира. Нарушил их хрупкий порядок.

– Я выполнил работу, – спокойно поправил я. – Мизукаге был препятствием для заказчика. Его устранение — демонстрация возможностей Акацуки. Не более.

– Не более? – в голосе Пейна, лишённом интонаций, всё же прозвучал намёк на холодную иронию. – Ты стираешь с лица земли клан, а затем — каге. И называешь это «работой». В твоих действиях нет гнева, нет ненависти к системе. Есть лишь… методичность.

– Эффективность, – уточнил я. – Гнев и ненависть — нерациональные затраты энергии. Они мешают видеть структуру.

Пейн смотрел на меня своими божественными глазами. Я чувствовал, как его взгляд, усиленный Риннеганом, пытается проникнуть глубже, чем глаза обычного человека. Он явно искал трещины, мотивацию, боль — все то, что могло бы объяснить основы моей силы и могущества.

– Ты отвергаешь мою философию. Почему? Боль и вправду может объединить мир.

– Я её не отвергаю, а считаю её неполной, – ответил я. – Боль — это следствие сломанной системы, о которой я говорил Джузо. Вы хотите лечить симптом, заставив всех болеть одинаково. Я же интересуюсь устройством самого организма, чтобы понять, можно ли его починить, или проще… создать новый. А для изучения нужны инструменты и лаборатория, которые вы любезно можете предоставить.

Наступила тишина. Дождь стучал в стекла. Конан в тени не шевелилась.

– Джузо Бива был ценным человеком, – наконец сказал Пейн. – Его потеря ощутима. Но результат оправдал это. Ты доказал, что Акацуки может достигать целей, которые прежде считались недостижимыми. Ты – стихийная сила, которую пока нельзя направить, но можно выпустить в нужную сторону. Пока это полезно.

Он сделал паузу, и его следующий приказ прозвучал уже без намёка на дискуссию.

– На данный момент заданий для тебя нет. Ты можешь оставаться здесь, пользоваться архивами, которые мы сочтем возможным тебе открыть, и восстанавливать силы. Твоё помещение уже готово. Когда понадобится твоя… специфическая экспертиза, Конан тебе сообщит.

Он повернулся обратно к окну, демонстрируя, что аудиенция окончена. Разговор был сухим, деловым, без попыток обратить в свою веру. Пейн, как и я, был прагматиком. Он видел во мне аномалию, оружие, и пока это оружие стреляло в его врагов, вопросы идеологии могли подождать. Меня это устраивало.

Конан вышла из тени и жестом пригласила следовать за ней. Она отвела меня в боковое крыло башни, в небольшую, аскетичную комнату с койкой, столом, полкой и крошечным окошком, выходящим в бетонную шахту между зданиями. Всё было чисто, пусто и функционально.

– Еда будет доставляться в комнату, – сказала она. – Не покидай башню без разрешения.

Она снова исчезла, оставив меня наедине с гулом дождя и вентиляции.

Несколько дней я провёл в почти полной изоляции. Изучал предоставленные архивы — в основном, открытые тактические сводки, географические отчёты, базовые труды по чакре. Ничего сокровенного. Тело, наконец, пришло в относительную норму. Новый базовый уровень закрепился. Я стал чуть сильнее и быстрее. Но это было лишь чуть.

На пятый день монотонию нарушило не приглашение Пейна и не зов на задание. В мою дверь, без стука, вошёл необычный человек.

Личность обладала массивным, грузным телом и была закутана в чёрный плащ. У незнакомца были зелёными, бесчувственными глазами, смотрящими из-под балахона. Его лицо было прошито грубыми тёмными нитями, как сшитый из разных лоскутов мешок. Он вошёл, оценивающе окинул комнату взглядом бухгалтера, проверяющего смету, и уставился на меня.

– Тенку, – произнёс он хриплым, лишённым всяких колебаний голосом. – Я – Какузу, ведаю финансами организации. Мне нужен отчёт по контракту в Стране Воды.

Я молча достал из походной сумки два свитка: один с остатками аванса, второй — с финальной выплатой от Ао. Положил на стол. Какузу подошёл, взял первый. Его пальцы с неожиданной для его комплекции ловкостью и скоростью развязали шнурки, и он буквально погрузил лицо в пачки банкнот, пробегая по ним взглядом, словно сканируя. Он не пересчитывал — он как будто взвешивал их стоимость своим древним, циничным чутьём.

– Аванс двадцать пять миллионов. Расходы? – отрывисто спросил он, не отрываясь от денег.

– Незначительны. Покупка лодки, провизия. В пределах ста тысяч, – ответил я.

– Хм. Рационально, – пробурчал он, откладывая первый свиток и хватая второй. Его глаза загорелись холодным, алчным огнём при виде основной суммы. – Пятьдесят миллионов. Полный расчёт без задержек… Большая редкость в наше время. Обычно заказчики пытаются сэкономить на мёртвых наёмниках.

– У этого заказчика были серьёзные политические причины платить сполна и вовремя, – заметил я.

– Политика, – фыркнул Какузу с презрением, аккуратно упаковывая оба свитка в свой бездонный плащ. – Временное явление. Деньги — вечны. Деревни, каге, войны — всё это пыль. Они возникают и рушатся. А деньги… деньги просто перетекают из одних рук в другие. Они — единственная настоящая, постоянная сила в этом мире. Единственная истинная мера всего: силы, лояльности, страха, даже жизни.

Он посмотрел на меня своими зелёными, мёртвыми глазами. Эти глаза отличались от тех глаз, с которыми сталкивался ранее. Здесь не наблюдалось безумия Орочимару или фанатичной убеждённости Пейна. В них был ледяной, выверенный столетиями практический цинизм.

– Ты, я слышал, тоже ценишь прагматику. Говоришь о системе, о механизмах. Запомни: главный механизм, который движет любой системой, любой войной, любым миром — это вот. – Он похлопал ладонью по плащу в том месте, где исчезли свитки. – Всё остальное — слова, иллюзии, ветер. Боги и герои воюют за идеи, но снабжают их армии — за деньги. Хокаге строит деревню на золоте, а не на «воле огня». Пейн хочет изменить мир, но для этого ему нужны ресурсы. А ресурсы — это всегда деньги.

Я слушал его, и впервые за долгое время почувствовал нечто вроде интеллектуального удовлетворения. Здесь, в цитадели фанатиков, оказался человек, чья философия была до примитивности честной и невероятно глубокой одновременно. Он не спорил о природе страданий. Он констатировал природу мира.

– Вы утверждаете, что деньги — это конечная цель? – спросил я.

– Цель? Нет, – Какузу покачал головой. – Деньги — это кровь. Цель — это то, что ты делаешь, когда кровь течёт по твоим жилам. Её можно копить, как я. Можно тратить на власть, как даймё. Можно вложить в безумную идею, как Пейн. Но без крови система мертва. Ты, уничтожив клан и каге, не просто стёр их с карты. Ты вызвал колоссальный переток капиталов, перераспределение ресурсов, новый виток расходов на безопасность и шпионаж. Ты изменил экономический ландшафт региона. Вот твоё настоящее наследие. Пепел развеется. А контракты на усиление охраны для новых каге, заказы на новое оружие, взятки за информацию о тебе — это останется.

Он говорил о массовом убийстве и политическом убийстве как о биржевых операциях. И в его словах была своя, чудовищная правда.

– Значит, чтобы сломать систему, нужно сломать её экономику, – заключил я.

– Сломать? – Какузу фыркнул. – Зачем ломать то, что приносит доход? Систему нужно понимать и использовать, как я…. как мы, Акацуки. Мы — хищники, которые кормятся на её вечных войнах. Мы — часть её кровеносной системы, только более эффективная. Мы берём плату за то, чтобы система продолжала работать, порождая новые конфликты, за которые снова будут платить. Это вечный двигатель гениальный в своей простоте.

Он повернулся к выходу. Его плащ тяжело волочился по полу.

– Твой гонорар учтён. Твоя доля от общих фондов организации будет начисляться по мере выполнения заданий. Не трать её на глупости. Деньги должны работать. Иначе зачем они?

На пороге он обернулся.

– И да. Добро пожаловать в Акацуки, новичок. Ты хотя бы не идиот и знаешь цену вещам. В отличие от некоторых мечтателей.

Дверь за ним закрылась, и я остался один. За окном, в узкой щели между башнями, моросил вечный дождь. Мысли Какузу витали в комнате, как тяжёлый, прозаичный запах. Деньги как кровь системы. Акацуки как паразит в её кровотоке. А я? Что я был в этой схеме?

Я не был паразитом. Я был… катализатором распада. Ускорителем процессов, которые и так шли. Я не зарабатывал на системе. Я изучал её, нанося точечные удары по ключевым узлам, и наблюдал, как она корчится в конвульсиях. Клан Учиха был таким узлом. Мизукаге — другим. Деньги были побочным продуктом, удобным инструментом. Но не целью.

Целью было знание. Понимание механизмов — социальных, экономических, энергетических. Чтобы однажды понять главный механизм — тот, что позволял мне стирать всё остальное, и, возможно, стирать уже не отдельные детали, а сами принципы.

Я подошёл к окну. Где-то внизу, в бетонных каньонах, текла своя, серая жизнь. Где-то выше, в своей башне, Пейн вынашивал планы божественного возмездия. Где-то в архивах лежали свитки, которые могли пролить свет на природу Инь и Ян. А здесь, в этой комнате, стоял я. Но кто я? Инструмент? Оружие? Катализатор? Или учёный? Нет, я всё сразу.

Путь продолжался. И следующая точка для изучения, следующая переменная в уравнении, уже маячила на горизонте. Нужно было лишь дождаться, когда система, чью кровь так ценил Какузу, снова породит для меня интересную задачу. Или когда я сам найду, куда направить лезвие своего любопытства.

Глава 12

В комнате пахло старым камнем, влажной штукатуркой и слабым, едва уловимым запахом моих собственных лекарственных мазей. Я сидел на краю койки, растирая между пальцами горсть сушёных ягод и зёрен. Хаге, мой ворон, восседал на сделанной из обломка трубы жердине у стены. Его чёрные, как полированное обсидиан, глаза следили за каждым движением моей руки с холодноватым, не птичьим интеллектом.

– Держи, – бросил я ему ягоду.

Клюв щёлкнул в воздухе, ловя добычу без единого шума. Он глотал не спеша, с достоинством, словно делал мне одолжение, принимая пищу. Между нами не было контракта господина и слуги. Было взаимное признание полезности. Он был моими глазами в небе и проводником в пространстве. Я был его источником пищи и, что важнее, интересных наблюдений. В его взгляде иногда мелькало что-то, напоминающее мне Шигараки, – скучающее, пресыщенное созерцание абсурда всего сущего.

Дверь открылась без стука.

В проёме замерла Конан. Её фиолетовые волосы, собранные в сложный узел, казались единственным ярким пятном в сером полумраке коридора. Её холодные и оценивающие глаза скользнули по комнате, по мне, по ворону, и вернулись ко мне.

– Для тебя есть миссия, – произнесла она. Голос был ровным, без интонаций, как всегда.

– Через десять минут буду готов, – ответил я, не прекращая кормить Хаге. Мои пальцы снова погрузились в мешочек с кормом.

Я ожидал, что она кивнёт и исчезнет, как призрак. Но Конан не ушла. Она стояла на пороге. Её плечи были чуть напряжены, что для неё, всегда безупречно контролируемой, было равносильно крику замешательства. Её взгляд задержался на Хаге.

Внутренний аналитик тут же включился. Причин её поведения могло быть несколько. Во-первых, миссия могла быть срочно и требовала немедленного выдвижения, однако в таком случае её бы лицо оставалось беспристрастным.

С другой стороны, была небольшая вероятность, что у неё есть дополнительное поручения для меня от Пейна. В таком случае, если мы отправимся на задание не вдвоем, то сообщить об этом сейчас было бы очень кстати. Вот только… к чему такие паузы?

Ну и последний вариант, казалось, был самым очевидным, пусть и плохо сходился с той девушкой, которую я знал, как Конан.

– Хочешь покормить? – спросил я, протягивая ей горсть корма. Это был чистый эксперимент. Проверка реакции нестандартного существа на нестандартный стимул.

Конан замешкалась на секунду. Её пальцы, обычно сложенные в готовности сложить печать, разжались. Она медленно шагнула в комнату, подошла и приняла из моей ладони зёрна. Её прикосновение было прохладным и сухим.

Она повернулась к Хаге. Ворон наклонил голову набок, изучая новую кормилицу. Конан, с неожиданной осторожностью, высыпала несколько зёрен на ладонь и протянула руку.

В этот момент я встал и, не обращая на неё внимания, сбросил с себя потрёпанную домашнюю тунику. Под ней была лёгкая, практичная одежда. Я достал одежду для путешествия и начал методично надевать её: сначала чёрные, плотные штаны, затем серую рубашку из прочной ткани, поверх неё – защитный жилет со множеством карманов.

Краем глаза я заметил, как спина Конан застыла. Её уши, виднеющиеся из-под волос, покраснели. Она сделала вид, что полностью поглощена кормлением Хаге, который, чувствуя её рассеянность, вальяжно клевал с её ладони.

– “А это весьма интересно. Реакция на обнажённое (частично) мужское тело весьма однозначная. Это признак сохранения базовых социальных инстинктов, несмотря на фанатичную преданность Пейну. Возможно, она еще не так потеряна, как я думал.”

Я не стал комментировать её смущение. Застегнув последний ремень на ноге, я подошёл к полке, взял свой плащ с красными облаками и накинул его.

– Я готов, – сказал я, проверяя наличие кунаев, взрывных печатей и свитков в поясной сумке.

Конан обернулась. Её лицо снова стало бесстрастной маской, но лёгкий румянец на щеках ещё не совсем сошёл. Она кивнула и вышла в коридор. Я свистнул Хаге, и ворон вспорхнул, устроившись у меня на плече, удобно вцепившись когтями в уплотнённую ткань плаща.

Мы шли по бесконечным, похожим друг на друга коридорам башни. Стук наших шагов и тихое карканье Хаге были единственными звуками.

– Может, расскажешь детали, – решил я нарушить это молчание.

Конан, не замедляя шага, заговорила своим мелодичным, лишённым тепла голосом:

– Наш путь лежит в страну Горячих Источников. Задача – вербовка нового члена организации. Состав группы: ты, я, Какузу.

Это заявление заставило мой внутренний диалог замолчать на мгновение.

– “Вербовка? Для меня это был новый тип задания. Ранее функционал сводился к устранению, защите или добыче информации. Вербовка предполагает оценку психологии, переговоры, прогнозирование долгосрочной полезности. Хм, можно ли расценивать выдачу такую миссии мне, как повышение уровня доверия? Хотя… вряд ли. Наиболее вероятнее, это проверка многофункциональности инструмента. Какузу в группе – элемент контроля и оценки финансовой целесообразности будущего члена. Конан – представитель лидера, демонстрирующий серьёзность намерений.”

– Кого именно? – спросил я.

– Ниндзя по имени Хидан, – ответила Конан, и в её голосе появился лёгкий, но заметный оттенок… брезгливости? Нет, скорее профессионального неприятия непредсказуемого фактора. – Он орудует в регионе Страны Горячих Источников. Недавно устроил там резню в одном из храмов. Местные власти и наёмники не могут с ним справиться.

Она повернула голову, и её фиалковые глаза на мгновение встретились с моими.

– Ходят слухи, что причина его неуязвимости – бессмертие.

Тяжёлое и неправильное слово повисло в воздухе.

Бессмертие.

Мой разум, обычно такой быстрый и цепкий, на секунду споткнулся об это понятие. В моей прошлой жизни – мире героев и злодеев – были долгожители. Были те, кто продлевал себе жизнь за счёт чужих сил, как “Все За Одного” с его Причудой. Была регенерация, феноменальная выносливость, временная неуязвимость. Но бессмертие? Абсолютная невозможность умереть? Это звучало как абстракция, детская сказка или плохая шутка. Это было… нарушением базовых правил. Аннигиляция, распад, конец – это были константы, которые я понимал и принимал. Бессмертие же было отрицанием самой сути конечности.

– Бессмертие? – переспросил я. Впервые за долгое время в моем голосе прозвучало неподдельное, почти детское любопытство, смешанное с лёгким скепсисом. – В смысле – его нельзя убить? Совсем? Что именно ты подразумеваешь под этим термином? Физическая неуничтожимость? Остановленное старение? Или просто очень хорошая регенерация?

Конан, кажется, уловила сдвиг в моей интонации. Её брови чуть приподнялись.

– Данные отрывочны. Свидетели говорят о ниндзя, который продолжает сражаться и насмехаться над противниками, получив ранения, которые должны быть смертельными. Отрубленные конечности присоединяются обратно. Пробоины в груди зарастают. Он называет себя адептом «религии Джашина» и утверждает, что его тело даровано богом. Его методы… ритуальны. Он убивает, используя странные и аморальные обряды.

– “Религиозный фанатик с регенерацией. Интересная комбинация.”

Но слово «бессмертие» всё ещё висело в воздухе. Оно щекотало мой разум. В моём прошлом мире не было по-настоящему бессмертных. Были очень, очень живучие. Но здесь, в мире чакры, демонов и странных техник…

– Забавно, – произнёс я, и на моих губах появилась лёгкая, заинтересованная улыбка. – Очень забавно. И Пейн считает, что такой… феномен… может быть полезен организации?

– Его способность представляет тактическую ценность, – сухо ответила Конан. – Неуничтожимый авангард, отвлекающий фактор, живой щит. Если, конечно, его фанатизм поддаётся контролю.

Она снова посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде… расчёта.

– Бессмертие в мире ниндзя – не такая уж редкость, как может показаться. Мы уже знаем о разных его формах. Орочимару ищет его через смену тел. У Пейна… особая природа. А Какузу…

Она сделала паузу, давая мне понять.

– …Какузу живёт уже много десятилетий. Его тело… модифицировано. Он способен жить практически вечно, если его сердца в безопасности.

– “Сердца?! Во множественном числе.”

Это была уже не просто информация. Это был ключ. Загадка, брошенная к моим ногам. И Конан бросила её намеренно. Чтобы проверить мою реакцию? Чтобы заинтересовать? Чтобы показать, что бессмертие в Акацуки уже есть, и оно имеет приземлённую, циничную механику?

Мы вышли на открытую площадку. Ветер гулял между трубами. Здесь нас уже ждал Какузу.

Его массивная фигура в чёрно-красном плаще казалась частью индустриального пейзажа. Зелёные глаза под капюшоном смерили меня оценивающим взглядом.

– Новобранец, – хрипло проговорил он. – Надеюсь, твои таланты не ограничиваются созданием бесполезного пепла. На вербовке нужно думать, а не крушить. Особенно когда вербуемый, по слухам, не поддаётся крушению.

Я не ответил сразу. Вместо этого я сделал то, чего не делал раньше с ним. Я сконцентрировался и отпустил часть сдерживающих заслонов восприятия для глубокого сканирования. Я не пытался проникнуть в его защиту, а просто «прислушался» к паттерну его жизненной силы.

И ощутил несколько узлов, несколько центров. Они пульсировали в разном ритме, будучи спрятанными глубоко внутри, защищены слоями чужеродной ткани и усилены чакрой, но они были. Я отчетливо ощущал их.

Всего их было пять.

Пять отдельных, автономных сердец, вшитых в одно тело. Пять жизней в одном сосуде. Это был физиологический факт. Передо мной был пример бессмертия не через неуязвимость, а бессмертие через избыточность, через резервирование. Как если бы у автомобиля было пять двигателей.

Впервые за долгое время я испытал нечто очень близкое к чистому, научному восхищению. Это было гениально в своём циничном прагматизме. Уродливо, чудовищно, но совершенно логично с точки зрения выживания.

– Я умею наблюдать и делать выводы, Какузу, – наконец ответил я, медленно возвращая восприятие в нормальное состояние. Мой голос звучал ровно, но внутри всё пело от нового знания. – Иногда разрушение – лишь наиболее эффективный способ донести мысль. Но… иногда гораздо интереснее понять, как устроен механизм, прежде чем решать, стоит ли его ломать. Особенно если у механизма… несколько точек отказа. Или, точнее, несколько дублирующих систем.

Я посмотрел прямо в его зелёные, безжизненные глаза. Я не сказал прямо «пять сердец». Но дал понять, что вижу. Что понял принцип.

Какузу замер. На его сшитом, неподвижном лице не дрогнул ни один мускул, но его чакра на мгновение – всего на долю секунды – дрогнула, проявив холодную, переоценочную настороженность. Он понял, что его секрет не такой уж и секрет.

– Хм, – издал он хриплый звук. – Наблюдательность – тоже ресурс. Главное – чтобы она приносила дивиденды, а не лишние вопросы. Что касается нашего нового кандидата… – В его голосе прозвучало презрение. – Религиозный фанатик – самый ненадёжный тип. Но если его «бессмертие» реально и может приносить доход… его можно будет использовать. Посмотрим, выдержит ли его вера встречу с настоящей экономикой.

Конан сложила печать. Из бумаги сформировался огромный журавль. Мы поднялись на его спину.

Я сидел, чувствуя вибрацию крыльев. Хаге прижался к плечу. Мои мысли уже мчались вперёд.

– “Два типа бессмертия.”

Один — циничный, механистичный, построенный на краже и резервировании, сидел напротив.

Другой — фанатичный, религиозный, основанный на вере и, возможно, проклятии, ждал нас впереди.

И был я. Тот, кто понимал только конец. Тот, для кого сама концепция вечной жизни была одновременно абсурдной и невероятно притягательной как объект изучения. Что произойдёт, если применить «Распад» к тому, что называют бессмертным? Оставит ли он пепел? Или встретит сопротивление совершенно иного порядка?

Журавль взмыл в дождливое небо. Я смотрел на удаляющуюся Амегакуре, и внутри разгорался холодный, ненасытный огонь предвкушения.

Мы летели несколько часов. Амегакуре растворилась в серой пелене дождя и облаков, сменившись сначала унылыми равнинами, а затем – холмистой местностью, от которой уже тянуло запахом серы и влажной земли. Конан вела журавля неспешно, выбирая маршрут подальше от крупных дорог и поселений.

Наконец, она направила бумажную птицу вниз, к одному из многочисленных ущелий, поросших хвойным лесом. Мы приземлились на небольшой поляне, с трёх сторон окружённой скалами, с которых стекали тонкие струйки тёплой воды, образуя мелкие, парящие ручейки. Воздух был влажным, тёплым и плотным, с ярко выраженным минеральным запахом. Сумерки сгущались, окрашивая небо в сиреневатые тона.

Конан распустила журавля. Бумага разошлась на тысячи листков, которые сложились в аккуратный, почти невидимый на фоне скал навес, создавая укрытие от возможного дождя. Какузу, не говоря ни слова, тяжело опустился на камень и, достав из складок плаща походный счётный набор, начал что-то подсчитывать, бормоча себе под нос о «транспортных расходах» и «потерянном времени».

Я скинул Хаге с плеча. Ворон, почуяв свободу, взлетел на ближайшую сосну и уселся на суку, наблюдая за окрестностями. Я достал из сумки немного провизии – сушёное мясо, лепёшки, флягу с водой – и сел на другой камень, вполоборота к Конан.

Она стояла у края поляны, глядя на струящийся по скалам пар. Её профиль, освещённый последним светом угасающего дня, казался вырезанным из фарфора. Но в её позе, обычно безупречно прямой, была едва уловимая усталость. Речь идет не о физиологии – шиноби нашего уровня банально не могут выдохнуться, сидя на объекте передвижения. Её усталость носила накопительный характер… Она смотрела на пар, и её глаза, всегда такие пустые и сосредоточенные, на миг стали просто глазами молодой женщины, наблюдающей за чем-то простым и красивым.

– “Конан в состоянии покоя. Отсутствие непосредственной угрозы или задачи позволяет проявиться фоновым процессам психики. Наблюдается расслабление мимических мышц, изменение паттерна дыхания. Признаки лёгкой меланхолии или, возможно, рефлексии.”

Я не стал анализировать это дальше. Вместо этого я взял одну из лепёшек, разломил её и, подойдя, молча протянул половину ей.

Она вздрогнула, почти незаметно, и повернула голову. Её глаза снова стали пустыми и оценивающими, но я уже видел в них отблеск того, что было секунду назад.

– Ты не ела с утра, – констатировал я. – Это нерационально. Любому человеку требуется кушать.

Она посмотрела на лепёшку, потом на меня, и приняла.

– Спасибо, – сказала она без интонации, но это было уже не автоматическое «спасибо» солдата. Оно было чуть тише.

Мы ели молча. Тишину нарушали лишь бормотание Какузу, шелест воды и редкие звуки леса. Я смотрел, как она ест – маленькими, аккуратными кусочками. Как её пальцы, натренированные сотнями тренировок, теперь просто держали пищу.

– Твои цветы, – вдруг сказал я, неожиданно для себя самого. – Бумажные. Они всегда одинаково совершенны. Но настоящие цветы… они намного лучше, ибо они живые.

Конан перестала жевать. Она посмотрела на бумажный ирис, украшавший её волосы.

– В Амегакуре нет цветов, – ответила она после паузы. Её голос был тихим, будто она говорила не со мной, а с собой. – Только дождь, металл и бетон. Бумага… она не вянет. Её не нужно поливать. Она всегда сохраняет форму, которую ей придали.

– Но она не пахнет, – заметил я. – И не чувствует солнца.

Она подняла на меня глаза. В них промелькнуло что-то сложное – не понимание, а скорее признание самого факта.

– Запах и солнце… это излишества. Они отвлекают. Бумага функциональна. Она может быть цветком, оружием, или укрытием. Она служит цели.

– А что служит тебе? – спросил я. Вопрос вырвался сам собой, без тактического расчёта. Мне было искренне интересно.

Конан замерла. Она смотрела на меня, и в её взгляде шла внутренняя борьба. Годами выстроенные барьеры сражались с простым человеческим желанием… просто ответить. Она открыла рот.

– Служба Пейну – это и есть моя цель, – прозвучал заученный, холодный ответ. Но он прозвучал с задержкой в полсекунды. И в её глазах, прежде чем они снова стали пустыми, я увидел тень той девочки, которая когда-то, до боли, до войны, до превращения в «ангела», возможно, любила запах настоящих цветов.

В этот момент с другой стороны поляны раздался хриплый, раздражённый голос:

– Прекратите эту бесполезную болтовню. Или вы забыли, зачем мы здесь?

Какузу отложил счётную доску и поднялся. Его зелёные глаза горели холодным, практичным огнём.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать поэзию и цветы. Мы здесь, чтобы завербовать психа, который, если верить слухам, не может умереть. И чтобы он приносил пользу организации. Всё остальное – сентиментальные издержки, которые не конвертируются в прибыль.

Он тяжёлой поступью подошёл к нам.

– План прост. Завтра на рассвете выходим к тому храму, где он устроил резню. По всем признакам, он тщеславный фанатик. Значит, его можно приманить вызовом или возможностью проповедовать свою ересь более широкой аудитории. Ты, – он ткнул пальцем в мою грудь, – будешь молчать и наблюдать. Твоя задача – оценить, реально ли его бессмертие, и если да, то как его можно нейтрализовать в случае чего. Она, – кивок на Конан, – будет вести переговоры от имени Пейна. А я – оценивать потенциальные расходы и доходы от его включения в штат. Всё ясно?

Его грубые и неоспоримые слова висели в воздухе. Они разрушили ту хрупкую, едва возникшую тишину, в которой можно было говорить о цветах и запахах.

Конан снова стала куклой из бумаги и долга. Она кивнула, её лицо было бесстрастно.

– Всё ясно.

Я тоже кивнул, возвращаясь в привычную колею анализа и расчёта.

– Ясно.

Но глубоко внутри, куда не доставал цинизм Какузу, остался крошечный осколок того момента. Осколок тёплого пара, поднимающегося к сумеречному небу. Осколок тихого вопроса, оставшегося без ответа. Осколок понимания, что даже у самого совершенного инструмента может быть трещина, через которую проглядывает что-то живое, хрупкое и ненужное для миссии.

Я посмотрел на Конан, которая уже раскладывала карту местности, её пальцы снова были точны и бездушны. И поймал себя на мысли, что эта её «ненадёжность» – этот намёк на что-то человеческое – гораздо интереснее любого бессмертия.

Какузу снова уселся считать деньги. Я подошёл к сосне и свистнул. Хаге спланировал мне на плечо.

– Завтра, – тихо сказал я ему. – Завтра мы увидим, что такое вечная жизнь. А сегодня… сегодня здесь просто пахло серой и тишиной.

И это было достаточно.

Глава 13

Влажный туман над горячими источниками не рассеивался даже под утренним солнцем. Он висел плотной пеленой, смешиваясь с парами, поднимающимися из трещин в земле, и создавал ощущение нереальности. Местность была идеальной для засады: извилистые тропы между скалистыми выступами, густые заросли влажного папоротника, постоянный шум струящейся воды, маскирующий шаги.

Мы заняли позиции, как и договорились накануне.

Конан, превратившись с помощью печати в хрупкую на вид путницу в поношенном плаще, сидела на камне у края тропы, ведущей к полуразрушенному храму. Её поза была идеально естественной — усталое скитание, лёгкая растерянность. Бумажные цветы в волосах исчезли, заменённые настоящими, сорванными по дороге. Они уже начинали вянуть, что придавало её образу особого шарму. Эту деталь она добавила сама. Я отметил про себя этот штрих — даже в роли приманки она стремилась к максимальному правдоподобию, возможно, подсознательно наслаждаясь контактом с живой, пусть и умирающей, красотой.

Какузу затаился в пятидесяти метрах выше, на каменном выступе, с которого открывался вид на всю поляну и подходы к храму. Его массивная фигура сливалась с тенью скалы, зелёные глаза были прикрыты, но чакра была растянута тонкой, чуткой сетью — он не доверял только зрению и экономил силы, как всегда.

Я выбрал позицию в двадцати метрах от Конан, с подветренной стороны, в гуще колючего кустарника. Моё дыхание замедлилось, сердцебиение подчинилось воле. Я готовил свой инструментарий. Зрение, слух, тактильное восприятие чакры — всё было настроено на максимальную чувствительность. Хаге сидел неподвижно на ветке выше меня. Его чёрные глаза были вторым, панорамным объективом.

– “Наша цель была проста до безобразия: подтвердить или опровергнуть феномен «бессмертия». Как мы собирались сделать? Через прямое наблюдение за объектом в состоянии стресса, предпочтительно — летального. Конан и её слабость должны были послужить стимулом для него, ведь она могла являться потенциальным адептом или жертвой для его культа. Мы учли собранные в слухах информацию в виде степени фанатизма, типа регенерации и слабого запаса чакры.”

Мы ждали недолго.

Он появился из тумана, как будто материализовался из пара источников. Сначала послышалось негромкое, нараспев бормотание, затем в пелене белого обозначилась высокая, сутулая фигура.

Это был Хидан.

Его внешность полностью соответствовала слухам: взъерошенные седые волосы, заострённые клыки, дикий взгляд фанатика, в котором смешались экзальтация и скука. На шее висел кулон с перевёрнутым треугольником — символ Джашина. В руке он небрежно держал странное, массивное оружие — трёхлезвийную чёрную косу с длинной рукояткой.

Он остановился в трёх шагах от Конан, облизнулся и оскалился в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

– Ого-го! – его голос был хриплым, громким, разорвавшим тишину, как удар топора по дереву. – Что это у нас тут? Заблудшая овечка в моих владениях? Или, может, новая овечка для заклания?

Конан, не меняя позы, медленно подняла на него взгляд. В её глазах, искусно притворявшихся испуганными, я уловил моментальную профессиональную оценку: “Цель обнаружена. Уровень угрозы — высокий. Поведение — нестабильное, театральное.”

– Я… я заблудилась, – проговорила она, заикаясь. Голос дрожал идеально. – Ищу дорогу к большой дороге.

– Дорогу? – Хидан фыркнул и сделал шаг ближе, крутя косу в руке. – Дорога тут одна, милочка. Дорога к просветлению. К истинному, вечному блаженству через служение великому Джашину! Все остальные тропы — это дерьмо, иллюзия, которая ведёт только к боли и тлену. А тебе разве не надоело брести по этой иллюзии?

– Я не понимаю… – Конан отодвинулась, съёжившись.

– А ты и не поймёшь, пока не вкусишь! – Хидан засмеялся, и его смех был неприятным, лающим. – Джашин — это единственный истинный бог в этом мире жалких подобий и самозванцев! Он дарует вечную жизнь и вечное наслаждение в служении ему! Всё, что от тебя требуется — это принять его в своё сердце… и в свою плоть.

Он вытянул руку, указывая на храм позади себя.

– Видишь его дом? Там совершается истинное таинство. Ритуал, соединяющий верующего с богом. Кровь, боль, экстаз — это язык, на котором говорит Джашин! И он очень щедро платит за верность. Смотри.

Хидан неожиданно взмахнул косой и глубоко, без тени колебания, вонзил её себе в бедро. Конан ахнула — на этот раз неподдельно, от неожиданности. Из раны хлынула кровь.

Хидан застонал, но не от боли — от наслаждения. Его глаза закатились.

– Чувствуешь? Это благодать! Это прикосновение!

И затем случилось то, что заставило моего внутреннего аналитика зафиксировать первое критическое отклонение от известных моделей. Рана на его бедре закрылась за несколько секунд, как будто плёнка стянулась поверх неё. Крови больше не было. На коже остался лишь свежий, розовый шрам, который тоже начал быстро бледнеть.

– “У него и вправду есть регенерация, причем сверхвысокая. Болевой порог имеет аномально высокий уровень, либо и вовсе отключен. Эмоциональная реакция на самоповреждение — положительная, что говорит о признаках садомазохизма, возведённого в религиозный культ.”

– Вот видишь? – Хидан вытащил окровавленный клинок и облизал его с наслаждением. – Никакой боли. Только чистое блаженство служения. Я бессмертен, детка! Джашин даровал мне эту благодать. И я могу даровать её тебе. Хочешь? Хочешь перестать быть хрупкой, смертной букашкой и стать вечным орудием в руках истинного бога?

В этот момент Конан перестала притворяться. Она выпрямилась, и вся её наигранная слабость исчезла, сменившись холодной, безразличной собранностью. Её голос стал ровным и твёрдым.

– Спасибо, что подтвердил информацию. Мы идентифицировали тебя. – Произнесла она, сбрасывая с себя остатки роли. В её движениях не было прежней машинной отточенности — было просто профессиональное спокойствие, слегка подпорченное необходимостью взаимодействовать с этим... явлением. – Хидан, адепт культа Джашина. Мы слышали о твоем бессмертии, но я была настроена скептически. Учитывая продемонстрированную тобой сверхбыструю регенерацию, ты и вправду можешь оказаться трудноубиваемым. Хотя, – она бросила взгляд на его уже исчезнувшую рану, – «демонстрирует» — это слишком сильное слово. Скорее, выставляет напоказ, как дешёвый фокус.

Хидан замер. Его блуждающая ухмылка сползла с лица, сменившись выражением глубочайшего, почти детского недоумения. Он моргнул несколько раз, будто пытаясь перезагрузить реальность.

– Что? – выдавил он. – Ты... ты что, смеёшься надо мной? Над Джашином?

Его голос набрал громкость, и в нём зазвучала оскорблённая ярость фанатика, чью святыню только что обмакнули в грязь. Он сжал рукоять косы так, что костяшки пальцев побелели.

Из тумана, раздвигая его тяжёлыми шагами, вышел Какузу. Он шёл не спеша. Его плащ волочился по мокрым камням. Зелёные глаза под капюшоном смотрели на Хидана с тем же выражением, с каким смотрят на просроченный товар, который ещё можно попытаться сбыть с большой скидкой.

– Смеётся? Нет, – прохрипел Какузу. – Она проводит оценку активов. А я — оцениваю их ликвидность и потенциальную доходность. Хидан, верно? Твои «фокусы» дестабилизируют местную экономику. Налоговые поступления падают, торговые караваны ищут обходные пути. Это нерациональное использование ресурса, каким бы ты ни был.

Я тоже вышел из укрытия, подойдя с подветренной стороны. Моё появление было бесшумным, но Хидан, почуяв движение, резко обернулся. Его глаза бегали между нами тремя, и в них на смену недоумению пришло дикое, хищное возбуждение.

– Кто вы, чёрт вас дери? – Зарычал он, но в его тоне уже слышался азарт. – Охотники за головами? Из какого-нибудь скучного совета деревни? Выглядите... интересно.

– Организация «Акацуки», – Ответил я, останавливаясь так, чтобы не загораживать Конан и быть на линии атаки, если она понадобится. Моё внимание было приковано к паттерну его чакры. Она пульсировала неровно, истерично, но в её основе чувствовалось что-то стабильное и чуждое — словно фундамент, стоящий не здесь. – Мы предлагаем контракт. Ты прекращаешь бесчинствовать без приказа, выполняешь задания, получаешь долю от доходов. Взамен — ресурсы, союзники и возможность «проповедовать» в более... масштабных аудиториях.

Хидан несколько секунд молчал. Его острые клыки обнажились в задумчивом оскале. Затем он громко, от души расхохотался.

– А-ха-ха! Контракт? Вы хотите нанять слугу Джашина? – Он тряхнул головой, и седые пряди хлестнули его по лицу. – Вы совсем ку-ку! Я не продаю свою верность. Я её дарую! И Джашин уже принял мой дар! А вас... – Его взгляд скользнул по нам с откровенным, почти любопытным презрением, – вас я могу либо обратить, либо принести в жертву. Что предпочитаете?

Конан вздохнула. Это был негромкий, но очень выразительный звук — звук человека, чьё терпение подходит к концу.

– Религиозный фанатизм, осложнённый манией величия и очевидным отсутствием тактического мышления, – сказала она, обращаясь больше ко мне и Какузу, чем к Хидану. В её голосе прозвучала усталая констатация факта. – Потенциальная тактическая ценность высока из-за заявленной неуязвимости, но управляемость стремится к нулю. Риски для внутренней безопасности организации...

– Управляемость? Безопасность? – Перебил её Хидан, надувшись. – Да я сам — ходячая безопасность! Я вечен! А вы все — просто удобрения для следующего урожая! Хотите доказательств?

Он не стал ждать ответа. В его движениях была театральная, почти клоунская резкость. Он снова взмахнул косой, но на этот раз в сторону Какузу, выбрав самого массивную и, видимо, самую раздражающую его цель. Лезвие просвистело в воздухе.

Какузу даже не пошевелился. Чёрные, жилистые нити вырвались из-под его плаща и, сплетясь в плотный щит, приняли на себя удар. Металл звякнул о что-то невероятно прочное.

– Доказательства твоей «вечности» меня интересуют больше, – пробормотал Какузу, и в его хриплом голосе зазвучала опасная, терпеливая нота. Он ненавидел пустую трату времени почти так же, как нерациональные траты денег. – Но доказательства должны быть осязаемы и иметь цену.

– Цену? – Хидан фыркнул, отпрыгивая назад и снова заводя косу для удара. – Я сейчас покажу тебе цену!

Он атаковал по-настоящему — серия быстрых, широких взмахов, рассчитанных на рассечение. Какузу парировал удары чёрными нитями, которые то образовывали щиты, то превращались в хлысты, отбивая лезвия. Казалось, он изучал и оценивал противника, как бухгалтер просматривает баланс.

Конан сделала шаг назад, освобождая пространство. Её лицо было сосредоточено, но не бесстрастно. В уголках губ читалось лёгкое отвращение — не к насилию как таковому, а к его грязной, неэстетичной форме. Хидан вёл себя как дикарь.

– Может, хватит? – Сказала она, обращаясь к Какузу. – Мы получили достаточно данных для первичного отчёта Пейну.

– Данных недостаточно, – отрезал Какузу, блокируя очередной удар и отвечая сплетением нитей, которое попыталось обвить руку Хидана. – Нужен стресс-тест на разрушение.

Хидан, услышав это, залился восторженным смехом.

– Да-да! Стресс-тест! Любимое слово моего дантиста! Покажи, что у тебя есть, мешок с костями!

Он вдруг изменил тактику. Вместо того чтобы вырываться, он позволил нитям Какузу захватить свою левую руку. И в тот же миг, с рычанием дикого зверя, рванул её на себя.

Раздался отвратительный хруст рвущейся плоти. Нити Какузу, обладающие остротой бритвы, разрезали руку Хидана по локтевому суставу. Кисть с зажатой в ней рукоятью косы упала на камни с глухим стуком.

Конан слегка поморщилась так, будто увидела нечто пошлое и безвкусное.

Хидан же заорал. Но не от боли. Это был крик экстаза. Он закатил глаза, и его тело затряслось в конвульсиях наслаждения.

– Да! Вот оно! Во славу Джашина!

И мы все увидели это. Кровь из культи лишь сочилась. Мышцы и кожа на конце обрубка начали шевелиться, как будто под ними кипела лава. За секунды сформировалась кость, обросла мясом, покрылась кожей. Новая бледная и влажная на вид рука схватила упавшую кисть, и та моментально приросла к запястью. Хидан пошевелил пальцами и с удовлетворением хмыкнул.

– Видали? Никаких шрамов, никакой слабости. Я – само совершенство.

Какузу наблюдал. Его зелёные глаза сузились до щелей. Впервые за весь бой в его позе появилось нечто кроме расчётливого спокойствия — холодный, аналитический интерес. Он видел аномалию, нарушающую правило.

– Любопытно, – произнёс он. – Но недостаточно.

Чёрные нити снова взметнулись, но на этот раз не для захвата. Они сплелись в одно гигантское, копьевидное жало, сконцентрировавшееся в точке. Оно сверкнуло тускло в туманном свете и со свистом, пронзив воздух, вонзилось прямо в грудь Хидана — в область сердца.

Удар был точен и мощен. Хидан ахнул, и на этот раз в его звуке был шок — чисто биологический, животный отклик на прекращение жизни. Он отлетел, ударился о скалу и осел, беспомощно дергаясь. Из его рта хлынула алая пена.

Какузу медленно подошёл. Его нити всё ещё были соединены с жаломм в груди противника. Он изучал умирающее — по всем законам — тело с видом патологоанатома.

– Сердце, – пробормотал он. – Это ключевой насос. Его остановка неизбежно приводит к смерти. Так что его уничтожение – это лучшая проверка на бессмертие.

Я сосредоточил всё своё восприятие и почувствовал разрыв тканей, остановку органа. Сердце Хидана было уничтожено. На секунду его чакра дрогнула и стала рассеиваться, как у любого смертного.

А потом началось нечто, что не описывалось ни в одном свитке «Корня» или архивах Акацуки.

Энергия не восстановилась из остатков. Она пришла извне. Невидимый, неосязаемый канал раскрылся где-то за пределами моего сенсорного диапазона, и оттуда хлынул поток чистейшей, неструктурированной жизненной силы — грубый Ян в его самой примитивной форме. Он замещал. Новая мышечная ткань формировалась на месте старой, слепо следуя некому шаблону. Через десять секунд Хидан снова сделал судорожный вдох. Рваная рана на груди стянулась в неопрятный, но цельный шрам.

– У-ух... – Он откашлялся, выплюнув сгусток, и слабая, безумная ухмылка поползла по его лицу. – Неплохо... старикашка... Но тебе... нужно что-то посерьёзнее... чтобы угодить Джашину...

Какузу стоял неподвижно. Его сшитое лицо не выражало эмоций, но вокруг него повисло тяжёлое, почти физически ощутимое молчание. Человек, чьё собственное существование было построено на краже и дублировании жизней, на жёсткой экономии конечного ресурса, только что увидел, как кто-то получает этот ресурс просто так, из ниоткуда. Это было не чудо. Это было мошенничество в масштабах вселенной. Оскорбление всего, во что он верил.

Он медленно вытащил нити из груди Хидана. Те с шипением втянулись обратно в рукава.

– Одно сердце, – тихо, как будто себе, произнёс Какузу. – Два... три... У каждого своя рыночная стоимость. Нужно выяснить, как оценивается твой неисчерпаемый запас.

Я наблюдал, и мой разум работал на пределе. Стихия Ян Хидана восстанавливалась буквально из ничего. У него был невидимый резервуар, подключённый к чему-то за гранью этого мира. Теперь я не мог отрицать того, что слышал. За ним и вправду стояла какая-то сущность. Не бог в человеческом понимании — но сила, принцип, способный локально отменять законы реальности. И плата за это... возможно, и была эта самая вера, это сладострастие от боли, эта полная отдача себя.

Это было бессмертие другого порядка. Не прагматичное, как у Какузу. Не демоническое, как у джинчурики. А ритуальное. Оно существовало не благодаря законам мира, а вопреки им, пока соблюдался некий обряд, условие, договор.

И впервые за долгое время я почувствовал нечто вроде благоговейного трепета. Передо мной был не просто фанатик. Он был живым нарушением. И я страстно желал разобрать его на части, чтобы понять механизм. Чтобы проверить, сможет ли мой «Распад», стирающий материю и энергию, дотянуться до той самой нити, что связывала этого сумасшедшего с его источником.

– Довольно, – раздался спокойный голос Конан. Она стояла, сложив руки на груди. Её золотистые глаза смотрели на Хидана без страха и без прежнего отстранения. Теперь в них читалось ясное понимание: это проблема. Но проблема, которую, возможно, придётся принять. – Мы подтвердили основной параметр. Его способность к регенерации выходит за рамки известных техник и, по всей видимости, не зависит от его внутренних резервов. Это делает его тактически ценным.

– Ценным? – Хидан, опираясь на косу, с трудом поднялся на ноги. Он был бледен и покрывался потом, но глаза горели прежним фанатичным огнём. – Я не «ценность», куколка. Я — благословение или проклятие. Смотря для кого. Вы хотите меня заполучить? – Он осклабился, показывая клыки. – Тогда вам придётся играть по моим правилам. По правилам Джашина.

Какузу повернул к ней голову. Его зелёный глаз сверкнул.

– Его содержание потребует дополнительных расходов. На санитарную обработку, на звукоизоляцию... и, возможно, на ритуальные принадлежности. Прибыльность под вопросом.

– Прибыльность можно рассчитать позже, – ответила Конан. В её тоне прозвучала холодная, практичная решимость. – Но факт в том, что его нельзя оставить здесь. И нельзя позволить никому другому его получить. Он либо с нами, либо должен быть нейтрализован. А учитывая демонстрируемые способности... второй вариант может оказаться чрезмерно затратным.

Она посмотрела на меня, словно спрашивая моё мнение. Это был неформальный жест, маленький прорыв в её обычно строгой иерархии поведения.

Я уловил этот взгляд и ответил, глядя на Хидана, который с самодовольным видом отряхивался:

– Нейтрализация объекта с внешним источником регенерации требует либо уничтожения источника — что в данном случае является метафизической задачей, — либо изоляции объекта в среде, где его способности бесполезны. Первое — пока вне нашей компетенции. Второе... возможно. Но проще пока взять его с собой и изучать в контролируемых условиях, как опасный, но интересный образец.

– Образец? – Хидан фыркнул. – Ладно, играйте в свои умные словечки. Но запомните: я не образец. Я — проводник. И если вы возьмёте меня с собой, ваша аккуратная, маленькая организация очень скоро узнает, каков на вкус настоящий хаос. – Он произнёс это с таким сладострастным предвкушением, что по спине пробежали мурашки даже у меня.

Конан закрыла глаза на секунду, как бы собираясь с силами, затем открыла их и кивнула.

– Решение за Пейном. Но предварительная рекомендация будет положительной. Хидан, ты идешь с нами. Попытка сопротивления или бегства будет рассматриваться как разрыв договора и повлечёт за собой... повторную оценку твоей «вечности» более радикальными методами.

Хидан лишь усмехнулся в ответ и поднял свою косу, забросив её на плечо.

– Ведите, очаровашки. Мне уже наскучило это болото. Пора нести свет Джашина в массы. – Он бросил взгляд на Какузу. – Эй, мешок, у тебя там случайно вина не найдётся? Ритуал требует возлияний, а я после такого представления изрядно проголодался.

Какузу ответил ему долгим, безмолвным взглядом, в котором читалось столько ледяного презрения, что, казалось, воздух вокруг них покроется инеем.

Глава 14

Воздух над поляной сгустился иным образом. Он стал плотным, тяжёлым, видимым. Словно гигантское невидимое лезвие прочертило по небу, и из разреза сочилась субстанция, напоминающая жидкий свет, смешанный с тенями.

Это был барьер с тихим, высокочастотным гудением, который впивался в уши, как игла. Стены из сплетённых светящихся символов, сложных и отвратительно правильных, выросли по периметру нашей стоянки, сомкнувшись куполом метрах в тридцати над нами. Внутри мгновенно изменилось всё: звуки леса стали приглушёнными, будто доносящимися из-под толстого стекла, воздух запахом озоном и статикой. Чакра в нём застыла, словно желе.

– По всей видимости, не мы одни заинтересовались Хиданом. – Подметил я, оценивая барьерное фуиндзюцу. Цель его применения была ясна и понятна. Нас пытались изолировать и сдержать. Едва ли кто-то в данной стране обладал такими техниками, а значит за Хиданом выехала особая группа из какой-то Великой Скрытой деревни ниндзя. Ну, либо это какие-то уникальные наемники, у которых был свой мастер фуиндзюцу, но я все же склоняюсь к тому, что мы имеем дело с группой, специализирующейся на захвате и уничтожении.

Какузу вскинул голову. Его зелёные глаза под капюшоном метнулись по контурам барьера, оценивая его мощность с точки зрения потенциального ущерба. Его чакра, обычно спокойная и глубокая, как омут, слегка забурлила — признак раздражения от непредвиденных расходов сил и времени.

– Дезинфекция, – хрипло процедил он. – Кто-то решил, что мы — инфекция, которую нужно стереть. Дорогостоящая глупость.

Конан была уже на ногах. Её бумажные цветки рассыпались, превратившись в десятки острых, как бритва, листов, роящихся вокруг неё. Её лицо выражало холодную, сконцентрированную готовность. Она уже оценила ситуацию как угрозу миссии и, следовательно, — воле Пейна.

– Источник? – Спросила она, и её голос, обычно мелодичный, стал острым и коротким, как удар стилета.

Я не ответил сразу. Я смотрел на узоры, плывущие по внутренней поверхности купола. Они переливались, менялись, как коды в какой-то чудовищной машине. Мои пальцы сами по себе слегка дёрнулись, повторяя в воздухе знакомые контуры.

Я начал анализировать структуру барьера. Его основа — пятисторонняя стабилизация. Классика для долгосрочного содержания. Но здесь… здесь есть наслоения, сдвиги фаз. Они пытались сделать его и прочным, и быстроразворачиваемым. Скомпоновали несколько известных схем, но действовал явно не профи, ибо остались швы… слабые точки на стыках матриц.

На моих губах расползлась спокойная, почти профессиональная ухмылка. Это была ухмылка реставратора, нашедшего под позднейшими наслоениями краски трещину в первоначальном грунте. Той самой трещины, по которой всё можно аккуратно разобрать.

– Неважно, кто, – сказал я наконец, отрывая взгляд от барьера и встречаясь взглядом сначала с Конан, потом с Какузу. – Важно — что. А это… это просто интересная головоломка. Я разберусь.

Я не стал ждать их ответа или одобрения. Они были инструментами в этой ситуации — Какузу как сила сдерживания, Конан как тактик и связь. Моя же роль, как я её определил мгновенно, была ролью взломщика.

Я подошёл к ближайшей стене барьера, к месту, где три светящихся потока сходились в вихревой узел. Воздух здесь дрожал, издавая тонкий, назойливый писк. Я поднял руку и сосредоточился.

Внутри меня отозвался знакомый, холодный восторг. Тончайшее, лезвийно-острое чувствование структуры были изящные и красивы. Знания, украденные из архивов «Корня» и Акацуки, всплыли в памяти кристально чистыми схемами. Принципы фуиндзюцу — это высшая математика реальности, и мой «Распад» был идеальным стирателем.

Я не стал пытаться пробить барьер. Это было бы глупо, как бить кулаком по стальной двери. Вместо этого я впустил «Распад» внутрь себя, настроив его колебание на частоту, которая была разъединяющей. Я искал связь — нить, что скрепляла сложный узор в единое целое.

Кончик моего указательного пальца коснулся точки схождения потоков.

Ничего громкого не произошло. Не было взрыва или вспышки. Но по округе разошелся тихий, сухой звук, похожий на треск ломающегося сухаря. Светящийся узел под моим пальцем померк, затем рассыпался на отдельные, беспомощные искры, которые погасли, не долетев до земли. От точки контакта во все стороны поползли чёрные, беззвучные трещины. Они аннулировали барьер, превращая сложную, живую структуру в инертный мусор, пепел небытия. Трещины расходились с нарастающей скоростью, и за ними оставалась лишь пустота. Обычный утренний воздух ударил в лицо.

Через пять секунд от могучего купола осталась лишь дымящаяся на земле дуга из пепла, да слабый запах озона.

– Сейчас же создай журавля и летите к условленной точке сбора, – сказал я, не оборачиваясь. Мои глаза уже сканировали лес за пределами бывшего барьера, выискивая движение, сгустки чакры. Они рассредоточились по местности, явно готовясь нанести удар. Мои действия явно нарушили их планы, из-за чего они не успели занять свои позиции.

– Тенку, – позвала Конан. В её голосе не было паники, однако было что-то другое. Сухое, сжатое предупреждение. – Не рискуй без необходимости. Ты — ценный актив.

Ценный актив. Не «будь осторожен». Не «береги себя». Ценный актив. Это было так по-конановски, что это почти тронуло. Почти.

– Риск — это переменная, которую можно минимизировать, обладая достаточными данными, – ответил я, наконец глядя на неё. – У меня их пока недостаточно, поэтому я собираюсь собрать их. – Я усмехнулся. – Улетайте.

Хидан, который до этого момента наблюдал за происходящим с идиотским восторгом, вдруг рванулся вперёд, размахивая косой.

– Куда это вы?! Тут же начинается самое интересное! Я покажу этим ублюдкам, как священнику Джашина устраивать засады! Я…

Он не договорил. Какузу, даже не взглянув на него, двинулся с места. Его движение было обманчиво медленным, но плащ мелькнул, и массивная, сшитая рука на коротком, чёрном, как из жил, щупальце, вырвавшемся из-под него, со всей дури врезала Хидану в висок. Тот захрипел, глаза закатились, и он рухнул на землю как подкошенный.

– Шумный актив, – пробурчал Какузу, подхватывая безвольное тело и перекидывая его через плечо, как мешок с зерном. – Транспортировка усложняется. Это повлечёт дополнительные расходы.

Конан уже складывала печать. Бумага слетелась к ней, формируя мощного журавля. Она и Какузу взгромоздились на спину. Журавль взмахнул крыльями, отрываясь от земли.

Именно в этот момент из чащи леса, с той стороны, где я чувствовал самый мощный сгусток чакры, вырвался огненный шар. Это была сжатая, раскалённая до бела сфера размером с дом, летящая приличной скорости. Воздух от жара искажался. По ощущениям, это была техника уровня каге, а её целью являлся журавль и все, кто на нем находился

Какузу уже разворачивался, а его чёрные нити сплетались в огромный щит. Конан готовила лавину бумаги для встречи. Но они были в невыгодной позиции.

Мне это было неинтересно.

Я вычислил траекторию, скорость, точку максимального сближения. Я поднял руку, не вставая с места. «Распад» на этот раз вышел наружу широким, невидимым веером. Я просто… стёр кусок реальности на пути огня.

Огненная комета влетела в зону действия моего поля и… исчезла. Она просто перестала существовать. На её месте осталась лишь короткая полоса искривлённого, подрагивающего воздуха, которая через мгновение распрямилась. От техники не осталось даже тепла.

Журавль скрылся. Наступила тишина, нарушаемая лишь шипением догорающей на земле барьерной печати. Я остался один посреди поляны, но одиночество это было иллюзорным. Лес вокруг дышал сдерживаемой чакрой, прицеливающимися взглядами, готовностью к действию. Их было несколько. И после той демонстрации с барьером и огненным шаром сомнений не оставалось.

Я медленно обвёл взглядом чащу, потом поднял руки и несколько раз хлопнул. Звук был резким, почти оскорбительным в этой давящей тишине.

– Прекрасное вступление, – сказал я громко и ровно. – Барьер – для изоляции, огонь – на подавление. Классическая тактика захвата высокоприоритетных целей. Но исполнение… Вы слишком поспешили. Слабые швы в печати. И, судя по паттерну чакры, сдерживаемая ярость, а не холодный профессионализм наёмников. Хватит прятаться. Выходите. Я и так знаю, кто вы.

Тишина затянулась на три секунды. Потом из тени высокого папоротника шагнула фигура в чёрно-синей броне АНБУ Конохи, с маской в виде вороньего клюва, скрывающей лицо. В руке у шиноби было короткое танто. Пальцы уверенно держали рукоятку, и клинок не дрожал. Он вышел и замер, будто врос в землю. Его чакра была знакомой – острой, сосредоточенной, но сейчас в ней клокотало море такого гнева и боли, что даже воздух вокруг него казался горячим.

Я улыбнулся. По моему лицу поползла широкая, спокойная улыбка, лишённая злорадства, но полная странного удовлетворения от подтверждения гипотезы.

– Ну, вот и ты. Приветствую, Итачи.

Рука в чёрной перчатке вцепилась в край маски и сорвала её. Под ней было знакомое бледное лицо с резкими чертами. Но это было не лицо того сдержанного, меланхоличного подростка, которого я знал. Это было лицо призрака. Лицо, высеченное из льда и пепла. Его глаза горели, причем буквально Алый свет Мангекьё Шарингана пылал в его глазницах, и в этом свете читалась нечеловеческая решимость.

– Тенку… – его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Он едва выговаривал слова. – Или, ты уже выбрал себе иное имя?

– Называй как удобно, – пожал я плечами. – Имена – это просто ярлыки для удобства каталогизации. Суть от этого не меняется.

– Суть… – Итачи сделал шаг вперёд, и его чакра ударила волной. – Суть в том, что ты уничтожил мой клан. Поставил нас на грань вымирания. Предал доверие тех, кто считал тебя своим. Ты – катастрофа, которую нужно обезвредить. Я верну тебя в Коноху на суд, или отправлю в ад, если придется.

Он говорил с леденящей убеждённостью, и даже мне стало немного… интересно. Насколько глубоко зашла его боль? Насколько она исказила его логику?

– Праведный суд, – повторил я за ним, кивая, как будто обдумывая дельное предложение. – Интересная концепция. А как поживает Шисуи, кстати? Он всё ещё слеп? Или… – Я намеренно сделал паузу, изучая его реакцию.

Итачи стиснул зубы. По его скуле пробежала судорога. Это был ответ. Но неполный. И в этот момент я почувствовал её – тончайшую, почти неуловимую рябь в пространстве сзади и слева от меня. Не было всплеска чакры. Это было её полное исчезновение, замещение пустотой. Идеальная маскировка, возможная только для одного человека, которого я знал.

Я не стал разворачиваться. Я рванулся вперёд и в сторону от вероятной траектории удара, одновременно выбросив руку назад, ладонью наружу. Чакра сгустилась в ней в мгновенный, инстинктивный щит «Распада».

Я не успел. Вернее, успел лишь частично.

Из пустоты материализовался клинок, тёмный, как ночь., который пронзил мой импровизированный щит, как игла – бумагу. Мой «Распад» успел стереть его остриё, но не весь клинок. Притуплённое, но всё ещё страшной силы лезвие вонзилось мне в бок, чуть выше таза, и прошло насквозь.

Острая, яркая боль разошлась по телу жаром, однако ничего критичного не случилось, ведь это была лишь физическая переменная, которую я немедленно учёл. Я завертел движение, вырываясь из-под удара, и отпрыгнул в сторону, прижимая ладонь к зияющей ране. Кровь тут же пропитала ткань.

Передо мной, в десяти шагах, возникла вторая фигура. Тоже в плаще АНБУ, но без маски. Шисуи Учиха. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, но в глазах – в обоих глазах! – горела такая же холодная решимость, что и у Итачи. И его Шаринган тоже был активирован.

Я не смог сдержать удивления. Оба глаза были на месте и функционировали. Вывод напрашивался сам собой. Трансплантация удалась. Повреждения зрительного нерва, нанесённые Данзо, устранены, а второй глаз ему вернули. Вопрос состоял лишь в том, каким образом?

Шисуи отряхнул свой клинок от капель моей крови. Его движения были плавными, выверенными, лишёнными былой лёгкой небрежности. Теперь он был идеальной машиной.

– Здравствуй, Тенку, – сказал он. Его голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. – Рана не смертельная. Но следующая будет нацелена точнее.

Я не ответил. Я смотрел на его глаза. На то, как они фокусируются, следят за моей чакрой, за микродвижениями мышц. Они работали идеально.

– Интересно, – прошептал я, всё ещё прижимая рану. Чакра уже спешила к повреждению, инициируя процесс заживления, изученный в подвалах Ёрихимэ. Больно, но терпимо. – Ты вернул свой глаз. Данзо… его схватили? После инцидента с кланом. Компрометирующие документы, которые я оставил на виду… они сработали. Хокаге начал расследование.

– Данзо ждёт суда в специальной камере под храмом Накодзима, – коротко подтвердил Шисуи. – Его карьера окончена. Но это не отменяет того, что ты совершил.

– Нервы, – продолжал я, игнорируя его последнюю фразу, полностью погрузившись в анализ феномена. – Повреждения зрительного нерва считаются необратимыми без… специализированной медицинской техники высочайшего уровня. В Конохе есть только один человек, способный на такое.

– Мы нашли Цунаде-сама, – сказал Итачи с места, не опуская танто. В его голосе прозвучала горечь. – Уговорили её, заплатив круглую сумму из остатков клановых фондов и… личных сбережений. Она назвала это «интересным вызовом». Операция длилась четырнадцать часов.

Я кивнул, как учёный, получивший недостающий фрагмент данных. Всё вставало на свои места. Их действия были логичными. Они использовали ресурсы, чтобы вернуть своего самого сильного бойца в строй для новой цели.

– Рад за тебя, Шисуи, – искренне высказался я. И в этот момент я не лгал. Его трагедия, его падение – они были интересным социальным экспериментом. Его восстановление – ещё одним доказательством гибкости системы и воли к жизни. Это было красиво с точки зрения анализа.

– Не смей, – прорычал Итачи. Он сделал шаг вперёд, и его чакра взметнулась угрожающим пламенем. – Не смей говорить, как будто ничего не произошло! Ты стоишь здесь, в крови, которую пролил сам, и улыбаешься, в то время как на твоей совести сотни жизней! Наш дом! Наша семья! Ты отнял у меня всё!

Он кричал. В его голосе, всегда таком сдержанном, прорывалась вся накопленная боль, ярость, чувство предательства. Это был раненый зверь.

Я перевёл взгляд с Шисуи на него. Моя улыбка потухла, сменившись лёгким, почти недоумевающим выражением.

– Всё? – Тихо переспросил я. – Итачи, ты жив. Шисуи тоже. В конце концов, Изуми жива. Множество женщин и детей клана, которые в тот день были за пределами квартала или в миссиях, – живы. Я выполнил условия своей сделки с Данзо. Я устранил угрозу для деревни, как он её видел, и получил за это знания. Ты говоришь о предательстве. Но что есть предательство, как не нарушение договора? У нас с тобой не было договора, Итачи. Были… ситуативные союзы. А с Данзо – был, и я просто соблюдал его условия.

– Ты сводишь массовое убийство к… к соблюдению контракта? – Прошептал Шисуи. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на отвращение, смешанное с усталым пониманием. Он, кажется, начинал видеть суть.

– Я свожу его к эффективности и достижению цели, – поправил я. – Эмоции, привязанности, мораль – это помехи в чистом расчёте. Они затуманивают видение оптимального пути. Вы хотите вернуть меня для суда. Зачем? Чтобы продемонстрировать справедливость? Чтобы наказать? Это иррационально. Это не вернёт мёртвых, а лишь потребует ресурсов и создаст новые риски. – Я вздохнул, снял окровавленную руку с раны. Плоть под тканью уже стянулась, оставив жгучую, но терпимую боль. – Такова жизнь, Итачи. Сложные системы сталкиваются, происходит перераспределение ресурсов и энергии. Одни формы разрушаются, чтобы дать место другим. Ваш клан был нежизнеспособной политической формацией в условиях того давления. Я лишь ускорил неизбежный процесс.

Молчание, воцарившееся после моих слов, было громче любого крика. Итачи смотрел на меня, и в взгляде алых глаз читалось что-то помимо ярости. Читалось окончательное, ледяное прозрение. Он видел не человека, не бывшего друга. Он видел явление. Стихийное бедствие с лицом того, кому он когда-то доверял.

Шисуи первым нарушил тишину. Он медленно поднял свой клинок, приняв базовую стойку.

– Объяснения закончены, Тенку, – сказал он, всем своим видом демонстрируя готовность к работе. – Ты прав в одном. Это не о справедливости. Это о нейтрализации угрозы. И сегодня мы эту угрозу нейтрализуем.

Итачи беззвучно встал рядом с ним, зеркально отражая его стойку. Два Учихи. Два Шарингана. Их чакры слились в единое, пульсирующее целое, готовое обрушить на меня весь спектр их смертоносных умений.

Я выпрямился. Боль в боку стала фоновым шумом. Внутри зажегся ясный огонь. Огонь предельной концентрации.

– “Это будет интересное испытание. Два обладателя Мангекьё Шарингана, два опасных противников против меня… человека, у которого в кармане есть Распад, усиление тела и регенерация.”

Я медленно развёл руки в стороны, позволяя остаточной чакре заструиться вокруг пальцев.

– Что ж, – выдавил я, и на лице выползла предвкушающая улыбка. – Покажите, чего стоят ваши восстановленные глаза и ненависть. Покажите, сможете ли вы… остановить Распад.

Глава 15

Их чакра сомкнулась в единый, пульсирующий контур. Два алых Шарингана, вращающихся в идеальной синхронности, были совсем не походили на пару глаз. Они напоминали единый организм, разум, распределённый на два тела. Я видел это в паттернах их движений, в молниеносном обмене взглядами и в абсолютном отсутствии помех между ними.

Передо мной, казалось, стояла простая задача. Мне нужно было либо прорваться и скрыться от двух противников, либо же нейтрализовать их. И все бы ничего, если бы напротив были обычные ниндзя, однако мне предстояло сразиться с Итачи и Шисуи Учиха. Оба являлись носителями Мангекьё Шарингана. Возможно, для кого-то такие противники и были на один зуб, однако для меня они стояли на одном уровне с Ягурой, если не выше. К тому же, Шисуи и Итачи были друзьями детства, которые прекрасно знали сильные и слабые стороны друг друга. Мои слабости они тоже должны были знать, вот только я сильно ушел вперед за последние годы. Это могло бы дать мне преимущество, если бы я сражался один на один, а так противник явно будут действовать синхронно, использование свою численность и скорость.

И что я мог этому противопоставить? У меня было усиление ударов при помощи Импульса, стихия Ян, регенерация, парочка кунаев с одноразовыми метками Хирайшина и… Распад. Если говорить, что я был в невыгодным положении – это вообще ничего не говорить. Но выбора не было. Остается работать с тем, что есть на руках.

Мы стояли треугольником в десятке метров друг от друга. Туман над горячими источниками застыл, будто и сам воздух ждал первого движения.

Первым атаковал Шисуи. Мангекьё в его глазах совершило поворот, и мир вокруг меня взорвался чёрно-красным пламенем. Не жарким, а леденящим до костей. Это была не иллюзия в привычном смысле – мой разум отчётливо понимал, что пламени нет, но нервная система кричала в агонии, мышцы сводило судорогой от мнимого ожога. Гендзюцу высочайшего уровня атаковало инстинкты, напрямую вливаясь в нервные центры.

– “Атака через сенсорное восприятие. Лобовая атака на волю. Нужно сбить его концентрацию, иначе будет худо!”

Я не стал бороться с болью. Я принял её, пропустил сквозь себя, как сквозь сито, и трансформировал. Чакра Ян, грубая жизненная сила, вспыхнула во мне ответным пожаром. Я направил её внутрь, в собственные нервные пути, перекрывая ложные сигналы чистым, животным “Я ЕСТЬ”.

Чёрно-красное пламя потухло, оставив после себя лёгкий звон в ушах и холодный пот на спине. Я не дрогнул.

В тот же миг, пока моё внимание было приковано к Шисуи, Итачи исчез.

Его скорость, усиленная чакрой и предвидением Шарингана, была такова, что для невооружённого глаза он просто стёрся. Танто в его руке нарисовало в воздухе серебристую дугу, направленную мне в горло сбоку.

Я не пытался уклониться. Вместо этого я развернулся навстречу удару, левая рука, всё ещё окровавленная, взметнулась вверх. Я раскрыл ладонь и выпустил «Распад».

«Распад» был преобразован в маленькую сферу, размером с кулак, и пространство абсолютной аннигиляции повисло в воздухе между моей рукой и клинком.

Итачи, с его Шаринганом, увидел это. Увидел, как пространство внутри сферы схлопывается, свет гаснет, а воздух перестаёт вибрировать. Его предвидение сработало за микросекунду до катастрофы. Он не стал проверять, что будет, если клинок коснётся этой пустоты. Вместо этого он изменил траекторию в немыслимом, противоестественном движении, словно его тело было лишено инерции. Танто просвистел в сантиметре от сферы, и он отпрыгнул назад, приземлившись бесшумно, как тень. Его глаза сузились.

– “Так, хорошо. Он действует также осторожно, как и раньше. На неизвестную ему технику реагирует отступлением.”

Но у них было два человека.

Пока я удерживал сферу «Распада», Шисуи действовал. Он не стал атаковать меня напрямую. Вместо этого он сложил печать, и земля у моих ног вздыбилась. Каменные шипы выросли подо мной, вынуждая сместить центр тяжести и отвлечь долю внимания на удержание равновесия.

Это было идеально рассчитано. В тот миг, когда моя сфера «Распада» дрогнула на долю секунды, Итачи снова ринулся вперёд. На этот раз его атака была сложнее – серия из трёх быстрых тычков в грудь, горло и живот, каждый из которых мог быть финтом.

Я отступил, парируя предплечьями, и ощущая, как кость дрожит от силы ударов. Его скорость была пугающей. Даже моя усиленная «Импульсом» реакция отставала. Я смог отбить два удара, но третий прошёл по касательной, рассекая ткань жилета и оставляя на коже тонкую, горящую линию.

– “Вот же… мне не хватает скорости, чтобы угнаться за ним. Как же проблематично.”

Я выбросил вперёд правую руку, выпустив веер кунаев в пространство вокруг них. Итачи, предвидя траектории, легко ушёл ото всех, но это и не была цель. Целью были метки Хирайшин, нанесённые на лезвия. Теперь у меня было две точки в пространстве вокруг поля боя.

Шисуи, однако, видел не просто кунаи. Его Шаринган, должно быть, уловил микровсплески чакры нанесенных меток. Он не стал ждать, пока я их использую.

– Стихия Огня, Простое Пламя Дракона!

Поток бело-голубого пламени, сконцентрированный до яркости сварочной дуги, прочертил по воздуху спираль. Он выжег сектор, где приземлился один из кунаев, и продолжил движение ко второму, отрезая мне пути для манёвра. Воздух затрещал от жары, туман вспыхнул и испарился. Эта атака не пыталась нанести мне увечья. Она предназначалась для контроля территории. Он сужал поле моих возможных перемещений, заставляя играть на их поле.

– “Шисуи ограничивает пространство, Итачи готовится атаковать в суженном коридоре. Это весьма предсказуемо, но очень эффективно.”

В тот же миг, пока моё внимание было приковано к огненной спирали, Итачи использовал созданный хаос. Его тело растворилось в рое воронов – «Техника Вороньего Деления Тела!». Десятки, сотни чёрных птиц закружились вокруг меня, создавая движущуюся, каркающую стену. Они не атаковали, но полностью блокировали обзор, превращая мир в мелькание чёрных крыльев и оглушительный гам.

– “Ослепление и дезориентация. Стандартная тактика для скрытия истинной атаки.”

Я не стал пытаться прорваться сквозь них или найти глазами Итачи. Это было бы бессмысленно. Вместо этого я прикрыл глаза и сосредоточился на ощущении чакры. Среди хаотичного моря одинаковых клонов-воронов один поток энергии был плотнее и целенаправленнее. Он двигался по чёткой, агрессивной траектории – замыкая дугу, чтобы ударить сбоку, с той стороны, куда Шисуи загнал меня своим огнём.

Я развернулся именно туда, вложив в движение всё тело, и встретил появляющуюся из роя тень ударом кулака, усиленным «Импульсом».

БАМ!

Воздух хлопнул, как от разрыва небольшой взрывчатки. Мой кулак встретился с предплечьем Итачи, выставленным в блок в последний момент. Сила удара заставила его отступить на шаг, разорвав строй воронов вокруг. На его лице на миг мелькнуло лёгкое удивление – видимо, он не ожидал, что я верно вычислю точку его появления. Но удивление сменилось холодной концентрацией. Он не потерял равновесия. Его танто, словно живой, уже выскальзывал из-под блока, целясь мне в подмышку.

Я отпрыгнул назад, чувствуя, как лезвие рассекает воздух в сантиметре от кожи. Моя рука от плеча до кончиков пальцев горела и гудела – отдача от столкновения с его блоком была чудовищной. Его физическая сила, помноженная на чакру и идеальную технику, превосходила мою, даже усиленную.

И тут же, без паузы, я почувствовал движение сзади. Не атаку – смещение воздуха. Шисуи не стал вступать в ближний бой, а использовал момент, когда я отступал от Итачи, и оказался у меня за спиной, готовый в любой момент нанести удар или сплести печать для новой техники.

– “Они продавливают. Мои контратаки предсказуемы для Шарингана. Они учатся моим паттернам быстрее, чем я нахожу новые. Требуется ломать шаблон. Нужно действовать иррационально.”

Дыхание стало тяжёлым. Постоянное поддержание «Импульса» в мышцах для скорости и силы, блокирование гендзюцу, две попытки активного применения «Распада» – всё это выжигало чакру с угрожающей скоростью. Рана на боку ныла, оттягивая на себя энергию. Я чувствовал, как внутренний резервуар, что я так упорно расширял, опустошается.

Я отступил ещё на несколько шагов, создавая дистанцию, и активировал одну из меток Хирайшин. Пространство сжалось, и я оказался в десяти метрах сбоку, у скалы, рядом с торчащим из неё кунаем.

Но они были готовы. Едва я материализовался, оба Шарингана уже смотрели на меня, будто я никуда и не перемещался. Шисуи снова сложил печать.

– Стихия Ветра: Великий Порыв!

На этот раз сгусток сжатого воздуха, невидимый и оттого ещё более опасный, пронёсся сквозь пространство, вырывая с корнем кусты и сдирая кору с деревьев на своём пути. Он рассек пространство между мной и возможными путями отхода, снова вынуждая меня действовать так, как им было нужно.

Я не стал рисковать и блокировать ветряную технику «Распадом» – её структура могла быть нестабильной, и аннигиляция могла вызвать непредсказуемый разрыв. Я снова телепортировался, на этот раз ко второй метке – к одинокому, полузасохшему дереву на краю поляны.

И снова они были там. Вернее, Итачи был там. Он появился одновременно с моей телепортацией, используя Телесное Мерцание. Его танто было уже в движении, будто он знал точное место и время моего появления. Его Шаринган предсказал мой выбор.

– “Они предсказывают тактику. Шисуи отслеживает паттерны моей чакры и возможные цели, Итачи вычисляет наиболее вероятные из них. Они учатся в реальном времени и моментально адаптируются.”

Я едва успел подставить взрывную печать, активированную на ладони, вместо блока. Небольшой, но яркий взрыв огня и дыма отбросил нас друг от друга. Осколки дерева и клочья травы взметнулись в воздух. Я приземлился на корточки, кашляя от дыма, чувствуя, как от взрыва немеет рука.

Паузы не было. Из дыма, как призрак, вышел Шисуи. Однако он не атаковал меня, просто остановившись в десятке метров от меня. Его пугающий Мангекьё смотрел на меня без эмоций. Но этого взгляда было достаточно. Я знал, что любое моё движение сейчас будет прочитано, проанализировано и использовано против меня. Это был психологический прессинг, не менее действенный, чем прямое насилие.

– Ты ищешь логику в хаосе, который сам и сеешь, Тенку, – раздался голос Итачи слева. Он вышел из рассеивающегося дыма с опущенным танто, но поза говорила о готовности к мгновенному броску. – Но твоя собственная логика ведёт тебя в тупик. Ты просчитываешь шаги, но игра идёт не по твоим правилам. Ты – сломанный алгоритм в живой системе.

Его слова были холодны и точны, как и его удары. Он бил не только телом. Он бил по самой сути моего существа – по моей вере в расчёт.

– Алгоритм можно переписать, – ответил я, поднимаясь. Голос звучал хрипло, но ровно. – Систему – взломать. Вы – всего лишь защитный механизм. Сложный, эффективный, но предсказуемый в своей цели: сохранить статус-кво. А я… – Я вытер кровь с губ, – я – необходимое обновление. Пусть и болезненное.

– Болезненное – это точно, – тихо сказал Шисуи. В его голосе не было злорадства, лишь усталая констатация факта. – И мы его сейчас устраним.

Они двинулись снова, как одна сущность с четырьмя руками и двумя парами всевидящих глаз.

Итачи атаковал спереди. Его удары обрушились на меня непрерывным водопадом стали. Каждый следующий вытекал из предыдущего. Я парировал и отступал, чувствуя, как мои блоки становятся всё тяжелее, а его клинок находит всё новые щели. Шисуи в это время управлял полем боя. Его гендзюцу висело в воздухе дамокловым мечом – он не тратил силы на мощные иллюзии, а создавал фантомные помехи на периферии моего восприятия: мелькание в кустах сбоку, внезапное ощущение падения, ложный шум шагов сзади. Это дробило внимание, заставляло тратить драгоценные миллисекунды на проверку несуществующих угроз. Это был идеальный информационный террор.

Я попытался контратаковать, вложив в удар почти все остатки «Импульса». Мой кулак, окутанный тусклым свечением Ян, рванул к груди Итачи. Он не стал уклоняться. Вместо этого его свободная рука встретила мою в запястье, точным движением перенаправив силу удара в сторону, а танто в его другой руке описал короткую, смертельную дугу к моему горлу.

Я двинулся назад, но Шисуи был уже там. Его удар ногой пришёлся по подколенному сгибу. Резкая боль, и моя нога подкосилась. Я едва удержал равновесие, покатившись вперёд и вскочив на одно колено.

– “Они не дают мне возможности собраться и применить что-то масштабное. Они дробят меня на мелкие, управляемые эпизоды, методично истощая.”

Я выдохнул, и в выдохе было что-то вроде хрипа. Осталась одна метка Хирайшин. Мой запас чакры был близок к истощению. Ситуация становилась критической, принуждая меня действовать более агрессивно. Нужен был отчаянный, иррациональный, ломающий все их расчёты прорыв.

Я поднялся и сделал вид, что собираю остатки сил для мощной, широкомасштабной техники «Распада». Я поднял обе руки, направив в ладони почти всю оставшуюся чакру, создавая пульсирующую, нестабильную сферу аннигиляции. Свет вокруг неё мерк, а воздух затягивался внутрь с тихим свистом.

Это была ясная и очевидная приманка, но от этого она становилась потенциально действенной.

Итачи и Шисуи обменялись взглядом и быстрым, почти невидимым кивком понимания. Итачи немедленно сложил печать для своего «Великого Драконьего Пламени», чтобы создать отвлекающий, сокрушительный удар спереди, заставив меня сфокусироваться на нём. Шисуи же, используя свою невероятную скорость и технику Телесного Мерцания, исчез.

Я знал, куда он двинется. В мёртвую зону, сзади и слева, откуда удобнее всего атаковать того, кто готовит мощную технику. Это был логичный, профессиональный выбор. Я на него и рассчитывал.

В тот миг, когда пространство позади меня дрогнуло от его появления, я не стал разворачиваться. Я отпустил собранную в ладонях чакру, позволив сфере «Распада» рассыпаться в безвредное мерцание, и рванул вниз, не в сторону от Итачи, а под его ноги, в сторону густого папоротника у его основания. Смысл моего шага заключался в том, чтобы использовать момент, когда внимание Итачи приковано к моей «подготовленной технике», а Шисуи только появился сзади, и нанести быстрый, силовой удар по Итачи, который вывел бы его из строя, пока Шисуи не успел перестроиться.

Но я просчитался на сантиметр…

Шисуи не пошёл в лобовую атаку. Он предвидел мой манёвр. Его появление сзади было двойным финтом. Его настоящее тело материализовалось как раз на траектории моего рывка из самой гущи того папоротника, в тени которого я надеялся найти хоть на мгновение укрытие.

Я увидел его слишком поздно. Он возник будто из самой земли, и его танто уже был в движении. Он произвел резкий, восходящий взмах, направленный под мою грудную клетку, туда, где броня жилета расходилась.

Я пытался уклониться, сгруппироваться, отбить рукой, но инерция рывка вперёд и направление атаки были против меня. Я смог лишь слегка развернуться, подставив под удар бок.

Остриё вошло со страшной силой, чуть ниже предыдущей раны, с отвратительным, глухим звуком, похожим на разрыв мокрой ткани. Острая, яркая боль, в тысячу раз острее любой иллюзии, пронзила всё тело, вышибив из лёгких воздух одним хриплым выдохом. Я видел перед собой его сосредоточенное лицо, лишённое триумфа или ненависти, просто предельно эффективное в выполнении задачи.

Внутри что-то хрустнуло. Что-то важное. Боль сменилась странным, пугающим теплом, разливающимся по животу.

Инстинкт, тот самый тёмный, дочеловеческий зверь, что дремал в глубине, взревел. Из головы улетучились мысли о тактике и стратегии, пробуждая чистую животную ярость на собственную уязвимость и на причиняемую боль. Я выбросил вперёд правую руку, в которую вложил последние, выжатые из самых глубин крохи «Импульса» и чакры Ян. Удар пришёлся Шисуи в грудь, но он, как и Итачи до этого, успел подставить согнутую в локте руку. Раздался глухой удар, и я почувствовал, как под моими костяшками что-то хрустнуло – на этот раз, кажется, в его руке. Сила отчаяния была такова, что отшвырнула его на несколько метров назад.

Он перекувыркнулся в воздухе, гася инерцию, и приземлился на ноги, но пошатнулся. Его левая рука держалась неестественно – явный вывих или перелом. Но он стоял. Его Шаринган по-прежнему горел холодным алым светом, не мигая.

А я… сила оттолкнула и меня. Я отлетел назад, спиной ударяясь о ствол дерева, и осел на землю, уже не в силах удержаться на ногах. Холодная, влажная земля впитывала тёплую кровь, сочащуюся теперь из двух ран. Дыхание стало прерывистым, в груди хлюпало с каждым вдохом. Я попытался опереться на руку, чтобы подняться, но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, чужим, наполненным болью и пустотой. Чакра была на дне. «Импульс» потух, оставив после себя ломоту в каждом мускуле. Внутренний резервуар, битком набитый знанием, волей и украденной силой, был сух, как выжженная пустыня.

Тени сомкнулись надо мной. Сначала одна – высокая, незыблемая, как скала. Итачи подошёл бесшумно. Его плащ не шелохнулся. В его руке танто был чист – он не использовал его в последней атаке. Он посмотрел на меня сверху вниз своими алыми, бездонными глазами. В них не было ни радости победы, ни жалости. Была лишь усталая, леденящая душу решимость, отточенная болью до бриллиантовой твёрдости.

Затем вторая тень. Шисуи, прижимая повреждённую руку к груди, встал рядом с ним, слегка прихрамывая. Его взгляд был зеркалом взгляда Итачи – холодный, профессиональный, без тени сомнения.

Итачи медленно, без суеты, опустился на одно колено рядом со мной. Он не стал меня добивать или связывать. Он просто приложил остриё своего танто к моему горлу, прямо над пульсирующей сонной артерией. Сталь была холодной, как лёд в беззвёздную ночь. Её прикосновение было чётким, недвусмысленным финалом.

– Всё кончено, Тенку, – произнёс он. Его голос был тихим, но в гробовой тишине поляны, нарушаемой лишь моим хриплым дыханием, он прозвучал громче любого крика. – Твой путь оборван. Твоя сила иссякла. Твоя логика привела тебя к этому. Сейчас ты поедешь с нами в Коноху, на суд. Там тебе представят все счеты. Или… – Он не договорил, но давление лезвия на шею слегка усилилось, и смысл альтернативы был ясен без слов.

Я лежал спиной к холодному дереву, глядя в серое, безучастное небо. Боль пульсировала в такт сбивающемуся, хриплому сердцебиению. Мысли, обычно такие быстрые и острые, что они опережали время, теперь двигались вязко, с трудом, как в густой смоле.

– И это все? – Я не смог сдержать ухмылки. – Вы проделали такой путь лишь для того, чтобы отвести меня на суд?

Итачи не отвечал. Его взгляд был прикован к моему лицу, изучая каждую микротрещину в маске безразличия, каждую каплю пота, смешанную с кровью и грязью. Он искал что-то. Не признаки капитуляции – их и так было предостаточно. Он искал истину. Ту самую, которую я так яро отрицал, сводя всё к логике и эффективности.

– Суд займёт время, – наконец сказал он, и его голос потерял стальную решимость, приобретя оттенок усталого, почти скорбного любопытства. – Свидетели, доказательства, политические игры. Всё это – шум. Ты превратишь это в ещё один свой расчёт, в ещё одно уравнение. – Его алые глаза, вращающиеся в медленном, гипнотическом ритме, казалось, впитывали весь тусклый свет поляны. – Но есть более прямой путь к ответам. Ты отказывался говорить. Отказывался чувствовать. Отказывался от самой памяти, кроме как от набора данных. Ты выстроил крепость из расчёта. Но каждая крепость имеет фундамент. И я найду его.

Шисуи, стоящий рядом, слегка наклонил голову. В его взгляде мелькнуло понимание, смешанное с тенью тревоги. Он явно знал, что задумал Итачи.

– Итачи, – тихо произнёс он. – Ты уверен? Его психика… она ненормальна. Это может быть опасно.

– Он сломлен физически. Его чакра истощена. Сопротивляться он не сможет, – ответил Итачи, не отрывая взгляда от меня. – А опасность… я должен знать. Нет! Я обязан знать, что двигало тем, кого мы когда-то считали… своим. Что стоит за «обновлением», которое требует таких жертв.

Я слушал, чувствуя, как холод от лезвия на шее начинает проникать глубже, в самую суть. Я понимал, куда он клонит. Понимал, и внутри, сквозь боль и истощение, вспыхивал новый, ледяной интерес.

– Ты хочешь заглянуть в машину, Итачи, – прошептал я, и мои губы снова искривились в подобие улыбки. – Хочешь увидеть шестерёнки и провода. Но ты уверен, что готов увидеть, что там нет ни души, ни боли в твоём понимании? Только… пустота, и бесконечный, холодный свет Распада.

– Тогда покажи мне эту пустоту, – его голос прозвучал как приговор. – Покажи мне то, что ты называешь истиной.

Его свободная рука поднялась. Он просто прикоснулся пальцами к своему лицу, ниже глаза. А затем его Мангекьё Шаринган вспыхнул. Это было растворение границы между его взглядом и моим сознанием.

Мир вокруг – туман, деревья, бледное лицо Шисуи, холод стали у горла – всё это поплыло, закружилось и рассыпалось, как картина, написанная на воде. Звуки ушли, оставив после себя звенящую тишину. Боль в теле отступила, сменившись странной, невесомой отрешённостью.

– Цукиеми.

Глава 16

Цукиёми Итачи — это мир, сплетённый из чужой боли, страха и памяти. Кипящее алое небо, бесконечные зеркала, отражающие самые тёмные углы души. Сила, способная сломать разум за мгновение, растягивая пытку на дни субъективного времени.

Мой разум встретил её … тишиной.

Я стоял в центре этого кошмарного калейдоскопа. Вокруг плыли обрывки: пепел квартала Учиха, лицо Акиры, окровавленная маска Онсэя, насмешливый взгляд Данзо. Итачи, стоящий передо мной в этом пространстве, был концентрацией всей этой ярости и боли. Его алые глаза горели, впиваясь в меня, ища трещины, ища хоть каплю раскаяния, хоть тень той личности, которую он когда-то знал.

Но внутри меня не было ни страха, ни раскаяния. Была лишь холодная, кристаллическая ясность. Я наблюдал за его иллюзией как учёный наблюдает за интересным, но в корне ошибочным экспериментом.

— Покажи мне, — голос Итачи прозвучал как гром, эхом разносясь по всему пространству. — Покажи мне, что ты на самом деле. Покажи мне истину, которую ты прячешь за своей логикой.

Я посмотрел на свои руки. В этом мире они были руками Тенку Шимуры — подростка, чуунина. Но я чувствовал их не так. Я чувствовал в них тяжёлую, дремавшую мощь. Невидимые, но прочные оковы иллюзии сжимали моё запястье. Символические кандалы вины, которые Итачи пытался надеть на мою душу.

Я вздохнул. Звук был странно громким в этой тишине.

— Ты хочешь увидеть машину, Итачи, — спокойно сказал я. — Но ты не понимаешь, что пытаешься заглянуть в двигатель, который работает на топливе, которого нет в твоей вселенной.

Я сосредоточился. Не на чакре — её здесь не было. Здесь была только воля и сущность. А моя сущность была выточена из абсолютного отрицания, из принципа Распада.

Иллюзия — это энергия Инь. Духовная, ментальная субстанция. А Распад… особенно здесь, в пространстве чистого сознания… он был её абсолютным антиподом.

Я не стал бороться, а просто перестал признавать эти кандалы частью себя.

Тихий, сухой треск, похожий на ломающийся сахарный леденец, разошелся по пространству. Чёрные трещины побежали от моих запястий в пустоту. Оковы иллюзии рассыпались в ничто, просто перестали существовать как концепция.

Итачи отшатнулся. Его лицо, до этого искажённое концентрацией и гневом, на миг выразило чистое, животное непонимание. Его абсолютный контроль над этим пространством только что дал сбой на самом фундаментальном уровне.

— Как… — прошептал он.

— Ты строишь мир из боли и памяти, — сказал я, полностью освобождаясь от подавления Учиха. С каждым моим шагом пространство вокруг нас дрожало. Алый свет тускнел. — Это сложно и искусно. Но это всего лишь строительство. А я специализируюсь на деконструкции.

Я остановился перед ним и позволил маске упасть.

Не маске «Корня». Не маске чуунина Конохи. Не маске рационального аналитика.

Последний слой.

Моё тело в иллюзии не изменилось резко. Сквозь облик Тенку Шимуры стал проступать другой силуэт. Более высокий, сутулый. Белые, растрёпанные волосы, спадающие на лицо. Бледная кожа, покрытая тенями. Руки — множество рук, обхватывающих тело, лицо, не то защищая, не то удушая. И глаза. Глаза, в которых не было ни капли человеческого тепла. Только скучающая, пресыщенная пустота, смешанная с бесконечным, холодным любопытством ко всей этой мизансцене под названием «существование».

Томура Шигараки.

Итачи замер. Его алые глаза сканировали меня, пытаясь анализировать и понять. Но не находили ничего знакомого. Только абсолютно чуждую эстетику разрушения, которую его разум отказывался принимать.

— Кто… что ты? — выдавил он. В его голосе впервые зазвучал ужас перед непознаваемым.

— Я — то, что осталось, — мой голос звучал иначе. Хриплее, старше, с сухими нотками, будто горло было вечно пересохшим. — Тенку Шимура был сосудом. Интересным, удобным. Но сосудом. Ты спрашивал, почему я уничтожил твой клан? Думал, это из-за сделки с Данзо? Из-за политики?

Я усмехнулся, обнажая зубы.

— Как наивно. Я стёр их с лица земли потому, что они были интересным узлом в системе. Потому что их уничтожение давало мне доступ к знаниям. И потому что, — я протянул руку, и на ладони возникла крошечная, пульсирующая сфера абсолютной пустоты, — в тот момент, когда я применил Распад в таком масштабе, я почувствовал эхо моей настоящей силы. Той, что уничтожала целые города. Я делал это, Итачи, чтобы вспомнить вкус. Чтобы однажды проснуться полностью.

Итачи смотрел на меня, и в его глазах отражался конец всего, во что он верил. Он был готов увидеть злодея, предателя, прагматика, но перед ним стояло стихийное бедствие с лицом человека. Феномен, для которого мораль, привязанности, сама жизнь были просто переменными в уравнении.

— Значит… не было никакой логики, — прошептал он. — Никакой системы. Только жажда разрушения.

— О нет, — я покачал головой, и белые волосы колыхнулись в неподвижном воздухе иллюзии. — Жажда — это эмоция. Эмоции — шум. Моя цель — знание. А знание приходит через понимание пределов. Чтобы понять, как что-то работает, нужно разобрать это на части. Твой клан был просто сложным механизмом. Мне было интересно, что останется, если убрать несколько ключевых шестерёнок. Ответ — пепел. Предсказуемо, но эстетично.

Итачи закрыл глаза. Когда он открыл их, в них не осталось ничего, кроме ледяной решимости. Вся боль, недоумение, ужас — всё сжалось в одну цель.

— Тогда я просто убью тебя, — тихо заявил он. — Как уничтожают бешеного зверя. Как стирают опасный вирус.

Его чакра в этом пространстве взметнулась пламенем. Вся мощь иллюзии сконцентрировалась в его взгляде, готовясь раздавить моё сознание.

Но он не успел.

Пространство дрогнуло, но не от моей силы. За спиной Итачи, из самой ткани его собственного гендзюцу, материализовалась тень. Он почувствовал это в последний момент и начал оборачиваться, но рука в простой жёлтой перчатке легла ему на плечо как-то слишком нежно, по-матерински.

Итачи Учиха рухнул на колени, затем на бок — как подкошенный. Его сознание, напряжённое до предела поддержанием техники, было аккуратно, но беспощадно выключено. Глаза закатились, и он погрузился в глубокий, беспробудный сон.

Я не двигался. Моя сфера Распада медленно погасла на ладони.

Над безвольным телом Итачи стояла невысокая женщина в скромной тёмной одежде, с чёрными волосами, собранными в простой пучок. Её лицо было изрезано морщинами, но в нём чувствовалась странная, умиротворённая сила и огромная, тихая печаль.

Она посмотрела на меня. Нет — сквозь меня. В то, что было внутри.

— Тенко, — сказала она. Тёплый, хрипловатый, как старый добрый плед, голос ласкал слух. — Или тебе больше нравится, когда тебя зовут Томура?

Всё вокруг поплыло. Адский пейзаж растаял, как дым. Мы оказались в белом, бесконечном пространстве, где не было пола, потолка и стен. Интересно, это какая-то чистая, нейтральная пустота или внутренний мир?

Я оставался в облике Шигараки, ибо не видел смысла возвращаться к маске.

— Кто ты? — спросил я. Вопрос был чисто аналитическим. Эта женщина только что нейтрализовала Итачи одним касанием. В мире шиноби таких не было.

Она улыбнулась. Улыбка была печальной и безмерно усталой.

— Я думала, ты догадаешься по отголоску, — она сделала шаг ко мне. — Я Нана. Нана Шимура, твоя бабушка.

В моём сознании наступила короткая, оглушительная тишина. Шимура? Бабушка. Призрак из мира, который я уничтожил.

— Как? — единственный вопрос, который я смог выжать. Все модели реальности дали сбой.

— Когда ты умер в своём мире, — сказала Нана, и её голос звучал прямо в моей голове, — твоя душа не была цельной. Ты был разорван между ненавистью, раскаянием и той пустотой, которую нёс в себе. Кто-то… с рогами… ухватился за самую тёмную, прочную часть — за Томуру Шигараки. Но другая часть — слабый, почти незаметный отголосок того мальчика, которым ты мог бы стать — позвал на помощь. А я уже была там, на той стороне. Я последовала за тобой.

Она подошла ближе. В её глазах было столько понимания и бесконечной печали, что я не смог удержать лицо.

— Я последовала, чтобы убедиться, что в этом мире у тебя будет шанс. Шанс быть не инструментом разрушения, а человеком. Но я видела только, как ты строишь новые стены. Как снова и снова выбираешь самый холодный, самый одинокий путь.

— Мне не нужна была твоя помощь, — сказал я, и мой голос Шигараки прозвучал резко, почти по-детски. — Связи — слабость. Они мешают видеть систему чисто.

— Человек, который отталкивает всех, нуждается в поддержке больше всех, — тихо сказала Нана. — Он просто слишком боится просить. Или уже забыл, как это делать.

Она стояла прямо передо мной. Я мог бы стереть её. Здесь, в пространстве чистого духа, моя сила Инь была абсолютна. Но я не двигался.

— Зачем ты здесь? — спросил я. — Чтобы остановить меня? Чтобы прочитать нотацию о справедливости?

Она покачала головой.

— Чтобы отдать тебе то, что всегда должно было быть твоим. То, что я не смогла передать твоему отцу, и что он не смог передать тебе.

Она подняла руки и просто раскрыла их, как для объятия.

— Тенко, Томура, мой внук… Прости меня. Прости нас всех. Мы подвели тебя. Оставили одного с монстром внутри.

И она обняла меня.

В моём прошлом мире не было таких объятий. Этой тихой, непретенциозной, всеобъемлющей теплоты, которая не требовала ничего взамен. Она просто была — как факт или закон природы.

Я застыл. Моё тело Шигараки не реагировало. Внутри всё кричало, чтобы я оттолкнул её, стёр эту сентиментальность. Но я не мог.

Потому что это не было иллюзией.

В эту неподвижность хлынуло понимание. Кристаллически ясная очевидность, словно я всегда знал это, но лишь теперь позволил знанию проявиться. Речь идет не о техниках, свитках или каких-то там устных наставлениях. В моей голове возникли сами принципы, отлитые в форму её души и переданные мне как наследство.

Первым пришло осознание полёта, но совсем не так, как я себе представлял себе. Это было не физическое усилие чакры, поднимающего тело против гравитации. На самом деле, эта сила представляло собой тончайшее взаимодействие с тканью реальности через чистую духовную энергию Инь. Её способность была силой намерения, развоплощённой волей, отталкивающейся от концепции тяжести. Абсолютный контроль над собственным положением в пространстве через доминирование духа над материей. В моём случае, с чудовищным перекосом в Инь, это означало потенциальную невесомость. Способность переписывать локальные законы физики для своего тела силой одной лишь мысли.

Второе знание было глубже, фундаментальнее. Касалось природы накопления и передачи силы. И нет, у меня в голове не было свода инструкций, как и что делать. Это было откровение об алгоритме усиления. Накопление энергии в самом паттерне существования — в каркасе духа и плоти — с возможностью её безупречной передачи и чудовищно эффективного высвобождения. Принцип, где каждое поколение не просто добавляло мощь, но и совершенствовало механизм её применения.

Мой «Импульс» —грубая, саморазрушительная попытка выжать физическую мощь через сжигание Ян — был примитивным эхом этого принципа. Я пытался вручную создать внутренний силовой каркас, чтобы затем обрушить его, преобразуя в кинетическую энергию. Новый принцип предлагал то же самое, но доведённое до абсолюта: не разрушаемый каркас, а вечно растущий, самовоспроизводящийся контур силы. Эти знания были ключом к финальной форме Импульса, к которой самостоятельно мне бы пришлось идти долгие года. Продолжая тренировать «Импульс», фокусируясь на Ян, я методом итераций строил фундамент для этого принципа в своём теле. Каждое применение, каждый цикл восстановления настраивал мою систему, расширял пределы и готовил сосуд к более совершенной схеме. Путь к настоящей силе, не ограниченной хрупкостью тела.

Объятие Наны ослабло. Её образ стал прозрачным, начав растворяться в белой пустоте. Но тепло — странное, чуждое, но неотрицаемое — ещё ощущалось там, где её руки касались моей спины.

Я отступил на шаг, всё ещё в облике Шигараки, и посмотрел на её угасающие черты. Внутри не бушевали эмоции. Не было внезапного прозрения или раскаяния. Но она дала мне инструменты для спасения моего пути от тупика чистой деструкции. Предложила альтернативную систему усиления, которая служила бы моей главной цели — знанию. Теперь у этого знания появлялся новый вектор: познание через созидание собственной силы, а не только через разрушение чужой.

— Спасибо, — сказал я. Голос Томуры звучал тихо, без привычной хрипоты, почти ровно. Это не была благодарность в человеческом понимании, но я искренне признавал ценность полученных данных. — Эти переменные изменят уравнение.

Она улыбнулась последней улыбкой, в которой печаль смешалась с крошечной, слабой надеждой.

— Выбирай свой путь с умом, внук, — прошептала она, и голос был уже как шелест ветра. — Сила — только инструмент. Смысл ей придаёт лишь рука, что её держит, и цель, на которую она направлена.

— Я знаю, — ответил я. — Цель остаётся прежней. Понимание. Но методология, возможно, требует коррекции. Я учту эти данные.

Нана кивнула, и её образ окончательно рассеялся, поглощённый белизной. Пространство вокруг, лишённое даже её призрачного присутствия, сжалось и рухнуло внутрь себя.

Реальность вернулась грубым, физическим ударом: запах влажной земли, металлический привкус крови во рту, огненная боль в рваных ранах на боку и груди. Я лежал на спине, глядя в серое, низкое небо. Где-то рядом слышалось тяжёлое, прерывистое дыхание — моё собственное.

Я медленно, преодолевая протест каждой мышцы, повернул голову. В нескольких шагах лежало безвольное тело Итачи. Чуть дальше, опираясь на здоровую руку и с лицом, искажённым смесью боли и напряжения, стоял Шисуи. Его алые глаза были погашены, но взгляд, полный неразрешённых вопросов и тревоги, был прикован ко мне.

Наши взгляды встретились. В его глазах я увидел отражение того, что он только что наблюдал: как его напарник без видимой причины рухнул, а я, смертельно раненый, просто лежал с открытыми глазами, в которых плескалось что-то далёкое и сложное.

Я не стал ничего говорить. Диалог с Итачи внутри иллюзии был исчерпывающим. Шисуи, с его проницательностью, и так понял бы суть, увидев состояние друга и холодную ясность в моём взгляде.

Вместо этого я сосредоточился внутри. Раны горели, чакра была истощена до дна, тело молило о пощаде. Но поверх этой физической бури, в тихом центре сознания, теперь лежали два новых кристалла знания. Принцип полёта, ожидающий воплощения через мою Инь, и чертёж идеального усиления, обещавший превратить мой грубый «Импульс» во что-то неизмеримо большее.

Это был не конец старого моего пути. Мне требовалось переформатирование, дабы скорректировать траекторию полета.

Я закрыл глаза, игнорируя боль и присутствие Шисуи. Внутренний аналитик уже работал, накладывая новые данные на старые схемы, вычисляя первые шаги, корректируя траекторию.

Путь через Страну Огня, встреча с Акацуки, вербовка Хидана, столкновение с Учиха — всё это были этапы сбора информации. Теперь, с полученным наследством и новым пониманием природы силы, мой эксперимент входил в новую фазу.

Фазу, где объектом изучения и совершенствования должен был стать я сам. Это далеко не финальная часть моего эксперимента, но, пожалуй, самая важная, потому что без этого этапа я не смогу подняться на вершину этого мира. Теперь обратного пути не было. Я отрезал последний шанс на раскаяние в иллюзии Итачи.

Глава 17

Боль была старым знакомым — глухой, упрямой пульсацией в боку, острым жжением под рёбрами и общей разлитой ломотой, наградой за то, что выжал из себя всё до последней капли. Она не мешала, а просто была, как шум дождя за окном, фоном для более важных процессов. Я лежал на спине, чувствуя под собой холодную влажную землю, и сквозь полуприкрытые веки видел серое небо и фигуру Шисуи, который стоял неподвижно, а его взгляд был тяжёлым и прицельным, как натянутая тетива.

Итачи лежал в трёх шагах, погружённый в сон, который ему подарила она — Нана Шимура, моя бабушка. Мысль об этом всё ещё вызывала странный, почти неловкий сбой в привычном течении мыслей, но это было не недоверие, потому что факт был налицо, вонзившись в сознание кристально ясными осколками чужого знания. Абсурдность ситуации отступала перед практической ценностью полученного.

В голове, поверх боли, тихо перестраивалась карта мира. Левитация — это слово было лишь ярлыком для чего-то более глубокого: не полёт, а иной способ быть в пространстве, отказ от самой идеи «верха» и «низа», если того хотела воля. И второй принцип, тот, что лежал в основе «Одного За Всех», — не грубое насилие над телом, как мой Импульс, а идеальный, бесконечно воспроизводящийся цикл, элегантная математика силы, где каждое усилие прибавляет. Мой метод был кувалдой, а этот — точным, самозатачивающимся резцом, и чтобы его освоить, нужно было сначала выжить.

Шисуи молчал, оценивая ситуацию. Он видел мои раны и моё истощение, видел беспомощного Итачи рядом, и его прагматичный ум взвешивал риски: броситься в атаку, оставив напарника уязвимым, или обеспечить его безопасность, позволив мне уйти. Он был хорошим солдатом и, что важнее, хорошим другом, так что я знал, что он выберет.

С видимым усилием, заставив тело подчиниться через волю, я приподнялся на локте и сымитировал приступ кашля — мне не было необходимости притворяться, потому что кровь на губах была настоящей. Шисуи не дрогнул, но его поза, и без того собранная, стала ещё плотнее, готовой к мгновенному рывку.

— Ты не станешь атаковать меня, — мой голос прозвучал хрипло, но ровно, — ведь иначе у тебя станет на одного друга меньше. А бессознательный Итачи будет держать тебя здесь, и ты будешь защищать его вместо того, чтобы преследовать меня.

Он не ответил словами, но ответом послужили молчание и взгляд, в котором читалось ледяное признание правоты. Он понял игру и то, что я не смогу погнаться за ним при таких обстоятельствах.

Я медленно, будто преодолевая невыносимую тяжесть, поднялся на ноги. Земля плыла подо мной, но это была лишь иллюзия, которую я игнорировал. Я развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь, в сторону густой стены тумана, поднимавшегося из расщелин. Шаг был неровным, тело покачивалось — идеальная картина истощённого беглеца, и я чувствовал, как его взгляд прожигает мне спину, как в нём борются долг и ярость. Но прагматизм победил, и никаких шагов сзади не последовало.

Туман принял меня в свою белесую, слепую пустоту. Я прошёл несколько десятков шагов, слушая лишь собственное дыхание и отдалённый шум воды, и только тогда остановился, потому что пришло время проверить теорию на практике.

Я закрыл глаза, отсекая всё лишнее: боль, остаточную дрожь в мышцах, память о пронзительном взгляде Шисуи. Внутри, в самой глубине, где обитала холодная, безэмоциональная суть, ждала сила Инь — тонкая, всепроникающая субстанция воли. Я сосредоточился на том, чтобы перестать признавать притяжение, и это было похоже на то, как перестаёшь замечать фоновый шум, только шумом была тяжесть собственного тела. И она отступила — не резко, не с толчком, а просто вес ушёл, и я больше не чувствовал давления подошв о грунт. Я парил в сантиметре от земли, абсолютно неподвижно, без звука и всплеска чакры, лишь с одним странным, непривычным ощущением невесомости, будто я стал воздушным шариком, который забыли привязать.

Внутри что-то отозвалось тихим, беззвучным щелчком удовлетворения — гипотеза подтвердилась. Я мысленно «наклонился» вперёд, и тело плавно, без малейшего усилия, поплыло вперёд, скользя над самыми камнями. Движение было не быстрым, напоминая перемещение в густой воде, но абсолютно бесшумным и не требующим затрат сил. Я плыл по воздуху, медленно набирая высоту и огибая стволы деревьев, и это был не полёт птицы, а парение призрака, не связанного законами тверди.

***

Четыре дня пути стали монотонной процедурой выживания и незаметного движения. Теперь я не карабкался по скалам, а поднимался вдоль них, как пузырёк в толще воды, не оставляя следов. Ночью я плыл над самыми труднопроходимыми тропами, а днём замирал на узких карнизах или прямо под сводами пещер, недоступных для пешего подъёма. Пищей мне служили коренья, случайные ягоды и одна невезучая птица, пойманная и съеденная безо всякого удовольствия. Раны потихоньку затягивались, а чакра, капля за каплей, возвращалась в опустошённые резервуары. Мысли текли плавно, возвращаясь к новым принципам, обкатывая их, как гладкие камни в руке. Левитация переставала быть трюком, становясь новым способом восприятия пространства, где вертикаль и горизонталь теряли былой смысл.

Когда я пересёк границу Страны Дождя, усталость стала привычным состоянием, почти комфортным, а до Амегакуре оставалось меньше суток. Я скользил над дном узкого каньона, где даже вечный здешний дождь был лишь тяжёлыми, редкими каплями, сочившимися со скал, и тишина стояла почти абсолютной. Именно поэтому я почувствовал их раньше, чем увидел: не всплеск, а скорее затаённость, мгновенное искусственное подавление присутствия. Я замер в воздухе, зависнув в тени у стены каньона, и Хаге под плащом насторожился. Его маленькое тело стало каменным. Я угодил в засаду, и кто-то просчитал мой маршрут, ожидая моего прибытия.

Из-за поворота, будто вырастая из самой каменной пыли, возникла первая фигура в безликой белой маске АНБУ. Затем вторая появилась сверху, на уступе, третья и четвёртая — по флангам, из-за глыб. Пятую я не видел, но чувствовал её холодное, выжидающее присутствие где-то на кромке обрыва, прикрывающей выход. Мне достаточно было лишь одного взгляда на противников, чтобы понять, с кем я столкнулся: Корень. Данзо не забыл и прислал мясорубку.

Они не произнесли ни слова. Их атака была безупречным смертельным балетом. Земля подо мной взорвалась стальными шипами, сверху обрушился град кунаев, летящих по перекрывающим траекториям, а с двух сторон ринулись бойцы с короткими мечами, чьи движения дополняли друг друга, не оставляя ни щели, ни надежды. Будь я на земле, полагайся на остатки чакры или грубую силу, мне бы пришлось очень худо, но я уже не был привязан к земле.

Я просто отплыл в сторону и вверх, как лист, подхваченный внезапным дуновением. Шипы впились в пустоту там, где я только что парил, кунаи просвистели мимо, потому что их траектории были рассчитаны на уклонение по земле, а не на парящую мишень, а двое мечников, уже начавшие доворот для добивания, на мгновение застыли в неестественной позе — их мишень ускользнула в третье измерение, в воздух.

Этого мига хватило. Я не стал отлетать далеко, а позволил себе чуть «спуститься», сместив центр тяжести, и оказался за спиной левого нападавшего, всё ещё находясь в воздухе, в полуметре от него. Чакры для мощного удара не было, но в руке у меня был зажатый обломок камня, и я помнил, как именно устроен человеческий череп в месте соединения с позвоночником. Удар получился отключающим. Тихий хруст дошел до моих ушей. Тело обмякло и рухнуло, а я уже не смотрел на него, потому что лёгким движением воли оттолкнулся от воздуха, скользя боком и уходя из зоны удара второго мечника и тонкой струи огня, пущенной сверху с уступа.

Пятеро. Один нейтрализован внизу. Один противник был на уступе. По всей видимости это мастер ниндзюцу и букидзюцу. Еще один занял позицию у входа, блокируя самый простой путь отступления. Еще одного я ощущал где-то наверху. Вероятнее всего, это был командир группы, которому требовалась полная картина боя,, чтобы отдавать приказы.

Тактика отряда стандартна: они ждали, что я попытаюсь вырваться вперёд или вверх по склону, но они явно не учли, что «вверх» для меня теперь не значит «карабкаться». Я поплыл глубже в каньон, к шиноби на уступе. Моё движение было похоже на полёт совы — бесшумное, плавное, но с резкими изменениями направления. Я поднимался вдоль стены, то ускоряясь, то зависая на месте. Для противника это было чистое безумие: цель двигалась не по земле и не по предсказуемой дуге прыжка, а как хаотичная муха, не подчиняющаяся гравитации.

С уступа ударил поток огня — упрощённое, но от того не менее опасное «Драконье пламя». Я не стал уворачиваться вбок, а резко взмыл вверх, описав дугу над струёй пламени, и оказался прямо над уступом, позади врага. Его маска резко задралась вверх, руки судорожно складывали новую печать, но я не стал давать ему шанса, а просто отключил левитацию на долю секунды. Гравитация, как верный пёс, мгновенно вцепилась в меня, и я рухнул на него всем весом с высоты нескольких метров. Мы свалились с уступа, но за мгновение до удара о камни я снова включил левитацию, погасив скорость, и отплыл в сторону, на маленький выступ, а он рухнул на камни, не успев сгруппироваться. Звук падения был глухим и окончательным.

Оставшиеся поняли, что игра изменилась. Они отступили, сузив кольцо, и обменивались быстрыми, почти невидимыми жестами. Тот, что у входа, начал плести сложную, многосоставную печать, готовя что-то масштабное. Он явно собирался использовать какой-то барьер или другое фуиндзюцу, которое должно было сковать всё пространство каньона, включая воздух. Идеально — значит, он на время обездвижен и полностью сконцентрирован на технике.

Я поднялся к тому, что был наверху, на кромке каньона, поднимался по вертикальной стене, как паук, но без всяких усилий, просто плывя вдоль камня. Он встретил меня веером сюрикенов. Он был готов к моему появлению. Сенсор, видимо. Сюрикены пролетали ниже, выше, левее — он целился в того, кто должен был пригибаться или отпрыгивать, а я просто висел неподвижно в воздухе там, где ударов не ожидалось. Он отпрыгнул от края, рука потянулась к свитку за спиной, и я поплыл к нему по воздуху коротким, зигзагообразным путём. Его клинок блеснул, быстрый и точный выпад устремился мне прямо в горло, но я резко опустился вниз на полметра, позволив клинку пройти над головой, и, продолжая движение вперёд, оказался у него под боевой стойкой. Моя собственная рука ударила ему в основание горла с минимальным давлением, за которым последовали хрип и падение.

И в этот момент каньон взревел. Техника того, что у входа, сработала: стены содрогнулись, и из камня выросли гигантские лапы, сплетённые из глыб и пыли, которые должны были заполнить собой всё пространство, раздавить и захоронить. Каменные пальцы смыкались даже в воздухе, пытаясь создать непроходимую решётку, но это означало, что его защита теперь равна нулю — вся его чакра ушла в этот грохочущий хаос.

Я не стал прорываться сквозь смыкающиеся каменные клешни, а поплыл вверх, к самому своду каньона, где скалы сходились, оставляя лишь узкую щель. Для любого другого это была бы ловушка, но для меня это оказался коридором. Я вплыл в эту щель, скользя над самой поверхностью камня, и оказался над полем боя. Небольшой крюк и вот я уже нахожусь за спиной того, кто всё ещё концентрировался на поддержании техники. Он стоял, уставившись на своё творение. Его маска была повёрнута к центру бури, поэтому он не увидел, как я бесшумно спустился сзади, коснувшись земли без звука. Каким-то шестым чувством он все же почувствовал мое присутствие, но успел лишь дёрнуться — в его позе читалось чистое, профессиональное недоумение.

Я не стал тратить время и вложил в пальцы последние крохи чакры, собрав их в точку размером с горошину. Миниатюрная, смертельная сфера Распада была поднесена к маске бедного шиноби. Белый фарфор и часть того, что было под ним, перестали существовать, оставив после себя идеально гладкий, обожжённый срез, и тело рухнуло. Каменные лапы замерли, заколебались и с грохотом рассыпались в груду булыжников.

Тишина, наступившая после, была оглушительной, и её нарушал лишь свист ветра в расщелинах да моё собственное хриплое дыхание. Я стоял на земле, опираясь о груду камней, и чувствовал, как адреналин отступает, обнажая пустоту и новую, костную усталость, но под ней холодное, ясное пламя удовлетворения горело ровно и негромко. Пять профессионалов «Корня», высший эшелон — двое убиты, трое выведены из строя, и сделано это было почти без чакры, почти одной лишь новой, странной геометрией движения. Теория выдержала проверку боем, и левитация оказалась не просто уловкой для бегства, а в узком пространстве, против дисциплинированных бойцов, ошеломляющим тактическим преимуществом, ломающим все их шаблоны.

Я сделал шаг, чтобы подойти к ближайшему телу, сорвать маску и провести обычный, безличный досмотр, однако в этот миг шестое чувство, отточенное в «Корне» и отшлифованное в Акацуки, взревело тихой, чистой сиреной. Движение пришло сзади, с той мёртвой зоны, которую, казалось, я только что очистил. Оно было бесшумным, напоминая скольжение тени, но при этом незнакомец обладал, знакомой до боли, подавленной агрессией «Корня». Времени разворачиваться не было, и не было чакры для резкого манёвра. Оставалось только положиться на рефлексы, вбитые в плоть и кости.

Я резко, почти падая, рванул корпус влево, позволяя лезвию, просвистевшему у самого горла, рассекая воздух, и, используя инерцию от этого же движения, я развернулся на кончиках пальцев. Моя правая рука, всё ещё сжимавшая обломок камня, описала короткую, жёсткую дугу назад, через плечо, наотмашь, и удар пришёлся точно в центр белой, безликой маски. Раздался сухой, звонкий треск керамики, и маска разлетелась на осколки, осыпавшись с лица нападавшего.

И в этот миг, прежде чем мой мозг успел обработать увиденное, тело уже действовало по протоколу нейтрализации: я оттолкнулся от земли лёгким всплытием, зависнув в метре над землёй, и занёс для удара кулак, на этот раз целясь точно в висок, но замер, потому что теперь, без маски, я видел лицо. Грязь, царапина от осколка на щеке, короткие, небрежно подстриженные каштановые волосы, слипшиеся от пота, и широко распахнутые, полные ярости, боли и того самого, знакомого до тошноты глаза, выжженного пустотой отчаяния, которое я видел в зеркале в первые месяцы «Корня».

Это была Хиси. Не «Сорок два» и не агент. Хиси — та самая девочка, которая вместе со мной и Онсэем пережила ад тренировок, которая плакала над его телом в том лесу, которая прошептала мне «помни» на похоронах и исчезла в недрах организации.

Время будто сжалось, стало тягучим и плотным. Мой кулак, заряженный остатком дикой, рефлекторной силы, застыл в сантиметре от её виска. Я парил над ней, а она, отшатнувшись от удара, смотрела вверх сначала невидящим, яростным взглядом солдата, готового умереть, а потом в её глазах что-то дрогнуло, и ярость сменилась шоком, затем медленным, леденящим узнаванием. Она смотрела на высокую, худую фигуру в чёрно-красном плаще Акацуки, с бледным, иссечённым шрамами лицом, парившую в воздухе, как неземное видение, на того, кто только что бесшумно разобрал на части пятерых её напарников.

Её рука, всё ещё сжимавшая танто, опустилась, и губы приоткрылись, но не издали ни звука — только короткий, сдавленный выдох, в котором было всё: и «ты», и «как», и «почему». Я медленно опустил кулак, левитация удерживала меня на месте, и я смотрел на неё сверху вниз, а она — снизу вверх. Между нами висели осколки её маски, годы, приказы Данзо и тяжёлое, невысказанное знание о том, что обратной дороги для нас обоих больше не существует.

Ветер в каньоне завыл чуть громче, принося запах крови, камня и далёкого дождя, а я всё ещё не находил слов. Внутри не было паники, не было ностальгии — лишь холодный, стремительный пересчёт всех переменных.

Глава 18

Острая, огненная боль пронзила грудную клетку, вышибив воздух из лёгких одним хриплым, булькающим выдохом. Точечное, глубокое проникновение холодной стали между рёбер — с точностью снайпера. По телу прошел импульс слабости, ведь атака угодила в то место, где должно было биться сердце.

Моё тело, уже ослабленное боем и едва затянувшимися ранами, предательски подкосилось. Я откинулся назад, тяжело рухнув на спину на острые камни. В глазах помутнело, в ушах зазвенела нарастающая тишина, в которой лишь отдалённо булькала и хрипела моя собственная гортань, пытаясь втянуть воздух сквозь поднимающуюся к горлу тёплую, солоноватую жидкость. Я закашлялся, и это было ошибкой. Спазм грудной клетки заставил клинок внутри шевельнуться, послав по нервным путям новый, ослепительный всплеск боли. Я увидел звёзды на сером небе. Но сознание, к счастью, не поплыло. Оно, напротив, сжалось в алмазную, леденящую точку.

Сверху, перекрывая свет, навис силуэт Хиси. Она стояла, глядя на меня своими карими глазами. Но это были не те глаза, что секунду назад отражали шок, боль и немой вопрос. Это были стеклянные, пустые витрины. В них не было ничего: ни ненависти, ни торжества, ни даже простого осознания совершённого. Только плоское, безжизненное отражение облаков. Мой взгляд, уже затуманенный, скользнул с её лица на руку, всё ещё сжатую вокруг рукояти куная, торчащего из моей груди. Пальцы были белыми от напряжения, но дрожи в них не было. Совершенно автоматическое, завершённое действие.

И тут в моём сознании, поверх боли и нарастающего физиологического шока, со звонким, кристальным кликом сложилась мозаика. Удивление, испарившееся в долю секунды, уступило место холодной, стремительной логике.

Промывка мозгов «Корня» сильна, но не настолько. Она не могла стереть личность до такого состояния, особенно после эмоционального прорыва на похоронах Онсэя. Она узнала меня, как только увидела. На миг в её глазах была личность. А потом был какой-то щелчок, включивший иной механизм. Этот щелчок буквально стер личность Хиси, оставив пустую куклу.

Головоломка сложилась быстро. Лишь один человек мог отдать приказ Хиси — Данзо. Но как он мог гарантировать его выполнение? Ответ лежал на поверхности. Украденный Мангекьё Шаринган Шисуи, внутри которого был заключён его главный, неотразимый козырь — Котоамацуками. Идеальное гендзюцу, переписывающее волю без следов сопротивления.

Но Данзо был арестован, изолирован и, скорее всего, лишён всех инструментов власти. Да и сейчас оба глаза были у Шисуи. Значит, он использовал Котоамацуками заранее. По всей видимости, техника находилась в пассивном состоянии, а для её активации требовался некий триггер. Что могло быть триггером? Моё появление? Это было слишком ненадёжно в обычной ситуации, но если перед смертью отдать приказ о моём убийстве и задать эту команду — вполне возможно. Это была последняя воля Данзо Шимуры, которую исполнили бы, даже если бы он находился в клетке или на то свете. Он хотел дать понять, что его тень длиннее, чем кажется. Хиси была конвертом с посланием, доставленным мне прямо в руки. Нет — прямо в грудь.

Почему Данзо решил ударить по мне? Кхе-кзе, а какой у него был выбор? Нанести удар по Хирузену? Тот ничего не сделал ему лично. Хокаге не стал подвергать опасности свою репутацию и Коноху в целом. Шисуи и Итачи? Они были лишь пешками, которых Данзо использовал по своему усмотрению. Не будь меня, ситуация с Учиха развернулась бы иначе и, что вероятно, ещё трагичнее. Несложно понять, кто был причиной всех его бед. Именно после сделки со мной Данзо получил непоправимый удар, и именно этот удар заставил его сделать это… Это была своего рода месть.

Ирония была бы почти изящной, если бы не ледяная сталь между рёбер.

Физические ощущения начинали догонять ментальный анализ. Давление в груди нарастало. Лёгкое, то самое, что было пронзено, отказалось работать, превратившись в болезненный, наполненный жидкостью мешок. Тело в панике пыталось компенсировать: второе лёгкое работало на пределе, вытягивая из воздуха крохи кислорода. Сердце, судя по всему, было лишь задето, но не уничтожено полностью — иначе я бы уже не думал. Но каждый его удар отдавался огненной волной по всей грудной клетке, заставляя скулы сводить судорогой.

Хиси не двигалась. Она выполнила программу и замерла в ожидании следующей команды или подтверждения смерти цели.

Значит, триггер — потеря контакта с целью или её предполагаемая смерть. Механизм должен подтвердить результат. Пока я лежу здесь, дышу и смотрю на неё — программа в режиме ожидания. Она ждёт.

Мгновенный вывод принёс холодный расчёт. Время работало против меня. Каждый вздох — это боль и потеря крови. Каждая секунда — шаг к шоку, за которым последует необратимое отключение. Значит, нужно инициировать подтверждение. Заставить программу считать миссию выполненной. А для этого нужно либо действительно умереть (неприемлемый вариант), либо симулировать смерть так убедительно, чтобы сенсоры чакры и физиологические признаки не оставили сомнений.

Просто лежать и не дышать — недостаточно. Хиси была неплохим сенсором, а моя чакра, хоть и истощённая, всё ещё пульсировала в ранах, пытаясь удержать жизнь.

Нужно угаснуть по-настоящему, на время.

Для этого требовалась энергия. У меня не было чакры, но была сама жизнь. Грубая, животная сила Ян, разлитая в каждой клетке. Именно она поддерживает сердцебиение и дыхание. Жечь её — самоубийственно в долгосрочной перспективе. Это сокращало и без того неясный ресурс времени, который мне был отведён. Но в текущей ситуации альтернатива была одна — смерть сейчас.

Принятие решения заняло долю секунды.

Я сосредоточился внутри, на том самом центре, где горел холодный огонь воли. Я нашёл там нечто более примитивное и фундаментальное — саму жизненную силу. Ту самую, что отличает живое от мёртвого, и, не колеблясь, поджёг её.

Это не было похоже на использование чакры. Это было похоже на то, как поджигают собственный дом, чтобы согреться в ледяную ночь. Внутри всё затрещало и загорелось белым, беззвёздным жаром. Боль от раны мгновенно отступила, затопленная всепоглощающим, очищающим пламенем, которое разливалось по венам, сжигая усталость, слабость, саму близость смерти. Грубая и неструктурированная Ян-чакра хлынула сквозь меня, как лава. Я чувствовал, как под её напором срастаются ткани, стягиваются края рваной раны на груди, как кость под рёбрами пытается восстановить структуру. Это было не изящное исцеление, а варварская починка — мгновенная, болезненная, оставляющая после себя шрамы на самой душе. Я горел изнутри, и это пламя пожирало моё будущее, мои дни и годы, превращая их в чистую энергию для сиюминутного выживания.

Но это сработало.

Моё дыхание замедлилось, стало едва уловимым. Пульс, бывший частым и слабым, замер, превратившись в редкие, глухие удары где-то в глубине. Чакра, которую я ещё мог ощущать, словно схлопнулась внутрь, имитируя полное рассеивание умирающего. Для любого сенсора, для любого Шарингана, я в этот миг должен был выглядеть как труп в последние секунды перед окончательным угасанием. Я лежал неподвижно, уставившись в небо пустым, невидящим взглядом, в котором не осталось и искры сознания. Внутри же бушевал адский костёр, плавивший мою собственную жизнь ради этой иллюзии.

Хиси, стоявшая надо мной, склонилась чуть ближе. Её пустой взгляд скользнул по моему лицу, затем по груди, где кровотечение почти остановилось под действием дикого Яна. Она ждала секунду, две. Затем в её позе произошла едва уловимая перемена. Напряжение в плечах спало. Рука, всё ещё сжатая в кулак, разжалась. Она выпрямилась, её голова повернулась, осматривая каньон, как будто ища следующую задачу. Программа получила подтверждение: цель нейтрализована. Миссия завершена.

В тот же миг, когда её внимание было отвлечено от меня, я начал действовать.

Я не мог усиливать мышцы, которые всё ещё были слабы и повреждены, поэтому я положился на чистую силу воли, подкреплённую горящей внутри жизненной силой. Я отрицаю для себя тяжесть. Моё тело бесшумно, без малейшего толчка, оторвалось от кровавых камней и взмыло вверх, как пушинка, подхваченная внезапным ветром. Движение было резким, вертикальным. Я оторвался от земли на два, на три метра.

Эффект на Хиси оказался мгновенным. Её тело вздрогнуло, словно по нему ударили током. Пустые глаза, только что смотревшие в сторону, сорвались с места и зафиксировались на мне. В глубине стеклянной пустоты, на миг мелькнуло что-то — не осознание, а сбой, противоречие данных: цель, только что считавшаяся мёртвой, вновь была активна и перемещалась.

Котоамацуками — идеальное гендзюцу. Но оно должно оперировать логичными командами. «Убить того, кто причинил вред Данзо-сама» — логично. «Убить труп» — нет. Мой манёвр создал конфликт в программе: цель жива, значит, миссия не завершена, но предыдущая команда на подтверждение смерти уже дала сбой. Этот краткий миг конфликта — всё, что мне нужно.

Но Хиси — не просто кукла. Она всё ещё высококлассный ниндзя «Корня», её рефлексы и боевые навыки никуда не делись. Сбой длился меньше секунды, а затем в её движениях появилась прежняя, бездушная эффективность. Её руки мелькнули, выхватывая из подсумков сюрикены и кунаи. Она не кричала и произносила слова. Она просто начала стрелять. Меткий, смертоносный веер стали полетел в меня.

Я парил в воздухе, и теперь моё преимущество оборачивалось уязвимостью. В воздухе не оттолкнёшься для рывка. Не спрячешься за укрытие. Левитация давала свободу манёвра, но требовала колоссальной концентрации, которую я высасывал из горящего внутри запаса жизни. Я извивался в воздухе, как змея, брошенная в воду. Рывок вбок, резкое падение вниз на полметра, нелогичный зигзаг вверх. Сталь свистела в сантиметрах от лица, от рук, от груди. Один сюрикен рассек плащ, оставив на коже горящую царапину. Другой пролетел так близко от виска, что я услышал шелест рассекаемого воздуха.

Боль от ран никуда не делась — она горела на фоне всепоглощающего жара сжигаемой жизни. Но я игнорировал и то, и другое. Мой мир сузился до траекторий летящих клинков и единственной цели — Хиси.

Она не отступала, продолжая методичный обстрел и перемещаясь по земле, чтобы сохранить угол атаки. Она пыталась загнать меня в угол, предсказать мой следующий зигзаг. Но мои движения в воздухе были лишены инерции, они иррациональны для того, кто привык сражаться на земле, ибо я не прыгал по воздуху, а плыл, меняя направление без точки опоры, тем самым нарушая законы этого мира.

Мой запас времени и сил таял с каждой секундой. Горела жизнь. Горела воля. Ещё немного — и от меня останется лишь пепел, парящий в воздухе.

Нужно сближаться сейчас, чтобы закончить это немедленно.

Я сделал вид, что сбиваюсь с курса, чуть задержался после очередного уклонения. Очередной кунай пролетел мимо, вонзившись в скалу позади. Хиси, следуя логике боя, сделала шаг вперёд, готовясь к следующему броску, чтобы перекрыть мою мнимую траекторию отступления. И в этот миг я не отступил, а начал падение вперёд, резко отключив левитацию на долю секунды и позволив инерции последнего движения понести меня прямо на неё. Лишь в самом конце я вновь включил левитацию, чтобы контролировать падение и превратить его в стремительное, пикирующее скольжение.

Расстояние в десять метров исчезло за мгновение. Она только начала новый замах, когда я уже вошёл в периметр ближнего боя. Её глаза расширились — чисто физиологическая реакция на неожиданность. Её свободная рука потянулась к танто за спиной. Но я был уже здесь.

Я не применил «Распад». Не применил никаких техник. У меня просто не было на них чакры. Всё, что у меня оставалось — это выгоревшее, но всё ещё живое тело и опыт. Опыт тысяч спаррингов, опыт боя с Джузо, с Ягурой, с Итачи и Шисуи. Опыт Томуры Шигараки, ломавшего героев голыми руками.

Моё движение было некрасивым. Оно было стремительным и жестоким. Я ударил её ребром ладони по шее, чуть ниже уха, чтобы вырубить. Она успела частично смягчить удар, приподняв плечо, но сила, вложенная в него остатками горящей жизни, всё равно оказалась оглушительной. Она пошатнулась. Её танто выскользнуло из ножен и описало короткую дугу. Я отбил руку предплечьем, чувствуя, как сталь царапает кость, и тут же вложился всем телом в короткий, жёсткий удар локтем в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из её лёгких.

Она попыталась ответить, её нога взметнулась вверх, превратившись в низкий боковой удар. Но её движения, всегда безупречные, теперь на долю секунды запаздывали. Конфликт программ, физическая боль, неожиданная тактика — всё это создало микропаузу. Мне хватило этой паузы. Я поймал её ногу на лету, резко дёрнул на себя, нарушая равновесие, и ударил её головой в переносицу ровно с такой силой, чтобы сознание отключилось.

Раздался глухой звук. Её тело обмякло, и я едва успел поймать его, прежде чем оно рухнуло на камни. Я сам еле стоял, мир плыл перед глазами, в ушах стояли гул и звон. Внутри царила ледяная пустота, из которой, казалось, было выжжено всё, даже боль.

Я опустил её на землю, тяжело дыша. Каждый вдох обжигал. Жизненная сила, которую я сжёг, не вернётся. Я это знал. Я отдал за эти несколько секунд, возможно, годы. Но я выжил и нейтрализовал угрозу.

Действуя на чистом автоматизме, я снял с её пояса тонкий, прочный шнур — в «Корне» они всегда были при себе — и связал ей руки за спиной, ноги в лодыжках. Проверил пульс — бился ровно, дыхание чистое. Она просто находилась в нокауте.

Затем я отполз от неё на пару метров, прислонился спиной к холодной скале и наконец позволил себе остановиться.

Внутренний костёр погас, оставив после себя выжженную пустыню. Боль от всех ран, старых и новых, возвращалась удесятерённой. Сознание начинало тонуть в густом, чёрном тумане. Я попытался удержаться, проанализировать состояние, но мысли рвались, как тонкая паутина.

Сердце повреждено, но работает. У легкого был коллапс, но неполный. Кровопотеря значительная. Жизненная сила критически истощена. Мне нужен был покой и лечение, но я не могу оставаться здесь.

Взгляд упал на лежащую в нескольких шагах Хиси. Её связанная фигура казалась чужим, неодушевлённым объектом. Инструментом, который попытались использовать против меня. Но внутри неё всё ещё где-то там, под слоями гендзюцу, была та самая девочка с похорон Онсэя. Это последний осколок моей человечности.

Почему все сложилось именно так? Это моя ошибка? Это все из-за того, что я покинул Коноху и отдалился от неё? Наверное, да… Я всегда был эгоистом по жизни. Мои желания стояли для меня превыше всего, и я готов был закрыть глаза на боль и желания остальных, если это мне было выгодно, но… Хиси этого не заслужила! Она просто девочка, которая оказалась не в той команде и стала напарником для бедствия. Она не должна расплачиваться за то, что была знакома со мной!

Я хотел бы обдумать все случившиеся, проанализировать последствия, составить план, но тьма накатывала волной, не оставляя мне ни шанса на сопротивление.

Последнее, что я успел сделать перед тем, как сознание погасло, — это послать тихий, внутренний импульс Хаге, который должен был где-то поблизости отсиживаться в безопасности. Просто сигнал о местоположении на всякий случай.

А потом всё закончилось. Я провалился в беззвёздную, безболезненную пустоту, где не было ни мыслей, ни боли, ни этого проклятого, вечно требующего жертв мира. Наступила блаженная тишина.

Глава 19

Сознание возвращалось тягучим всплытием со дна глубокого и смолистого колодца. Первым, что встретило меня на поверхности, было эхо боли. Глухая ломота разлилась по всему телу, оккупировавшая каждый мускул и сустав. Казалось, тело пропустили через тяжёлые жернова, а потом небрежно бросили сушиться на холодные камни. Я лежал лицом вниз, щекой прижавшись к чему-то влажному и неровному.

Где-то на периферии сознания уже запустились процессы оценки и анализа. Я ощущал холодную, неровную поверхность — земля, усыпанная камнями — и липкую плёнку влаги, которая могла быть росой, дождевой водой или чем-то ещё. Сверху ничего не давило, кроме собственного веса, и это уже было обнадёживающим знаком. Боль распределялась неравномерно: фоновая ломота перекрывалась острыми очагами в области правого лёгкого и живота, но до критического порога не доходила. Сражаться в таком состоянии было бы чистейшим безумием, однако просто лежать и ждать — тоже не вариант.

С чакрой дело обстояло куда хуже. Она ощущалась как едва уловимый гул на пределе восприятия, а Ян-составляющая представляла собой прожжённую до самого основания дыру. Я сжёг слишком много жизненной силы, и если повторить этот трюк в ближайшее время, организм не восстановится. Он просто перестанет существовать как система.

Память услужливо подкинула кадры последних событий: каньон, Хиси, холодное проникновение стали между рёбер, а затем — жгучая, всепоглощающая пустота, в которой я сжигал собственное завтра ради сегодняшней секунды. Задача, стоявшая передо мной, была сформулирована мгновенно и без лишних слов: выжить.

Я отфильтровал боль, отсекая её эмоциональную окраску и переводя ощущения в сухую, рабочую сводку. Мышцы спины и ног отозвались на мысленный импульс слабой, дрожащей судорогой, но этого было достаточно. Принимать сидячее положение через подъём корпуса было нерационально — грудная клетка запротестовала бы с новой силой, — поэтому я решил перекатиться на живот, а затем встать на четвереньки, минимизируя вовлечение торса.

Левое плечо провернулось, переваливая вес. Камень впился под рёбра, выжав из лёгких короткий, хриплый выдох. Ещё толчок, ещё — и вот я уже лежал на животе, руки согнуты в локтях, ладони упираются в грунт, голова опущена. В сантиметре от лица, прямо перед глазами, темнела мутная лужа цвета грязного свинца, вероятно, смесь дождевой воды с глиной.

Я собрал силы в руках, чтобы оттолкнуться и встать на колени, но в этот момент взгляд, скользнувший по поверхности воды, зацепился за отражение. И я замер.

Мозг, этот вечный детектор паттернов и несоответствий, мгновенно высветил аномалию. Это было не лицо Тенку Шимуры. Черты отдалённо напоминали его — как болезненная пародия, как набросок поверх чужого рисунка, — но что-то неуловимо сдвинулось, наложилось и проступило из-под маски. Я приподнялся ещё на сантиметр, чтобы лучше видеть, и принялся изучать отражение с холодным, почти академическим вниманием.

Мои волосы выцвели. Корни утратили пигмент на значительной длине, и теперь пепельно-серый, почти белый оттенок пробивался сквозь тёмные пряди, как иней на ноябрьской траве. Кожа лица потеряла детскую округлость; она была натянута на скулах, с лёгкой, едва заметной дряблостью у глазниц и в уголках губ, а тонкие морщины — две вертикальные складки между бровей и лучики у внешних уголков глаз — обозначились с отчётливостью, которую я привык связывать с возрастом, а не с подростковыми чертами. Глаза остались того же цвета, но их выражение изменилось до неузнаваемости: это был тяжёлый, скучающий взгляд, лишённый всякого тепла, — взгляд из зеркал прокуренной штаб-квартиры Лиги Злодеев, это был взгляд Томуры Шигараки.

Я просто изучал отражение, сравнивая с ментальными шаблонами. Совпадение с моей внешностью из прошлой жизни составляло около девяноста процентов, а оставшуюся долю можно было списать на сопротивление биологического материала и следы исходного шаблона, который ещё не полностью стёрт. Многие на моём месте испугались бы или хотя бы напряглись — такое внезапное изменение выглядит пугающе, — но ко мне быстро пришло холодное, почти безразличное понимание.

Гипотеза о душе как доминирующем паттерне внезапно обрела форму и цвет в моём наглядном изменении. Душа — или та энергетическая матрица, что является мной — начала доминировать над плотью. Она активна, а тело лишь пассивная глина, которая принимает её форму. Почему процесс не начался раньше? Потому что моя душа в этом теле была слабее, чем в прошлой жизни. Тогда за плечами стояла сила «Всех За Одного» — сотни подавленных воль и Причуд, — а теперь только я. До недавнего времени.

Длительный стресс, мощные выбросы «Распада», клиническая смерть и экстренное сжигание жизненной силы — всё это стало горнилом, в котором моя душа набрала силу. Баланс сместился окончательно и, судя по всему, безвозвратно. Тело, как адаптивный механизм, начало подстраиваться под шаблон, а шаблоном оказался Томура Шигараки — человек двадцати с лишним лет, измождённый, несущий на себе печать одержимости и распада. Биология ускорила процессы, которым положено длиться годами: истощила пигмент, изменила тургор кожи, перестроила мышечные и жировые отложения, чтобы отразить истинную, внутреннюю форму.

Я медленно поднял правую руку и поднёс её к лицу. Отражение в луже повторило движение. Пальцы коснулись кожи щеки — она была тоньше и суше, чем я помнил. Я потянул её у виска, проверяя эластичность, и убедился, что она существенно снизилась. Фактический возраст тканей увеличился на несколько лет.

Ирония оказалась изящной, как лезвие бритвы. Чтобы выжить, я сжёг своё будущее — ресурсы тела, его потенциал роста и молодость. Такова была плата за мгновенную победу. На моём лице, отражённом в грязной воде, расползлась печальная улыбка — улыбка учёного, наблюдающего, как его самая мрачная теория блестяще подтверждается в полевых условиях.

— «Значит, вот она, цена, — подумал я, и голос внутри зазвучал низким, хрипловатым тембром Шигараки. — Ты стираешь не только врагов, Тенку. Ты стираешь самого себя. Подростка. Оставляя только… меня».

Отражение кивнуло мне в ответ, будто соглашаясь с этим выводом.

Какие следовало сделать выводы? Процесс, скорее всего, необратим, да и смысла обращать его вспять не было — я не испытывал отвращения к новому облику. Мои физические данные, вероятно, всё ещё уступали тем, что я демонстрировал в прошлой жизни, но это следовало проверить на практике. Изменившаяся внешность могла стать преимуществом при возможном возвращении в Коноху — меня вряд ли опознали бы, — хотя в Акацуки пришлось бы доказывать, что я это я. Но главное лежало глубже: теперь само тело будет стремиться к силе, подтягиваться за душой, и этот процесс уже нельзя было остановить.

Боль, тем временем, никуда не делась; она продолжала напоминать о себе тупым, настойчивым стуком на заднем плане. С оценкой неожиданных изменений было покончено, и настало время действовать.

Я оторвал взгляд от лужи и, наконец, оттолкнулся от земли, поднимаясь на колени. Мир качнулся, в висках застучало, но я сделал паузу, давая вестибулярному аппарату успокоиться, затем, упираясь одной рукой в камень, поднялся на ноги.

Поле зрения расширилось. Воздух пах дождём, сырой землёй и слабым, приторным запахом крови. Головокружение постепенно улеглось, и мой взгляд, скользнув по каньону, наткнулся на Хиси.

Она лежала там, где я её оставил, но её состояние изменилось. Глаза были открыты и сфокусированы на мне, и в них не читалось ни стеклянной пустоты Котоамацуками, ни прежней яростной преданности «Корню». В них был холодный, жёсткий расчёт — враждебность загнанного зверя, который оценивает угрозу, но делает это осознанно и без намёка на программирование.

Моё замешательство длилось долю секунды, после чего логика перехватила управление. Я медленно, чтобы не спровоцировать резкое движение, подошёл и опустился на корточки перед ней. Её взгляд, острый как битое стекло, следил за каждым моим жестом. Я протянул руку к повязке на её рту; она не дрогнула, только глаза сузились ещё сильнее. Я развязал узел и стянул ткань.

Она не закричала и не потребовала объяснений. Она просто молчала, плотно сжав губы, а её дыхание оставалось ровным и выверенным — выучка «Корня» не исчезает даже в плену. Странно, но сейчас это было неважно.

Моё собственное тело требовало ресурсов. Боль оставалась терпимым фоном, но слабость от истощения — нет. Я отполз на пару шагов, сел спиной к валуну, с облегчением приняв вес, и огляделся. Неподалёку валялся брошенный подсумок одного из агентов «Корня». Я дотянулся, порылся внутри и извлёк стандартный сухпаёк в герметичной упаковке — питательные батончики и спрессованные зерновые плитки. Едой это можно было назвать лишь с большой натяжкой, никакого удовольствия от поглощения, но в качестве топлива для выжженного организма сойдёт.

Я вскрыл упаковку и отломил кусок. Вкус напоминал картон с привкусом железа, но я механически прожёвывал, заставляя мышцы челюсти работать, и почувствовал, как крохи энергии начинают просачиваться в истощённую систему. Метаболизм постепенно запускался.

Всё это время я ощущал на себе её тяжёлый, неотрывный взгляд, полный немых вопросов и недоверия. Она наблюдала, как незнакомец с седыми прядями и лицом, тронутым не по годам усталостью, спокойно ест в десяти шагах от связанной пленницы, и в этом наблюдении читалась не только враждебность, но и растерянность — естественная для человека, который не понимает, что происходит.

Я же не прекращал размышлять о её состоянии. Иллюзия развеялась, но враждебность сохранялась, и это не сходилось с простой логикой. Если гендзюцу деактивировано, она должна была либо атаковать, либо замереть в растерянности; вместо этого она вела себя как ниндзя, попавший в плен к незнакомому противнику. И тут в голове раздался тихий щелчок — озарение.

Она просто не узнала меня.

Котоамацуками Шисуи переписывает волю, но работает в рамках имеющихся данных. Команда на убийство была сформулирована через имя и внешность: «убей Тенку Шимуру». Для опознания цели требовался визуальный образ, а теперь — внешность другая, чакра истощена до неузнаваемости, аура чужая. Программа не активировалась, потому что цель не идентифицирована. Сама Хиси, судя по всему, ничего не помнит — провал в памяти, стандартный защитный механизм психики или особенность техники. Она просто очнулась связанной на поле боя рядом с незнакомцем, и её враждебность была естественной, человеческой реакцией.

Гипотезу следовало проверить.

Я отломил ещё один кусок от плитки, встал и снова подошёл к ней. Она напряглась — мышцы плеч и шеи выступили под тканью. Я медленно протянул руку с едой к её губам.

— Ешь, — произнёс я, и мой голос прозвучал низко и хрипло, окончательно чуждо. — Ты тоже истощена.

Она смотрела то на еду, то в мои глаза, и в её взгляде читалась борьба: голод, недоверие, инстинкт выживания. В конце концов инстинкт победил. Она наклонила голову и осторожно взяла кусок губами, не касаясь моих пальцев, потом отвернулась и начала жевать, стараясь делать это незаметно, как бы стыдясь своей слабости.

Я вернулся на своё место, доел свою порцию, давая ей время. Потом снова подошёл и дал ещё. На этот раз она взяла быстрее, почти не глядя на меня, и даже не думала благодарить — что ж, ожидаемо.

Теперь нужно было задать направление этой ситуации. Оставлять её здесь связанной — нерационально: она могла умереть, что было бы негуманно, или её могли найти патрули Конохи, что породило бы ненужные вопросы. Отпустить — риск, но риск просчитываемый.

Я сел напротив неё, скрестив ноги и приняв максимально нейтральную, неагрессивную позу.

— Меня зовут Томура, — сказал я, выбирая имя, которое теперь было истинным. — Томура Шигараки. Я нашёл тебя здесь, среди всего этого, — я сделал лёгкий жест рукой в сторону каньона. — Ты была без сознания, и я связал тебя на всякий случай: не знал, друг ты или враг.

Я внимательно следил за её лицом, ожидая реакции на знакомые фамилии. При упоминании «Шимура» или «Тенку» программа должна была бы дать сбой, но её лицо оставалось каменным, только в глазах мелькнуло раздражение от собственного беспомощного положения.

— Я — ниндзя Скрытого Листа, — наконец произнесла она. Голос был хриплым от долгого молчания, но твёрдым. — Выполняла миссию и возвращалась на базу, а потом… потом что-то случилось. Не помню конкретики. Очнулась уже здесь.

Она говорила чётко, по-военному, не сообщая ничего лишнего, и её слова идеально ложились в мою теорию. «Не помню конкретики» — ключевая фраза.

— Похоже, ты нарвалась на засаду или попала под чужую технику, — сказал я, разводя руками в подобии жеста беспомощности. — Впрочем, я сам едва выбрался. Этот каньон — гиблое место.

Её взгляд стал чуть менее острым. Скептицизм оставался, но откровенная враждебность начала таять: ей не хватало данных, а моя история была достаточно правдоподобной — одинокий странник, наткнувшийся на поле боя и на выжившую.

Я вздохнул, как бы принимая решение.

— Ладно. Держать тебя здесь нет смысла.

Я подошёл и быстрыми, точными движениями развязал верёвки на её запястьях и лодыжках.

— Иди. Думаю, твой путь лежит в Коноху.

Она села, потирая онемевшие кисти, и её взгляд не отрывался от меня — она оценивала, не нападу ли я сейчас, когда она свободна, но ещё не готова к бою. Я специально повернулся к ней боком, демонстрируя отсутствие агрессивных намерений, и начал собирать свой скудный скарб: пустую упаковку от сухпайка, поправил плащ.

— Спасибо, — наконец выдавила она, поднимаясь на ноги. Слово далось ей с трудом, будто она редко его использовала. — За еду и за то, что развязал.

Я лишь кивнул, не оборачиваясь.

— Удачи.

Больше слов не было. Я услышал, как её шаги — сначала осторожные, потом всё более уверенные — затихают в одном направлении, на северо-восток, к границам Страны Огня, к Конохе.

Я подождал немного, убедился, что она скрылась из виду, развернулся и пошёл в противоположную сторону — на юго-запад, к Амегакуре.

Каждый шаг отдавался болью, но в этой боли была странная лёгкость. Последняя нить, связывающая меня с Тенку Шимурой — с тем мальчишкой из «Корня» — только что оборвалась. Она ушла, так и не поняв, кто перед ней сидел. Для неё Тенку Шимура, вероятно, мёртв или исчез, а для мира теперь есть Томура Шигараки.

Это было элегантно и чисто. Вот только в сердце что-то неприятно покалывало… Да, видимо, это была вина. Я ведь хотел вернуться за Хиси и вытащить её из лап Корня. Вот только далеко не все в наших жизнях идет по плану. Я поддался порыву и уничтожил клан Учиха, из-за чего оказался в Акацуки. Я уже почти забыл о Хиси и всех людях, которые меня связывали с Конохой, однако судьба слишком злая штука, чтобы оставлять меня в покое.

Впрочем, виню себя я за то, что раньше не спас Хиси. Сейчас она полностью свободна от оков гендзюцу Данзо, и смерть Тенку Шимуры — не очень большая цена за её свободу. По крайней мере, я готов заплатить такую цену за спасение её души.

Я шёл по каньону, и мои мысли уже опережали тело, строя планы: база Акацуки, реакция Пейна на изменения, новые эксперименты с унаследованной силой, наконец-то серьёзная работа над синтезом «Импульса» и принципа «Один За Всех». Прошлое осталось позади — в виде девушки, шагающей к дому, которого у неё, возможно, уже нет. А будущее было впереди: туманное, полное боли, силы и бесконечного, холодного любопытства.

Путь был ясен. Оставалось лишь идти по нему, стирая всё, что окажется помехой.

Глава 20

Путь к Амегакуре занял ещё три дня, и всё это время я парил над грязными дорогами и сырыми лесами Страны Дождя, медленно и упрямо восстанавливаясь. Раны на боку и груди постепенно затягивались, оставляя после себя новые, плотные шрамы — памятники моей недавней клинической смерти, но настоящие изменения оказались куда глубже.

Каждый раз, останавливаясь у лесного ручья, я изучал своё отражение и видел, что процесс адаптации продолжается. Пепельно-белый цвет от корней захватывал всё больше волос, а лицо, лишённое детской округлости, казалось высеченным из холодного камня. Тени под глазами стали постоянными, а в уголках губ залегли неглубокие, но уже отчётливые морщины — отпечаток сожжённых лет. Я выглядел на двадцать, а то и на двадцать два года. Тело Тенку Шимуры, подростка-чуунина, уступало место другой форме — той, что диктовала моя истинная, старая душа. Одежда висела иначе, а движения, даже усталые, обретали иную, более экономичную пластику. Я был чужим в собственном отражении, но это не вызывало ничего, кроме холодного интереса. Гипотеза подтверждалась: биологический материал адаптируется под доминирующий энергетический паттерн, и хотя скорость изменений снизилась, она не остановилась — и это было невероятно интересно.

Мой чёрно-красный плащ Акацуки давно перестал существовать: его разорвали в клочья в схватке с Учиха, а затем добили в каньоне с «Корнем». На мне была лишь поношенная, пропитанная грязью и запёкшейся кровью одежда, которую я снял с одного из нейтрализованных агентов, так что я походил на бандита-оборванца, бредущего с пустынных холмов — идеальный камуфляж, если бы не конечная точка моего путешествия.

Амегакуре возник из вечного тумана и дождя внезапно, как кошмарный мираж: чёрные башни-трубы, серые стены, монотонный стук капель по металлу и камню. Воздух пах озоном, ржавчиной и сыростью. Я подошёл к главным воротам, точнее, к узкому проходу в колоссальной металлической стене, охраняемому парой бесстрастных ниндзя Амегакуре в плащах с капюшонами и дыхательных масках. Я остановился в десяти шагах, позволив им себя рассмотреть, и их позы мгновенно изменились — из расслабленных в боевые.

— Стой. Ты кто? — произнёс один из них, повыше ростом, и его голос, приглушённый маской, звучал с привычной усталостью от бесконечной вахты.

— Меня зовут Томура, — ответил я, и мой новый, более низкий и хриплый голос прозвучал для меня самого всё ещё непривычно. — Я член Акацуки. Мне нужен доступ в деревню.

Они переглянулись, и второй охранник, поменьше, фыркнул.

— Акацуки? Ты? — в его тоне сквозило откровенное неверие. — Где плащ? Кольцо? Ты похож на бродягу с большой дороги, которому просто некуда идти.

Их реакция была предсказуема: внешность не соответствовала известным данным, а плаща не было. Кольцо, пусть и находилось на пальце, явно подпалилось от битвы с Учиха.

— Мой плащ был уничтожен в бою, — ответил я ровно, без раздражения. — Кольцо на пальце, — я повернул руку, демонстрируя уголёк. — Я был на задании. Произошли непредвиденные обстоятельства, из-за которых оно было повреждено.

— Каждый второй проходимец так говорит, — буркнул первый охранник, и его рука уже легла на рукоять меча за спиной. — Назови пароль на сегодня.

Пароль? Ах да, конечно. Здесь своя, дурацкая система безопасности, с которой я не хотел иметь ничего общего.

— Пароля у меня нет, — сказал я. — Я не предупреждал о своём возвращении. Свяжитесь с кем-нибудь из руководства: с Конан, или доложите Пейну, что вернулся тот, кто был в Стране Воды с Джузо.

Когда прозвучало столько имён из организации, они снова обменялись взглядами, на этот раз более напряжёнными, и в их глазах мелькнуло сомнение.

— Джузо мёртв, — тихо сказал второй охранник. — Об этом все знают.

— Знаю, — кивнул я. — Я был там.

Наступила тяжёлая пауза, и дождь барабанил по их капюшонам и моим промокшим плечам. Наконец старший охранник кивнул своему напарнику.

— Иди, вызови дежурного офицера. Пусть он решает эту проблему.

Младший исчез в тёмном проёме ворот, а я остался стоять под дождём, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ткань и сочится по новым шрамам. Боль была терпимым, знакомым фоном. Через несколько минут охранник вернулся с третьим шиноби, более старшим, судя по осанке, который окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы.

— Ты утверждаешь, что член Акацуки? — спросил он без предисловий.

— Да.

— Доказательства?

Я вздохнул. Спорить было бессмысленно — по всей видимости, нужно было демонстрировать свою силу. Я медленно поднял правую руку ладонью вверх, сосредоточившись на том, что ещё тлело в опустошённых резервуарах: жалкие остатки чакры, восстановленные за эти дни. Их было едва на крошечную искру, но для демонстрации принципа этого хватало. Я вытянул из себя последние крупицы энергии, сформировал их в микроскопическое ядро абсолютного отрицания — точку, где прекращали действовать все законы, кроме одного, закона Распада. На моей ладони, прямо над центром, воздух дрогнул, и возникла сфера размером с горошину — место, куда не попадал свет и откуда был выдран звук, крошечная дыра в реальности. Я протянул руку к одному из многочисленных кунаев, торчащих из пояса старшего охранника; он инстинктивно отшатнулся, но я лишь коснулся сферой кончика лезвия. Кончик клинка длиной в сантиметр перестал существовать — просто исчез, а на месте среза не осталось даже оплавленных краёв, только идеальная, зеркальная поверхность, будто клинок таким и был создан.

Три пары глаз уставились на это, и на лицах под масками читался шок, смешанный с суеверным страхом — сила, не вписывающаяся ни в одну известную им стихию, ни в один Кеккей Генкай.

— Этого достаточно? — спросил я, позволяя сфере рассыпаться.

Старший офицер медленно кивнул, и его голос стал официальным и лишённым всяких эмоций.

— Подожди здесь. Я передам запрос.

Он скрылся в темноте ворот, и ожидание растянулось на добрый час. Я стоял, прислонившись к холодной мокрой стене, наблюдая, как серые потоки воды стекают в сточные канавы, а мои мысли, отключившись от внешнего мира, анализировали полученные за последние дни данные: принципы левитации, потенциал синтеза с «Импульсом», структурные изменения тела — план дальнейших действий выстраивался сам собой. Наконец в проёме ворот появилась знакомая фигура в длинном плаще с красными облаками — Конан.

Её безмятежное, как у буддийской статуи, лицо было обращено ко мне, а в золотистых глазах не читалось ни признания, ни удивления — только внимательное, отстранённое изучение. Она подошла ближе, остановившись в двух шагах, и её взгляд скользнул по моим седеющим волосам, по новым чертам лица, по жалкому состоянию одежды.

— Ты назвался Томурой, — произнесла она тихим, мелодичным, но лишённым тепла голосом. — И продемонстрировал технику, похожую на технику нашего отсутствующего члена, Тенку.

— Это не «похожая» техника, Конан, — ответил я, глядя прямо на неё. — Это та же самая. «Распад». Просто носитель изменился.

— Тенку Шимура был подростком, — констатировала она. — Ты же взрослый мужчина. Что случилось?

— Результат сжигания жизненной силы в экстренной ситуации, — сказал я. — Биологическая цена за выживание. Я заплатил годами, которые у меня были впереди. Теперь я такой.

Она помолчала, и её взгляд, казалось, сканировал не только внешность, но и саму ауру.

— Твоя чакра, — наконец произнесла она. — Она чувствуется иначе: стала глубже и тяжелее, но оттенок… оттенок тот же.

Интересно. Значит, энергетический отпечаток души остался узнаваемым для тонкого сенсора, даже если физическая оболочка изменилась.

— Можешь проверить, если сомневаешься, — предложил я. — Отведи меня к Пейну. Он получит все необходимые объяснения.

Конан ещё секунду смотрела на меня, затем коротко кивнула.

— Следуй за мной.

Мы прошли сквозь ворота в сырую, мрачную утробу Амегакуре — знакомые чёрные башни, свинцовое небо, бесконечный дождь, люди в капюшонах, спешащие по своим делам. Конан вела меня к одной из центральных, самых высоких труб, туда, где, как я знал, находился нервный центр деревни, тронный зал Пейна. Подъём на лифте прошёл в полной тишине; шум дождя остался снаружи, сменившись гудением механизмов, а двери открылись прямо в просторный, аскетичный зал с высоким потолком, в конце которого, на возвышении, сидел в своём металлическом кресле Пейн. Его фиолетовые концентрические глаза безо всякого выражения уставились на меня, а Конан молча отошла в сторону, став частью тени у стены.

— Тенку Шимура, — произнёс Пейн, и его голос, ровный и лишённый интонаций, звучал отовсюду и ниоткуда, — или тот, кто сейчас передо мной.

Я сделал несколько шагов вперёд, остановившись на почтительном расстоянии. Дождь стучал по огромному витражному окну позади него.

— Краткий отчёт, — начал я, отбросив все лишние детали. — Я остался прикрывать отступление Конан, Какузу и Хидана от двух агентов Конохи: Итачи и Шисуи Учиха. Оба являются носителями Мангекьё Шарингана. Мне удалось изменить ход сражения и сбежать с поля битвы. Уже по пути в Страну Дождя я столкнулся с отрядом ликвидации из Конохи. Чтобы выжить, я был вынужден экстренно сжечь огромное количество жизненной силы, чистой энергии Ян. Это позволило мне выжить, но вызвало ускоренное биологическое старение и изменение внешности. Вы видите результат. — Я позволил паузе повиснуть в воздухе, давая ему переварить информацию. — После этого я медленно направился дальше, в сторону Амегакуре, залечивая ранения.

Пейн не двигался, и его лицо-маска не выражало ничего.

— Шисуи и Итачи Учиха живы? — спросил он.

— На момент моего ухода — да. Итачи был временно нейтрализован, Шисуи — ранен, но боеспособен.

— И они могут подтвердить твою личность?

— Они видели меня, говорили со мной. Они знают, кто я. Но теперь, с этими изменениями… — я сделал жест, указывая на своё лицо, — для внешнего наблюдателя связь неочевидна.

Ещё одна пауза, затем Пейн спросил:

— Продемонстрируй природу своей чакры.

Я снова собрал в ладони крохи сил, на этот раз просто позволив чакре проявиться тонкой, холодной струйкой, окрашенной в тот самый уникальный, усталый оттенок, который Конан уловила снаружи, не пытаясь её скрыть или изменить. Фиолетовые глаза Пейна сузились на долю секунды — он чувствовал отпечаток души, энергетическую подпись, которая осталась прежней, как отпечатки пальцев. Меняется тело, меняется сосуд, но вино внутри — то же самое, только, возможно, выдержанное в более суровых условиях.

— Достаточно, — сказал он наконец. — Объяснение принято. Ситуация зафиксирована. Ты можешь оставаться.

В его тоне не было ни одобрения, ни порицания — лишь безразличие: инструмент, хоть и повреждённый и изменивший форму, вернулся и может быть потенциально полезен. Но на этом разговор не должен был закончиться.

— Есть ещё один вопрос, — сказал я, не опуская взгляда. — Касающийся моего имени.

Глаза Пейна снова замерли на мне.

— Тенку Шимура был пасынком Конохи, чуунином, беглецом. Этот человек, по сути, мёртв. Для Конохи он — предатель и убийца, чья внешность известна. Если я останусь под этим именем в Акацуки, это создаст для организации ненужные политические осложнения — любая миссия, любая информация может быть сведена к «поимке беглого ниндзя Конохи». — Я сделал шаг вперёд, и мой голос стал твёрже. — Тот, кто вернулся к вам, — не Тенку Шимура. Я прошу отныне называть меня Томурой. Томурой Шигараки. Это имя отражает текущую сущность и не будет вызывать немедленных ассоциаций у врагов.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь вечным стуком дождя по стеклу. Я видел, как Конан слегка наклонила голову, обдумывая мои слова, а лицо Пейна оставалось непроницаемым, хотя в его глазах мелькнула тень — не недовольства, а скорее усталого понимания дополнительной сложности.

— Ты просишь отречься от старой идентичности, — произнёс он, — чтобы облегчить себе существование в новой.

— Я не прошу отречься, — поправил я. — Я констатирую уже случившийся факт. Старая идентичность более нерелевантна. Она — потрёпанный ярлык на сломанном товаре. «Томура Шигараки» — это чистый лист. Это имя для того, кто служит только организации и её целям, без багажа прошлых ошибок и долгов.

Это была игра, конечно. Багаж никуда не делся, долги остались, но для внешнего мира, для протоколов Акацуки и для будущих контрактов это имело смысл. Пейн смотрел на меня долго, будто взвешивая не только мои слова, но и саму необходимость этого разговора. Наконец он медленно кивнул.

— Пусть будет так. Внутри организации ты будешь известен как Томура Шигараки. Для внешних контрактов и сообщений — аналогично. Но помни, — его голос приобрёл лёгкую, стальную окраску, — смена имени не стирает обязательств. Ты остаёшься частью Акацуки. Твои задачи, твоя лояльность — неизменны.

— Понимаю, — ответил я. Это было всё, чего я хотел добиться: официальное признание трансформации, легализация нового «я» в рамках системы.

— Конан проведёт тебя в жилой сектор, — сказал Пейн. — Ты получишь новый плащ и кольцо. Отдыхай и восстанавливайся. О дальнейших заданиях тебя уведомит Конан.

Разговор был окончен. Пейн отвёл взгляд, и его внимание, казалось, уже уплыло к другим, бесконечно далёким горизонтам его боли и планов. Конан молча вышла из тени и жестом указала мне к выходу. Я повернулся и последовал за ней, оставляя за спиной неподвижную фигуру лидера и стук дождя по витражу с символом Акацуки. По дороге в отведённые мне апартаменты я мысленно ставил галочку ещё у одного выполненного пункта: идентификация пройдена, новое имя принято, система Акацуки проглотила изменения, как проглотила бы любое другое обновление в своём арсенале.

Конан привела меня в жилой блок — длинный коридор с одинаковыми металлическими дверьми, освещённый тусклыми светящимися шарами чакры. Она остановилась у одной из дверей, приложила ладонь к панели, и дверь беззвучно отъехала в сторону, открыв небольшое, аскетичное помещение: койка с тонким матрасом, простой стол и стул, шкаф для вещей, маленькая ниша с раковиной. На столе уже лежали сложенный плащ Акацуки с вышитыми красными облаками и новое кольцо — «Тэнгу», Ворон. Я мысленно отметил символизм: кольцо, связанное с полётом и наблюдением. Было ли это совпадением или тонким намёком?

— Это твоя комната, — голос Конан вернул меня из размышлений. — Моя — напротив. Если возникнут вопросы по быту или потребуются материалы, обращайся.

Я кивнул, делая шаг внутрь. Пространство пахло холодным металлом, озоном и слабым запахом антисептика.

— Спасибо, Конан. На данный момент мне требуется только одно: перевязать раны и отдохнуть.

— Новый плащ и кольцо на столе, — ещё раз указала она, оставаясь в дверном проёме. Её фиолетовый взгляд скользнул по моей изорванной, пропитанной кровью и грязью одежде. — Одежду для утилизации можешь оставить у двери, её заменят.

— Понял.

Я ожидал, что на этом наш диалог закончится и она удалится, и повернулся к столу, собираясь сбросить с себя истёртую куртку и заняться наконец ревизией повреждений. Моя рука потянулась к застёжке, но я почувствовал, что она не уходит. Её присутствие было тихим, почти неслышным, но абсолютно ощутимым — она просто стояла на пороге, наблюдая, и в её молчании не было ни любопытства, ни смущения, лишь спокойная, аналитическая внимательность, будто она изучала редкий, потенциально опасный экземпляр.

Мои пальцы замерли на пряжке, и внутренний аналитик мгновенно обработал ситуацию. Она не доверяет до конца. Вербальное признание Пейна — это одно, но физическое состояние, реальные травмы, процесс лечения — это данные, которые нельзя подделать. Она хочет своими глазами оценить масштаб урона, подтвердить правдивость моего отчёта, а возможно, проверить, не скрываю ли я каких-то иных, неозвученных повреждений, которые могут сделать меня ненадёжным.

Я медленно обернулся, чтобы встретить её взгляд. Её лицо оставалось бесстрастным.

— Конан, — сказал я ровно, без раздражения. — Я собираюсь перевязать раны. Это процесс, требующий концентрации и некоторого уединения.

— Медицинские навыки входят в базовую подготовку всех элитных ниндзя, — ответила она, и её голос был таким же ровным, как поверхность горного озера. — При необходимости я могу ассистировать или, по крайней мере, оценить, требуется ли вмешательство более опытного иръёнина. Твоё выживание и скорость восстановления теперь являются активом организации.

Это было безупречно со стороны логики и совершенно бесчеловечно в своей прагматичной заботе — в этом была вся Конан. Я усмехнулся одним уголком рта (новое, более жёсткое лицо хорошо передавало эту гримасу).

— Мне понятны твои опасения. Хочешь убедиться, что я не развалюсь на части в первую же неделю? — Я дёрнул плечом, и куртка наконец соскользнула на пол с глухим шлепком, открывая старую, пропитанную потом и кровью майку, прилипшую к телу в нескольких местах. — Что ж, оценивай. Но предупреждаю: зрелище не для слабонервных.

Я не стал ждать её ответа или разрешения. Если она хотела данных — она их получит. Я взял со стола небольшой рулон бинтов и ножницы, которые, видимо, входили в стандартный набор, и повернулся к ней спиной, чтобы снять майку. Ткань оторвалась от засохших ран на боку с неприятным, влажным звуком, и я чувствовал её взгляд на своей спине — изучающий, сканирующий, лишённый всякого стыда или сочувствия. Воздух в комнате стал ещё холоднее.

Я методично, без суеты, начал очищать и осматривать самые серьёзные повреждения: глубокую колотую рану от танто Шисуи под рёбрами, рваные края от ударов Итачи, следы от сюрикенов в каньоне. Работа шла на автомате, мозг регистрировал состояние тканей, скорость регенерации, остаточные болевые очаги, а я был своим собственным врачом и экспериментальным образцом одновременно. Сзади не доносилось ни звука, но я знал, что она всё ещё там, собирает свою информацию и, возможно, делает выводы не только о моих ранах, но и о чём-то большем: о хладнокровии, с которым я ковыряюсь в собственных повреждениях, о полном отсутствии стона или даже изменения в дыхании.

Пусть смотрит. Пусть видит инструмент, который даже в полуразобранном состоянии не скрипит и не ноет. Пусть убедится, что «актив» стоит вложений.

Глава 21

Тишина жилого блока Амегакуре была густой и тяжёлой, как сам местный воздух, — такая тишина царит после бури, выхолощенная и безжизненная. Именно в ней я и восстанавливался.

Раны затянулись окончательно, и это произошло в результате стандартных, методичных процедур, подкреплённых избытком времени и едва ли не насильственным покоем. Моё новое тело, вернее, обновлённая оболочка, реагировала на лечение предсказуемо: мышечная ткань срасталась, кожа стягивалась, оставляя после себя бледные, плотные шрамы — топографические карты недавних поражений. Боль ушла, сменившись глухим фоновым зудом, который легко игнорировался.

Чакра вернулась полностью, и её уровень стабилизировался на новой, несколько возросшей отметке. По всей видимости, постоянное пребывание на грани смерти и экстренные «перезагрузки» системы каким-то образом расширили резервуары, либо это была естественная адаптация под более сильную душу — интересный пункт для дальнейшего наблюдения.

Заданий для меня не было. Пейн, судя по всему, давал время на полную интеграцию и оценку новых возможностей, возможно, наблюдал, а возможно, ему было просто неинтересно. В любом случае этот период простоя стал для меня лабораторным этапом, и я вернулся к тренировкам.

Левитация была первым и основным объектом исследования. Я проводил часы в заброшенном индустриальном секторе Амегакуре, среди ржавых труб и обвалившихся железобетонных плит, и принцип, заложенный Наной, оказался элегантнее и экономичнее, чем я предполагал. Мне не нужно было постоянно «отталкиваться» от гравитации силой воли — достаточно было один раз сформировать в сознании устойчивую концепцию: моё положение в пространстве определяется мной, а не внешними силами. После этого поддержание левитации требовало минимальных, почти фоновых затрат Инь-чакры, и я мог парить неподвижно часами, скользить между конструкциями или резко менять направление. Это была, конечно, не скорость Шуншина, но такое передвижение обладало несравнимо большей свободой манёвра.

Я моделировал боевые ситуации, представлял противников и их атаки, и левитация давала мне колоссальное тактическое преимущество против любого наземного бойца. Я мог атаковать с незащищённых углов, уходить от линейных техник простым смещением вверх, полностью игнорировать ловушки на земле. Против элитных джоунинов, даже против некоторых каге, этого могло быть достаточно для победы посредством изматывания и накопления мелких повреждений.

Но этого было недостаточно.

Мой арсенал оставался катастрофически узким. «Распад» — абсолютное оружие, но пожирающее чакру с чудовищной скоростью; остановить им одну технику уровня каге — да, две или три — после этого я превращусь в пустую, беспомощную оболочку. «Импульс» — грубый, саморазрушительный метод выжимания физической силы, тупиковая ветвь. Базовые техники вроде Клонов или Преобразований — на уровне компетентного чуунина, не более. У меня не было природного сродства к стихиям, а значит, не было и масштабных, экономичных атак вроде «Великого Огненного Дракона» или «Водяного Дракона». Я был специалистом с одним сверхмощным, но ограниченным инструментом и парой трюков, и в затяжном бою, против группы сильных противников или против кого-то вроде Какузу с его пятью сердцами и вековым опытом, я бы проиграл. Это была чистая математика ресурсов.

Моё тело тем временем начало ощущаться иначе, более цельным, как будто внутренние противоречия между душой Шигараки и телом Шимуры наконец-то сгладились, найдя неустойчивый, но рабочий компромисс. Движения стали чуть более плавными, контроль над мышцами — чуть более точным; возможно, это была субъективная иллюзия, но ощущения были именно такими. Я начал с интенсивной разминки — последовательности растяжек и медленных силовых упражнений, направленных на проработку каждой группы мышц и суставов, сосредоточившись на внутренних ощущениях, на токе чакры, который автоматически сопровождал каждое движение.

Именно тогда я их и почувствовал. Узлы. Точнее, не узлы, а ключевые центры — восемь точек в системе циркуляции чакры, где её поток сгущался и уплотнялся, прежде чем распределиться дальше. Они напоминали сложные, многослойные клапаны или трансформаторы, через которые проходили огромные объёмы энергии, и являлись фундаментом, основой для любой сложной техники. Любой ниндзя подсознательно опирался на них, но в академических свитках, которые я изучал, о них упоминалось лишь в контексте продвинутой медицинской чакры или некоторых запретных киндзюцу.

Семь из них не реагировали на моё внимание. Я направлял в них тонкий, контролируемый поток чакры, и они работали как исправные механизмы — пропускали энергию, слегка резонируя, но не проявляя никаких особых свойств. Они просто были. А вот восьмой находился в левом полушарии мозга, в области, условно связанной с логикой, анализом и волей, и он был ненасытным. Когда я осторожно, миллиметр за миллиметром, направил к нему нить чакры, он не оттолкнул излишки, как это делали другие центры, — он втянул их, начав поглощать.

Интересно. Я увеличил поток, и узел принимал его, не проявляя признаков насыщения. Чакра в нём не накапливалась в привычном понимании, а как бы уплотнялась, меняла состояние. Я вливал в него примерно десятую часть своих общих резервов, действуя с предельной осторожностью, но не получал никакой видимой реакции — только это тихое, бездонное поглощение. И тогда я принял решение: если это механизм, его нужно испытать под нагрузкой; если это дефект — лучше выявить его сейчас, в контролируемых условиях, чем в бою.

Я наполнил узел — не до предела, такого понятия, казалось, для него не существовало, — но до уровня, когда моё обычное, фоновое ощущение чакры начало меняться. Весь её поток в теле теперь был завязан на эту точку, и она стала новым, доминирующим центром тяжести в моей энергетической системе. И система отреагировала абсолютным, всеохватывающим сбоем: по всему телу, от макушки до пят, пронёсся чудовищный, слепой импульс — волна чистой, недифференцированной силы, не направленной вовне, а бьющей изнутри. Каждую мышцу свела судорога, каждый нерв вспыхнул белым шумом, а чакра, обычно послушный инструмент, вырвалась из-под контроля и закружилась диким вихрем по меридианам, сметая все мысленные барьеры и установки.

В глазах помутнело, в ушах зазвенела пронзительная тишина, в которой отдавался лишь гул собственной взбунтовавшейся энергии. Это длилось мгновение, но ценой чудовищного усилия воли — того самого ледяного, аналитического ядра, что было мной — я не позволил сознанию угаснуть. Я наблюдал за хаосом, как учёный из-за бронированного стекла за нестабильной реакцией, и не пытался подавить импульс силой — это было невозможно. Вместо этого я начал перенаправлять его, и принцип был знаком по работе с «Импульсом», но в тысячу раз сложнее: если «Импульс» был грубым поджогом всего топлива в топке, то здесь требовалось взять под контроль уже бушующий атомный реактор. Я не сопротивлялся потоку, а стал его частью и позволил ему течь, начав вносить крошечные, точечные коррективы в его русло.

Судороги стали слабее, вихрь чакры начал замедляться и структурироваться, из хаотичной вспышки превращаясь в мощную, пульсирующую циркуляцию — неудобную, чуждую, но управляемую. Я сделал шаг; мышцы отозвались странной, непривычной перегрузкой, как будто я пытался двигаться под водой на огромной глубине, но они слушались. Я поднял руку и сжал кулак, и внутри, под кожей, будто загудела высоковольтная линия — грубая, неотёсанная, но чудовищная сила пронизывала каждую клетку. Это не было похоже на целенаправленный выброс «Импульса»; это было постоянное, фоновое усиление всего тела.

Я медленно разжал пальцы, и пульсация начала стихать. Чакра в узле успокоилась, перестав быть активным реактором и вернувшись в состояние «холостого хода» — тихого, ненасытного поглощения фоновой энергии. Я стоял в полуразрушенном цеху, моё дыхание было ровным, но в ушах всё ещё стоял лёгкий звон, а на внутренней стороне предплечий проступила сетка лопнувших капилляров — мелкая цена за такой сбой.

Я позволил дыханию выровняться, ощущая, как чакра медленно, но верно восстанавливается после эксперимента. Тело отзывалось лёгкой усталостью, как после долгого бега, но не более, а сетка лопнувших капилляров на предплечьях уже бледнела. Впервые за долгое время мой разум был занят не тактикой выживания или стратегией, а чистым, незамутнённым исследованием — почти ностальгическое чувство.

Когда резервы вернулись к базовому уровню, я решил повторить опыт, теперь зная, чего ожидать. Направить чакру в узел в левом полушарии оказалось значительно проще: казалось, сам путь уже был протоптан, а механизм смазан. Я избегал мыслительных аналогий с «мышечной памятью» — это была не мышца, а скорее нейронный контур или паттерн циркуляции чакры, адаптировавшийся и принявший новую конфигурацию как допустимую. Вместо того чтобы наполнять узел до критической точки, я остановил поток чуть раньше, в зоне, где поглощение ещё было активным, но не вызывало немедленного системного сбоя.

Импульс, когда он пришёл, был мощной, но управляемой волной. Я не пытался её подавить, а осторожно сгладил, распределив поднимающуюся энергию по всему телу равномерно, как раскатывают тесто. Судороги были едва заметными, больше похожими на интенсивную вибрацию, и через несколько секунд тело успокоилось, оставив меня стоять в новом, непривычном состоянии.

Я начал с простых тестов. Сжал кулак — костяшки побелели под кожей, которой не хватало прежней эластичности. Подошёл к лежащей на боку ржавой металлической балке толщиной с моё бедро: в обычном состоянии поднять её одним рывком было бы сложно, но сейчас я взялся, почувствовал непривычную тяжесть, однако не невозможную. Мышцы спины и ног напряглись, но не загорелись болью, и балка со скрежетом оторвалась от земли. Я отбросил её в сторону, и она с грохотом ударилась о стену, оставив вмятину. Затем я сделал резкий выпад вперёд, не используя Шуншин, и воздух свистнул в ушах — расстояние в десять метров исчезло быстрее, чем успевал моргнуть глаз. Субъективное ощущение было однозначным: мои физические параметры — сила, скорость и, вероятно, реакция — возросли минимум вдвое, а возможно, и больше.

Но была и цена. Я попытался сформировать печать для простейшего Клона, и чакра отозвалась вяло, неохотно — её поток, обычно чёткий и послушный, теперь стал турбулентным, беспокойным, стремясь растечься по мышцам и питать это фоновое усиление. Когда я всё же выдавил из себя призрачное подобие Клона, оно просуществовало пару секунд и рассыпалось. «Распад» в мысленном моделировании показал, что создать сферу я смогу, но контроль над ней будет шатким, а затраты — ещё более чудовищными. Эта сила, даруемая узлом, делала чакру нестабильной; она была идеальна для грубого усиления тела, но губительна для тонкой работы. Это было серьёзное ограничение, но вовсе не тупик — это была специализация.

Пока я анализировал это, моё внутреннее внимание, настроенное на тонкие энергетические токи, уловило новое движение. Часть чакры, проходящей через открытый левый узел, не просто распределялась по телу — от неё отходила тонкая, но упрямая нить, которая тянулась через нейронные пути и сплетения меридианов к другому узлу, располагавшемуся зеркально, в правом полушарии мозга. Любопытство — холодное, аналитическое — пересилило прагматизм: что, если это не два независимых механизма, а система? Левое — сила, правое — что?

Я начал осторожно направлять чакру в правый узел, следуя по обнаруженной связи, и он реагировал иначе: это было тихое сопротивление, как плотно закрытая дверь, не принимавшая энергию, пока её поток не достигал определённой интенсивности. Я увеличивал давление, направляя в него всё больше чакры — десятая часть резервов не дала ничего, четверть вызвала лишь лёгкий резонанс. Он поглотил больше трети моих общих запасов, прежде чем произошёл щелчок, ощущаемый всем существом. Второй узел открылся, но не так, как первый: не было волны силы, сжимающей мышцы, вместо этого по телу пронёсся иной импульс — тихий, глубокий, вибрационный, не затронувший мускулатуру, но прошедший глубже, на уровень клеток, тканей, метаболизма.

Я посмотрел на свои предплечья: сетка красных точек от лопнувших капилляров полностью исчезла, кожа стала гладкой, как будто ничего и не было. Я провёл пальцами по самым старым, самым глубоким шрамам — следам от схватки с Шисуи, от клинков в каньоне — и подушечки пальцев ощутили, как грубая коллагеновая ткань размягчается и перестраивается. Шрамы не исчезали мгновенно, но они теряли рельеф, бледнели, сливались с окружающей кожей, и процесс занимал секунды, а не недели; я чувствовал лишь лёгкий, приятный зуд. Это была регенерация, ускоренная в сотни раз — не иръениндзюцу, ибо последнее стимулирует клетки при помощи специальной чакры, а именно ускорение естественных процессов организма. Тело просто делало то, что оно умеет, но с немыслимой эффективностью, питаемое мощным потоком чакры, сфокусированным через этот правый узел.

Я отпустил контроль, и поток чакры в оба узла прекратился. Они закрылись, вернувшись в состояние пассивных, почти незаметных центров; усиление ушло, чакра вновь стала стабильной и послушной. Шрамы остановились в процессе заживления, но их состояние улучшилось на годы за считанные мгновения. Я стоял в полумраке цеха, и в голове наконец сложилась целостная картина.

Это не были «техники», это не было Кеккей Генкай или хидзюцу. Это было врождённое, встроенное в самую основу системы чакры оборудование: восемь ключевых центров — фундамент, инфраструктура, а два из них, расположенные в высших отделах мозга и отвечающие за волю и, вероятно, за инстинкты и образ тела, были предохранителями, а точнее — ограничителями. Они блокировали доступ организма к его собственному полному потенциалу в силу биологической целесообразности: постоянная работа на пределе, на двойной скорости, с двойной силой ведёт к чудовищному износу, быстрому старению и, как результат, неизбежному коллапсу. Тело защищало себя от самоуничтожения.

Но если знать, как открыть эти шлюзы, и если иметь достаточные запасы чакры, чтобы питать процессы, ограничители можно было временно снять. Левый узел — ограничитель физической мощности, правый — ограничитель восстановления. В этом была гениальная, пугающая логика мира шиноби: их сила не была «магией» в чистом виде, а являлась биоэнергетикой, подчиняющейся внутренним физиологическим законам, и самые могущественные из них, те, кто мог двигать горы или воскресать из пепла, вероятно, интуитивно или осознанно научились обходить эти ограничения.

Мой путь был иным. У меня не было природного дара к стихиям, не было клановой генетики, дарующей особые глаза или алхимию тела, но у меня была душа, привыкшая к разрушению, и аналитический ум, который только что научился взламывать встроенную систему безопасности собственного организма. И ещё у меня были принципы «Одного За Всех» — идеальный алгоритм накопления и передачи силы. Если я смогу адаптировать его, если смогу заставить эту систему не просто сжигать чакру для усиления, а рекурсивно усиливать саму себя, тогда ограничения будут сняты навсегда, и цена за это перестанет быть непосильной.

Первый шаг был сделан. Я нашёл рычаги; теперь нужно было научиться жать на них не рывком, от которого ломается механизм, а точным, выверенным давлением, сбалансировать силу и контроль, мощь и стабильность. Я посмотрел на свои руки — уже почти гладкие, за исключением самых старых шрамов. Через несколько таких сеансов они исчезнут полностью. Инструмент совершенствовался, и именно я был его инженером.

Вдалеке, за стенами цеха, завыл ветер, гоняя по улицам Амегакуре вечный дождь. Но здесь, внутри, царила тишина другого рода — тишина концентрации, разрываемая лишь тихим гулом открывшихся возможностей. Эксперимент вступал в новую фазу.

Глава 22

Тишина заброшенного цеха была моим единственным спутником. Это была не та тишина, что дарит покой, — нет, это была тишина выжженной пустыни, в которой каждый звук, даже собственное сердцебиение, казался посторонним, почти неприличным вторжением. Воздух пах ржавчиной, озоном и мельчайшей каменной пылью, которую мои движения поднимали с пола и которая теперь оседала на влажной коже, смешиваясь с потом.

Я неподвижно парил в трёх метрах над бетонным полом. Тело висело в воздухе с той неестественной лёгкостью, которая достигается только тогда, когда отрицаешь саму концепцию гравитации достаточно долго, чтобы она поверила в своё отсутствие. Внутренний взгляд — то самое холодное, аналитическое ядро, что никогда не спало, — был обращён на карту энергетических потоков, циркулировавших по меридианам.

Два узла, левый и правый, расположенные зеркально в полушариях мозга, стали уже привычными инструментами. Первый отвечал за грубую физическую мощь — за способность мышц сокращаться с силой, превышающей расчётную. Второй управлял регенерацией, временем восстановления клеток, скоростью заживления. Я научился открывать их не рывком, от которого ломались капилляры и рвались нейронные связи, а плавным, выверенным давлением воли.

Щелчок.

Левый узел отозвался. Волна усиления прокатилась по мышечным пучкам, заставляя их наливаться неестественной, почти болезненной твёрдостью. Никаких судорог — это было достижением последних дней. Мышцы вибрировали на частоте, которую ухо не слышало, но тело ощущало как глухой, фоновый гул. Я не стал двигаться. Вместо этого я сфокусировался на поддержании состояния.

Чакра, обычно послушно текущая по каналам, теперь вела себя иначе. Она упрямо стремилась к активному узлу, питая его, как горная река, впадающая в бездонное озеро. Этот поток требовал постоянной, микроскопической корректировки, как если бы я удерживал на ладони идеальный баланс между жизнью и смертью. Я был и оператором, и самой системой. Моё внимание распадалось на сотню нитей: вот там, в левом предплечье, чакра чуть ускорилась — подкорректировать; здесь, в поясничном сплетении, образовалась микротурбулентность — сгладить. Лёгкое жжение в тканях сигнализировало о начале износа.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Пот проступил на лбу не от физического усилия — его не было, — а от концентрации. Испарина скапливалась в уголках глаз, щипала, но я не моргал, боясь потерять контроль. Тело привыкало. Чакра, циркулируя через открытый узел, меняла свои свойства: она становилась более вязкой, менее летучей, как будто из газа превращалась в жидкость. Интересный побочный эффект — адаптация системы к неестественной нагрузке. Я запоминал ощущения, формируя ментальные модели, которые позже лягут в основу протоколов тренировок.

Щелчок.

Левый узел закрылся. Усиление ушло, оставив после себя не привычную слабость, а странную, почти приятную пустоту в мышцах — пустоту, которая быстро заполнялась фоновым потоком чакры. Я медленно опустился на пол. Босые ступни коснулись холодного металла, и это прикосновение показалось неожиданно острым, будто я снова учился ходить.

Правый узел — следующий. Я сконцентрировался, направил поток. Этот открывался тяжелее. Он всегда сопротивлялся, требуя больше энергии, больше намерения, будто проверял, а действительно ли я намерен жечь собственное время. Его механизм был иным: ускорение метаболизма, регенерация тканей, восстановление клеток — всё это оплачивалось не просто чакрой, а чем-то более фундаментальным. Сроками годности. Будущими днями.

Щелчок.

Тихая, вибрационная волна прошла из центра мозга по всему телу, как рябь по воде, в которую бросили камень. Я посмотрел на тыльную сторону левой руки, где вчера остался неглубокий порез — случайность во время работы с арматурой. Края раны, ещё час назад выглядевшие как свежая, болезненная полоска, начали стягиваться. Процесс был видимым глазу: края сходились, как будто их стягивала невидимая нить, а изнутри, из глубины тканей, поднималась новая, розовая кожа.

Тридцать секунд — и от пореза осталась лишь тонкая полоска, которую можно было принять за естественную складку. Ещё минута — полоска исчезла, слившись с окружающей кожей. Я провёл подушечкой пальца по месту, где была рана, и не нащупал ничего, кроме гладкого, ровного эпидермиса.

Я держал узел открытым дольше обычного, наблюдая, как усталость от предыдущей тренировки — та самая свинцовая тяжесть в костях и ноющая боль в суставах — растворяется, вымывается вместе с молочной кислотой, которую клетки утилизировали с неестественной скоростью. Мельчайшие разрывы мышечных волокон затягивались в реальном времени. Тело восстанавливалось, как часы, которые внезапно заставили работать в десять раз быстрее.

Цена была ощутимой. Чакра утекала из резервуаров, как вода из пробитой цистерны. Правый узел был не просто потребителем — он был пожирателем. В режиме активной регенерации десяти минут хватило бы, чтобы опустошить меня до состояния, сопоставимого с тяжёлым боем. Я чувствовал это по лёгкому головокружению, по тому, как периферическое зрение начало терять резкость. Ещё немного — и система перегреется. Нельзя брать то, что не сможешь вернуть.

Я отпустил контроль. Оба узла закрылись, как тяжёлые шлюзы. Чакра в каналах успокоилась, перетекая в пассивное, почти незаметное русло.

Я стоял, восстанавливая дыхание, и анализировал данные. Левый узел: время удержания увеличено на сорок процентов по сравнению с началом недели. Потери чакры снижены на пятнадцать процентов за счёт лучшей плавности открытия. Правый узел: скорость регенерации возросла, но стоимость в чакре осталась прежней. Адаптации не произошло — возможно, это предел для текущего резервуара. Следующий этап: третий узел.

Я нашёл его через неделю тренировок. Он располагался глубже, в области, которую медицинские свитки Страны Огня условно связывали с «центром тяжести» чакры — чуть ниже диафрагмы, между солнечным сплетением и пупком. Доступ к нему был перекрыт многослойной структурой, похожей на шифровальную решётку. Стандартный поток чакры просто стекал с этих слоёв, не находя точки приложения. Моих текущих резервов и, что важнее, плотности чакры — той самой вязкости, которую я тренировал неделями, — не хватало, чтобы даже начать процесс «убеждения». Третий узел требовал намного больше. Он хотел, чтобы его взломали грубой силой, или обманули изощрённой техникой. У меня не было ни того, ни другого. Пока.

Я не питал иллюзий. Даже открыв все восемь узлов — эти проклятые ограничители, поставленные эволюцией, чтобы тело не убило себя само, — я вряд ли сразу достигну уровня Все За Одного в его апогее. Тот монстр, чьи воспоминания рваными осколками вгрызались в моё сознание по ночам, обладал вековой квинтэссенцией сотен украденных способностей, собранных в теле, с которого сняли все биологические ограничения. Его сила была коллекцией. Моя сила была иной — она была принципом.

Принцип, доведённый до абсолюта, может быть страшнее любой коллекции. Если я смогу снять все внутренние предохранители, если я синхронизирую их работу с левитацией — свободой от земли — и с «Распадом» — свободой от формы… Да, я буду близко. Очень близко. Этого должно хватить, чтобы стереть любого, кто встанет на пути.

Мысль не вызвала ликования. Я никогда не испытывал ликования. Это был холодный, фактологический вывод, достойный лабораторного журнала. Вектор приложений усилий был определён. Оставалось лишь двигаться по нему.

Лёгкое, почти эфирное присутствие возникло на периферии сенсорного восприятия. Чакра была знакомой — прохладная, упорядоченная, похожая на стопку идеально выровненных листов бумаги. Конан. Я не обернулся. Рефлексы, воспитанные годами в «Корне», не требовали визуального подтверждения. Аура была уникальной, как отпечаток пальца, и подделать её в Амегакуре было невозможно.

— Конан, — равно сказал я, глядя на исчезнувший шрам на руке. — Входи.

За спиной раздался почти неслышный шорох — звук разворачивающейся бумаги, бумажного цветка, который она использовала для маскировки присутствия. Я наконец повернулся.

Она стояла в проёме разрушенной двери, её фиолетовые глаза — невозможный, неестественный цвет, который я привык связывать с силой и холодом — скользнули по моей вспотевшей майке, по обнажённым предплечьям, по следам, которые оставила на полу пыль от моих движений. Её лицо, как всегда, не выражало ничего, кроме отстранённого внимания.

— Пейн созывает всех присутствующих членов, — произнесла она голосом, лишённым интонаций, — мелодичным, но мёртвым, как шум дождя по металлической крыше. — Есть решения по структуре организации.

Я кивнул. Никакой суеты. Я взял с груды ржавых обломков поношенный чёрный плащ — новый, с красными облаками, я берёг для официальных выходов, — и набросил его на плечи. Ткань была влажной от сырости, которая пропитала всё в этой деревне, и неприятно липла к спине.

— Идём.

***

Тронный зал Пейна. Вечный стук дождя по витражу — звук, который я научился не замечать, а теперь он вдруг снова стал громким, почти оглушающим. В центре, перед возвышением, стояли уже знакомые фигуры.

Какузу был неподвижен, как статуя. Его зелёные глаза-бусины, лишённые всякого выражения, смотрели сквозь пространство, в точку, которую видел только он. Первый раз, когда я его увидел, я подумал: «Вот человек, который убивал столько, что смерть перестала быть для него событием». Теперь я знал, что был прав.

Рядом с ним находился Хидан. Он являлся новеньким в нашей организации, из-за чего постоянно ёрзал, не в силах удержать тело в покое. Его взгляд лихорадочно метался по залу — цеплялся за символ Акацуки на стягах, за лицо Пейна, за фигуру Конан, за меня. В его позе читалась не столько агрессия, сколько нервозное возбуждение дикого зверя, посаженного в клетку и впервые увидевшего, что за прутьями есть другие хищники. Его пальцы постукивали по рукояти трёхлезвийной косы — нервный тик, который он не контролировал.

На противоположной стороне, чуть в стороне от всех, стоял Сасори. Он был тоже неподвижен, но в его неподвижности была иная природа — не настороженность снайпера, а законченность скульптуры. Его стеклянный взгляд из-под капюшона был направлен куда-то внутрь, в мир вечных, нетленных форм. Он смотрел на живых членов организации так, будто видел в каждом лишь будущий экспонат. Эта эстетика — стремление к вечной, застывшей красоте — была мне глубоко чужда. Я предпочитал мгновение перед распадом.

Пейн смотрел на нас сверху вниз. Его лицо, усеянное чёрными металлическими стержнями, не выражало ничего. Даже не «ничего» — отсутствие возможности выражения. Маска, за которой пустота. Пустота, облачённая в волю.

— Организация несёт потери и получает новых членов, — заговорил он, и его голос заполнил зал, нуждаясь в повышении тона. Он просто звучал отовсюду и ниоткуда. — Джузо погиб. Орочимару изменил своим обязательствам и будет устранён. Для поддержания эффективности необходимы стабильные рабочие пары.

Его взгляд — фиолетовые кольца, прокручивающиеся в бесконечной перспективе — скользнул по нам, разделяя, сортируя, комбинируя.

— Какузу и Хидан. Вы будете работать вместе. Финансовая дисциплина и… религиозный фанатизм. Найдите точку соприкосновения или хотя бы терпимость, достаточную для выполнения контрактов.

Какузу медленно повернул голову к Хидану. Движение было плавным, механическим, как у робота, проверяющего соседний механизм на предмет неисправности. Его рот чуть приоткрылся, выпустив словесную оценку:

— Твоё долголетие представляет определённый инвестиционный интерес. — Голос был низким, рокочущим, как камнепад. — Если ты не будешь стоить больше, чем будешь приносить убытков, проблема решится сама собой.

Хидан оскалился — не улыбнулся, именно оскалился, показав зубы, которые были слишком белыми и ровными для человека его образа жизни.

— Эй, старик, только не вздумай тыкать в меня своими нитками! У меня свой бог есть!

— Боги не принимают векселей, — парировал Какузу, и в его тоне не было насмешки — только факт, облицованный сталью.

Пейн проигнорировал этот обмен. Его взгляд перешёл на меня, затем на Сасори, затем на Конан, стоявшую у подножия трона, чуть ниже и чуть правее.

— Сасори. Твоя методология требует времени и уединения. Ты останешься оперативником-одиночкой, за исключением специальных миссий, где потребуются твои специфические навыки.

Сасори слегка наклонил голову. Для него это было идеально. Никто не будет мешать. Никто не будет задавать вопросов. Он мог бы стоять в этом зале вечность, и для него это было бы не наказанием, а раем.

— Конан. — Пейн произнёс её имя с той же интонацией, что и все остальные, но в зале повисла пауза. Тонкая, почти незаметная, но я её уловил. — Ты остаёшься здесь. Твои задачи — координация, связь и защита Амегакуре.

Никаких возражений. Она была его правой рукой, его ангелом-хранителем, его последним фильтром между волей и миром. Разделять их было нерационально. Это создало бы уязвимости, которые противник мог бы использовать.

Пейн смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд — не как тепло или давление, а как холод, распространяющийся от макушки вниз по позвоночнику.

— Томура Шигараки. Ты доказал свою эффективность на задании в Стране Воды. Но тебе нужен напарник. Кто-то, кто сможет завершить миссию, если твои методы приведут к непредвиденным последствиям. И кто сможет тебя прикрыть, когда твои резервы будут истощены.

Он говорил прямо, без намёков. Это я мог уважать. Сасори был исключён из кандидатов почти автоматически — фундаментальное противоречие в философии. Он стремился к вечной, застывшей форме. Я стремился к идеальному мгновению распада. Мы были противоположными полюсами эстетики уничтожения. Работать вместе значило бы постоянно саботировать друг друга или, в конце концов, попытаться уничтожить — и в этом случае организацию пришлось бы выбирать, кто ценнее. Пейн этого не хотел.

Проблема, как это часто бывает, решилась сама собой прежде, чем я успел сформулировать вопрос.

Из тени за колонной, будто вырастая из самого камня, выступила странная, двуцветная фигура. Зецу. Его белая половина улыбалась — неестественной, деревянной улыбкой, которая не затрагивала глаз. Чёрная половина сохраняла угрюмое молчание, её жёлтый глаз горел в полумраке, как глаз пещерной рыбы.

— Нашёлся ещё один, — проскрипела белая половина. Голос был высоким, почти детским, но в нём слышалась древность, которой не обманешь. — Очень сильный ниндзя. С большими… амбициями. Ищет место, где его сила будет оценена по достоинству. Где ему дадут возможность сокрушать сильных врагов.

— Где он? — спросил Пейн.

— У главных ворот, — ответил чёрный Зецу. Его голос был низким, пузырящимся, как воздух, поднимающийся со дна болота. — Уже поссорился с охраной. Кажется, одного… слегка повредил.

В зале воцарилась тишина — та особенная, которая возникает перед тем, как что-то начнётся. Хидан, пытавшийся быть незаметным, тихо хихикнул и тут же зажал рот ладонью, но звук всё равно разнёсся под сводами.

Пейн медленно кивнул, и металлические стержни в его лице блеснули в скупом свете.

— Приведи его.

Зецу растворился в полу — буквально впитался в камень, оставив на поверхности лишь слабую рябь, которая исчезла через секунду. Напряжение в зале сменилось ожиданием. Какузу оценивающе щёлкнул костяшками пальцев — сухой, резкий звук. Хидан перестал ёрзать и замер, что было для него нехарактерно. Сасори не шелохнулся. Конан опустила глаза на свои сложенные руки.

Через несколько минут в дальнем конце зала послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, размеренные. Не шаги человека, который крадётся или оглядывается — шаги того, кто уверен, что любой, кто встанет на пути, будет сметён.

А затем он вошёл.

Огромный. Это было первое впечатление — и оно оказалось настолько сильным, что мозг зафиксировал его, ещё до того, как успел обработать детали. Широкие плечи, которые не помещались в стандартный дверной проём. Мощные руки, одна из которых сжимала гигантский меч, завёрнутый в грязные бинты. Кожа имела синеватый оттенок — не болезненный, а хищный, как у глубоководной акулы. Острые зубы обнажались в постоянной полуулыбке-полуоскале, придавая лицу выражение, которое невозможно было прочитать как однозначно дружелюбное или враждебное.

Но больше всего запоминались глаза. Узкие, пронзительные, жадные. В них читался азарт хищника, который наконец нашёл достойную охоту. Не голод — у голода есть отчаяние. Здесь был чистый, незамутнённый интерес. Я видел такие глаза раньше — у людей, которые перестали бояться смерти настолько, что смерть перестала быть для них аргументом.

Он остановился в десяти шагах от возвышения с троном Пейна. Не поклонился. Не опустил взгляд. Даже не замедлил шаг — он просто перестал идти, когда расстояние стало достаточным для разговора. Его взгляд был прикован к лидеру Акацуки, остальные для него в этот момент не существовали.

— Так ты и есть тот, кто собрал эту… компанию? — Голос был хриплым, грубым, как скрежет камня о камень. Но в нём слышалась сила — не показная, а органика, прошившая каждую клетку его огромного тела. — Меня зовут Кисаме Хошигаки. Говорят, здесь платят за то, чтобы резать сильных. Это правда?

— Здесь платят за выполнение контрактов, — ответил Пейн, и голос его был ровен, как поверхность мёртвого озера. — Сила противника определяет сложность и, соответственно, вознаграждение. Твоя репутация как ниндзя-отступника из Кири, укравшего Меч Самехада и перебившего всю свою команду, известна.

Кисаме широко ухмыльнулся — и в этой ухмылке было что-то от акулы, которая только что показала зубы, но ещё не решила, кусать или подождать.

— Хорошая репутация. Значит, ты в курсе. — Он чуть наклонил голову набок, и я заметил, что его поза стала чуть менее напряжённой. Не расслабленной — скорее, готовой к разговору вместо готовой к бою. — А что я получу, кроме денег?

— Возможность сражаться с сильнейшими, кого могут нанять деревни, — сказал Пейн. — И шанс внести свой вклад в грядущий мир.

Кисаме фыркнул. Но его глаза — эти узкие, жадные щёлки — вспыхнули интересом. «Мир» его волновал в той же степени, в какой волнует дождь акулу: он есть, он неизбежен, но зачем о нём думать, если можно просто плыть? А вот «сражаться с сильнейшими» — это было то, ради чего он пришёл. Я видел это по микроскопическому расширению зрачков, по тому, как его пальцы на рукояти меча чуть сжались и тут же расслабились.

— Ладно. Я в деле.

Он наконец скользнул взглядом по остальным. Его глаза двигались методично, как сканер: Какузу — оценка, Хидан — короткое пренебрежение, Сасори — лёгкое недоумение (он явно не понял, куда смотреть), Конан — задержка чуть дольше, чем на мужчинах, но без намёка на непочтительность. И наконец — я.

Взгляд стал пристальным. Он видел мужчину с седеющими висками, лицом, тронутым не по годам усталостью, и глазами, в которых не было ничего, что он мог бы распознать как «своё». Ни злобы, ни азарта, ни алчности, ни страха. То была пустота, наблюдающая за миром как за сложным, но не особенно интересным уравнением.

Кисаме нахмурился — слегка, на долю секунды. Я заметил это изменение в микрорельефе его лица: брови чуть сдвинулись, уголки губ опустились на миллиметр. Он не мог меня считать, и это его беспокоило. Хорошо.

— А ты кто? — спросил он, и в его голосе исчезла прежняя грубоватая бесцеремонность. Вопрос прозвучал ровно, почти вежливо.

— Томура Шигараки, — ответил я так же ровно.

— И что ты умеешь?

Вопрос был профессиональной оценкой. Как боец оценивает потенциального союзника — или потенциальную угрозу. Никакой риторики, никакого подтекста. Прямой запрос спецификаций.

Я не стал ничего демонстрировать. Не было смысла устраивать шоу перед аудиторией, которая уже всё обо мне знала. Вместо этого я сказал:

— Я умею решать задачи, которые не решаются грубой силой. И стирать то, что мешает их решению.

Тишина, последовавшая за этими словами, была не просто отсутствием звука. Она стала плотной, вязкой, почти осязаемой — как нефть, разлитая по поверхности воды. Даже Хидан перестал дышать.

Кисаме прищурился. Его глаза сузились до щёлочек, сквозь которые пробивался холодный, аналитический свет. Мои слова не были похожи на браваду, которую он привык слышать. В них не было вызова, не было приглашения помериться силой. В них была правда. И он это почувствовал.

— «Стирать»? — переспросил он, пробуя слово на вкус. — Звучит забавно. А с мечом работать умеешь?

— Нет, — честно признался я. Мой ответ был быстрым и не содержал оправданий. Отрицание навыка не было слабостью, если этот навык не требовался для решения моих задач. — Но если твой меч когда-нибудь окажется недостаточно большим, я смогу сделать так, что противника не будет вовсе.

Кисаме замер. Его лицо застыло, как у человека, который только что услышал нечто, что нужно переварить. А затем его губы дрогнули, и он издал звук. Сначала тихий, почти беззвучный — выдох, который превратился в горловой смешок. А потом смех вырвался наружу — громкий, раскатистый, похожий на грохот камней, скатывающихся с горы.

— Ха! — Его голос гремел под сводами тронного зала. — Нравишься ты мне. Говоришь без нудятины. «Сделать так, что противника не будет». Это я понимаю.

В его смехе не было насмешки. Это было узнавание. Два хищника, которые только что подтвердили, что не будут охотиться друг на друга, потому что цели у них разные, а методы — совместимы.

Пейн воспользовался паузой:

— Кисаме Хошигаки. Твоим напарником будет Томура Шигараки. Его методы … уникальны. Твоя задача — обеспечить тактическое преимущество и завершить то, что он начал, если это потребуется. Его задача — найти решение там, где твоя сила недостаточна.

Кисаме перевёл взгляд с меня на Пейна и обратно. Его губы сжались в тонкую линию — он обдумывал, прикидывал, просчитывал. Наверное, впервые за долгое время его мозг работал не в режиме «увидел — убил — пошёл дальше».

Наконец он кивнул. Коротко, резко.

— Договорились. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилось то, чего не было раньше. Не уважение — слишком рано для уважения. Скорее, признание полезности. Я был не таким, как он, — значит, я мог делать то, что не умел он. А это, в его простой, линейной системе координат, делало меня ценным.

Пейн поднялся с трона. Движение было медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалась сила, способная раздавить любого, кто осмелится её оспорить.

— Пары определены. Приступайте к изучению возможностей друг друга. Новые контракты поступят в ближайшие дни.

Собрание было окончено. Какузу, бросив последний оценивающий взгляд на Хидана, развернулся и ушёл, не дожидаясь напарника. Его шаги были бесшумными — поразительно для человека его комплекции. Хидан, что-то бормоча под нос про богов и неправильное отношение к священным писаниям, поплёлся следом, его коса волочилась по полу, оставляя тонкие царапины на камне. Сасори исчез бесшумно, как тень — даже я, с сенсорикой, настроенной на чакру, не уловил момента, когда он вышел из зала. Конан осталась рядом с Пейном, её бумажные крылья сложились за спиной, делая её похожей на статую ангела на могиле.

Кисаме повернулся ко мне, перекинув свой монструозный меч на плечо. Самехада вздрогнул — меч был живым, я это знал, и сейчас он, казалось, принюхивался ко мне, оценивал, стоит ли просыпаться.

— Ну что, напарничек, — сказал Кисаме, и в его голосе снова зазвучал грубый азарт, который я успел заметить при первой встрече. — Покажешь, где тут можно размяться? Или сразу к делу?

Я посмотрел на него. На его простую, почти примитивную жажду действия. Он был как мощный скальпель — грубый, но эффективный. Не для тонкой работы, но для рассечения того, что другим не под силу. Рядом с ним моя холодная, выверенная точность, моя способность ждать, анализировать и наносить удар только тогда, когда вероятность успеха достигает девяноста девяти процентов, казалась ещё острее.

— Сначала тебе покажут твою комнату, — ответил я, направляясь к выходу. — Затем можно на полигон. Мне нужно понять пределы твоей силы. А тебе…

Я обернулся и встретился с его жадным, изучающим взглядом. Внутри, в том самом холодном ядре, где не было места эмоциям, шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее любопытство.

— …увидеть, что значит «стирать».

Он снова рассмеялся — хрипло, раскатисто, как камнепад. И зашагал следом. Его тяжёлые шаги гулко отдавались в каменных коридорах Амегакуре, заглушая вечный, монотонный стук дождя за стенами.

***

Через пятнадцать минут мы спустились в подземный полигон. Пространство было обширным, освещённым тусклыми светящимися шарами чакры — они висели под потолком, отбрасывая длинные, искажённые тени на каменистую местность. Создатели полигона постарались имитировать реальный ландшафт: искусственные скалы, руины стен, груды обломков. Воздух был прохладным и пах сыростью камня — тем особенным запахом, который бывает только глубоко под землёй, куда не проникает дождь, но просачивается его память.

Кисаме, не теряя времени, сбросил свой плащ на ближайший валун. Чёрная ткань с красными облаками упала на серый камень, как пятно крови на пепелище. Под плащом оказалась обычная сетчатая майка, обтягивающая могучий торс, и простые тёмные штаны. Он воткнул меч в грунт — Самехада, всё ещё завёрнутая в бинты, вошла в каменистую почву с неприятным, влажным звуком, как будто меч был не оружием, а чем-то живым, что само стремилось в землю.

Кисаме повернулся ко мне, потирая ладони. Я видел, как под синеватой кожей перекатываются мощные сухожилия, как напрягаются мышцы предплечий — не от агрессии, от предвкушения.

— Ну что, напарничек, давай без церемоний, — его голос гремел в подземелье, отражаясь от стен и возвращаясь искажённым эхом. — Но сначала вопрос.

Я стоял в пяти метрах от него. Руки свободно свисали вдоль тела. Дыхание ровное, подготовленное. Сердце билось с обычной частотой — семьдесят два удара в минуту. Никакого адреналина, никакого боевого подъёма. Только холодное, выверенное ожидание.

— Меня сюда привела одна история, — продолжил Кисаме, и его голос стал тише, почти доверительным. — Про четвёртого Мидзукаге. Ягуру.

Моё лицо ничего не отразило. Я уже знал, что последует дальше. Но я позволил ему говорить — информация, даже предсказуемая, должна быть озвучена. В ней всегда есть детали, которые можно использовать.

— Ходят слухи, — сказал Кисаме, делая широкий, тяжёлый шаг вперед. Создавалось впечатление,, словно он и не шагал, а надвигался, — что его убили двое ниндзя. И что эти двое были членами Акацуки.

Его глаза сузились. Зрачки расширились — я заметил это по тому, как изменилась интенсивность отражённого света. Организм готовился к восприятию важной информации.

— Слышал про этого Ягуру, — продолжал он, и его голос стал ниже, почти интимным. — Джинчурики с невероятными способностями. Я искал возможность встретиться с ним. Хотел помериться силой. — Он усмехнулся, и эта усмешка была искренней, без тени бравады. — Хотя не буду отрицать: в одиночку, даже с Самехадой… — он кивнул на меч, воткнутый в грунт, — это было бы самоубийством.

Он сделал ещё шаг. Теперь нас разделяло три метра.

— Потому мне и стало интересно. Кто же этот тип, который решился на такое и справился? — Его взгляд впился в моё лицо, сканируя каждую морщину, каждое микроскопическое движение мимических мышц. — Где он теперь? Жив ли? Если жив… насколько он силён на самом деле?

Он замолчал. В подземелье воцарилась тишина — не просто отсутствие звука, а ожидание, сжатое, как пружина.

— Ты хочешь знать, кто убил Ягуру, — констатировал я.

— Очень хочу. Потому что если этот кто-то здесь… — Кисаме широко раскинул руки — жест, который должен был выглядеть угрожающе, но выглядел откровенно, даже наивно, как у ребёнка, показывающего, как много места занимает его мечта, — то мне с ним и работать интересно. А если нет, если он сдох в той драке… — Он опустил руки, и его лицо на мгновение стало почти разочарованным. — Ну, тогда и организация уже не так любопытна.

Логика была примитивной. И до жути простой. Он искал силу, чтобы быть рядом с силой. Чтобы измерять себя против неё. Чтобы через неё понять, каков предел его собственной мощи. В этом была своя чистота, своё отражение того, кем я был когда-то — когда ещё верил, что сила имеет значение сама по себе, а не только как инструмент.

Я мог солгать. Мог утаить правду, превратив её в тайну, которую он будет разгадывать годами. Это дало бы мне рычаг управления. Но ложь требует поддержания. Ложь требует запоминать, что именно ты сказал, и кому, и когда. Правда не требует ничего. Правда — это топливо, которое не кончается.

— Джузо Биво погиб в том бою, — сказал я. Мой голос был ровным, низким, почти безжизненным. — Он отвлёк Ягуру на себя. Принял основной удар. Был смертельно ранен.

Кисаме кивнул. Одно короткое движение массивной головы. Ни тени сожаления, ни намёка на скорбь. Просто констатация факта: один боец погиб, чтобы другой мог победить. Таков закон джунглей, в которых он вырос.

— А Ягуру убил я.

Тишина стала иной. Она обрела плотность, вязкость, превратилась в физическую субстанцию, которая сдавила грудную клетку, заставила сердце пропустить удар. Даже фоновый гул вентиляции — этот вечный спутник всех подземелий Амегакуре — исчез, будто система сама себя отключила, испугавшись момента.

Кисаме не шелохнулся. Его лицо застыло. Я видел, как под синеватой кожей заходили жевательные мышцы — он пережёвывал информацию, переваривал её, разлагал на составляющие. Три секунды. Четыре. Пять.

А затем его губы дрогнули. Уголки рта поползли вверх, обнажая острые, как осколки керамики, зубы. Это не была прежняя грубая ухмылка. Эта улыбка была глубинной, почти детской в своей чистой, безудержной радости. Глаза его загорелись таким голодным огнём, что, казалось, могли осветить всё подземелье.

— Ты… — прохрипел он, и в этом хрипе слышалось не удивление, а благоговение — то особое, почти религиозное чувство, которое хищник испытывает перед более опасным хищником. — Ты? Сам? Лично?

— Лично. — Я не повысил голос. — Он был силён. Три хвоста, идеальный контроль биджу. Техники, способные сравнять с землёй небольшой город. Мои обычные атаки не пробивали его защиту.

Я замолчал. Внутренний взгляд скользнул в прошлое, но не задержался там — только самые необходимые детали, которые могли быть полезны для оценки мной как бойца. Воспроизвожу: тридцать семь ударов. Первые двадцать ломали защиту — его чакра сжималась, отступала, оголяя плоть. Следующие семнадцать дробили рёбра, позвоночник, грудную клетку. Он умер на сорок втором ударе, но я продолжал ещё пять секунд после остановки сердца. Потому что мой организм, выжженный и обезумевший от сжигаемой жизненной силы, не получил сигнала об окончании боя. Мне пришлось мысленно крикнуть себе: «Стоп». И только тогда кулаки разжались.

Всё это я не сказал. Слишком много деталей. Достаточно было итога.

— Мне пришлось сжечь почти всю свою жизненную силу, чтобы выжать из тела достаточную мощь. — Мои слова падали в тишину, как камни в колодец. — Я бил его кулаками, пока он не перестал дышать.

Восторг на лице Кисаме достиг апогея. Его глаза расширились — зрачки заняли почти всю радужку, — а рот приоткрылся, обнажая ряд заострённых зубов. Он выглядел так, будто ему только что сообщили, что бог существует и он стоит прямо перед ним.

А затем он сорвался с места.

Глава 23

Холодный, влажный воздух подземного полигона обволакивал кожу, как сырой саван. Он пах пылью, сырым камнем и слабым приторным запахом пота, который выделяли мои железы в предвкушении нагрузки. Кисаме стоял в десяти метрах, его массивная фигура казалась высеченной из базальта. Акулья ухмылка в тусклом свете светящихся шаров выглядела шире обычного. Самехада, воткнутая в грунт рядом, издавала лёгкое, почти живое бормотание — низкочастотную вибрацию, которую ухо не столько слышало, сколько ощущало грудной клеткой. Меч чуял чужеродную чакру и пробуждался, его чешуйчатая плоть под бинтами начинала пульсировать.

Этот спарринг был для меня чистым экспериментом. Мне требовалось измерить предел первого узла в динамике, при ударной нагрузке. Оценить скорость регенерации под давлением, когда правый узел включён не для косметического заживления царапин, а для поддержания боеспособности после пропущенных ударов. И проверить эффективность «Распада» против массированных атак, используя не точечное уничтожение одного объекта, а плоскостное отрицание целых техник.

Кисаме подходил для этой роли идеально. Он оказался мощным, прямолинейным и предсказуемо непредсказуемым в своей ярости. Он не станет хитрить или строить многоходовые комбинации. Он будет давить, крушить и заливать всё водой — именно то, что мне требовалось измерить.

— Ну что, Томура, — прохрипел он, и его голос прозвучал как скрежет камня о камень. Он сжимал и разжимал кулаки, от чего костяшки трещали, будто сухие ветки под ногой. — Давай посмотрим, чего ты стоишь без своих словечек.

Моим ответом стало движение.

Он не стал церемониться. Взрыв мышечной силы превратил его из неподвижной глыбы в размытую тень за долю секунды. Я наблюдал за этим процессом как зритель за замедленной съёмкой: сначала напряглись икроножные мышцы, передав импульс бёдрам, затем корпус наклонился вперёд, смещая центр тяжести, и наконец последовал толчок, от которого каменный пол под его ногой покрылся сеткой микротрещин. Он покрыл дистанцию в десять метров быстрее, чем я успел моргнуть.

Его правый кулак, размером с мою голову, летел по дуге, нацеленный в солнечное сплетение. Ветром от удара шевельнулись волосы на моём затылке.

Рассчитывать на левитацию на такой дистанции было неразумно — она требовала хотя бы полусекунды на перестройку гравитационной концепции, а полусекунды у меня не было. Вместо этого я сконцентрировался на левом узле, мысленно нащупав его локацию в левом полушарии. Я не стал открывать его полностью, поскольку это оказалось бы избыточным и энергозатратным. Вместо этого я послал короткий, резкий импульс, чтобы слегка приоткрыть предохранитель на долю мгновения перед контактом.

Щелчок. Тихий, почти воображаемый звук в глубине черепа. Волна усиления, сфокусированная не на всём теле, а только на мышцах левого предплечья и плеча, прокатилась по руке, заставляя волокна сжаться с неестественной плотностью.

Я поднял левую руку, согнутую в локте под прямым углом, и принял удар. Физика столкновения оказалась простой и безжалостной. Его кулак, весом в десятки килограммов мышц и костей, разогнанный инерцией массивного тела, врезался в моё предплечье, которое в этот миг по прочности не уступало стальной балке. По полигону эхом отозвался глухой металлический звук, будто ударили по пустой цистерне. Моя левая нога отъехала назад на полшага, оставив в грунте неглубокую борозду. Каблук заскользил по камню, высекая искры.

По руке, от запястья до плеча, пробежала волна онемения, которая через мгновение сменилась жаром — кровь прилила к тканям, восстанавливая микроразрывы. Кости не треснули. Я проверил это мысленным приказом: подвижность фаланг, вращение в запястье, сгибание в локте — всё работало. Мышцы, получившие дозу усиления, выдержали.

Глаза Кисаме, узкие щёлочки, на миг расширились. Зрачки увеличились — чисто физиологическая реакция организма на неожиданность. Он не ожидал, что кто-то примет его удар в лоб и не рассыплется на куски, как это делали почти все, кто вставал у него на пути.

— Неплохо, — выдохнул он, и в его тоне зазвучал неподдельный интерес. Ни обиды, ни гнева — только интерес исследователя, который понял, что образец оказался сложнее первоначальных предположений.

Он не стал выжидать. Его атака превратилась в ураган. Град ударов посыпался на меня со всех направлений: прямые, боковые, апперкоты, низкие удары ногами по опорам. Каждый удар был рассчитан на сокрушение, а не на изящное касание, и нёс в себе вес и ярость, накопленные за сотни боёв.

Я парировал, блокировал и уворачивался. Полное открытие первого узла, когда я снимал предохранитель целиком, пока что было избыточным. Вместо этого я использовал модуляцию: кратковременные всплески силы в конкретные группы мышц для парирования, микроволны усиления для рывков в сторону, точечные импульсы для жёстких блоков. Это напоминало управление не одним мощным мотором, а сотней мелких сервоприводов, каждый из которых включался ровно на тот миг, когда требовался.

Моему вниманию приходилось распределяться между несколькими уровнями: контроль над узлом, отслеживание потоков чакры в меридианах, расчёт траекторий ударов Кисаме и чтение его тела по микровибрациям мышц. Поверх всего этого работал «Импульс» — грубый метод выжимания силы из выгорающих клеток, который теперь служил лишь фундаментом. Мой мир сузился до механики движения и холодных вычислений. Боль, усталость и страх оказались отсечены и упакованы в контейнеры для поздней обработки.

Я пропустил удар на тринадцатой секунде третьего раунда — мысленный таймер зафиксировал этот момент. Ребро ладони Кисаме, жёсткое, как кость, которой оно и являлось, чиркнуло по моей скуле, скользнув по дуге от виска к подбородку. Удар не был полновесным, поскольку я начал уклоняться на микросекунду раньше, чем следовало. Но даже касательного удара от человека с такой массой хватило, чтобы отправить в череп короткую яркую вспышку боли, похожую на фотокамеру, сработавшую прямо перед закрытыми веками.

Я откатился назад перекатом через плечо, минимизируя силуэт и сокращая время уязвимости. Затем встал на ноги в трёх метрах от исходной позиции. По левой щеке, от скулы к подбородку, стекала тёплая солоноватая струйка. Кровь. Я провёл языком по внутренней стороне щеки — рваной раны не было, только ссадина, где кожу содрали до блестящего слоя дермы.

Кисаме остановился. Его грудь, массивная и покрытая сетью старых шрамов, вздымалась от возбуждения. Он вытер тыльной стороной ладони пот со лба, и капли скатились по синеватой коже, упав на каменный пол.

— Силёнок хватает, — признал он. В голосе не слышалось издёвки, только констатация. — Но ближний бой — моя стихия. Давай-ка усложним наш танец.

Его руки замелькали, складываясь в печати с непривычной для его грубой фигуры скоростью. Пальцы, толстые и мощные, двигались с отточенной точностью — навык, вбитый тысячами повторений. Воздух вокруг загустел, наполнившись влагой. Я почувствовал, как статическое электричество сменилось плотностью и давлением. Он выкачивал воду из атмосферы, из камня и из собственных запасов чакры, превращая сухое подземелье в преддверие потопа.

— Стихия Воды: Взрывная Волна Воды! — рявкнул он, и его голос потонул в рёве вырывающейся стихии.

Кисаме буквально изрыгнул мощный поток воды. Это была не струя, а стена, фронт, способный смыть небольшой отряд. Вода оказалась мутной, с пузырьками воздуха и мелкими каменными осколками, которые она вырвала из пола. Она заполняла полигон, поднимаясь по стенам и поглощая искусственные скалы, превращая место боя в бассейн глубиной в несколько метров за считанные секунды.

Я слегка удивился — настолько, что позволил этому удивлению отразиться на лице, но быстро подавил проявление эмоций. Кисаме тратил колоссальные объёмы чакры, чтобы изменить среду битвы в свою пользу. Такая тактика могла бы быть оправдана при засаде на отряд, но против одного человека она выглядела чудовищно неэффективной.

Логика открылась мне через секунду. Он не просто заливал полигон. Он делал воду своей территорией. В ней он становился быстрее, его техники — мощнее, а его меч, Самехада, в родной стихии получал доступ к неисчерпаемому источнику чакры. Кисаме не тратил силы — он инвестировал их в создание поля боя, где его преимущество станет подавляющим.

Левитация дала бы мне шанс уйти вверх, подняться над водой и наблюдать, как он плавает внизу, бесполезно размахивая мечом. Но это было бы глупо. Мне в любом случае придётся сражаться с ним на полигоне, и позволить ему изменить ландшафт под себя означало бы признать поражение в тактической фазе боя.

Поэтому я остался на месте. Вода поднялась до моих лодыжек, до коленей, до пояса. Холодная, мутная, пахнущая озоном и чем-то кислым, как старая кровь. Когда волна оказалась в сантиметре от моего лица, готовая сбить с ног и утащить в глубину, я поднял правую руку ладонью вперёд.

Я сфокусировал принцип «Распада» на самой поверхности ладони, создав тончайшую невидимую плёнку абсолютного отрицания. Это оказалось сложнее, чем стандартная сфера: открытая плоскость требовала постоянной микрокорректировки, чтобы не схлопнуться. Я создавал её прямо на коже, буквально в миллиметре от рецепторов, чувствуя, как тепло поднимается от пальцев к запястью.

Волна коснулась плёнки. В месте контакта вода перестала существовать. Не взорвалась, не рассеялась на капли и не отскочила — просто исчезла, оставив правильный круглый пролом диаметром с мою ладонь. Края дыры были идеально ровными, будто их вырезали хирургическим скальпелем. Пролом расширялся, поглощая воду в ничто, а я стоял за ним, как за стеклом аквариума, в котором выбили стенку.

Через секунду вода кончилась. От мощной техники осталось лишь облако брызг и лёгкий туман, оседавший на моих плечах. Я стоял на месте, не сдвинувшись, и моя вытянутая рука осталась сухой — даже кончики пальцев не намокли.

Кисаме замер. Его грудь всё ещё вздымалась, но теперь не от возбуждения, а от замешательства. Ухмылка исчезла, стёртая с лица, как ластиком. В его глазах промелькнуло нечто похожее на суеверный страх — древний животный ужас перед тем, что нельзя объяснить. Он быстро задавил это чувство, и страх сменился яростью.

— Что за чертовщина? — прошипел он. Голос сел, стал ниже, почти гортанным.

— Экономия, — ответил я ровно.

Я чувствовал, как чакра в левом узле пульсирует, восстанавливаясь после серии микровсплесков, а в правом слегка нагревается от поддерживания сложной конфигурации «Распада». Резервы просели примерно на десять процентов. Приемлемо.

Его ответом стал новый шквал печатей, более сложных и более гневных. Пальцы мелькали в воздухе, складываясь в последовательности, которые я мысленно расшифровывал: Змея, Собака, Дракон, Тигр. Двенадцать печатей за три секунды.

— Стихия Воды: Техника Снаряда Водяного Дракона!

Из водяного пара, всё ещё висевшего в воздухе, за его спиной вырвался змей. Он оказался не просто потоком воды, а сформированной структурой с головой, пастью и глазами, горящими малиновой чакрой. Дракон нёсся ко мне, ревя на частоте, которую уши не столько слышали, сколько чувствовали как вибрацию в грудной клетке.

Следом, почти без паузы, он выдохнул: — Стихия Воды: Тысяча Игл Воды!

Град острых, как бритва, водяных стрел полетел широким веером, перекрывая пути отступления. Иглы были мелкими, но их насчитывалось больше сотни, и каждая со свистом рассекала воздух, создавая какофонию высокочастотных звуков.

Интересная тактика: мощный сокрушающий удар в центр и прикрывающий его «ковёр» из мелких смертоносных атак. Против обычного противника такая комбинация должна была сработать с высокой вероятностью.

Я оценил затраты. «Распад» всего дракона потребовал бы значительной доли резервов. Поэтому я сделал шаг навстречу, прямо под голову водяного змея.

В последний миг я снова выставил руку. На этот раз я развернул «Распад» из точки в вертикальную плоскость шириной в метр и высотой в два. Получился барьер, стена абсолютного отрицания, за которую не могло проникнуть ничто, подчиняющееся законам физики.

Дракон врезался в него. Передняя часть техники — голова, шея и передние лапы — просто исчезла. Оставшаяся вода, потерявшая форму и импульс, обрушилась на пол бесформенным потоком, окатив меня с ног до головы ледяной влагой. Но это было уже не опасно.

Иглы я встретил одним движением. Резкий взмах правой рукой, и плоскость «Распада», повинуясь жесту, как лезвие невидимого меча, прочертила передо мной широкую дугу. Всё, что попало в её траекторию — десятки водяных игл, летевших в мою сторону, — перестало существовать. Остальные пролетели мимо и вонзились в стены и пол с шипящим звуком.

Я стоял, тяжело дыша. Поддержание «Распада» в такой форме, да ещё и в движении, оказалось тяжёлой работой. Не столько по затратам чакры, сколько по концентрации. Каждое движение плоскости требовало перестройки внутренней структуры отрицания.

И всё же такое управление «Распадом» было невозможно ещё месяц назад. Тогда мне приходилось тщательно анализировать каждую враждебную технику, находить в ней слабые места и только затем, точным прикосновением сферы, разваливать её на части. Сейчас мои объёмы чакры значительно выросли, а контроль стал тоньше. Я мог позволить себе грубые, широкие жесты, отрицая целые куски пространства, не заботясь об их структуре.

На лице Кисаме больше не осталось ни ухмылки, ни ярости. Только холодная звериная концентрация. Зрачки сузились до точек, дыхание стало поверхностным и частым — организм перешёл в режим максимальной мобилизации. Он понял, что прямые масштабные атаки против меня бесполезны. Его взгляд упал на Самехаду, всё ещё воткнутую в грунт в нескольких метрах. Меч словно ждал этого взгляда: его бинты натянулись, обнажая чешуйчатую пульсирующую плоть клинка.

— Хорошо, — произнёс он тихо. В этом шёпоте слышалось смертельное обещание. — Поиграли в дальнобойку. А теперь вернёмся к классике.

Он выдернул меч из земли одним плавным мощным движением. Бинты размотались сами, упав на пол, как сброшенная кожа. Самехада заурчала глубже, и вибрация прошла сквозь камни, отозвавшись в моих костях. Меч почуял мою чакру, которая после использования «Распада» должна была казаться ему особенно аппетитной.

Кисаме двинулся вперёд тяжёлыми уверенными шагами, перекатывая вес с пятки на носок и держа меч наготове, чуть в стороне. Его аура изменилась. Исчезла торопливая ярость, заставлявшая его тратить чакру на драконов и иглы. Осталась холодная сфокусированная угроза. Он знал, что в ближнем бою с мечом в руках он король. Самехада пожирает чакру, ослабляя противника с каждым ударом и каждым блоком. Даже касание клинка, не оставляющее раны, высасывает энергию.

Я тоже знал об этом. Джузо Биво, мой прошлый напарник, выходец из Киригакуре, перед миссией в Страну Воды рассказывал о главных силах своей деревни. О мече, который ест чакру. О его хозяине, который никогда не расставался с ним в бою.

Кисаме сделал выпад. Меч просвистел по горизонтали, стремясь разрезать меня пополам на уровне пояса. Я отклонился назад, лёгким движением корпуса уходя от лезвия. Ветер от клинка, острый и холодный, чиркнул по щеке, оставив едва заметную царапину. Даже эта царапина отозвалась коротким жгучим импульсом: Самехада потянулась ко мне, пытаясь укусить чакру через микроскопическое повреждение. Я почувствовал, как малая толика энергии утекла из меридиана на скуле.

Контрвыпад — удар снизу, Кисаме вгонял меч вверх, целя в подбородок. Я отпрыгнул в сторону, но кончик клинка зацепил край плаща. Ткань разошлась с влажным треском, и из меня снова вырвался слабый поток чакры. Ткань плаща была пропитана моей энергией, и Самехада сожрала этот остаточный след, как собака, слизывающая крошки с тарелки.

Так продолжаться не могло. Каждое сближение несло риск, и каждый почти попавший удар лишал меня энергии. Кисаме методично сжимал кольцо, используя свои габариты и длину клинка для контроля дистанции. Он не давал мне подойти ближе, чем на полтора метра, где его меч был смертелен, а мои руки ещё не доставали.

Пора было заканчивать сбор данных.

Он занёс меч для мощного вертикального удара — обеими руками, выше головы, вкладывая в рубящее движение весь вес тела. Его левая нога ушла вперёд, правая осталась на месте, центр тяжести сместился вниз. Плечи напряглись, лопатки свелись вместе. На долю секунды его движения стали чуть более предсказуемыми.

Я открыл первый узел, сорвав предохранитель полностью.

Мир замедлился. Вернее, ускорился я. Волна чудовищной варварской силы хлынула в каждую мышцу, каждое сухожилие и каждый нервный канал, как расплавленный свинец, залитый в формы. Боль от перегрузки оказалась острой и почти невыносимой, но такой знакомой, что я даже не вздрогнул. Я чувствовал микроскопические разрывы в мышечных волокнах, натяжение связок до предела и скрип суставов под непосильным давлением. Чакра внутри стала турбулентной и нестабильной, но сейчас мне требовалась не она, а чистая физическая мощь.

Я не стал уворачиваться от удара. Я ринулся вперёд, внутрь его дистанции, туда, где длинный меч становится помехой. Моё движение оказалось резким, взрывным и коротким — не прыжок, а толчок, оставивший после себя лёгкую ударную волну, поднявшую с пола пыль и мелкие камешки.

Кисаме только начал опускать клинок. Его глаза, отразившие мой рывок, расширились — он не успевал.

Я оказался перед ним, когда Самехада была ещё в верхней точке. Моя левая рука рванулась вверх и в сторону, ребром ладони ударив по запястью его правой руки, сжимавшей рукоять. Я бил не по кости — она бы выдержала — а по связкам, по тому месту, где сухожилия сгибателей крепятся к костям запястья.

Раздался сухой неприятный хруст. Связки получили микроразрыв — не полный отрыв, но достаточный, чтобы хватка ослабла на долю секунды. Пальцы Кисаме чуть разжались, и это была автоматическая реакция организма на боль.

Моя правая рука, работая как клешня, вцепилась в голую чешуйчатую плоть клинка чуть ниже гарды. Самехада взревела низким пугающим звуком, похожим на рык раненого зверя. Мгновенный жгучий ожог прокатился по ладони и пальцам — чешуйки меча вибрировали, пытаясь вцепиться в кожу и впитать чакру. Но её поток сейчас был хаотичен, и меч не мог найти точку приложения. Он хватал пустоту, высасывая микроскопические крупицы энергии из поверхностных слоёв дермы.

Я не дал ему сфокусироваться. С диким рыком, вырвавшимся из горла помимо воли, я дёрнул меч на себя и вниз, вложив в движение всё, что дал открытый узел.

Кисаме попытался удержать оружие, но его правая рука с повреждёнными связками не могла создать достаточного усилия, а левая только начинала подхватывать рукоять. Самехада вырвалась и с тяжёлым звоном упала на камни в нескольких метрах. Меч бился на полу, как выброшенная на берег рыба, его чешуйки конвульсивно сжимались и разжимались.

На лице Кисаме застыло выражение полного непонимания. Не боли, не страха — именно непонимания. Его мозг отказывался принимать факт: у него отобрали меч. Самехаду. Никто не отбирал у него меч никогда.

Инстинкт выживания сработал быстрее сознания. Его левая рука оттолкнулась от земли, отправляя тело в прыжок назад, и уже в воздухе пальцы начали складываться в печать.

— Стихия Воды: Водяная Тюрьма!

Стена сжатой воды вырвалась из-под его ног, взметнулась вверх и попыталась обернуться вокруг меня, чтобы сковать и утащить в глубину. Это была техника отчаяния, рассчитанная на то, чтобы выиграть секунды и восстановить дистанцию.

У меня не осталось времени на раздумья. Чакра бушевала в каналах, как штормовое море, а открытый узел требовал всё новых объёмов энергии. Тело горело изнутри, и каждый нерв превратился в оголённый провод под высоким напряжением.

Я не стал размениваться на полное уничтожение тюрьмы. Вместо этого я пошёл сквозь неё. Подняв правую руку, я вытянул вперёд узкий конический клин «Распада» — фокус отрицания толщиной с большой палец и длиной в полметра. Я шагнул в стену воды, проткнув её этим клином, и провёл рукой сверху вниз, разрезая тюрьму на две части.

Вода расступилась. В месте разреза образовался сухой идеально ровный зазор, будто кто-то ножницами вырезал полосу из листа бумаги. Через этот зазор я перешагнул, оказавшись с другой стороны техники, пока она ещё не успела сомкнуться.

Кисаме увидел меня, выходящего из его тюрьмы невредимым и сухим, с горящими от перегрузки глазами. В его взгляде мелькнуло то, что я привык связывать со слабыми противниками, — животный ужас перед чудовищем, которое не подчиняется правилам его мира.

Он занёс кулак для удара левой, здоровой рукой. Но это был жест отчаяния — медленный, предсказуемый и лишённый той убийственной механики, которая превращала его в машину уничтожения. Без меча и без техник он оставался просто огромным куском мяса с больными руками.

Я проигнорировал его кулак. Его сознание было забито шоком от потери меча, страхом перед моей атакой и паникой от собственной беспомощности. Его ментальная защита дрогнула на долю секунды.

Я сократил дистанцию последним судорожным рывком. Открытый узел кричал от боли — я слышал внутренний вопль перегруженных нейронов, требующих прекратить это самоубийство. Но я не закрыл его. Я выдал последний чудовищный импульс, вложив в него остатки турбулентной чакры.

Мой кулак, одетый в едва заметное дрожащее сияние перегруженной энергии, врезался ему прямо в центр грудной клетки, туда, где под рёбрами билось сердце.

Раздался мокрый глухой звук, похожий на удар кувалды по сырому мясу. Я почувствовал, как под моими костяшками прогнулись мышцы груди, затем треснули рёбра — три штуки, я услышал каждый треск, — и наконец ударная волна достигла сердца, заставив его сжаться в судорожной аритмии.

Кисаме перестал существовать как боевая единица. Он превратился в тяжёлую инертную массу, которую мой удар отправил в полёт. Его тело пролетело пять метров спиной вперёд и врезалось в каменную стену полигона. Удар был таким сильным, что от стены поползла паутина трещин. Затем он рухнул на пол, перестав двигаться.

Я отпустил узел. Он захлопнулся с мысленным щелчком, и в тот же миг мир навалился на меня всей своей тяжестью. Боль, усталость, слабость и жжение в мышцах обрушились одновременно. Мои ноги задрожали, колени согнулись, и я едва удержался на них, сделав шаг назад, чтобы прислониться спиной к ближайшему валуну.

Из носа потекла тёплая солоноватая жидкость. Я провёл по верхней губе тыльной стороной ладони и посмотрел на неё. Кровь, ярко-алая, с тёмными вкраплениями сгустков. Из уголков губ тоже сочилась кровь, смешиваясь со слюной и образуя розовую вязкую слюну.

Перед глазами заплясали чёрные точки, разбегаясь от периферии к центру. Я сфокусировался на дальней стене, заставляя зрение проясниться, и через несколько секунд точки исчезли. Сознание, закалённое в бою с Ягурой и схватке с отрядом «Корня», держалось. Я заставил себя выпрямиться, позволив позвоночнику разогнуться позвонок за позвонком, и преодолел дрожь в коленях.

Кисаме лежал без движения, распростёртый на камнях в неестественной позе. Затем его тело дёрнулось конвульсивно. Он закашлялся, и изо рта брызнула пена, окрашенная розовым. Грудь поднималась и опускалась неровно, с хрипом. Он был жив. Сильно покалечен, но жив. Три сломанных ребра, трещина в грудине и сотрясение — его выносливость оказалась чудовищной.

Я подошёл к Самехаде. Меч лежал на полу, его чешуйки лишь изредка подрагивали слабой умирающей пульсацией. Без хозяина и без чакры он затихал, сворачиваясь, как змея в зимней спячке. Я не стал его поднимать — прикасаться к нему сейчас, когда мои резервы истощены, было бы неразумно. Я лишь оценил его взглядом и мысленно поставил галочку в протоколе: «Обезоружен».

Затем я повернулся и медленно, шаг за шагом, пошёл к выходу. Каждый шаг отдавался болью в перегруженных мышцах, особенно в левой руке и правой ноге. Глухой гул в опустевших резервуарах чакры напоминал, что эксперимент стоил мне почти половины запасов.

Я достиг тяжёлой металлической двери и на мгновение прислонился к холодному косяку. Металл отбирал тепло из перегретого тела, и это было почти приятно. Я позволил себе три глубоких вдоха, дожидаясь, пока головокружение уляжется.

Боль была упорядоченным списком: микроразрывы в мышцах левого предплечья и правого плеча, растяжение связок правого запястья, тупая ломота в рёбрах от пропущенного удара, лопнувшие капилляры в носу и уголках губ, истощение чакры на сорок семь процентов. Ничего критичного. Всё это могло восстановиться за ночь при поддержке правого узла в щадящем режиме.

Чакра восстанавливалась медленно, её течение по меридианам оставалось турбулентным. Требовалось время, чтобы успокоить систему.

Я толкнул дверь. Она с глухим скрежетом отъехала в сторону, впуская менее спёртый воздух каменного коридора. И тут же я ощутил знакомое присутствие. Чакру Конан — холодную, упорядоченную, как стопка идеально выровненных листов бумаги.

Я поднял взгляд. Она стояла в нескольких метрах от выхода, сливаясь с серой тенью стены. Её золотистые глаза были прикованы ко мне, лишённые всякого выражения. Они скользнули по моему лицу, задержавшись на тёмной полоске засохшей крови у виска, затем по моим рукам, слегка дрожащим от перенапряжения, и по груди, тяжело поднимавшейся под рваной майкой.

Она наблюдала, возможно, с самого начала спарринга. Её сенсорные способности позволяли чувствовать всплески чакры и изменения плотности энергии, даже не входя в полигон. Она собирала данные, но её объектом был я.

Мы стояли так несколько секунд. Тишина в коридоре стала плотной, как застывшая смола. Звуки из-за двери — хриплое дыхание Кисаме, слабый стон, звон падающих камешков — казались приглушёнными, доносящимися из другого мира.

— Твоё управление чакрой и её плотность значительно выросли с момента твоего возвращения, — наконец произнесла она. Голос оставался ровным, мелодичным, как капли, падающие в глубокую лужу, и таким же безжизненным. Она констатировала факт, добытый из наблюдения.

Она видела, как я парировал «Взрывную Волну» точечным «Распадом», как формировал барьер и клин, как разрезал «Водяную Тюрьму» одной рукой. Видела мой финальный рывок, когда я двигался быстрее, чем атлет вдвое больше. Возможно, её сенсорика уловила даже открытие узлов.

Я не стал ничего отрицать. В этом не было смысла. Я просто смотрел на неё, позволяя боли и усталости читаться в моём взгляде.

— Ты нашёл способ обходить естественные ограничители тела, — продолжила она, делая следующий шаг. Её глаза сузились на долю миллиметра. — Но процесс болезненный и энергозатратный.

Она ждала ответа или объяснения. Возможно, даже отчёта, как от подотчётного актива. В её позе — идеально сложенных руках, чуть наклонённой голове — читалась готовность слушать.

Я медленно, преодолевая скованность в шее, перевёл взгляд с неё на дверь полигона, за которой лежал поверженный Кисаме. Потом снова вернулся к Конан. В её бесстрастном лице и плаще с красными облаками читалась та же холодная эффективность, что и у меня. Её эффективность была направлена на службу и идею Пейна. Моя — на исследование, преодоление и самого себя.

Слово «напарница» здесь не подходило. Мы были коллегами, инструментами в одном арсенале, но с разными принципами действия.

Боль в мышцах требовала отдыха. Анализ данных можно было провести позже, в тишине комнаты.

Я сделал едва заметное движение головой в сторону двери.

— Он твой, — произнёс я. Голос прозвучал хрипло, гортань была сухой, голосовые связки напряжены. Я не добавил ни просьб, ни приказов. Конан, как правая рука лидера и координатор, разберётся сама.

Я видел, как в её глазах на миг промелькнуло что-то вроде подтверждения. Моя роль — ломать. Её — поддерживать систему после этого.

Не дожидаясь ответа, я оттолкнулся от косяка и зашагал по коридору, стараясь не хромать. Спиной я чувствовал её изучающий взгляд. Я считал шаги: двадцать три до поворота, двадцать четыре, двадцать пять.

— Ты стал сильнее и опаснее, — донеслось мне в спину. Голос оставался ровным. — Мы это отметили.

Фраза повисла в воздухе, не требуя ответа. В системе Акацуки опасность была валютой, а сила — единственным правом на автономию. Чем сильнее становился боец, тем больше ему позволяли и тем меньше вопросов задавали.

Я завернул за угол, и взгляд Конан исчез, отсечённый каменной стеной. Шаги эхом разносились по пустому коридору. Сегодняшний эксперимент принёс не только данные о Кисаме и моих пределах. Он отправил сообщение, и я был уверен, что оно будет получено. Пейн узнает. Конан уже знала. Инструмент отточен, и теперь можно переходить к следующей фазе.

Глава 24

Неделя прошла в монотонном ритме адаптации. Тело уже на следующее утро воспринимало боль как фоновый шум, не требующий особого внимания. Я вернулся в заброшенный цех, где воздух всё так же пах ржавчиной и озоном, но теперь в нём витало молчаливое понимание: это пространство стало моей неофициальной лабораторией.

Кисаме восстановился, как он сам выразился, «за полдня». Его живучесть оказалась феноменальной, почти оскорбительной в своей биологической наглости. Мы пересеклись пару раз в коридорах, и он кивал мне своей акульей ухмылкой. В его глазах читалась переоценка: теперь я был для него конкретным противником, чьи методы он прочувствовал на собственной шкуре. Это был прогресс. В системе Акацуки такое уважение, выкованное болью, часто оказывается надёжнее любых словесных договорённостей.

Мои тренировки сместили фокус. Теперь я не просто открывал узлы, а учился модулировать их работу. Левый узел, источник физического усилия, я проверял в разных режимах. Десять процентов мощности хватало для повседневной экономии движений. Пятьдесят процентов задавали боевой темп, в котором тело работало на пределе комфорта. Сто процентов оставались тем рискованным режимом перегрузки, который после себя оставлял ломоту в костях и турбулентность чакры. Правый узел, отвечающий за регенерацию, я использовал эпизодически, лишь чтобы стереть следы самых грубых ошибок. Сжигать ресурсы на сиюминутное заживление каждого синяка было нерационально.

Именно в такой момент ко мне и явилась Конан. Её появление всегда оставалось бесшумным, будто она материализовалась из самого воздуха, насыщенного влагой Амегакуре.

– Пейн вызывает, – сказала она, не тратя слов на приветствие. Взгляд золотистых глаз, как всегда, был лишён читаемых эмоций, но в нём угадывалась деловая собранность. – Новая миссия. Готовься к выдвижению.

Я лишь кивнул, позволяя потоку чакры в левом узле плавно угаснуть. Ощущение усиления покинуло мышцы, оставив после себя лёгкую, почти привычную пустоту.

***

Тронный зал встретил меня вечным стуком дождя по витражу. Пейн сидел в своём кресле, а рядом, прислонившись к стене и перебирая чётки, стоял Хидан. Его взгляд, полный скучающего возбуждения, скользнул по мне. Какузу, судя по всему, уже уехал. Вероятно, он подсчитывал барыши от нашего последнего контракта или искал нового должника.

– Прибыл заказ, – начал Пейн, не меняя интонации. – Страна Земли. Заказчик предпочёл остаться анонимным. Оплата поступила авансом и в полном объёме. Это говорит либо о крайней степени доверия, либо о том, что клиент не желает оставлять следов.

– Условия? – спросил я, опустив взгляд на символ Акацуки на полу. Анонимность в нашем бизнесе редко сулила что-то простое.

– Ликвидировать несколько диверсионных групп, – ответил Пейн. – Отряды ниндзя из Кумо, Скрытой Деревни Облака. Они активизировались на границе между Землёй и Молнией. Местные власти не хотят открытого конфликта, но и терпеть диверсии не намерены. Им нужен чистый, неотслеживаемый результат.

Это была грязная, но простая работа. Уничтожение живого инструментария. В этом была своя чистота: никаких сложных политических интриг, только механика применения силы.

– Цели известны? – уточнил я.

– Приблизительные районы базирования и численность. Карты и досье будут у Конан. Задача считается выполненной, когда активность отрядов прекратится. Способ — на ваше усмотрение.

Я кивнул. Это давало пространство для манёвра. Можно было действовать скрытно, вырезая группы по одной, или устроить показательную бойню для устрашения. Выбор тактики зависел от местности и состава противника.

– Есть дополнительный фактор, – продолжил Пейн, и в его голосе впервые зазвучал едва уловимый оттенок интереса. – По нашим сведениям, в регионе может находиться джинчурики. Это неподтверждённая информация, но источник заслуживает внимания. Если в ходе выполнения основного задания представится возможность собрать данные о нём, сделайте это. Установите личность, оцените уровень контроля и потенциал. Захват или ликвидация не требуются. Только разведка.

Вот она, скрытая переменная. Пейн, как всегда, мыслил на несколько шагов вперёд. Джинчурики были ходячими катастрофами и стратегическим ресурсом. Информация о них считалась валютой высшего порядка.

– Понял, – ответил я. – Основная задача — нейтрализация диверсантов. Побочная цель — сбор данных о возможном джинчурики. Каков приоритет?

– Первичная цель определяет оплату, – холодно констатировал Пейн. – Вторичная — инвестиция в будущее. Действуйте по обстановке.

Логично. Контракт есть контракт, но умный исполнитель всегда ищет возможности для дополнительной выгоды.

– Кисаме будет моим напарником? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– Да. Он уже проинформирован и ждёт у главных ворот. Его методы хорошо подходят для зачистки. Ваша задача — обеспечить стратегическое планирование и решение нестандартных ситуаций.

Идеальное разделение ролей. Кисаме — таран, я — скальпель и мозг. На бумаге всё выглядело эффективно.

Я поклонился, не дожидаясь дальнейших указаний. Разговор был исчерпан. Пейн уже отводил взгляд, его сознание, вероятно, погружалось в бесконечные расчёты своего болезненного плана.

Конан молча протянула мне плотный свёрток. Внутри оказались карты приграничья и шифрованные отчёты о передвижениях отрядов Кумо. Всё сухо, по делу, без лишних деталей.

– Удачи, – произнесла она. В её голосе не было ни тепла, ни иронии, но в уголках глаз я заметил что-то странное. Тревогу, кажется. Это выглядело необычно для неё.

Я взял свёрток, кивнул и вышел из зала. Её мимолётную тревогу я отложил в сторону как несущественный фактор. Возможно, она просто предвидела осложнения. Или, что более вероятно, её беспокоила перспектива отпускать в поле относительно новый и непредсказуемый элемент системы. В любом случае это не меняло задачи.

***

Кисаме ждал у массивных ворот, закутанный в свой чёрно-красный плащ. Самехада, замотанная в свежие бинты, торчала у него за спиной, словно хищный плавник. Увидев меня, он оскалился.

– Ну что, напарничек, наконец-то у нас общее задание! – Его голос прозвучал громко даже в гулком пространстве перед воротами. – Уже порядком засиделся в этой железной бочке. Надоело смотреть, как с потолка капает вода.

– Цель — диверсанты из Кумо на границе Земли и Молнии, – сказал я, подходя. – Несколько групп. Мы должны зачистить территорию.

– Облачные парни? – Кисаме прищурился. – Крепкие орешки. Но Самехада давно не пробовала их чакру. Пойдёт.

Мы вышли из-под тени стен Амегакуре под вечно хмурое небо Страны Дождя и взяли курс на северо-восток. Путь предстоял долгий: через всю Страну Дождя, затем через окраины Земли к её скалистым границам с Молнией.

Первые дни пути прошли в молчании, если не считать редких коротких реплик Кисаме. Я использовал это время для медитации в движении и для анализа контракта. Отряды Кумо на границе… кому это могло быть выгодно?

Официальным заказчиком значились «местные власти» Страны Земли, то есть по сути Деревня Скрытого Камня. Но тратить серьёзные деньги на найм Акацуки для ликвидации простых пограничных патрулей казалось бессмысленным. Значит, эти отряды не просто охраняли границу, а проводили диверсии: подрывали инфраструктуру, охотились на караваны, сеяли хаос в приграничных районах Камня. Экономический ущерб мог перевешивать стоимость нашего контракта. Тогда это придавало логику действиям Камня.

Почему же Камню не разобраться своими силами? Причин могло быть несколько. Третья Мировая Война Шиноби закончилась для них плачевно. Жёлтая Вспышка Конохи, Намикадзе Минато, оставил на полях сражений горы трупов ниндзя Камня. Их военная мощь оказалась подорвана, а поколение опытных бойцов выкошено. Сейчас Ивагакуре, вероятно, вкладывает все ресурсы в выращивание новой когорты шиноби, и тратить их на затяжную партизанскую войну в горах было бы неразумно. Проще и, в долгосрочной перспективе, дешевле нанять «дворников» со стороны.

С другой стороны, заказчиком мог оказаться кто-то из самих Кумо. Мне было мало известно о внутренней политике Деревни Скрытого Облака, но интриги у власти существовали везде. Возможно, эти отряды были лояльны не тому клану или конкретному командиру, и кто-то в верхушке решил избавиться от конкурентов, списав их на «неизвестных наёмников». Авансовая оплата и анонимность хорошо ложились в эту версию.

Впрочем, причина в конечном счёте не имела значения. Нас наняли как инструмент. Наше дело — резать, а не рассуждать. Самое главное заключалось в том, чтобы выполнить задание эффективно и быстро. У меня были свои причины торопиться: я чувствовал, что стою на пороге прорыва. Третий узел, тот самый «многослойный шифр» в области диафрагмы, понемногу поддавался. Его сопротивление ослабевало по мере того, как моя чакра, циркулируя через первые два открытых узла, становилась плотнее и «тяжелее». Возвращение к тренировкам было насущной потребностью, куда более острой, чем любая контрактная работа.

***

Вечером на четвёртый день, разбив лагерь на выжженном солнцем плато, я развернул карты. Конан отметила два вероятных района активности отрядов Кумо, оба в труднодоступных горных ущельях возле скудных горных ручьёв.

– С чего начнём? – спросил Кисаме, закидывая в пасть Самехады кусочки мяса, которые та с аппетитом пережёвывала.

– С северного кластера, – указал я. – Он ближе к предполагаемым маршрутам снабжения из самой Молнии. Если они получают подкрепления или приказы, мы сможем перехватить гонца и получить больше информации. К тому же рельеф там сложнее: больше пещер и ущелий. Это идеально для засады с их стороны, но и для контрзасады с нашей.

– Ловить охотников, – понял Кисаме, и его лицо расплылось в жестокой ухмылке. – Люблю эту игру.

– Мы не будем их искать по всем пещерам, – уточнил я. – Мы заставим их выйти к нам. Создадим контролируемый инцидент на одной из троп. Шум, следы борьбы, будто мы схлестнулись с кем-то, но оставим «выжившего», разумеется, подконтрольного.

Кисаме перестал точить меч.

– Гендзюцу? У тебя есть такие штуки?

– Не потребуется. – Я потянулся к свёртку и вынул один из отчётов. – Судя по досье, один из командиров отрядов — выходец из клана, известного своей агрессивностью и недостаточной проницательностью. Если его группа «случайно» обнаружит нас, занятых «ликвидацией» другого, несуществующего отряда, он, скорее всего, бросится в атаку, не дожидаясь подкреплений и не углубляясь в анализ.

– Приманка на крючке из тупости. – Кисаме хрипло рассмеялся. – Это грязная игра, но мне нравится. А как мы устроим этот спектакль?

– С помощью нескольких хорошо поставленных взрывов, следов от техник и пары клонов. – Я свернул карту. – Мы экономим силы на поисках и выбираем поле боя. Главное — сыграть убедительно. Мы должны выглядеть как уставшие, измотанные боем наёмники, которые вышли на перекур в неудачном месте.

– Со мной это просто, – фыркнул Кисаме. – Я всегда выгляжу как уставший и измотанный. А вот ты… тебе придётся постараться, напарничек. От тебя слишком пахнет опасностью.

В его словах была своя правда. Моя натура выдавала себя в мелочах: в слишком выверенной позе, в беглом аналитическом взгляде, сканирующем местность. Чтобы обмануть охотников, мне пришлось бы сознательно сыграть более простую и грубую роль.

– Я учту, – сказал я, глядя на багровеющий закат над грядами скал. – Отдыхай. Выдвинемся перед рассветом, чтобы к полудню быть на месте.

Кисаме кивнул, закинул Самехаду за спину и улёгся на каменистую землю, почти мгновенно погрузившись в подобие сна. Его способность отключаться в любых условиях была поразительной.

Я же остался сидеть, прислонившись к скале. Внутренним взором я снова обратился к третьему узлу. Я направил к нему тонкую, но упрямую нить чакры, уже привыкшей к работе с двумя другими центрами. Сопротивление оставалось сильным, но в нём появились едва заметные трещины, будто сложный замок начинал поддаваться отточенному отмычку.

Прорыв был близок. Я чувствовал это всем своим существом. Эта миссия, эта простая грязная работа, была последним отвлекающим фактором перед тем, как погрузиться в изучение новой, более глубокой тайны собственного тела.

Мысли вернулись к побочной цели. Джинчурики где-то здесь, в этих суровых горах на стыке двух великих держав. Случайная встреча с таким существом могла перевернуть все расчёты, но и возможность изучить его, понять принципы работы хвостатого биджу, была бесценной. Мой исследовательский голод шевелился внутри.

Я закрыл глаза, позволяя внешним звукам — завыванию ветра в скалах, ровному дыханию Кисаме — отойти на второй план. Внутри царила тишина концентрации, та самая тишина, что предшествует действию. Завтра начнётся охота. А после неё, я надеялся, начнётся нечто гораздо более интересное.

***

Конохагакуре. Кабинет Хокаге.

В кабинете Третьего Хокаге пахло старым деревом, табаком и пылью свитков. Сарутоби Хирузен, несмотря на поздний час, сидел за массивным столом, изучая отчёт о распределении квартальных бюджетов. Воздух был спокоен, и только потрескивание углей в камине да скрип его пера нарушали тишину.

Тишину прервал тихий, но чёткий стук в дверь.

– Войдите, – отозвался Хирузен, не отрывая взгляда от цифр.

Дверь открылась. На пороге стояла Хиси. Её обычная, почти невидимая для посторонних манера держаться сегодня была сломлена. Одежда покрылась пылью и потёртостями, на лице читалась глубокая усталость, граничащая с опустошением. Но в её глазах, обычно пустых или наполненных железной дисциплиной «Корня», светилась тлеющая искра чего-то иного: растерянности, а может быть, и страха.

– Хокаге-сама, – её голос звучал хрипло, будто она долго не говорила. – Агент «Корня», кодовое имя «Хиси». Докладываю о завершении миссии.

Хирузен медленно отложил перо и поднял на неё взгляд. Его проницательные глаза мгновенно оценили её состояние.

– Говорите.

– Миссия по ликвидации цели «Тенку Шимура» завершена, – произнесла она, глядя куда-то в пространство над плечом Хокаге. – Цель нейтрализована. Весь отряд… – Она на мгновение замолчала, и её брови слегка сдвинулись, будто она пыталась прочесть размытый текст. – Весь отряд уничтожен.

Тишина в кабинете стала тягучей. Хирузен не шелохнулся, но его пальцы слегка сжали ручку кресла.

– Весь отряд «Корня» уничтожен? Кем? И где тело цели?

– Я… не помню деталей, – призналась Хиси, и в её голосе впервые прозвучала настоящая, живая досада. – Последнее, что я отчётливо помню, — это построение перед выдвижением в каньон. Потом провал. Очнулась я уже связанной. Рядом никого не было, только следы масштабного боя.

Хирузен нахмурился. Провал в памяти у агента «Корня» мог случиться только под воздействием чудовищно мощного гендзюцу или в результате тяжелейшей психологической травмы.

– И как вы выжили?

– Меня нашёл… он нашёл, – Хиси наконец сфокусировала взгляд. – Мужчина. Он сказал, что его зовут Томура Шигараки. Он обнаружил меня без сознания, связал на всякий случай, а потом, когда понял, что я не представляю угрозы, отпустил. Дал еды и воды.

– Томура Шигараки? – Хирузен медленно произнёс это имя, перекатывая его на языке. Оно не значилось ни в одном из его списков — ни среди известных наёмников, ни среди ниндзя-отступников других деревень. Звучало оно странно, почти чуждо. – Опишите его.

– Высокий. Худой. Волосы пепельные, почти белые у корней. Лицо… – Хиси заколебалась, подбирая слова. – Лицо не старое, но на нём были следы, будто он многое пережил. Морщины у глаз. Взгляд тяжёлый, пустой и скучающий, как будто всё вокруг ему давно наскучило.

Описание не совпадало ни с кем из известных опасных элементов, но в нём чувствовалась тревожная убедительность.

– И он просто отпустил вас, зная, что вы ниндзя Конохи?

– Да. Сказал, что сам едва выбрался из какой-то засады и что ему нет дела до конфликтов деревень. Он шёл в сторону юго-запада.

Юго-запад от каньона на границе Земли и Дождя вёл вглубь Страны Дождя или к морю, в зону влияния Амегакуре или в хаотичные мелкие страны.

Хирузен откинулся на спинку кресла и выпустил струйку дыма из трубки. Весь элитный отряд «Корня», посланный Данзо, уничтожен. Цель, Тенку Шимура, объявлена нейтрализованной, но тела нет. Вместо него на сцене появляется загадочный незнакомец с седыми волосами и скучающим взглядом, который почему-то пощадил одного из убийц. Логика событий рассыпалась, как песочный замок. Данные не сходились.

Вообще, Хирузен не хотел ликвидировать Тенку. Парень натерпелся слишком многого за эти годы. Он практически уничтожил клан Учиха по приказу Данзо, а затем покинул Коноху. Хирузен не хотел его трогать, однако в ходе разбора архива «Корня» выяснилось множество деталей. Например, стало известно, что Тенку сам пришёл к Данзо с этим предложением. А способ уничтожения целого клана… такой мощи улучшенного генома Хирузен не видел за всю свою жизнь.

Кроме того, на него надавили старейшины, его старые товарищи по команде, призвав отправить группу для ликвидации Тенку. В их руки попала точная информация о местоположении парня, так что отряд АНБУ мог устроить засаду и решить проблему. Хирузен понимал, почему они так поступают: лучше избавиться от опасной и непредсказуемой единицы, которая предала деревню и вредила её репутации. Сарутоби не имел права защищать парня — тот не приносил никакой пользы, а лишь вредил, поэтому он согласился при условии, что доклад о ликвидации Тенку поступит ему из первых уст.

И вот к чему это привело. В игре появилась новая, непонятная фигура. А в мире шиноби непонятное всегда было синонимом опасного.

– Вы хорошо сделали, что доложили лично мне, – наконец сказал Хирузен. Его голос стал твёрдым, деловым. – Ваше состояние… я направлю вас к Ёрихимэ. Пусть проведёт обследование. Возможно, на вас всё ещё действуют остаточные эффекты техники.

Хиси молча поклонилась. Она была солдатом и понимала: её доклад породил больше вопросов, чем ответов, и теперь с ней будут обращаться как с потенциальным носителем ценной, но опасной информации.

– А теперь слушайте внимательно, – Хирузен поставил трубку и сложил руки перед собой. – Я направляю на место предполагаемого боя два отряда АНБУ. Их задачи: первое — провести детальное расследование, найти любые следы, тела, улики. Второе — собрать любую информацию о человеке по имени Томура Шигараки. Опрос местных жителей, поиск упоминаний в архивах соседних стран, всё. Он отпустил вас, а значит, либо не считает вас угрозой, либо рассчитывает, что информация о нём дойдёт до нас. В любом случае мы должны выяснить, кто он и какую роль сыграл в исчезновении Тенку Шимура и отряда «Корня».

Он сделал паузу, и в его старческих, но острых глазах вспыхнул знакомый огонь решимости.

– В мире появилась новая тень, и мы должны узнать, отбрасывает ли её человек или нечто иное. Приступайте к исполнению.

Глава 25

Каньон пах ржавчиной, озоном и сухой каменной пылью. Его стены цвета запёкшейся крови уходили вверх и обрывались ломаными зубцами. Полуденное солнце не могло разогнать плотные тени в расселинах. Это место подходило для засады идеально.

— Начинаем, — тихо сказал я.

Кисаме кивнул. Его акулья ухмылка на миг стала шире. Это был хищный рефлекс, не более.

Я создал двух теневых клонов. Они были далеко не совершенными конструкциями из чакры. Их контуры дрожали, а энергия пульсировала неровно, будто каждый клон держался на последнем дыхании.

Кисаме ворвался в центр каньона с рёвом камнепада. Его Самехада взметнула тучи пыли. Меч заурчал, почуяв чужую чакру.

Клоны сражались. Один метал сюрикены, а другой уворачивался от них, пытаясь сблизиться и нанести удар своим кунаем. Они создавали идеальный фарс. Кисаме бил в метр от их тел, не причиняя вреда. Грохот от его ударов раскатывался по ущелью.

Я наблюдал с уступа в двадцати метрах. Моя чакра была затаена до состояния едва теплящейся нити. Дыхание оставалось поверхностным и грудным. Сенсорные нити раскинулись по окрестностям, улавливая малейшие вибрации камня и перепады температуры.

Разведчики из Кумо пришли первыми. Двое чуунинов в лёгких доспехах замерли на краю обрыва. Их налобные повязки тускло блестели в пыльном воздухе. Они оценили картину внизу: огромный мечник с чешуйчатым клинком добивал последних защитников каравана.

В нужный момент я распустил одного из клонов. Он рассыпался с тихим шипением. Второй клон споткнулся и упал на колени.

Разведчики переглянулись. Я прочитал по губам: «Наёмники. Остался один». Один из них кивнул и скользнул назад в ущелье за подмогой.

Я ждал. Секунды тянулись медленно. Ветер донёс запах пота и стали. Основная группа приближалась.

Их пришло шестеро. Впереди двигался джоунин с лицом, изрезанным шрамами. Его досье я изучал в Амегакуре. Агрессивный, прямолинейный, без стратегической гибкости. Идеальная мишень для приманки. За ним шли четверо чуунинов и один сенсор. Сенсор щурился, сканируя пространство, но моя затаённая чакра оставалась для него тоньше волоса.

Кисаме заметил их и сыграл изумление. Он отступил от моего последнего клона и развернулся корпусом к новым гостям.

— Ещё? — проревел он. В его голосе звучала смесь усталости и вызова.

Командир Кумо не стал тратить время на переговоры. Его рука взметнулась в рубящем жесте.

— Уничтожить!

Пять фигур ринулись по склонам каньона. Они перескакивали с уступа на уступ. Кисаме встретил их так, как и должен был встретить. С диким рёвоми размашистыми ударами Самехады. Он не убивал сразу. Он играл с ними, отбрасывал, ранил, вынуждал тратить силы и создавать хаос. Меч урчал от удовольствия, впитывая крохи чакры из каждой царапины.

Мой последний клон «пал» под ударом меча одного из чуунинов. Я развеял его сам. Теперь всё внимание противников было приковано к Кисаме. Командир, разъярённый и ослеплённый кажущейся лёгкостью победы, уже координировал своих людей для финальной атаки.

Я шагнул с уступа.

Левитация сработала мгновенно. Я не отталкивался от гравитации и не боролся с ней. Я просто объявил её несущественной для себя в этот миг. Моё тело спустилось плавно, почти лениво. Я приземлился в двух метрах от командира. Подошвы сандалий коснулись камня мягче падающего листа.

Тишина накрыла каньон. Даже ветер затих.

Командир повернул ко мне лицо, искажённое гневом и недоумением.

— Ещё один? — прошипел он.

— Последний, — ровно ответил я.

В этот момент всё пошло не по плану.

Проблема пришла не со стороны ниндзя Кумо. Они были там, где должны, и делали то, что должны. Проблема пришла извне.

В дальнем конце каньона старая штольня зияла чёрным провалом. Воздух над ней дрогнул. Рябь прошла по пространству, как над раскалённым песком. Затем из темноты туннеля вырвался вихрь багровой чакры. Она была такой плотной, что казалась жидкой, густой, как смола. Волна ударила по нам. Тёплая и липкая чакра чувствовалась вполне реальной. Она пахла древней кровью и озоном.

Моя чакра, до этого затаённая и спокойная, инстинктивно сжалась. Рефлекс распознавания хищника высшего порядка. Никакого страха, лишь холодный анализ.

Кисаме замер. Его меч, обычно урчащий от предвкушения, издал низкий тревожный звук.

Фигура, окутанная багровым сиянием, вылетела из штольни как снаряд из ствола баллисты. Она врезалась в землю в десяти метрах от нас. Фонтан раскрошенного камня взметнулся вверх. Когда пыль осела, я увидел его.

Молодой мужчина смуглой кожей. Тёмные очки скрывали его глаза. На лице не было ни ярости, ни страха. Только отстранённая, почти медитативная концентрация и скучающее любопытство.

Он напевал. Тихий ритмичный речитатив без слов. Пульсирующий, монотонный, похожий на заклинание или мантру. Его чакра была нечеловеческой. Густой, древней, пожирающей свет. Она обволакивала его, как вторая кожа, и изгибалась в воздухе, будто искала, за что зацепиться.

Кисаме перевёл взгляд с разбегающихся кумовцев на новоприбывшего. В его глазах вспыхнул знакомый огонь. Хищное, жадное, в какой-то степени, похотливое пламя начало разжигаться в моем напарнике.

— Кисаме, — сказал я. Мой тон заставил его вздрогнуть. — Это джинчурики. Четыре хвоста по пульсу чакры. Он не наш контракт.

Тяжёлые слова повисли в воздухе. Командир Кумо побледнел. Его люди попятились, нарушая строй. Они узнали эту чакру.

Джинчурики закончил свой внутренний ритм и поднял голову. Его взгляд скользнул по нам без угрозы, но и без дружелюбия. Только холодный таксономический интерес.

— Йо! — выкрикнул он, и его голос был удивительно звонким, почти весёлым на фоне исходящей от него угрозы. — Неожиданная тусовка! Парни из Облаков, я вижу? И двое... хм, стиль не опознан. Круто!

Он склонил голову набок. Его поза из расслабленной стала чуть более собранной.

— Он твой, — рявкнул Кисаме. Он уже поворачивался к кумовцам, которые опомнились и вновь рассредоточивались для атаки. — Я разберусь со сбродом. А ты развлекись с этим поэтом.

Я кивнул. Спорить было бессмысленно. План рассыпался как трухлявая ткань. Но задача не исчезла. Она лишь трансформировалась. Ликвидация диверсантов отошла на второй план. Сбор данных о джинчурики стал приоритетом.

Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Ветер гонял по каньону каменную крошку.

— Так, так... Тишина, значит? Не любишь рифмовать? — он склонил голову набок. — Ну ничего, я за двоих отчитаюсь! В горах гулял, силу прокачивал, вдруг — грохот, пыль, драка! Решил заглянуть, не скучно ль тут? Оказалось — самый разгар! Готовься к бою!

Он читал рэп. Чёрт возьми, он читал рэп, и делал это с абсолютной, безумной уверенностью.

Мне нужны были данные. Оценка его силы, рефлексов, пределов. Обычная аналитика не сработала бы. Демоническая чакра глушила сенсорные нити и искажала восприятие. Оставался только прямой контакт.

Я принял решение.

Первое действие произошло внутри, в левом полушарии. Я нашёл первый узел. Тот самый ограничитель физической мощи. Я сорвал его одним резким волевым движением. Без плавного нарастания. Без подготовки. Рывок.

Волна силы ударила по телу как разряд молнии. Мышцы свело судорогой. Через миг судорога переросла в жёсткую, почти болезненную твёрдость. Воздух вокруг меня дрогнул от выброса чакры. Горячей, турбулентной, неуправляемой. Я не стал её сдерживать. Я позволил ей выплеснуться, чтобы джинчурики почувствовал, что я не простой наёмник.

Этого было мало. Первый узел давал грубую силу, но не скорость и не точность. Поверх я начал накладывать «Импульс» — грубый метод выжимания физической мощи из выгорающих клеток. Только теперь я не сжигал всё подряд. Я пропускал энергию через открытый узел, уплотнял, структурировал и заставлял течь по новым проложенным каналам.

Боль оставалась знакомой. Она не мешала, являясь просто фоном.

Багровая аура джинчурики сжалась и стала плотнее. Он перестал напевать. Его поза изменилась. Центр тяжести сместился вниз, плечи расслабились, готовые к рывку.

— Ого! — вырвалось у него, и в его голосе впервые прозвучало уважение. — Мощный вброс! Чакра странная... холодная. Не похоже на братца. Интересный противник для пробы пера!

Я атаковал первым. Не из этикета. Из тактического расчёта. В бою с неизвестным противником первый ход определяет темп.

Левитация умножила начальный импульс. Я оттолкнулся от земли даже не ногами, а волей. Я отрицал гравитацию как препятствие. Мой рывок был неестественно плавным и быстрым одновременно. Я скользил над камнем и оставлял за собой вмятины в грунте от чистой кинетической энергии.

Он ответил мгновенно. Его тело, окутанное багровым, метнулось навстречу. Кулак, сжатый в сгусток демонической чакры, летел по дуге. Он целил в центр моей грудной клетки.

Идиот. Прямое столкновение с неизвестным противником — отчаянный ход.

В последний момент, когда разделяющие нас сантиметры можно было измерить толщиной лезвия, я изменил траекторию. Левитация позволила сделать невозможное для обычного движения. Резкий сдвиг вверх и вбок без потери инерции. Его кулак просвистел в пустоте. На долю секунды он потерял равновесие. Инерция понесла его вперёд.

Я ударил открытой ладонью. Не в тело. В поток чакры вокруг него.

В момент касания я сформировал на ладони тончайшую плоскость «Распада». Острую как бритва. Она врезалась в багровое сияние. Демоническая энергия столкнулась с абсолютным отрицанием. Она не исчезла — её было слишком много. Но она нарушилась. Взорвалась каскадом алых искр. Рассеялась, как туман под лучом прожектора.

Он зарычал низко и гортанно. В рычании слышались удивление и ярость.

Я не стал развивать успех. Левитация выбросила меня назад и вверх. Я завис в пяти метрах над землёй. Наблюдал, как он восстанавливает равновесие.

— Не честно! — выкрикнул он с искренним возмущением. — Летаешь, как птица! Спускайся на землю и бейся, как надо!

Его рука выбросилась вперёд. Не удар, а жест. В ладони начал формироваться шар из сгущённой чакры. Вращающийся, гудящий на низкой костедрожащей частоте. Бомба Хвостатого Зверя в миниатюре.

Я не стал ждать. Я отпустил левитацию и упал прямо на него.

Сила тяжести умножала мою массу и остаточную энергию первого узла. Я стал снарядом. Он сосредоточился на формировании техники и не успел среагировать. Подошва моего сапога в последний миг покрылась тонким слоем «Распада». Я врезался прямо в центр вращающегося шара.

Шар коллапсировал. Энергия схлопнулась внутрь и ударила по нему же. Раздался глухой давящий хлопок. Уши заложило. Джинчурики отбросило вниз, в скалу. Он врезался в каменную стену. Воронка глубиной в человеческий рост образовалась на месте удара. Обломки и пыль взметнулись вверх.

Я приземлился в нескольких метрах и едва удержал равновесие. Боль от работы узла и «Импульса» была огненной волной внутри. Чакра бушевала: нестабильная, почти неуправляемая. Но я стоял.

Кисаме на другом конце каньона уже покончил с кумовцами. Он стоял, опираясь на окровавленную Самехаду. Его взгляд был прикован к нашей стороне. Ухмылка исчезла. Он смотрел серьёзно, оценивающе, даже тревожно.

Из воронки не доносилось ни звука. Тишина стала слишком плотной и неестественной.

Затем земля под моими ногами задрожала.

Из пыли медленно выплеснулось багровое сияние. Оно стало темнее и гуще: бордовым, почти чёрным. Сияние пульсировало как живое. От него исходила такая плотная и древняя ненависть, что воздух стал тяжёлым для дыхания.

Пыль рассеялась.

Он стоял в центре воронки. Но это был уже не тот парень.

Его одежда висела клочьями. Кожа местами слезла. Под ней открылся плотный живой панцирь из той же бордовой пульсирующей энергии. Панцирь покрывал его с головы до ног, как вторая кожа, как доспех из чистого зла. Его лицо исказил звериный оскал. Из горла вырывалось низкое хриплое рычание.

За его спиной медленно извивались четыре плотных энергетических хвоста из той же бордовой чакры.

Джинчурики перешёл на следующую ступень. Вся его древняя слепая ярость теперь была направлена на меня.

— Сильный, — произнёс он едва узнаваемым голосом. Голос был низким, модулированным, с вибрацией, идущей не от голосовых связок, а от самой чакры. — Но недостаточно.

Он исчез. Это не было похоже на прыжок, скорее, мгновенное смещение без траектории. Моё усиленное восприятие не успело отследить начало движения. Я увидел только финал: он возник передо мной. Его рука, превратившаяся в коготь, рванулась к моему горлу.

Левитация сработала на инстинктивном уровне. Я оттолкнулся от самого воздуха и резко сместился назад. Его когти просвистели в сантиметре от шеи. Даже на этом расстоянии я почувствовал жадный поток демонической чакры. Она пыталась вырвать мою энергию из меридианов.

Он не остановился. Четыре хвоста взметнулись одновременно. Они атаковали с разных направлений: сверху, снизу, с флангов. Каждый хвост был оружием. Каждый — щупальцем чудовищной силы.

Мои руки двигались сами. Они выписывали в воздухе быстрые точные дуги. Тонкие плоскости «Распада» рассекали пространство и сталкивались с хвостами. Багровая энергия шипела и взрывалась искрами при контакте. Она отскакивала, но не исчезала. Её было слишком много. Она регенерировала почти мгновенно. Каждый блок высасывал из меня крохи чакры.

Я отступал. Левитация позволяла немыслимые манёвры: резкие сдвиги вбок, короткие взлёты, падения с ускорением. Я был мухой, которую пытается прихлопнуть гигантская ядовитая ладонь.

Сзади послышался тяжёлый топот. Кисаме приближался. Он закончил с кумовцами.

— Томура! — проревел он, поднимая Самехаду. — Давай вместе! Меч сожрёт его чакру!

В этот момент хвост, который я парировал, изогнулся под немыслимым углом. Он ударил меня сбоку по рёбрам. Я успел сбить траекторию, но даже касательный удар ощущался как хлёст стальным канатом. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Я отлетел и врезался спиной в скалу.

Боль пронзила всё тело. Позвоночник заныл. Рёбра отозвались глухой пульсирующей болью. Сознание не помутнело. Оно, наоборот, стало кристально ясным, как в те моменты, когда смерть дышит в лицо.

Он уже был надо мной. Его искажённая маска нависла. Коготь занёсся для добивающего удара.

— Кисаме, стой, — произнёс я ровно и буднично.

Кисаме замер на полпути. Самехада издал тревожный звук.

— Ты выполнил свою задачу, — сказал я Белым точкам-глазам джинчурики. Они изучали меня с новым, почти таксономическим интересом. — Диверсанты ликвидированы. Контракт выполнен. Отойди на верх ущелья.

— Но он...

— Это моя очередь, — перебил я. — Наблюдай и фиксируй. Если я паду, доложишь Пейну. Не вмешивайся.

Кисаме сжал рукоять меча так, что костяшки побелели. Его лицо свела судорога. Внутренняя борьба между яростью, азартом и тем странным уважением, которое он питал ко мне после нашего спарринга. Он ненавидел отступать. Но он также ненавидел нарушать приказы, когда они имели стратегический смысл.

— Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы. — Ладно. Покажи ему, на что способен.

Он отступил и начал взбираться на утёс.

Джинчурики медленно опустил коготь. Он отступил на шаг и дал мне пространство. В его жесте было что-то животное, почти ритуальное. Два хищника оценивали друг друга перед схваткой.

Я выпрямился во весь рост. Боль в рёбрах оставалась острой, но терпимой. Чакра истощилась. Первый узел работал на пределе, высасывая последние резервы. Этого было недостаточно.

Я закрыл глаза на долю секунды. Я отключил внешний шум: свист ветра, далёкое бормотание Кисаме, низкое гудение демонической энергии. Я погрузился внутрь, в ту тишину, где царил только холодный свет анализа.

Второй узел. Правый. Он отвечал за регенерацию, за скорость восстановления тканей, за то, как быстро тело залатает себя после перегрузок. Обычно я открывал его эпизодически, секундными импульсами, для заживления критических ран.

Сейчас я открыл его полностью.

Ощутимый мысленный щелчок прошёл от затылка до пят. Прохладная живительная волна прошла по каждому нерву и каждой клетке. Боль в рёбрах утихла и превратилась в лёгкий зуд. Синяки и микроразрывы, накопленные за бой, начали таять. Чакра, истощённая, стала возвращаться не извне, а из самого процесса стремительного обновления организма.

Цена была чудовищной. Я чувствовал, как где-то в глубине что-то необратимо истощается. Срок годности клеток. Будущие дни. Сейчас это не имело значения.

Я открыл глаза. Тело ощущалось свежим, будто после долгого отдыха. Чакра стабилизировалась.

Джинчурики зарычал низко и заинтересованно. Он почувствовал перемену.

Этого всё ещё было мало.

Третий узел. Тот самый многослойный шифр в области диафрагмы. Он сопротивлялся неделями. Я не мог открыть его ни настойчивостью, ни терпением. Его время пришло.

Я направил весь обновлённый поток чакры вниз, в эту точку. Не тонкой нитью, а мощным сфокусированным напором. Я не пытался его убедить. Я отдал приказ. Моя воля, закалённая годами выживания и эксперимента, сжалась в единый неоспоримый импульс.

Этот узел будет открыт. Потому что я так решил.

Чакра ударила в барьер. Раздался внутренний звук. Он был похож на треск разрываемой ткани.

Третий узел открылся.

Мир перевернулся.

Моё восприятие стало многослойным. Я по-прежнему видел каньон, скалы и бордовую фигуру перед собой. Теперь я также видел потоки чакры, их архитектуру и пульсацию. Я видел, как демоническая энергия бурлит внутри джинчурики, как выплёскивается через хвосты, как формирует броню. Я видел тонкие нити собственной чакры, текущие по новым проложенным путям. Я видел остаточные следы чакры мёртвых кумовцев, медленно растворяющиеся в воздухе.

Прямое интуитивное понимание энергетической структуры реальности пришло ко мне.

Вместе с пониманием пришла мощь. Не грубая сила первого узла. Фундаментальная. Когда я открыл первый узел, я усилил мышцы. Когда я открыл третий, я усилил саму связь между своей волей и физическим миром.

Волна чакры вырвалась из меня и прошла по каньону. Мелкие камни подпрыгнули. Пыль легла ровным слоем. Воздух задрожал с новой резонансной частотой.

Кисаме наверху ахнул. Его рука сжала Самехаду, и меч ответил тревожным урчанием.

Джинчурики отреагировал мгновенно. Все четыре хвоста вжались в его спину и образовали плотный энергетический щит. Багровая аура сгустилась до черноты.

Он почуял не просто угрозу. Он почуял нечто, способное оспорить саму природу его силы.

Я сделал шаг вперёд. Земля под моей ногой прогнулась. Образовалась аккуратная лунка, будто я был сделан не из плоти и костей, а из сгущённой гравитации. Левитация теперь работала на ином уровне. Мне не нужно было о ней думать. Я просто не был привязан к земле.

— Твоя энергия обладает сознанием, — произнёс я. Мой голос звучал странно в собственных ушах. Источником звука казалось не гортань, а всё моё существо. — Древним. Извращённым. Но сознанием. Это не ты управляешь ею. Это она позволяет тебе ею пользоваться.

В ответ он зарычал. Четыре хвоста сплелись воедино. Они образовали гигантское вращающееся сверло из багровой энергии. Сверло рванулось ко мне, вбирая в себя камни и пыль.

Я встретил его не «Распадом». Я встретил его пониманием.

Третий узел видел слабые места в энергетической структуре атаки. Третий узел знал, куда ударить, чтобы техника рассыпалась, не долетев до цели.

Моя рука покрылась тончайшей плёнкой отрицания. Она вошла в сверло не в лоб, а под углом. В ту самую точку, где потоки чакры пересекались и создавали нестабильность. Я не уничтожил хвосты. Я разрушил их связь друг с другом.

Багровая энергия взорвалась каскадом хаотичных вспышек. Четыре хвоста потеряли координацию и заметались в разные стороны как отрубленные щупальца.

Джинчурики заорал впервые по-настоящему. Криком боли и ярости эхом разошелся по каньону.

Я скользнул вперёд. Левитация сократила дистанцию. Моя ладонь легла ему на грудь — туда, где под энергетическим панцирем билось его собственное человеческое сердце.

— Слишком много силы, — сказал я. — Слишком мало контроля.

Я не стал добивать. Я отступил на несколько шагов и дал ему возможность восстановиться.

В его белых точках-глазах мелькнуло непонимание. Он не ожидал пощады. Он не знал, что я пришёл не убивать. Я пришёл измерять.

— Кисаме, — позвал я, не оборачиваясь. — Отходим. Сбор данных завершён.

— Что?! — Его голос прозвучал глухо. В нём слышалась ноты упущенной добычи. — Но мы можем...

— Мы можем ввязаться в затяжной бой с джинчурики четырёх хвостов, привлечь внимание всех окрестных деревень и превратить этот каньон в кратер, — закончил я за него. — Контракт выполнен. Дополнительная цель — разведка. Мы своё получили.

Кисаме выругался, но подчинился.

Я поднялся в воздух. Левитация позволила вертикальный взлёт. Джинчурики не преследовал. Он стоял в воронке, сжимал и разжимал когти. Его хвосты медленно опадали.

Последнее, что я услышал перед тем, как скрыться за гребнем скалы, был его низкий ритмичный шёпот. Новый речитатив, в котором слова всё же пробивались сквозь звериный рык:

— В следующий раз... без правил... договорились?

Я не ответил.

Ветер уносил запах озона и ржавчины. Чакра в третьем узле пульсировала как новорождённый орган, привыкающий к работе. Боль отступила и сменилась странной, почти эйфорической ясностью.

Данные были собраны. Пределы расширены. Эксперимент можно было считать удачным.

Глава 26

Вот только планы на побег были разбиты в одночасье.

Воздух гудел от плотности энергии. Она давила на барабанные перепонки. На зубах скрипел песок, поднятый боем. Бордовый свет, исходящий от фигуры в развороченной воронке, стал чистой материализованной ненавистью. Четыре хвоста из сгустков ненависти извивались за его спиной, оставляя в воздухе дымящиеся ядовитые шлейфы.

Боль в моих рёбрах превратилась просто в цифру в ментальном отчёте. Второй узел, узел регенерации, работал в фоновом режиме. Он зашивал микроразрывы и усмирял воспаление. Он пожирал чакру с пугающей скоростью, но сейчас это топливо обеспечивало ясность ума.

А ясность была полной. Мир перестал быть просто миром.

Открытие третьего узла не принесло грубой силы и не прибавило скорости мышцам. Вместо этого оно сняло пелену. Я стал видеть чем-то более глубоким, что пробудилось в области солнечного сплетения.

Я видел карту энергии.

Скалы вокруг оставались тусклым серым фоном. Но джинчурики горел. Я видел, как демоническая чакра бурлит внутри него, как клокочущая магма в вулкане. Я видел её ток по нечеловеческим меридианам. Видел, как она вырывается наружу через чакровые точки и формирует эти хвосты. Каждый хвост был сплетением тысяч тонких, бьющихся в конвульсиях энергетических нитей. В их движении была мощь, но не было гармонии. Хаос едва сдерживался примитивной волей.

Я видел его намерение за долю мгновения до того, как оно становилось действием.

Джинчурики исчез с места. После него остались кратер в камне и звуковая волна, ударившая мне в грудь. Для обычного зрения это была бы вспышка бордового света, направленного прямо на меня. Для меня это оказался предсказуемый вектор.

Его движение питалось взрывным выбросом энергии из точки в ступнях. Оно было прямолинейным, мощным, сокрушительным и простым, как удар тарана.

Мне нужно было его перенаправить. Левитация давала изменение правил. Я позволил гравитации перестать быть константой на полсекунды. Я сделал шаг вверх и немного влево, будто по невидимой наклонной плоскости.

Бордовый вихрь пронёсся в сантиметрах от меня. Ветер от него рвал ткань плаща. Я чувствовал жадный жар его энергии, пытавшейся вырвать мою чакру. Но меня уже там не было.

Он проскочил мимо и по инерции врезался в скалу за моей спиной. Каменная порода взорвалась, но он даже не замедлился. Он развернулся в облаке пыли всеми четырьмя хвостами. Хвосты ринулись ко мне, как четыре копья. Каждый был сгустком нестабильной, разъедающей материю энергии.

Раньше я парировал бы эту атаку. Сейчас я видел их слабые места.

Хвосты были мощны, но энергия в них пульсировала неравномерно. Существовали точки, узлы напряжения, где потоки сталкивались и создавали локальные микроскопические зоны турбулентности. Это были уязвимости.

Мои руки, всё ещё опущенные вдоль тела, совершили четыре быстрых точных движения. Из кончиков пальцев вырвались тончайшие нити отрицания. Каждая нить была не длиннее иглы, и каждая неслась в сердцевину энергетического узла на летящем хвосте.

Эффект оказался тихим и разрушительным. Бордовый свет в точках попадания вспыхнул ярче на миг и погас. Энергетическая структура хвоста в этих местах потеряла связность. Один хвост, лишившись управления, ударил в землю и взрыхлил камень. Другой завился в спираль и бесцельно хлестнул по воздуху. Ещё два дрогнули, и их траектории исказились.

Сверху, с утёса, донёсся низкий одобрительный гул Кисаме. Он видел точный, почти хирургический удар.

Джинчурики, точнее, то, что им сейчас управляло, издало звук, похожий на рёв. Его оружие подвело. Ярость, питающая его, возросла. Бордовый свет сгустился ещё сильнее. Хвосты восстановили форму, но в их движении теперь читалась осторожность, смешанная с яростью.

Он снова атаковал. В этот раз он стал двигаться зигзагами, используя хвосты для отталкивания от скал. Он менял направление с неестественной для его массы скоростью. Он пытался стать непредсказуемым.

Для моего нового восприятия это было всё равно что наблюдать за танцем тяжёлого, но грузного робота. Каждое его движение требовало колоссального выброса энергии в определённую точку. Я видел эти всплески заранее. Видел, как чакра концентрируется в его ногах для прыжка, а в хвостах — для толчка.

Я скользил над землёй, используя левитацию для абсолютного контроля над траекторией. Шаг вперёд. Резкий сдвиг вбок. Короткий отскок вверх. Мои движения были экономичными и лишёнными лишней амплитуды. Я не тратил силы на то, чтобы быть быстрее. Я тратил их на то, чтобы оказаться в нужной точке.

Он метался, крушил скалы и выл от бессильной злобы. Его атаки проносились мимо, разбивая ландшафт, но не меня. Пыль и осколки камней заволакивали каньон, но для моего восприятия, настроенного на энергии, он оставался маяком в тумане.

Раз за разом я отстреливал свои невидимые иглы «Распада» в узлы его энергии. Я не целился в его тело — оно было слишком хорошо защищено сгустком демонической мощи. Но я нарушал контроль, вызывая сбой в системе.

Он начал терять координацию. Хвосты двигались несогласованно. Один бил в пустоту, а другой в последний момент пытался скорректировать удар, сталкиваясь с третьим. Его собственная сила работала против него.

Тогда он попытался накопить её. Он отступил на шаг, и все четыре хвоста втянулись, сгрудились перед ним и начали сливаться в тугой пульсирующий клубок. Воздух завихрился, втягиваясь в формирующуюся сферу. Камни под ногами затряслись и начали отрываться, летя в это ядро тьмы.

Бомба Хвостатого Зверя. Сгусток чистой, недифференцированной разрухи.

Позволить ему сформировать шар означало получить гарантированное уничтожение всего каньона вместе с Кисаме. Меня самого, даже с левитацией, тоже накрыло бы с высокой вероятностью. Останавливать следовало сейчас, до того, как энергия достигнет критической массы.

Я не бросился вперёд. Это было бы самоубийством. Вместо этого я сосредоточился на том, что видел: на потоках энергии, стягивающихся из его тела и хвостов в одну точку, на ещё нестабильном, формирующемся ядре.

Я поднял руку. Кончики пальцев сложились в точку, будто держали иглу. Вся моя воля, всё холодное внимание от третьего узла сжалось в один мысленный приказ.

«Распад» выстрелил идеально прямой тончайшей линией. Линией отрицания толщиной в волос. Она пронзила пыльную завесу и вонзилась точно в центр формирующегося энергетического узла, в точку, где потоки только начинали скручиваться.

По округе разошёлся тихий влажный хлопок, будто лопнул огромный пузырь. Багровый свет в ядре вспыхнул и погас. Энергия, лишённая точки сборки, развернулась вспять и ударила в своего создателя.

Джинчурики содрогнулся, будто его ударило током. Хвосты дёрнулись и разъединились. Он отступил на шаг, и в его рычании впервые прозвучала не только ярость, но и боль.

Он попробовал ещё раз, быстрее. Но моя игла «Распада» снова нашла неустойчивую точку в зарождающейся структуре и развеяла её, как детский мыльный пузырь.

В третий раз он даже не успел начать по-настоящему. Как только я увидел первые признаки концентрации, линия отрицания уже оказалась там, заставляя энергию рассеяться, не успев собраться.

Это было методичное, безжалостное подавление, основанное на понимании, превосходящем грубую силу. Я стал инженером, отключающим неисправный буйный механизм виртуозным тычком в нужные контакты.

Подавленная ярость и бессилие перед холодной точностью достигли критической массы в сознании джинчурики. Вернее, в том примитивном сознании, что сейчас управляло его телом. Я видел, как энергетические потоки внутри него, до этого бурлящие хаотично, но в пределах некой схемы, начали схлопываться. Они концентрировались в глубоких архаичных узлах, не связанных с человеческой физиологией.

Бордовая аура втянулась внутрь на мгновение, а затем вырвалась наружу с такой силой, что скалы вокруг застонали. Воздух стал вязким и тяжёлым для дыхания. Он наполнился запахом озона и горячего металла. Форма передо мной начала терять человеческие очертания. Она расплывалась и набухала чудовищным нестабильным пузырём энергии.

Из клубка света и боли раздался рёв. Низкий, многослойный, исходящий будто из самой толщи земли. Из этого рёва начала лепиться новая форма.

Прямо на моих глазах энергия материализовалась в плоть. Вернее, в её чудовищную пародию. Выросла гора тёмно-красной влажно блестящей плоти, испещрённой прожилками чакры. Появились щупальца. Их было восемь, каждое толщиной с дерево, усеянное присосками, из которых сочилась едкая слизь. На мощной шее поднялась голова. Голова быка с кривыми рогами и глазами, пылающими тем же белым безразличным злом.

Хвостатый зверь в полной материальной форме.

Кисаме, наблюдавший сверху, издал не то восхищённый, не то жадный вздох. Самехада на его плече заурчала, почуяв пиршество.

Я бросил оценивающий взгляд на врага. Мне было интересно понаблюдать за тем, как формируются различные покровы джинчурики. Это могло пригодиться для дальнейшего улучшения «Импульса». Более того, изначально я планировал только попытаться пробить третий узел. Я не знал, какое усиление дарует мне снятое ограничение.

Видимо, всё совпало идеально. Усилившееся восприятие и скорость реакции позволили сделать то, что я задумал. Я не скажу, что полностью понял, как биджу формирует защитный покров для своего джинчурики. Мне это было и не нужно. Полностью повторить эту структуру невозможно, ведь я не являюсь сгустком чистой энергии. Но некоторые идеи из текущих наблюдений я мог использовать в будущем.

Все четыре группы диверсантов были убиты. Мы сначала разделались с тремя другими лагерями. Они состояли из трёх-четырёх шиноби в ранге чуунина каждый. А уже после этого привели план в действие и напали на основную группу. Учитывая этот факт, можно было закругляться.

Битва с Ягурой и этим джинчурики отличалась кардинально. У Ягуры была более слабая защита, и чакры было не так много, как у восьмихвостого. Сражаться с этим монстром в полной форме биджу не хотелось. Наша второстепенная задача заключалась в сборе информации, а не в убийстве джинчурики.

Я не знал, смогу ли в нынешнем состоянии завалить эту махину. Благо проверять это не требовалось.

Анализ ситуации занял доли секунды. Пока чудовище издавало победный рёв, разминало щупальца и сотрясало каньон, я уже действовал.

Левая рука взметнулась в жесте, знакомом мне по прошлой жизни, когда требовалось мобилизовать ресурсы. Третий узел, всё ещё активный, дал мне не только видение энергии, но и интуитивное понимание пространства. Я увидел путь наименьшего сопротивления — кривую, по которой левитация будет наиболее эффективной.

Я оттолкнулся от воздуха. Мой рывок вверх оказался резким, почти вертикальным взлётом. Ветер свистел в ушах. Камень под ногами чудовища начал трескаться и проваливаться под его чудовищным весом. Одно из щупалец потянулось ко мне, чтобы сбить, как надоедливую муху.

Оно не успело. Я уже оказался на уровне утёса, где стоял Кисаме.

— Всё, — произнёс я ровно, без одышки. — Уходим.

Кисаме вытаращил глаза. Его взгляд метнулся от меня к чудовищу внизу, которое начало медленно, с грохотом ломая скалы, выбираться из каньона.

— Ты что, сдаёшься? — В его голосе слышалось непонимание. — Посмотри на этого красавца! Самехада просто…

— Самехада может подавиться, если он схватит её щупальцем и швырнёт в гору, — отрезал я, уже оценивая дистанцию и направление. — Задание выполнено. Цель разведки достигнута. Этот объект теперь не наша проблема.

Я не стал ждать его возражений. Время было слишком важным ресурсом. Я шагнул к нему и схватил за плечо выше локтя. Хватка была железной, без возможности вырваться.

— Не дёргайся.

Я снова оттолкнулся от ничего, на этот раз взяв с собой дополнительный вес. Левитация дрогнула под нагрузкой, но выдержала. Мы понеслись вдоль гряды скал, над пропастью, где уже хозяйничало чудовище. Его рёв проводил нас, но расстояние быстро росло.

Через несколько сотен метров я резко сменил траекторию и спикировал вниз, к основанию другой скалы. Чёрной пастью там зиял вход в одну из старых заброшенных горных выработок. Мы влетели внутрь, и я отпустил левитацию, позволив нам обоим грузно опуститься на неровный каменный пол.

В туннеле пахло сыростью, пылью и тишиной. Гул битвы сюда почти не доносился.

Кисаме отряхнулся. Его лицо выражало бурю противоречий: разочарование, непонимание и где-то глубоко — зачаток уважения к холодному расчёту.

— Объясни, — потребовал он, не повышая голоса. Его пальцы всё ещё сжимали рукоять Самехады. — Ты его практически додавил. Я видел. Он уже не мог тебя достать. А потом — эта штука. Почему не добил? Разве не интересно?

Я прислонился к холодной стене, давая телу отдохнуть. Третий узел закрылся с облегчением, и мир снова сузился до обычных чувств. Усталость накатила волной.

— Интерес не самоцель, — ответил я, прислушиваясь к отдалённым звукам. Чудовище, судя по всему, не пошло за нами. Оно буйствовало там, где его вызвали. Как и предсказывал анализ. — Интерес — это сбор данных. Мы получили все необходимые данные. Добивать его было бы невыгодно.

— Невыгодно? — Кисаме фыркнул. — Сила, опыт…

— Риск, расход ресурсов и внимание всего континента, — парировал я. — Убийство джинчурики — это не тихая зачистка диверсантов. Это громкий сигнал. На нас обратили бы внимание не только Кумо, но и все остальные деревни. Акацуки нужна тень, пока мы не готовы выйти на свет. Кроме того… — я посмотрел на свои ладони, — для гарантированного уничтожения той формы мне пришлось бы применить «Распад» на максимуме. Это опустошило бы меня полностью. А ты остался бы один рядом с эпицентром. Твои шансы на выживание и сохранение дееспособности были бы ниже приемлемых.

Кисаме задумался, переваривая услышанное. Для него, существа, живущего моментом сиюминутной схватки, такая стратегическая глубина была непривычна.

— Значит, ты мог? — уточнил он. В его глазах снова вспыхнул хищный огонёк.

— Нанести поражение? Да. Уничтожить? С высокой долей вероятности — тоже да. Но цена, Кисаме, — я встретил его взгляд, — всегда есть цена. Сегодня цена за его голову оказалась выше, чем потенциальная ценность для нас. Мы не можем заточить хвостатого зверя в бутылку и украсть. Победа принесёт нам только проблемы.

Он молча кивнул и наконец оторвал руку от меча. В его понимании это тоже была логика, хоть и другого рода. Логика охотника, который не станет лезть в логово медведя, если уже добыл оленя и изучил повадки хищника.

— Ладно, напарничек, — пробурчал он. — Твоя правда. Но в следующий раз, если будет шанс взять такую дичь, давай хотя бы попробуем. А то Самехада обижается.

Я не ответил. Моё внимание уже ушло внутрь. Третий узел, теперь закрытый, оставил после себя новую архитектуру. Мысли текли быстрее и чётче. Анализ только что завершённого боя прокручивался в голове как отчёт: реакция на атаки, эффективность микро-«Распада», энергопотребление узлов. Были недочёты, и мои действия можно оптимизировать.

Главное было достигнуто. Система ограничителей дала трещину. Я не просто научился временно снимать предохранители силы и регенерации. Я получил доступ к панели управления, к пониманию того, как эта система устроена.

Где-то там, в глубине, зрел следующий вопрос. Если первые три узла — это ограничители физического и энергетического потенциала, то что скрывают оставшиеся пять? И что произойдёт, когда они откроются?

— Он не пойдёт за нами, — сказал я вслух, прерывая размышления. — Ему нужно время, чтобы прийти в себя и принять человеческую форму. В ней он для нас не угроза. Мы выходим с другой стороны массива и движемся к точке сбора. Нужно доложить обо всём Пейну.

Кисаме лишь кивнул и снова натянул на лицо маску грубоватой беззаботности. Но в его взгляде, когда он смотрел на меня, мелькало новое понимание. Его напарник был не просто странным чудаком с опасной техникой. Он был тем, кто видел дальше кончика меча. В этом мире такое зрение иногда оказывалось опаснее любого клинка.

Я оттолкнулся от стены и пошёл вглубь туннеля, в темноту, ведомый внутренним чутьём, которое стало ещё острее. Позади, в разрушенном каньоне, ревело воплощённое безумие. Впереди были тишина, анализ и следующий шаг на пути, который вёл уже к силе понимания.

Глава 27

Тишина заброшенной штольни была густой и влажной. Она пропиталась запахом сырого камня и старой породы. Эта тишина въедалась в лёгкие и вытесняла память о грохоте, рёве и багровом сиянии. Я сидел спиной к холодной стене и ощущал каждой клеткой тела тяжёлую сладковатую усталость, которая всегда следовала за снятием предельной нагрузки.

Третий узел был закрыт. Его эхо всё ещё звенело где-то в глубине сознания. Странное многослойное восприятие мира медленно отступало и оставляло после себя лишь осадок в виде острейшей памяти. Я мог с закрытыми глазами восстановить в деталях энергетическую карту того каньона. Бурлящие потоки чакры джинчурики. Узлы напряжения в его хвостах. Слабые точки в формирующейся Бомбе Хвостатого Зверя. Бесценный массив данных отложился в памяти. Сейчас важнее было другое — цена.

Тело горело вполне конкретно. В мышцах, в сухожилиях и в самых костях стояло глухое разлитое тепло, как после радиационного облучения. Это была плата за открытие третьего узла и за ту дикую нестабильную мощь, что он на мгновение высвободил. Второй узел, регенеративный, работал вполсилы. Он зашивал самые критические микроразрывы, но не трогал общее состояние. Сжигать ресурсы на полное восстановление здесь и сейчас было бы глупостью. Боль оставалась просто индикатором, и я позволял ей быть.

Кисаме сидел в пяти метрах и прислонился к противоположной стене. Он тяжело дышал, но не от усталости. Внутри него клокотало невысказанное напряжение. Его массивные пальцы сжимали рукоять Самехады, и меч издавал тихое, настороженное урчание — он тоже чувствовал, что хозяин не в себе. Кисаме смотрел на меня. В его узких глазах горел не столько гнев, сколько жадное, почти болезненное любопытство.

Тишину нарушил он.

— Тот момент в конце, — произнёс Кисаме низко, без обычной хриплой бравады. — Ты вдруг стал… другим. Я не про твою технику. Я про то, как ты двигался. Как будто ты знал, куда он ударит, ещё до того, как он сам это понял. Что это было?

Я медленно открыл глаза. В тусклом свете, проникавшем из расщелины где-то выше, его лицо казалось высеченным из тёмного камня. Жёстким и требовательным.

— Новое восприятие, — ответил я. — Я видел потоки его чакры. Видел, где они слабеют, где запутываются. Это позволило мне опережать его движения.

— Видел чакру? — Кисаме нахмурился. — Такое доступно только додзюцу. У тебя нет никаких особых глаз.

— Это не глаза. Это… узел. Ограничитель, который я научился снимать. Он даёт доступ к тому, что обычно скрыто.

Он замолчал, переваривая услышанное. Его пальцы на рукояти меча расслабились, но напряжённая складка между бровями осталась.

— И ты ушёл, — сказал Кисаме уже тише, почти задумчиво. — У тебя появилась такая сила, а ты просто развернулся и ушёл. Почему?

— Потому что победить его было бы стратегической ошибкой.

Кисаме хрипло фыркнул.

— Ошибкой? Сила и есть сила. Чем больше ты её покажешь, тем больше тебя боятся. Это закон.

— Закон для одиночек и для бандитов на дороге, — парировал я. — Не для организации, которая действует в тени целых стран. Представь себе. Двое наёмников, члены малоизвестной группировки Акацуки, не только разгромили элитный отряд Кумо, но и убили или, что ещё хуже, захватили их хвостатого зверя. Что произойдёт дальше?

Кисаме задумался. Его мыслительный процесс был виден почти физически: медленный и тяжёлый, как движение валуна.

— Облако взбесится и объявит охоту.

— Не только Облако, — поправил я. — Все пять великих деревень. Коноха, Камень, Песок и Туман. Они десятилетиями поддерживают хрупкое равновесие, и сила биджу — его краеугольный камень. Появление новой силы, способной отбирать эти живые катастрофы, аннигилирует саму систему, в которой они существуют. Они отбросят все разногласия и войны и объединятся в один кулак. Они сотрут с лица земли то, что посмело пошатнуть их миропорядок. Речь идёт о нас, об Акацуки, о тебе и обо мне.

Кисаме помолчал, переваривая.

— Но мы же не взяли его. Мы отступили.

— Именно в этом разница. Я не победил хвостатого зверя, Кисаме. Я победил его носителя. Я заставил его потерять контроль и выпустить монстра на волю. Это демонстрация силы? Безусловно. Но это демонстрация силы определённого уровня. На такое способны не многие, но такие люди есть в каждой великой деревне. Это не беспрецедентный случай. Это тревожно, но не апокалиптично.

Я сделал паузу, чтобы он вник.

— Джинчурики жив. Он придёт в себя, будет опозорен и напуган. Что важнее — он будет молчалив. Деревня Скрытого Облака не станет трубить на весь мир, что их ходячее оружие чуть не отняли два бродячих наёмника. Они постараются скрыть это и, скорее всего, засекретят информацию. Для внешнего мира это будет выглядеть как инцидент. Мощный выброс чакры где-то на границе. Возможно, даже спишут на тренировку того самого джинчурики. Нас будут искать, да. За нами будут следить внимательнее. Но не начнут тотальную охоту с привлечением всех сил континента.

Кисаме наконец перевёл взгляд на меня. В его глазах читалось не столько понимание, сколько признание логики. Чуждой логики, но всё же логики.

— Значит, ты просто поиграл с ним? Чтобы показать, что можешь?

— Чтобы узнать, что могу, — поправил я. — И чтобы он знал, что есть кто-то, кто может добраться до него даже в этой форме. Это полезное знание на будущее. Но главная цель была иной. — Я вздохнул и почувствовал, как боль в рёбрах пульсирует в такт сердцебиению. — Я проверил себя. Свои новые инструменты.

На его лице снова промелькнула тень того самого жадного интереса, который я видел на полигоне.

— Этот твой… узел. Ты сможешь его использовать снова?

— Да. Но цена слишком высока для повседневного применения. И чем дальше, тем выше будет расплата.

Кисаме хмыкнул и покачал головой.

— Чёрт тебя дери, напарничек. Ты не просто сильный. Ты хитрый, как старый лис в норе. Думаешь головой, даже когда дерёшься.

— Голова тоже оружие. Иногда самое главное.

— Ладно, — он оттолкнулся от стены и встал с лёгким скрипом суставов. — Признаю, ты прав. Охота всех деревень — не лучшая идея для спокойной жизни. Но запомни, — он указал на меня пальцем размером с сосиску, — в следующий раз, когда попадётся такой же интересный экземпляр, дай мне хотя бы пару раз размахнуться. Я тоже хочу прочувствовать вкус такой битвы.

Я тоже поднялся, преодолевая протест мышц. Тело слушалось, но каждое движение давалось с усилием.

— Доберёмся до безопасной точки, сможешь размяться на чём угодно. Сейчас нам нужно двигаться. Он нас не преследует, но оставаться здесь — лишний риск.

Мы двинулись вглубь туннеля и оставили позади эхо несостоявшейся битвы. Я шёл, автоматически отмечая повороты и оценивая устойчивость сводов. Большая часть внимания была обращена внутрь.

***

Пространство Камуи было беззвучной пустотой. Идеальное место для размышлений и слежки. Обито, вернее, тот, кто представлялся миру Мадарой Учихой, стоял в этой пустоте. Его сознание было приковано к точке в реальном мире — к скалистому каньону на границе Земли и Молнии, где ещё не осела пыль и витал запах озона, серы и страха.

Он наблюдал за всем происходящим.

Он видел, как Кисаме, его собственноручно подобранный и приведённый в Акацуки «противовес», смотрит на Шигараки с растущим неподдельным уважением. Он слышал их диалог в туннеле. Слова Шигараки о стратегической ошибке, о балансе деревень и о тонкой игре вместо грубой силы резали слух своей разумностью.

Это было хуже всего.

Неистовая слепая разрушительная сила была опасна, но предсказуема. Её можно было направить, как бурную реку, в нужное русло, а затем, когда она выполнит свою работу, сбросить дамбу и дать ей сокрушить саму себя. Так работал весь его план с Нагато. Сила, управляемая болью, идеей и фанатизмом.

Но Шигараки не был фанатиком. Он не был мстительным идеалистом, как Нагато. Он не был жаждущим битвы дикарём, как Кисаме. Он был учёным. Холодным расчётливым исследователем, который использовал мир, включая Акацуки и всех в ней, как гигантскую лабораторию. Его разрушение было не эмоциональным выплеском, а методом, способом познания.

«Я проверил себя. Свои новые инструменты». Эта фраза, сказанная уставшим, но абсолютно ясным голосом, заставила Обито сжаться внутри. Он сам привёл Киллера Би сюда. Он подстроил случайную встречу. Расчёт был прост: либо аномалия по имени Томура Шигараки будет уничтожена в столкновении с полной мощью Восьмихвостого, либо, в лучшем случае, покажет все свои карты и пределы. Это дало бы Обито ключи к контролю или ликвидации.

Реальность превзошла худшие опасения.

Шигараки не просто выжил. Он победил. Не биджу, конечно. Но он сделал нечто, что, как знал Обито, было почти невозможно для кого-либо, кроме него самого. Для того, кто обладает силой Шарингана и пространственными способностями Камуи. Шигараки сражался с джинчурики, покрытым плащом-хвостами, и вышел победителем. Он заставил того выпустить зверя. И он сделал это голыми руками, перемещаясь с неестественной парящей лёгкостью, которую Обито впервые увидел после провала с Хиси.

Левитация. Откуда? Данные, собранные из «Корня», говорили о странной уникальной способности к аннигиляции материи. Нигде не было ни слова о полёте. Это значило одно: Шигараки развивался скачками. Каждая серьёзная угроза и каждая попытка его устранить или проверить не ослабляла его, а давала новый инструмент и новое понимание. Будто он был не человеком, а вирусом, мутирующим под давлением антител.

Обито мысленно прокрутил неудачные попытки повлиять на эту переменную.

Идея использовать старую привязанность и вшить через Котоамацуками абсолютную лояльность должна была сработать. Вместо этого Шигараки каким-то чудом пережил смертельную рану, сжёг часть своей жизни и изменился физически. Он стал больше походить на того призрака из иллюзии Итачи и обрёл левитацию. Провал.

Вечный Мангекё Итачи был способен сломить любое сознание. Он сломил. Он заглянул в самую суть. И что? Он увидел там не травмированного ребёнка и не фанатика. Он увидел скучающего всепонимающего монстра. И получил откат. Самое мощное гендзюцу мира оказалось бесполезно, даже опасно для пользователя. Ещё больший провал.

Кисаме обладал силой, способной поглощать чакру. Это давало ему непобедимость в долгом противостоянии. Обито надеялся, что хотя бы в спарринге с Кисаме выявит физические пределы Шигараки и его уязвимость к истощению. Вместо этого Шигараки продемонстрировал тактический контроль и точное применение своей силы. Он обезоружил мечника и нокаутировал его одним ударом. Теперь Кисаме смотрит на него как на интересного и полезного напарника. Провал, обернувшийся укреплением позиций цели.

Восьмихвостый стал последней отчаянной попыткой. И снова обратный эффект. Шигараки не только выстоял, но и, судя по всему, открыл в себе что-то новое — тот самый третий щелчок, о котором он уклончиво сказал Кисаме. И, что самое неприятное, Шигараки проявил стратегическую сдержанность. Эту сдержанность Обито приписывал только себе и, с натяжкой, Нагато. Монстр оказался умнее, чем все предполагали.

Рука в перчатке непроизвольно сжалась в кулак. Единственный видимый в прорези спиральной маски глаз сузился.

Нагато.

Разговор с ним после инцидента в Стране Воды всплыл в памяти с новой яростью. Обито тогда, скрывая панику под маской спокойствия «Мадары», намекал на опасность, исходящую от их нового союзника. Он говорил о непредсказуемости и о том, что сила, не основанная на их идеологии, является угрозой.

Нагато восседал на своём троне из металлолома и слушал со своим обычным ледяным высокомерием. Его фиолетовые кольца Риннегана смотрели сквозь Обито, будто оценивая неугодного подчинённого.

— Он инструмент, — сказал Пейн. — Мощный и опасный, как и все здесь. Его философия не имеет значения. Его действия служат нашей цели. Он добывает средства, выполняет контракты и ослабляет систему деревень. Пока он полезен, он будет оставаться под контролем. А если станет угрозой, у меня есть Риннеган.

— «Какое самомнение! Какая слепота!» — Ярость кипела в Обито. Нагато видел в Шигараки просто ещё одного сильного психа, которого можно приручить общей целью и подавить абсолютной силой. Он не понимал, что имеет дело не с хищником, которого можно держать на цепи. Он имел дело с принципом. С аномалией, которая не подчиняется законам их мира. Которая изучает эти законы, чтобы затем отменить их.

Что теперь? Ждать, пока инструмент Нагато обернётся против него самого? Шигараки уже игнорировал философию Акацуки. Он выполнял контракты, потому что они давали ему ресурсы и возможность экспериментировать. Что будет, когда его личные исследования потребуют чего-то большего? Когда ему понадобится, скажем, Риннеган для изучения? Или сам Нагато в качестве объекта?

Обито отвернулся от точки наблюдения и дал волю гневу в безопасности пустоты Камуи. Звука не было, но его плечи напряглись.

План Бесконечного Цукуёми был идеален. Он был математически выверен, основан на древних свитках и подкреплён силой Гедо Мадзо и Риннегана. В нём была ясная цель: прекратить страдания, создав мир иллюзий. Средства были жестоки, но цель оправдывала всё. Это была система.

Шигараки был антитезой системе. Он был энтропией в чистом виде. У него, если у него вообще была цель кроме познания, не было стремления создать новый мир. Только стереть старый — ради самого процесса и ради интересного эксперимента.

Такой силы не должно было существовать. Она ломала все расчёты.

— «Во что вырастет этот монстр?» — Вопрос, который Обито задал себе после боя с Ягурой, теперь звучал в его голове с нарастающей тревогой. Ответа не было, и это пугало сильнее всего.

Нужно было действовать. Но как? Прямое противостояние было чревато непредсказуемыми последствиями. Шигараки уже доказал, что выживает в ситуациях, рассчитанных на стопроцентную гибель. А если он выживет и снова эволюционирует? Что он получит в следующий раз? Иммунитет к пространственным манипуляциям Камуи? Способность стирать сами техники и саму чакру на концептуальном уровне?

Обито заставил себя дышать ровно. Паника была уделом слабых. Он пережил смерть Рин, предательство мира и годы подготовки. Он не сломается перед одной аномалией.

Нужно искать новые рычаги, более тонкие. Шигараки демонстрировал слабость только однажды — когда речь заходила о его прошлом и о связях. С Акирой, с Хиси, с Итачи и Шисуи. Но эти связи были оборваны или обращены против него. Итачи теперь его лютый враг. Хиси провалилась. Акира осталась под защитой Конохи.

Коноха.

Мысль зацепилась за что-то. Третий Хокаге теперь знал имя «Томура Шигараки». Расследование началось. Коноха, вечная гвоздика в сапоге у Обито, могла стать не союзником, а инструментом отвлечения. Если направить их подозрения, их гнев и их ресурсы на охоту за Шигараки.

Для этого нужно было аккуратно подкинуть информацию не напрямую, а так, чтобы они сами пришли к нужным выводам. Через агентуру в других деревнях. Через утёкшие случайно данные о контракте Акацуки в Стране Земли. Чтобы Коноха, а лучше все деревни, увидела в Шигараки конкретную растущую угрозу, требующую немедленного вмешательства.

Пусть они скрестят мечи. Пусть Шигараки тратит силы на отражение атак деревень. А он, Обито, будет наблюдать и ждать. Ждать того единственного момента, когда аномалия окажется в неустойчивом состоянии, когда всё её внимание будет приковано к внешнему врагу.

Тогда можно будет попробовать снова. Возможно, не через прямое нападение. Через того, кто находится ближе всех. Кого Шигараки, возможно, уже не считает прямой угрозой.

Взгляд Обито мысленно вернулся к Кисаме, который сейчас шагал по туннелю за своим загадочным напарником. Грубый, простой, жаждущий битвы. Обладающий мечом, пожирающим чакру. Мечом, который однажды мог почувствовать вкус чакры самого Шигараки в момент его наивысшего напряжения.

Детали плана ещё не были ясны, но направление задалось.

Обито в последний раз взглянул на удаляющиеся силуэты в своём окне в реальный мир. Томура Шигараки, этот седовласый призрак с глазами, полными скучающей бездны, шагал вперёд и не подозревал, что его худший кошмар уже плетёт новую, более изощрённую паутину. Но в глубине души Обито чувствовал ледяной укол сомнения. А не является ли он сам просто ещё одним элементом в том бесконечном эксперименте, который проводил над миром этот невозмутимый всестирающий учёный?

Он стряхнул сомнение. Нет. Он — Мадара Учиха. Тот, кто поведёт мир к спасению. Никакая аномалия и никакой скучающий монстр не остановит его.

Спираль в пространстве развернулась, и наблюдатель исчез в серой пустоте, оставив за собой только тишину и тень нового, ещё более опасного замысла.

Глава 28

Возвращение в Амегакуре напоминало погружение в чрево старого больного зверя. Вечный дождь омывал с нас пыль скалистых пустошей, стекал с плащей и забирался под одежду ледяными ручьями. Кисаме шёл рядом. Его обычная буйная энергия сменилась задумчивой молчаливостью. Самехада за его спиной издавала тихое недовольное урчание. Меч помнил вкус чакры джинчурики и корил хозяина за упущенную добычу.

Я чувствовал под ногами знакомую вибрацию металлических решёток и каменных плит. Это был пульс старого спящего зверя, в чьём чреве мы обитали. Моё тело всё ещё ныло глухой фоновой болью, несмотря на работу второго узла. Это была фоновая радиация, исходящая из самых костей — расплата за насильственное открытие третьего узла, за тот миг, когда я заставил реальность раскрыться передо мной. Но сознание парило над этой болью. Оно оставалось кристально ясным и холодным. Данные, собранные в бою — траектории хвостов, пульсация демонической чакры, реакция собственного тела на нагрузку — уже сортировались в ментальных папках. Они ожидали тишины и полного погружения для анализа.

В тронном зале Пейн ждал нас. Дождь барабанил по витражу за его спиной и рисовал на его лице текучие тени.

— Отчёт, — сказал он. Он не тратил времени на формальности.

Я изложил всё сухо и по пунктам. Уничтожение всех четырёх отрядов диверсантов Кумо. Применение тактики приманки. Неожиданное появление джинчурики Восьмихвостого. Его примерный уровень контроля, стадии трансформации, наблюдаемые параметры силы. Я упомянул о своём решении отступить, не вступая в бой с полностью материализованным биджу. Причины: стратегическая невыгодность, риск привлечения внимания всех великих держав, сохранение ресурсов Акацуки.

Пейн слушал молча. Его фиолетовые глаза Риннегана были устремлены на меня, но казалось, он смотрит сквозь. Он оценивал не столько слова, сколько саму суть происшедшего.

— Ты сразился с джинчурики на стадии четырёх хвостов и вышел победителем, — констатировал он. В его голосе звучал холодный интерес учёного к неожиданному результату эксперимента.

— Я нейтрализовал его как угрозу в рамках миссии и вынудил раскрыть потенциал для сбора данных, — поправил я. — Полномасштабное уничтожение не было задачей.

— Это решение показывает понимание более глубоких игр, — произнёс Пейн. Он откинулся на спинку трона. В его позе впервые за всё время я уловил гравитационную тягу бесконечного неподъёмного бремени. Это была усталость проекции, марионетки, вынужденной нести волю того, кто давно забыл, каково это — чувствовать лёгкость. — Ты мыслишь как архитектор, а не как таран. Это редкость. Миссия засчитана. Можете быть свободны.

Архитектор, а не таран. Он видел не тактику, а саму структуру моего выбора. Отказ от разрушения ради более сложной цели. Сохранения статус-кво, в котором Акацуки оставалась тенью. Он оценил расчётливость ума, отложившего демонстрацию силы. В системе, где главной валютой был страх, я предпочёл стратегическую незаметность сиюминутному ужасу. Он это понял.

Кисаме хмыкнул. Он явно обрадовался, что формальности окончены. Он повернулся и зашагал к выходу.

— В следующий раз, напарничек, бери меня в дело с самого начала, — бросил он на прощание. — Скучно стоять и смотреть.

Он напомнил мне об этом в очередной раз.

Я кивнул и вышел вслед за ним. Наши пути разошлись у первого же поворота. Он направился к своим примитивным радостям. Я пошёл к тишине и анализу.

Моя комната в Амегакуре была лабораторией, кельей, бункером. Четыре стены из сырого камня, койка, стол, полка со свитками. И тишина, нарушаемая только стуком дождя по металлической крыше. Именно этой тишины я жаждал сейчас.

Дверь скрипнула под моей рукой. Я вошёл, сбросил мокрый плащ на стул и уже потянулся к застёжке нагрудника, когда ощутил присутствие.

Она сидела на краю моей койки и сливалась с полутьмой комнаты. Это была Конан. Её фиолетовые глаза смотрели на меня без всякого выражения.

Я не показал удивления. Я просто остановил движение рук и медленно повернулся к ней лицом.

— В чём дело? — спросил я. Мой голос прозвучал ровно, без раздражения и без интереса.

Она не ответила сразу. Её взгляд скользнул по моим рукам, снимающим застёжки, по лицу, на котором ещё не стёрлись следы усталости. Я продолжил раздеваться и скинул грязную одежду, пропахшую пылью и потом. В этом жесте не было вызова или интимности. В нём была утилитарность. Одежда мешала, и её нужно было снять.

— Ты не веришь в наш план, — наконец произнесла она. Её голос был тихим, но чётким.

Я достал из шкафа чистую чёрную майку и натянул её через голову. Ткань оказалась прохладной на перегретой коже.

— Я помогаю вам его исполнять, — ответил я, поправляя рукава. — Контракты, деньги, ослабление системы деревень. Всё идёт согласно стратегии.

— Это не ответ. — Конан поднялась с койки. Она двинулась плавно и бесшумно. Она подошла ближе и остановилась в двух шагах. — Ты выполняешь задания. Ты используешь ресурсы. Ты даже демонстрируешь лояльность, когда это выгодно. Но ты не веришь в то, что мы делаем. В цель. В мир, который наступит после всей этой боли.

Я посмотрел на неё. На её бесстрастное прекрасное лицо. На глаза, в которых читалась не злоба, а усталость. Похожая на ту, что я видел у Пейна? Нет. Скорее упрямая, почти отчаянная надежда.

— Ваш план основан на идее, что общая невыносимая боль заставит человечество образумиться и сломает цикл ненависти, — начал я. Я подбирал слова как тот, кто действительно об этом думал. — Это детская логика.

Она не моргнула. Она ждала продолжения.

— Боль не скрепляет, Конан. Она разъединяет. Она рождает страх, а страх рождает ненависть. Вы обрушите на мир катастрофу, и что вы получите? Вы не получите смирившееся человечество, объединённое страданием. Вы получите мир, где каждый будет ненавидеть соседа за то, что тот выжил, пока погибли его близкие. Выжившие будут искать виноватых. Ненависть станет единственным топливом для жизни. Из этой ненависти вырастет новая, уже ментальная боль. Она будет отравлять разум людей, и круг замкнётся снова. Только вместо мелких войн вы получите всеобщее тихое безумие.

Я говорил спокойно, без пафоса. Я просто констатировал то, что видел в своей прошлой жизни, в этой, в любой, где люди оставались людьми.

Конан слушала. В её глазах что-то дрогнула глубокая старая печаль. Она тяжело вздохнула. Этот вздох был настолько человеческим и уставшим, что на мгновение стёр с неё все маски безликого исполнителя.

— Ты прав, — прошептала она. — Боль разъединяет. Она сжигает мосты и оставляет тебя одного.

Она шагнула вперёд и обняла меня.

Её руки обвили мою спину. Голова мягко уткнулась в плечо. В её стройном теле чувствовалась стальная сила, скрытая под шелковистой тканью одежды, и лёгкая дрожь.

Я застыл. Мой аналитический ум принялся раскладывать ситуацию по полочкам. Провокация? Попытка манипуляции? Проверка реакции? Но какой-то остаточный инстинкт подсказывал иное. Это был жест отчаяния. Жест того, кто слишком долго был один и нёс груз, о котором нельзя было сказать никому.

Я не оттолкнул её. Я и не ответил на объятие. Я просто стоял, позволяя ей держаться, и чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань моей майки. Доносился запах бумаги, чернил и лёгких духов, смешанный с влажным воздухом Амегакуре.

— Мы были детьми, — её голос прозвучал приглушённо у моего уха. — Сиротами в стране, где шла война.

Я понял, что сейчас она говорила не как Конан, ангел Пейна. Она говорила как девочка, которая когда-то потеряла всё.

— Нас было трое. Я, Яхико и Нагато. Мы выживали в руинах. Воровали еду. Прятались от солдат, от наёмников, от всех. Мир для нас был местом, где всё, что ты любишь, могут отнять. Где боль — это единственный язык, который понимают все.

Её пальцы слегка впились мне в спину.

— А потом мы встретили Джирайю. Доброго, открытого и странного человека. Он научил нас многому. Он даже поверил, что мы можем что-то изменить. Он дал нам надежду, а потом ушёл. Он оставил нас с этой надеждой одних.

Она замолчала на мгновение. Её дыхание стало неровным.

— Яхико… — её голос дрогнул и споткнулся об это имя. — Яхико был нашим солнцем. Он верил, что даже в бесконечном ливне можно разжечь костёр при помощи слов и переговоров. Он мечтал о лиге, о мосте через пропасть ненависти. Он был самым человечным из нас. И его убили. Его предали те, ради чьего блага мы пытались говорить. Его кровь… — её пальцы вцепились в ткань моей майки. — Она была тёплой. Я до сих пор помню её температуру. Она попала Нагато на лицо, в губы, и он её слизал. Тогда в его глазах что-то щёлкнуло и погасло.

Она замолчала. Её тело сотрясала мелкая почти невидимая дрожь. Она вжалась лбом в моё плечо и искала точку опоры, а не тепло.

— Нагато сломался. В тот день умер не только Яхико. Умер и тот Нагато, что верил в диалог. А вместо него родился Пейн. Родилась боль, которая решила, что если мир понимает только язык страдания, то она заговорит на нём так громко, что его услышат все. Что если нельзя заставить людей понять чужую боль, то надо дать им почувствовать свою. Тогда боль станет общей, и от неё невозможно будет отвернуться.

Она оторвалась от моего плеча и посмотрела мне в лицо. Её глаза были сухими, но в них стояла пустота. Бездонная скорбь, которая была страшнее любых слёз.

— Я последовала за ним, потому что кроме него у меня никого не осталось. Потому что его боль стала моей. Потому что я тоже хочу верить, что где-то в конце этого кошмара есть свет. Что всё это не зря. Что Яхико не умер просто так.

Она снова вздохнула и опустила голову. Руки она не отпускала.

— Ты говоришь, что наш план обречён. Что он породит только новую ненависть. Возможно, ты прав. Возможно, мы просто слишком устали искать другие пути. Но я вижу в тебе не просто инструмент, Томура. Я вижу силу, которая не ищет оправданий. Которая видит мир таким, какой он есть, без иллюзий. И я хочу попросить тебя. Помоги нам. Не просто выполняй контракты. Помоги нам, двум сиротам из страны, которую забыл Ками. Помоги нам найти хоть какой-то смысл в этой крови, которую мы проливаем. Или скажи нам, что его нет. Чтобы мы наконец перестали надеяться.

Она замолчала. Тишина в комнате стала густой и тяжёлой. В ней слышались стук дождя и биение двух сердец. Одно сердце было холодным и расчётливым. Другое — израненным и уставшим.

Я смотрел на макушку её синих волос и чувствовал её хватку. Её история не была для меня откровением. Я знал её обрывки из других источников. Но слышать её из её уст и чувствовать дрожь в её голосе — это было иным. Это напоминало, что даже самые могущественные и страшные фигуры в этом мире когда-то были просто детьми, которых мир жестоко покалечил.

Я медленно поднял руку и положил её ей на голову. Я коснулся её жёстких прямых волос.

— Смысл, — тихо произнёс я, — это то, что мы создаём сами. Его нет в боли. Его нет в разрушении. Он есть только в том, что мы решим сохранить, несмотря ни на что.

Я отстранился и аккуратно высвободился из её объятий. Она позволила. Её руки опустились.

— Я не верю в ваш план, Конан, — честно признался я, глядя ей прямо в глаза. — Но я верю в вас. В то, что вы выжили. В то, что вы продолжаете искать. Даже если ваш путь ведёт в тупик, сам поиск уже имеет значение. Я буду помогать вам не потому, что верю в конец пути, а потому, что за вашим путешествием интересно наблюдать. И потому, что у вас, как и у меня, больше нет другого места, куда можно было бы пойти.

Она смотрела на меня. В её глазах что-то медленно менялось. Печаль не ушла, но к ней добавилось признание. Понимание, что её услышали как человека.

Она кивнула. Один раз, коротко и чётко. Затем повернулась и пошла к двери. На пороге она обернулась.

— Спасибо, — просто сказала она.

Она вышла и закрыла за собой дверь беззвучно.

Я остался один в тишине, нарушаемой только дождём. На моих пальцах ещё стояло ощущение её волос. Оставался лёгкий запах её духов.

Я подошёл к столу, сел и закрыл глаза. Внутри шёл холодный ясный поток мыслей. История Конан была важным пазлом. Она объясняла фанатизм Пейна глубокой личной травмой. Это делало его более предсказуемым и более опасным. Человек, мстящий за погибшего друга, не остановится ни перед чем.

Её объятие и её просьба были слабым лучом в тёмном тоннеле её существования. Попыткой найти хоть какую-то связь с тем, кто тоже был изгоем, но шёл своей дорогой.

Я открыл глаза и взглянул на свои руки. На них не было крови Яхико. Но на них была кровь Учиха. Клан Шимура. Десятков других, чьи имена я даже не запомнил. Я был не лучше Пейна. Моя боль была иного рода. Боль от осознания бессмысленности, а не утраты. Моя месть была направлена на сами законы реальности, которые эту бессмысленность порождали.

Мы были разными, но в чём-то похожими. Детьми, которых мир сломал и которые теперь, каждый по-своему, пытались сломать мир в ответ.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Дождь за окном усилился и превратился в сплошной гул.

Конан искала смысл. Пейн искал катарсис. А я искал понимание. Наблюдая за их драмой и болью, я понимал их чуть лучше. Понимание — это тоже сила. Возможно, единственная, которая имеет значение в мире, построенном на иллюзиях и страданиях.

Я не пророк. Будущее для меня остаётся ветвистой вероятностью. Их мечта может оказаться утопией или единственно возможным исходом. Моё прошлое не даёт ответа. Оно лишь учит, что любая система в конце концов даёт сбой. Мир во всём мире? Я не его архитектор. Моё ремесло — деконструкция. Я не тот, кто сплачивает толпы под светлым знаменем. Я тот, кто изучает, как это знамя сшито и какие нитки потянуть, чтобы оно распалось. Я могу стать силой, способной склонить этот мир на колени. Но принудить его к счастью? Счастье не порядок, навязанный извне. Это внутренний сбой в программе страха. Шиноби без войны всё равно что меч без лезвия. Красивая, но бессмысленная рукоять. Возможно, где-то уже подрастает своё солнце, свой безумец, верящий в «спаси всех». Пусть пытается. Моя тропа ведёт вглубь, в темноту законов этого мира. К пониманию того, как разобрать его на части. А собирать обратно — это задача для тех, кто верит в целое.

Если объявится истинный герой, как Изуку, я не буду мешать ему делать этот мир лучше. Это его право — навязывать свою волю другим. Пока он не мешает мне, я не мешаю ему. Однако такие герои совсем не умеют молчать, когда рядом проходит странный незнакомец. Я не знаю, к чему приведёт такая встреча. В одном я уверен наверняка: Пейн точно не тот избранник, который нужен этому миру. Об этом говорит моё истинное нутро злодея, и в таких вопросах я склонен ему доверять.

Я потушил свет и лёг на койку. Я слушал, как дождь отбивает на крыше бесконечный печальный ритм. Ритм страны, которая никогда не переставала плакать. И детей, которые выросли в её слёзах и так и не научились улыбаться.

Глава 29

Несколько дней прошло в странном тяжёлом затишье. Моё тело, искорёженное боем с восьмихвостым и насильственным открытием третьего узла, медленно собиралось по частям. Костяная пыль в лёгких, надорванные связки, трещины в рёбрах. Всё это Ёрихимэ назвала бы «интересным случаем». Я же называл это неизбежной платой.

Боль стала привычным фоном, белым шумом существования. Но под этим слоем вызревало новое ясное и холодное понимание. Тот третий узел, что распахнулся в момент отчаяния в схватке с джинчурики, оказался прорывом. Он дал мне разрешение. Сила была вторична. Разрешение черпать чакру напрямую из самой плоти, из клеточного дыхания. Но и этого было мало.

Я чувствовал следующий барьер. Новый узел туго затянулся где-то в глубине спинного мозга, на уровне груди. Когда я концентрировался, мне чудилось его мерцание. Тусклое и далёкое. Проблема была в масштабе. Даже чтобы коснуться этого узла, требовался объём энергии, сравнимый с тем, что я тратил на полное истощение в бою. Третий узел сжирал девяносто процентов моих запасов в момент открытия. Четвёртый требовал в разы больше. Мой текущий «резервуар» был для него детским бассейном.

Обычные тренировки упёрлись в потолок. Бег, спарринги, медитации. Всё это точило навык, но не расширяло сосуд. Мне нужен был гидравлический пресс, который сжал бы мою чакру до состояния сверхплотной материи, раздавил ограничения не изнутри силой воли, а снаружи. Чистым, тупым, физическим насилием над телом.

И тогда я вспомнил про свитки.

Руководства для тренировок элитных диверсантов «Корня». В своё время я отложил их как примитивные, сосредоточившись на фуиндзюцу пространства и души. Теперь же в них я увидел искомый ключ.

Меня привлёк раздел по фуиндзюцу, посвящённый увеличению веса. Примитивно, но гениально в своём злом прагматизме. Печати, нанесённые на свинцовые пластины или на собственное тело, меняли их гравитационную постоянную в локальной зоне. Это было реальное физическое увеличение массы. Никакой иллюзии тяжести. Печати использовались для пыток, для усиления ударов, для подготовки агентов к работе в условиях высокого давления. Мне же они были нужны в качестве тренажёра.

Три дня ушло на изучение, расчёты и адаптацию. Я перекраивал печати, вплетая элементы изувеченного Хирайшина для стабильности и заимствуя принципы поглощения чакры из заметок об анатомии. Утяжелители должны были подпитываться от моего же запаса чакры, становясь ещё тяжелее по мере моего усиления.

В итоге получилось пять предметов: два браслета на запястья, два на лодыжки и пояс, охватывающий торс и крепящийся на спине сложным узлом. Каждый был испещрён моими собственными вариациями фуиндзюцу. В пассивном состоянии они увеличивали вес конечности в десять раз. При активном волевом импульсе вес возрастал в пятьдесят раз. А в режиме «истощения», который срабатывал при падении чакры ниже десяти процентов, вес увеличивался в сто раз.

Я надел их утром на четвёртый день, и мир перевернулся.

Поднять руку, чтобы поправить волосы, стало упражнением. Сделать шаг стало осознанным волевым актом. Каждая мышца взвыла протестом, сухожилия натянулись до предела. Дыхание стало тяжким и хриплым. Это не походило ни на одну из моих прошлых тренировок. Это была попытка жить под водой, на дне океана. И это был лишь первый слой ада.

Я вышел на пустынный тренировочный полигон Амегакуре, тот самый, где дрался с Кисаме. Дождь моросил, превращая землю в серую грязь. Я стоял и чувствовал, как гравитация вдавливает меня в эту грязь, тянет к центру планеты с упрямой безличной силой.

Я закрыл глаза и сделал то, что стало новым ритуалом. Я вытянул чакру из центра, из сети меридиан, выжал досуха и рассеял в окружающий мир холодным паром. Девяносто пять процентов испарилось за несколько секунд. Осталось лишь жалкое тлеющее зерно, необходимое для поддержания жизни и работы фуин на утяжелителях. Наступила знакомая тошнотворная пустота, слабость в коленях, лёгкая дрожь в пальцах. Это было хорошо. Именно то, чего я добивался. Теперь можно было переходить к физическим нагрузкам.

Я начал с базовых стоек тайдзюцу. «Ветер, встречающий утёс». Плавный переход в «Падающую звезду». Каждое движение было битвой. Мышцы, лишённые подпитки чакры, горели кислотным огнём. Суставы скрипели. Пот заливал глаза, смешиваясь с дождём. Дыхание рвалось клокочущими спазмами.

Я потерял счёт времени. Мир сузился до боли в мышцах, хрипа в лёгких и чудовищной тяжести, приковывавшей меня к земле. Я делал отжимания. Каждое отжимание было попыткой оторвать от земли целый мир. Десять. Двадцать. На пятидесятом что-то хрустнуло в плече, и тупая яркая боль пронзила тело. Но я не остановился.

Я перешёл на удары по тренировочным столбам. Раньше мой «Импульс» разносил их в щепки. Теперь же мой медленный кулак просто глухо стучал по мокрому дереву, оставляя ссадины на костяшках. Удар. Ещё удар. Кровь смешивалась с дождевой водой и грязью.

В какой-то момент я активировал утяжелители на полную. Меня буквально пригвоздило к земле. Я рухнул на четвереньки, и моё лицо шлёпнулось в холодную жижу. Вес давил на каждый позвонок, каждое ребро. Дышать стало невозможно. Грудь не расширялась. В ушах зазвенело, в глазах поплыли чёрные пятна. Это был предел. Тело кричало, что это смерть.

А где-то там, в глубине, узел в районе груди дрогнул.

Не открылся. Нет. Просто дрогнул, почуяв опасность. И в этом колебании, в этом микроскопическом сдвиге, я почуял отклик следующего предела. Стены, которая начинала не выдерживать давления извне.

Я вырубил усиление. Стоя на четвереньках, отплёвываясь грязью и кровью, я смеялся хриплым надтреснутым безумным смехом. Боль была огнём, очищающим всё. Слабость была пустотой, в которую можно влить что угодно. А этот тупой физический труд ломал не только мышцы. Он ломал само представление о том, что я есть. Тенку Шимура был слаб. Томура Шигараки был сущностью. А это тело было просто куском мяса, который можно перемолоть, перестроить, закалить в этом аду тяжести.

Я медленно, с нечеловеческим усилием поднялся. Колени дрожали, спина горела. Но внутри, под грудью, тугое уплотнение, тот самый узел, теперь чувствовалось иначе. Не далёкая звезда, а инородное тело, вшитый под кожу чужой кулак. Он был здесь. Он был реален. И он боялся этого давления. Значит, я на правильном пути.

Я повторил цикл на следующий день. И на следующий. Каждое утро я сбрасывал чакру. Каждое утро выполнял адскую работу с весом собственного тела, умноженного в десятки раз. Я не использовал левитацию. Я не использовал «Распад». Только плоть, кость и гравитацию.

Через неделю я заметил Конан. Она стояла под навесом разрушенного здания на краю полигона, наблюдала за мной и не пыталась скрываться. Бумажный зонт был единственным ярким пятном в сером мире. Она просто смотрела на опасный непредсказуемый эксперимент. Её присутствие было стимулирующим. Оно добавляло в мою агонию элемент демонстрации. Я не просто преодолевал себя. Я показывал это преодоление безмолвному зрителю, который уже решил, что мне нечего ей предложить.

Как-то раз после особенно изнурительной серии, когда я лежал плашмя в грязи и не мог пошевелить пальцем, я почувствовал её приближение. Она остановилась в паре шагов. Дождь стекал по её плащу, не касаясь её.

– Ты разрушаешь его, – сказала она плоским голосом.

Я повернул голову, щурясь от дождя.

– Кого?

– Твоё тело не выдержит.

Я усмехнулся, и в горле запершило от крови.

– Оно уже не моё. Я превратил его в проект, который можно перестроить.

– Даже если для этого нужно разобрать его до основания?

– Особенно тогда.

Она молча смотрела на меня ещё мгновение, затем развернулась и ушла. Но с того дня она появлялась чаще. Иногда приносила воду и оставляла её на краю поля. Без слов. Просто бутылка с чистой водой рядом с лужей грязи. Я пил её, чувствуя странную горечь на языке от этого жеста, от этой осторожной безмолвной попытки… Чего? Поддержать? Или просто обеспечить выживаемость ценного, но нестабильного актива? Неважно. Вода была водой. А боль оставалась болью.

И вот на десятый день это случилось.

Я довёл себя до состояния, когда сознание начинало отслаиваться от тела. Пустота от сброса чакры, мышечная боль от пятичасовой работы под стократным весом, холод дождя. Всё это слилось в один белый шум небытия. Я делал простейшее упражнение: медленные приседания. Каждое опускание было борьбой с колоссом. Каждое поднятие становилось подвигом.

На семидесятом повторении, в момент, когда бёдра были параллельны земле, а вес давил так, что кости вот-вот треснут, я почувствовал внутренний, неслышный для окружающих, но отчётливый для меня треск лопнувшей струны, натянутой до предела. И узел в груди распахнулся.

В моей грудной клетке внезапно открыли шлюз, и в него хлынуло само давление. То самое внешнее давление, что давило на меня со всех сторон. Оно проникло внутрь, заполнило пустоту, созданную истощением, и сжалось там, достигнув критической плотности.

Распрямляясь, я впервые за десять дней ощутил власть. Тяжесть, которая ещё мгновение назад грозилась раздавить меня в лепёшку, теперь была просто фактом. Да, я всё ещё стоял на дне океана, но мои кости стали из того же материала, что и дно. Мои мышцы обрели плотность толщи воды.

Именно тогда до меня дошло, что происходит. Я закрыл глаза и сосредоточился на сигналах тела. Адская боль от перегрузок, от микроразрывов в мышцах, от суставов, скрипевших под неслыханной нагрузкой, никуда не делась. Но её качество изменилось кардинально. Раньше это был пронзительный огненный сигнал тревоги, крик биологической системы «СТОП!». Теперь же это стало фоновым ощущением. Глухой отдалённый гул, будто после нескольких дней отдыха, когда тело лишь напоминает о вчерашней работе лёгкой усталостью.

Я поднял руку, разжал и сжал кулак. Да, связки в локте были растянуты. Да, в бицепсе чувствовалось знакомое жжение. Но это не было болью. Это была тактильная информация, температура воздуха, текстура камня под пальцами.

Я понял. Четвёртый узел — узел Боли. Но я ошибался в механизме. Он не давал силы игнорировать боль. Он перепрограммировал само восприятие боли. Он снял природный ограничитель, систему аварийного оповещения организма. Боль больше не была стоп-сигналом. Она стала просто ещё одним потоком данных о состоянии системы. Данных, которые можно анализировать, но которые не имели власти приказывать.

Это было чудовищно и гениально. Тело больше не могло кричать мне «хватит!». Оно могло только вежливо докладывать: «Сэр, структурная целостность левого плеча снижена на сорок процентов. Рекомендуется осторожность». А я мог принять это к сведению и решить, стоит ли осторожность той цели, что я преследую.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как расширяется грудь, как работают межрёберные мышцы. Затем, медленно, с почти церемонной осторожностью, я закрыл узел.

Эффект был мгновенным и сокрушительным.

Вся та боль, что была загнана в дальний угол восприятия, вернулась единым яростным валом. Все сигналы за десять дней накопились и обрушились на сознание разом. Я согнулся пополам, издав хриплый стон. Мышцы, только что бывшие стальными канатами, превратились в беспомощные дрожащие пучки огня. Слабость накатила такая, что я едва устоял на ногах. Весь мир поплыл и потемнел по краям.

Я рухнул на колени, упираясь ладонями в холодную мокрую грязь. Дыхание сбилось. По телу прокатилась крупная дрожь. Это была расплата. Обратная сторона медали. Узлы давали могущество, пока были открыты, но отнимали пропорционально больше, когда закрывались. Система требовала плату за временное снятие ограничений.

И в этой слабости, в этой всепоглощающей разбитости, я почувствовал удовлетворение.

Мой эксперимент удался. Жестокая идиотская самоубийственная тренировка с утяжелителями и сбросом чакры работала. Она не просто раскачивала мышцы. Она меняла сам фундамент. В моменты, когда я выжимал из себя последние капли энергии, а потом заставлял тело двигаться под давлением, превышающим все разумные пределы, происходило нечто большее.

Я медленно поднялся, заставив каждую клетку подчиниться, отдышался и обратил внимание на чакру.

Она медленно и тягуче восстанавливалась. Но её качество стало иным. Раньше моя чакра была подобна туману: обширная, но разрежённая духовная сила Инь, готовая к тончайшим манипуляциям вроде «Распада». Сейчас, по мере того как она текла по каналам, я чувствовал в ней новую упругость и плотность. Её стало меньше в объёме, но каждая единица весила больше, обладала большим потенциалом к преобразованию в чистую физическую силу Ян.

Физическая составляющая чакры росла. Именно этого я и добивался. Моё тело, закалённое в аду гравитации, стало лучшим генератором и сосудом для неё. Оно было фундаментом, который я так отчаянно пытался заложить, когда был слабым Тенку. Фундамент наконец начал обретать форму.

Я снял утяжелители один за другим. Каждый казался невесомым после того ада. Я сложил их в сторонке, чувствуя, как каждое движение отзывается глухой болью в перетренированных мышцах. Но это была хорошая боль. Боль роста.

Дождь начал стихать, превращаясь в мелкую водяную пыль. Я стоял посреди опустевшего полигона, и мой разум, освобождённый от тирании боли и сиюминутной борьбы, начал проецировать пути вперёд.

Четвёртый узел был открыт. Он дал мне контроль над болью и невероятную плотность тела. Это был скачок в чисто физическом плане. Но что дальше? Пятый узел, где-то в пояснице? Не знаю, что он мне даст, но мне до него ещё далеко. Нужна была передышка перед новым подходом к пределу.

Я чувствовал, что тело требует отдыха, но разум уже тянулся к следующей задаче. И тут я вспомнил о технике, которую пробовал осваивать ещё в первые месяцы после побега из Конохи. Летящий Бог Грома.

Тогда у меня ничего не вышло в полном объёме. Я освоил только урезанную, ущербную версию. Её суть была проста до примитивности: я создавал временные фуиндзюцу-метки на поверхностях или на специальных кунаях. Когда я активировал печать, она буквально притягивала меня к себе, сворачивая пространство в короткий миг. Но за это притяжение приходилось платить. Печать уничтожала саму себя после первого же использования. Мгновенный откат превращал сложный узор в горстку потухших линий чакры.

Одна метка — одно перемещение. Потом она превращалась в бесполезный кусок металла или выжженную царапину на камне.

Я мог носить с собой десятки таких одноразовых печатей. Завязывать их в поясах, пристёгивать к броне, прятать в рукавах. Но в реальном бою это было неудобно до абсурда. Достать нужный кунай, активировать печать, переместиться, выбросить отработанный мусор. На каждое перемещение — новый инструмент. Противник за это время мог убить меня трижды.

Тогда я забросил Хирайшин как тупиковую ветку и переключился на другие исследования.

Но сейчас, после прорыва четвёртого узла, с новым пониманием чакры и плотности тела, я осознал: мой старый подход был ошибочен. Я пытался объехать проблему, создав костыль вместо техники. Настоящий Хирайшин, тот, что использовали Второй и Четвёртый Хокаге, работал иначе. Постоянные метки, которые держатся годами и активируются многократно. Не притяжение тела к метке, а телепортация без деградации печати.

Мне нужен был не одноразовый крюк, а настоящий пространственный якорь.

Я вспомнил старые свитки из «Корня». Чертежи барьеров, пространственные карманы, теории о «складках реальности», которые я тогда счёл слишком сложными и отложил в сторону. Теперь они приобретали иной смысл. Полноценный Хирайшин требовал не просто чудовищного контроля чакры, но и понимания фундаментальных принципов мироустройства. Моё новое тело, закалённое гравитацией и очищенное от ложных ограничений, возможно, было готово к такой нагрузке.

Цель определилась сама собой. Я восстановлюсь, перечитаю все свитки по пространственному фуиндзюцу и начну штурмовать настоящий Хирайшин. Больше никаких одноразовых печатей. Никаких костылей. Только полноценная техника, которая позволит мне быть везде и нигде одновременно.

Я посмотрел на свои руки. На них уже были шрамы от экспериментов, от боев, от неконтролируемых всплесков силы. Что стоит добавить ещё несколько ради обладания настоящим пространственным перемещением?

Я повернулся и направился к выходу с полигона. Походка была тяжёлой, каждый шаг давался с трудом. Это была цена закрытия узлов. Но внутри горел холодный методичный огонь. Огонь исследователя, нашедшего новую головокружительно сложную задачу.

Глава 30

Прошло несколько дней после возвращения из Страны Рек. Моё тело, наконец, восстановилось после той безумной тренировки с утяжелителями и открытия четвёртого узла. Кости перестали ныть, связки зажили, мышцы обрели новую плотность. Я чувствовал себя перекованным мечом, который опустили в ледяную воду после раскалённого горна.

Четвёртый узел, узел Боли, изменил многое. Теперь боль не была сигналом тревоги. Она превратилась в обычный поток данных. Тело больше не могло кричать мне «стой». Оно могло лишь докладывать о своём состоянии, а я принимал решения. Это освободило огромные ресурсы сознания, которые раньше уходили на подавление страданий.

Но самой большой проблемой оставалось пространственное восприятие. Та самая слепота в измерении, где другие видели с детства.

Тишина комнаты в Амегакуре стала моим полигоном. Не тем полигоном, где ломают скалы, а тем, где ломают представления. На столе передо мной лежали разложенные свитки. Это были плоды грабежа «Корня» и щедрости архива Пейна. Чертежи, формулы, теории пространственного фуиндзюцу. В центре находились обрывки, касающиеся техники Второго Хокаге. Летящий Бог Грома, Хирайшин.

Я видел перед собой красивую и почти поэтичную систему. Это было мгновенное перемещение по заранее заданным координатам реальности. Создать метку, точку привязки в пространстве, и затем преодолеть расстояние путём «сворачивания» пути между собой и меткой. Просто и гениально.

После провала с одноразовыми печатями я вернулся к истокам. Теперь мне нужен был не костыль, а настоящий пространственный якорь. Постоянная метка, которая держится годами и активируется многократно. Та, что использовали Второй и Четвёртый Хокаге.

Я закрыл глаза и отдался потоку теории. Сверкающие схемы из свитков плясали в темноте. Векторы, координатные сетки, формулы «сворачивания» пространственно-временного континуума. Логика была безупречной, математика — изящной. Но между холодной красотой уравнений и живым, дрожащим миром чувств лежала глубокая пропасть.

Я попытался представить не схему, а ощущение. Не «точку Б», к которой нужно прийти, а саму ткань реальности между мной и этой точкой. Её упругость, её зернистость, её скрытые напряжённые линии, по которым можно было бы провести лезвием воли и сделать разрез. Мой разум оказался идеальным инструментом для деконструкции уже проявленного, для разбора систем на части. Но здесь он наткнулся на нечто неуловимое. Он мог анализировать следствие, но не мог ухватить причину. Пространственное восприятие оказалось прямым знанием, интуицией, вшитой в само восприятие мира. Как зрение или слух. Ты не думаешь о том, как видеть цвет. Ты просто видишь его.

У меня этого чувства не было. Четвёртый узел не дал его. Он дал мне контроль над болью, но не подарил новое измерение. Я был по-прежнему слеп там, где другие, подобные Минато, видели с детской ясностью.

Я открыл глаза и взглянул на свою правую ладонь. На тыльной стороне, аккуратным и почти невидимым узором, была выведена моя первая постоянная метка. Результат недель расчётов и проб. Она вплеталась в самый верхний слой эпидермиса и встраивалась в клеточную структуру микроскопическими каналами чакры. Она не сотрётся. Она стала частью меня. По крайней мере, в теории.

Я сосредоточился на ней, на чём-то глубже, чем глаза. На том самом «пространственном чувстве», которого у меня не было.

Сначала я не почувствовал ничего. Затем возникло слабое и едва уловимое присутствие. Это было осознание. Я знал, где она. Она была здесь, на моей руке. Тривиальное знание.

Я поднялся с места и прошёл в другой конец комнаты, к узкому окну, за которым вечно лил дождь Амегакуре. Я повернулся спиной к столу и закрыл глаза.

— «Где метка?»

Мой ум попытался построить карту. Я знал планировку комнаты. Я помнил расстояние до стола. Это был расчёт, математика, а не ощущение. Но под этим слоем логики начало пробиваться нечто иное. Лёгкое тянущее чувство, будто невидимая нить натянута от центра моего существа куда-то назад, за спину. Тупая, давящая точка в сознании, отмечающая локацию.

Это было оно. Восприятие метки работало примитивно и грубо, но работало. Четвёртый узел не создал пространственное чутьё, но он убрал боль, которая раньше мешала мне удерживать концентрацию. Теперь я мог дольше фокусироваться без помех.

Я попытался «взяться» за это чувство и потянуть за эту нить. В висках застучала тупая, нарастающая пульсация. Не боль, а давление. Мой мозг, не приспособленный для такой навигации, перенапрягал не те нейронные пути. Но я больше не отступал перед дискомфортом. Четвёртый узел дал мне эту роскошь — игнорировать сигналы тела, когда это нужно.

Я сосредоточился, пытаясь найти точку контакта и «совместить».

Прошла целая минута. Минута абсолютной концентрации в тишине, под аккомпанемент дождя и пульсации в голове. И только тогда, когда давление стало уже фоновым гулом, я почувствовал слабый «щелчок». Ментальное зацепление состоялось.

Я сделал шаг вперёд. Вернее, не шаг. Я позволил реальности между мной и меткой перестать иметь значение.

Воздух легко вздохнул вокруг меня. Я стоял у стола и смотрел на то место у окна, где только что был. Перемещение оказалось мгновенным и бесшумным. Не было всплеска чакры или искажения света. Просто факт: я был там, а теперь здесь.

И тут же меня накрыло. Головное давление, дремавшее до этого, ударило с полной силой. Лёгкая тошнота подкатила к горлу. Я прислонился к столу и сделал глубокий, размеренный вдох. Истощение было ментальным. Как после многочасовой работы с предельными по сложности уравнениями.

— «Целая минута на фокусировку в пределах одной комнаты, — холодно констатировал я. — И побочные эффекты, снижающие боеспособность».

Это был не инструмент для скоротечного боя. Это был тактический козырь, который можно использовать лишь один раз за бой. Неожиданное исчезновение с последующим появлением за спиной противника. Или способ выйти из окружения, если у меня будет время подготовиться.

Но на большее возможностей пока не было.

Я взглянул на свои запястья и лодыжки. Утяжелители, с которыми я мучился до открытия четвёртого узла, теперь лежали в ящике стола. Они выполнили свою задачу. Моё тело стало плотнее, чакра обрела упругость и вес. Даже без них я чувствовал, как изменилась моя физическая основа. Ян-составляющая, которой так не хватало для Хирайшина, наконец, начала догонять Инь.

Я вышел из комнаты и направился к одному из пустых тренировочных дворов на нижних уровнях цитадели. Мне нужно было проверить гипотезу.

Двор представлял собой каменный колодец, уходящий вверх на десятки метров. Дождь сюда почти не попадал. Я разместил три постоянные метки. Первую у входа. Вторую на противоположной стене. Третью высоко под потолком, на балконе. Каждая была выведена с максимальной тщательностью, с использованием всех знаний, что я выудил из свитков.

Стоя в центре, я попытался ощутить их все одновременно.

Давление вернулось мгновенно, но в этот раз оно было более острым и ясным. Три точки напряжения рвали сознание в разные стороны. Я поймал первую метку у входа и вторую на стене. А третья, на балконе, начала «плыть». Её сигнал смешивался с остальными и становился нечётким, размазанным. Я попытался усилить концентрацию. В глазах потемнело. Я отпустил попытку и дал давлению утихнуть.

— «Предел — две, максимум три метки с чётким восприятием, — записал я мысленно. — И только на относительно небольшом расстоянии, в пределах прямой видимости или хорошо изученного пространства».

А что насчёт метки за пределами Амегакуре? Я пометил один из камней на дороге во время последней вылазки с Кисаме, в пяти километрах от города. Сейчас, пытаясь найти её, я ощутил лишь слабый и отдалённый намёк. Словно сигнал пробивался сквозь толщу воды. Чтобы зацепиться за него, потребовались бы минуты концентрации, если не больше. В бою это бесполезно.

Хирайшин в исполнении Четвёртого Хокаге был оружием, менявшим ход сражений в одиночку. В моих руках это оказался хитрый, но ограниченный фокус. Инструмент для одной идеальной ситуации. Видимо, Минато Намикадзе обладал врождённым талантом к пространственному восприятию. Без этого невозможно использовать Хирайшин на все сто процентов.

Я не разочаровался. Разочарование — эмоция для тех, кто ожидает гарантий. Я же проводил эксперимент и получил данные. Техника работала, но в рамках моих ограничений. Моя сущность, моё «Я», перекошенное в сторону Инь, сопротивлялось этой форме грубого пространственного манипулирования. Четвёртый узел дал мне терпение и контроль над болью, но он не перекроил мою природу.

Я начал отрабатывать последовательность. Включение первого узла на долю секунды — рывок к стене. Касание. Одновременная попытка зафиксировать метку у входа. Головное давление наложилось на привычное жжение в мышцах от узла. Я подавил и то, и другое, оттолкнулся и в тот же миг совершил прыжок в пустоту, концентрируясь на второй метке на балконе.

Я не исчез и не появился. Скорее, моё движение исказилось. Я прыгнул вперёд от стены, но вместо параболической траектории моё тело будто «проскользнуло» по складке пространства и резко изменило направление вверх. Я оказался на балконе, приземлившись на одно колено. Дыхание сбилось. В висках пульсировало. Но я улыбнулся кривой, безрадостной улыбкой учёного, увидевшего, как теория даёт сбой в предсказуемой точке.

Это можно использовать для немыслимых и ломающих инерцию манёвров в бою. Комбинируя левитацию, кратковременные всплески скорости от первого узла и микропроявления Хирайшина для резкой смены траектории.

— Ты выглядишь так, будто только что пытался заставить воду гореть, и у тебя почти получилось.

Голос прозвучал сверху. Я не вздрогнул. Чакра Кисаме, даже приглушённая, была таким же маскировочным средством, как камуфляж на акуле в пустом аквариуме.

Он сидел на краю самого высокого балкона и свесил ноги. Самехада лежала рядом. Её беспокойный глаз смотрел в мою сторону, чувствуя выбросы чакры от моих экспериментов.

— Почти, — согласился я, поднимаясь. — Но вода всё же предпочла остаться водой.

— Это про ту штуку с исчезновением? — Кисаме спрыгнул вниз. Легко, как будто гравитация для него была условностью. Его массивное тело приземлилось беззвучно. — Видел краем глаза в прошлый раз. Думал, показалось.

— Не исчезновение, а смещение. И оно пока что требует слишком много подготовки, чтобы применять его в скоротечной схватке.

— Значит, бесполезно, — заключил он. В его тоне не было пренебрежения. Скорее, там было понимание того, что сложные техники не интегрируются в боевой стиль за недели. На это нужно гораздо больше времени.

— Пока что, — поправил я. — Но бесполезных знаний не бывает. Ты ищешь меня по какой-то причине или просто наблюдаешь?

Кисаме осклабился. Острые, как у акулы, зубы блеснули в тусклом свете.

— Пейн позвал. У нас новый контракт. Кажется, на сей раз без твоих любимых хвостатых тварей. Скучная охрана какого-то богатого торгаша в Стране Реки. Но платят хорошо. Какузу уже потирает руки.

Охрана. Рутина. Но деньги означали ресурсы, а ресурсы означали возможность продолжать исследования. Я кивнул.

— Когда выдвигаемся?

— Завтра на рассвете. Не забудь плащ. — Он хлопнул меня по плечу. Даже через одежду я почувствовал силу удара, которая могла бы переломить кость обычному человеку. Моё тело, закалённое утяжелителями и четвёртым узлом, лишь слегка качнулось. — А эту свою штуку с прыжками припаси. Как-нибудь, в деле, попробуем. Вдруг сработает неожиданно.

Он развернулся и ушёл, оставив меня на балконе. Я посмотрел на свои руки, затем вверх, на серый потолок тренировочного колодца.

— «Неожиданно».

Да, в этом была суть. Внезапное изменение правил, к которым противник не готов. Мой «Распад» стирал материю. Левитация отрицала гравитацию. А этот клочок Хирайшина мог отрицать инерцию. Стать тем самым сбоем в программе реальности, который ломает расчёты любого, кто привык драться по правилам.

Я спустился вниз. Каждый шаг отдавался глухим гулом в окрепших мышцах. Головное давление от пространственных упражнений медленно отступало.

Пятый узел. Он ждал своей очереди где-то в пояснице. Я чувствовал его смутное присутствие, когда концентрировался. Но для его открытия нужен был новый скачок. Не просто внешнее давление, как в случае с четвёртым. Что-то иное. Возможно, не физическое, а ментальное. Или духовное. Время покажет.

Возвращаясь в свою комнату, я проходил мимо открытой арки, ведущей в один из внутренних дворов. Там, под навесом, где дождь стекал серебряными завесами, стояла Конан. Она не делала ничего. Просто смотрела на дождь и на мокрые камни. Её профиль был отточенным и печальным, как лицо на древней монете.

Наш разговор после возвращения из Страны Рек изменил кое-что между нами. Её объятие, её рассказ о детстве, о Яхико, о том, как Нагато сломался. Её просьба помочь. Я тогда сказал ей, что не верю в план Пейна, но верю в них. В то, что они выжили и продолжают искать. Это была правда. С тех пор мы стали узнаваемыми точками в ландшафте друг друга. Не друзьями. Не союзниками в её понимании этого слова. Но между нами установилось молчаливое перемирие, основанное на обнажённости, которую она позволила себе в тот вечер.

Она почувствовала мой взгляд и медленно повернула голову. Наши глаза встретились на секунду. Ни улыбки, ни кивка. Она просто зафиксировала моё присутствие, а затем снова отвернулась к дождю.

Я пошёл дальше. Её молчаливая фигура на фоне вечного ливня вписалась в общую картину. Амегакуре — город-памятник боли. Пейн — его скульптор. Конан — его хранительница. Кисаме, Какузу, Хидан, Сасори — все мы были призраками, нашедшими здесь пристанище, потому что больше нам идти было некуда. Это было временное убежище для постоянных изгнанников.

Моя комната встретила меня тишиной и запахом старой бумаги. Я сел за стол и отодвинул свитки по Хирайшину. Рядом лежали другие. По продвинутой медицинской чакре, по кинетическим фуиндзюцу, по теориям души. Пятый узел требовал целостности и баланса.

Я слишком долго шёл по пути Инь, по пути духа, воли, отрицания. «Распад», левитация, даже моё восприятие после третьего узла — всё это работало с нематериальной стороной бытия. Четвёртый узел дал мне контроль над болью и укрепил тело, но это был лишь мост. Чтобы раскачать следующий узел, нужна была подлинная гармония между Инь и Ян. Душа и тело должны были стать не просто совместимыми, а едиными.

Я вспомнил слова Конан. Её боль, её усталость, её отчаянная надежда. Она искала смысл в бессмысленном. Пейн искал катарсис через всеобщее страдание. А я искал понимание. Наблюдая за их драмой, я понимал их чуть лучше. Понимание — это тоже сила. Возможно, единственная, которая имеет значение в мире, построенном на иллюзиях.

Я не обладаю даром предвидения. Грядущее для меня — лишь дерево разбегающихся троп. То, во что они верят, может не иметь воплощения, а может — оказаться единственным возможным финалом. Прошлое не дарует мне ответов. Оно лишь показывает одно: любая конструкция рано или поздно даёт трещину. Мир, скреплённый всеобщим согласием? Я не зодчий, возводящий этот карточный домик. Моё призвание — разбирать. Я не тот, кто ведёт толпу к светлому будущему с флагом в руке. Я тот, кто рассматривает швы на этом флаге, находит узелки и дёргает за нужную нить, пока ткань не расползётся.

Но после разговора с Конан я понял кое-что ещё. Даже наблюдатель не может оставаться полностью безучастным, когда перед ним обнажают душу. Я не присоединюсь к их вере. Я не разделю их иллюзию. Но я перестал считать их просто декорациями. Они стали для меня чем-то большим, чем объекты изучения. Они стали существами с собственной болью, собственной историей. И эта история заслуживала того, чтобы её хотя бы засвидетельствовали.

Я потушил свет и лёг на койку, прислушиваясь к дождю. Завтра — дорога, рутинная работа, наблюдение за Кисаме в деле. А после — возвращение сюда, к этим стенам, этим свиткам и к тихому, назойливому присутствию пятого узла где-то в глубине. Он ждал, когда я стану достаточно цельным, чтобы его потревожить.

Я закрыл глаза. В темноте за веками медленно проплывали призрачные схемы фуиндзюцу, траектории возможных перемещений, энергетические карты моего собственного тела. Это был мой способ молитвы. Не к богам, а к самой структуре реальности, с немой просьбой: «Покажи мне ещё один шов. Ещё одну трещину. Ещё один способ разобрать тебя на части, чтобы понять, как ты устроена».

И где-то в ответ, сквозь сон и усталость, чудился слабый, далёкий отсвет возможностей. Возможностей стать тем, кто не просто видит швы, но и может их сдвигать.

Кто я такой? Куда я приведу этот мир? Сейчас эти вопросы лишены смысла. Пока в мире есть монстры, способные убить меня и уничтожить моё «Я», ответ на подобную философию ничего не даст. Сейчас важнее всего вырасти. Стать сильнее Пейна, Мадары. А если получится встать на вершину всего этого мира и подавить всех остальных, я, как минимум, перестану думать об угрозе своей жизни. Это уже можно считать отголоском счастья. Того счастья, к которому движутся все люди. Просто кто-то делает это осознанно, а кто-то неосознанно. Разница невелика.

Но теперь, после того как Конан обнажила передо мной свою душу, я понял ещё одну вещь. Счастье, которого они ищут — Пейн через боль, Конан через веру в него — это не моё счастье. Моё счастье в другом. В моменте, когда сложная система даёт сбой. Когда реальность трещит по швам. Когда я вижу тот самый «идеальный миг исчезновения». И в этом мы с Сасори, возможно, поняли бы друг друга лучше, чем с кем-либо ещё. Он ищет вечность в остановленном мгновении. Я ищу совершенство в акте уничтожения. Разные берега одной реки.

Дождь за окном усилился, превратившись в сплошной гул. Я закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон без сновидений. Завтра будет новый день, новые данные, новый шаг к пониманию. А пока — тишина и покой. Такие же хрупкие, как и всё в этом мире.

Глава 31

Болота Страны Рек сменились пыльными равнинами, а те, в свою очередь, уступили место густым душным лесам Страны Травы. Воздух здесь отличался от всего, что мы встречали ранее: он не походил на солёную влажность побережья и на промозглую сырость вечного дождя Амегакуре. Этот воздух казался тяжёлым, наполненным запахами прелой листвы, цветочной пыльцы и скрытой угрозы — идеальное место для засады.

Наш заказчик, торговец Харуто, представлял собой типичную породу пухлых нервных людей с глазами, постоянно бегающими по сторонам. Его караван состоял из трёх тяжёлых повозок, нагруженных тканями и, согласно декларации, редкими лекарственными травами. Реальный груз с высокой вероятностью скрывал нечто иное — оружие, контрабанду или, что вероятнее всего, информацию. Но эти детали не входили в зону нашей ответственности. Наша задача сводилась к одному: доставить заказчика живым в Страну Железа.

— Я не могу доверить это Суне, — бормотал Харуто, обливаясь потом, когда мы покидали последнюю заставу. — После того инцидента с их джинчурики… да и Коноха сейчас слишком занята своими внутренними разборками. Акацуки… вы хотя бы нейтральны и, судя по слухам, эффективны.

— «Нейтральны» — интересное слово. В устах такого человека оно означало лишь то, что мы убивали за деньги, а не за идеологию, и в этой простоте сквозила определённая чистота. Кисаме, шагавший рядом, издал хриплый усмешку, уловив, вероятно, тот же подтекст. Его меч Самехада покоился в обычных бинтах, но хищное присутствие оружия ощущалось кожей, как близость крупного хищника.

Первые три дня пути прошли без происшествий. Лес хранил тишину — слишком плотную и неестественную для живого места. Птицы молчали, насекомые не подавали голоса, и эта пустота звуков выдавала присутствие затаившегося хищника, а не природный покой. Даже Харуто почувствовал это и умолк, лишь изредка посапывая от страха в своей карете.

Кисаме и я двигались безмолвно по флангам каравана. Мои утяжелители даже в пассивном режиме глухо стучали по земле, но я почти перестал замечать их вес. Тело адаптировалось к постоянному давлению: мышцы уплотнились, реакция обострилась, а четвёртый узел, превращавший боль в поток данных, дремал где-то в глубине под грудной клеткой — тугое уплотнение, ожидающее своего часа.

Мы ступили на территорию, отмеченную на картах как «нейтральная полоса» — формально эти земли принадлежали Стране Травы, но давно превратились в ничейную зону, где Камень, Облако и сама Трава решали свои дела без свидетелей. Именно здесь тишина лопнула.

Сначала я уловил лишь лёгкие колебания воздуха — верный признак высокоскоростного движения. Затем в энергетическом фоне леса появилась почти неощутимая рябь, и я ощутил приближение нескольких очагов чакры. Моя рука поднялась в предупреждающем жесте, и караван замер. Кисаме мгновенно оказался рядом, его пальцы уже лежали на рукояти Самехады.

— Сколько? — прошипел он, глядя прямо перед собой.

— Два сильных источника — джоунины, без сомнения. Ещё около десятка бойцов уровнем ниже. И фоновое присутствие: чуунины, не менее пятнадцати. Стандартная тактика Камня: элитный ударный кулак и масса для давления и зачистки.

— Скучно, — проворчал Кисаме, но в его глазах вспыхнул знакомый хищный огонь. — Делим?

— Делим, — кивнул я. — Но сначала изолируем цель. Постоянная защита трёх повозок и толстяка обойдётся слишком дорого.

Я опустился на одно колено и прижал ладонь к сырой земле. Память услужливо подсказала схему печати, которую я разработал на основе барьерных фуиндзюцу из архивов «Корня» и Амегакуре. Эта конструкция не блистала красотой или изяществом — она напоминала бетонный бункер своей утилитарной грубостью. Моя чакра потекла в землю, вычерчивая вокруг каравана невидимый глазу контур. Трава под ногами посерела и увяла, поглощённая печатью в качестве питания.

— Техника Печатей: Цитадель Хаоса, — произнёс я шёпотом, активируя конструкт.

Воздух над караваном задрожал и сгустился, приобретая лёгкий желтоватый оттенок. Вокруг повозок возник невидимый купол, пульсирующий плотной энергией. Харуто вскрикнул и уткнулся лицом в подушки, а возничие замерли в ужасе.

— Барьер выдержит несколько техник А-ранга, — пояснил я Кисаме, поднимаясь. — Младшим понадобится время, чтобы его пробить.

— Умно, — одобрительно хмыкнул напарник. — Теперь можно поиграть.

Противник появился из леса волнами, в точности следуя тактике Камня. Сначала десяток чуунинов рассредоточились по деревьям, затем пятерка джоунинов заняла позиции на земле, и лишь после этого с противоположных сторон вышли двое элитных бойцов.

Первый оказался высоким сутулым мужчиной с лицом, изборождённым шрамами, и пустыми глазами солдата, повидавшего слишком много смертей. Его чакра ощущалась тяжёлой и неповоротливой, но чудовищно плотной — типичный специалист по долгосрочным осадным техникам. Второй, коренастый и подвижный, с острым взглядом, излучал энергию, которая вилась вокруг него змеёй — мастер молниеносных проникающих атак, убийца ближнего боя.

— Акацуки, — произнёс шрамоватый, и его тяжёлый бас неприятно ударил по ушам. — Сдайте груз и заказчика. Вам позволят уйти.

Кисаме рассмеялся, обнажив зубы: — Слышишь, напарничек? Нам «позволят». Какая щедрость!

Я промолчал, сосредоточив внимание на построении врага. Чуунины готовили связующее ниндзюцу, вероятно земляное, чтобы ограничить нашу подвижность. Джоунины фокусировали чакру для скоординированной атаки. Элитные бойцы выжидали, пока мы свяжемся с младшими силами, чтобы нанести решающий удар. Эта тактика выглядела глупой и предсказуемой, но именно из-за своей массовости она оставалась эффективной. Однако против неё у меня имелось два козыря: левитация, отменяющая саму концепцию «поля боя», и энергетическое восприятие, позволявшее видеть намерения противника за мгновения до их реализации.

— Бей первым, — сказал я тихо Кисаме. — Нужно сломать их строй. Со шрамоватым разберусь я.

Он кивнул, и в следующее мгновение его тело, обёрнутое водяным вихрем, ринулось в сторону коренастого джоунина и его группы. Самехада издала голодный рык, предвкушая пиршество.

Я сделал шаг навстречу шрамоватому. Он остался на месте, лишь его пальцы сложились в печать.

— Стихия Земли: Каменная Глыба! — прогремел его голос.

Земля передо мной вздыбилась и превратилась в лавину острых каменных шипов, которая понеслась вперёд со скоростью пушечного ядра. Эта техника А-ранга покрывала обширную площадь поражения, и в обычных условиях увернуться от неё не представлялось возможным. Но мои условия давно перестали быть обычными.

Я отключил гравитацию как управляющий фактор для своего тела. Моя фигура, всё ещё отягощённая утяжелителями, стала невесомой, и я всплыл вверх и вбок, словно пушинка, подхваченная ветром от самой лавины. Каменные шипы пролетели в сантиметрах от меня, их шершавые поверхности задели края плаща. Я приземлился на вершину одного из уцелевших деревьев и почувствовал, как внутри разгорается слабый огонёк интереса.

Шрамоватый не дрогнул. Его пустой взгляд проследовал за мной, а пальцы снова пришли в движение.

— Стихия Земли: Каменные Клоны!

От его тела отделились четыре точные копии, вылепленные из сжатой уплотнённой земли. Каждый клон представлял собой полноценный боевой юнит — медлительный, но прочный. Они двинулись ко мне с четырёх сторон, начиная окружение, а сам оригинал принялся формировать следующую технику, его чакра сгущалась до опасного уровня. Стандартный приём: связать противника в ближнем бою големами, пока готовится мощное заклинание. Примитивно, но действенно против большинства шиноби.

Для меня это оставалось лишь временным неудобством.

Я спрыгнул с дерева в сторону, в пустоту, и левитация позволила мне скользить по воздуху над головами каменных клонов. Один из них попытался схватить меня, но его рука просвистела впустую. Я оказался прямо перед оригиналом, и в его глазах впервые появилось выражение, отличное от пустоты — лёгкое замешательство. Его пальцы дрогнули, техника замедлилась. Я находился в идеальной позиции для атаки.

И в этот момент со стороны группы джоунинов пришёл залп. Они поняли, что я слишком быстр для прицельных ударов, и перенацелились на барьер. Полдюжины земляных копий и огненных шаров обрушились на желтоватый купол. Конструкция дрогнула, загудела, но выстояла — лишь рябь пробежала по её поверхности. Однако моя чакра, питавшая печать, дрогнула вместе с барьером. Это был расчётливый ход: заставить меня отвлечься на поддержание защиты.

Я отвлёкся на долю секунды, чтобы передать печати дополнительную энергию, но этого времени противнику хватило.

Шрамоватый завершил свою технику.

— Стихия Земли: Снаряд Землянного Дракона!

Из земли прямо подо мной вырвалась колонна спрессованного гранита, ударившая с силой, способной раздавить боевого сумоиста. В воздухе не оставалось пространства для манёвра.

Поэтому я отказался от попытки уклониться.

Я поднял руку и сложил кончики пальцев в точку, собирая в этом жесте всю ясность ума и холодный фокус, доступные мне на данный момент. Мысленный приказ сформировался мгновенно: распутать структуру. «Распад» выстрелил тончайшим лезвием — плоским, как бритва, и длиной около метра. Лезвие встретило летящую гранитную колонну по касательной, скользя вдоль её энергетической матрицы.

Эффект оказался мгновенным и беззвучным. Там, где луч прошёл сквозь камень, материя просто перестала быть связанной. Гранитная колонна распалась на миллионы идеально отполированных каменных шариков, которые с глухим шумом осыпались обратно на землю, напоминая гигантскую горсть дроби. Техника перестала существовать на фундаментальном уровне.

На лице шрамоватого впервые появилось выражение, отличное от пустоты и лёгкого замешательства. Я увидел глубокое животное непонимание — его реальность дала трещину.

Я не стал дожидаться, пока он оправится от шока. Последним рывком левитации я закрыл расстояние и оказался в его мёртвой зоне. Мой кулак, усиленный кратковременным всплеском из первого узла, уже летел к его челюсти.

Он среагировал с удивительной для своего типа быстротой. Земля у его ног вздыбилась, формируя каменный щит, который должен был прикрыть его от удара. Но в моём кулаке скрывался дополнительный сюрприз: микроскопический заряд «Распада» на костяшках. Кулак прошёл сквозь камень, как сквозь дым. Щит рассыпался в мелкий песок, и моя рука встретилась с его челюстью.

Раздался глухой влажный хруст. Шрамоватый отлетел назад, кувыркаясь в воздухе, и врезался в ствол дерева. Однако сознания он не потерял — удивительная стойкость для джоунина Камня, хотя чему тут удивляться.

Сзади донеслись рёв Кисаме и крики умирающих. Я бросил взгляд через плечо: мой напарник носился среди джоунинов и чуунинов, как торнадо, его меч пожирал их техники, а собственные водяные атаки размывали строй. Коренастый элитный боец, однако, уворачивался — его движения оставались резкими и точными, и он пытался зайти Кисаме в спину.

Требовалось изменить динамику боя.

Я снова поднялся в воздух, игнорируя тупую боль в рёбрах от недавнего удара — четвёртый узел превратил этот сигнал в фоновую статистику. Моё внимание разделилось между тремя целями: шрамоватый поднимался с земли с искажённым от ярости и боли лицом, группа чуунинов в панике пыталась пробить барьер, а коренастый готовил удар по Кисаме. Барьер выдержит ещё немного. Шрамоватый оставался опасен, но предсказуем. Коренастый представлял собой фактор нестабильности.

Я спикировал вниз, к группе чуунинов у барьера. Увидев меня, они в ужасе открыли огонь, выпустив десяток простых, но смертоносных земляных снарядов.

Я отказался от манёвров уклонения и вместо этого развёл руки в стороны, выпустив из ладоней два широких веера серой энергии — «Распад», растянутый в плоскость и превращённый в подобие щита. Снаряды, коснувшись серых полей, исчезали, оставляя после себя лишь лёгкие облачка пыли. Чуунины застыли в оцепенении, глядя на то, как их атаки растворяются в пустоте. Я приземлился среди них, и мои последующие движения оказались быстрыми, экономичными и лишёнными всякой эстетики: удар локтем в горло, резкий тычок пальцами в солнечное сплетение с микро-впрыском «Распада» для нарушения потока чакры, шаг, разворот, удар ребром ладони по сонной артерии. Они падали один за другим, даже не успев вскрикнуть.

Обезвредив угрозу, нацеленную на барьер, я обернулся. Кисаме в этот момент ловко парировал серию молниеносных ударов коренастого короткими мечами, но тот оказался хитёр и быстр. Шрамоватый тем временем собрался с силами и создал вокруг себя настоящий форт из вздыбленной земли, с бойницами и башнями — он переходил к осадной тактике.

— Кисаме! — крикнул я. — Меняемся!

Он, не отрываясь от противника, кивнул, и в следующее мгновение его тело растворилось в водяном клоне. Используя замешательство коренастого, он отскочил назад и ринулся к земляному форту. Самехада заурчала с жадным нетерпением, чувствуя плотную земляную чакру.

Коренастый, оставшись без противника, метнулся ко мне. Его скорость впечатляла — он оказался рядом почти мгновенно, и его клинки уже сверкали в скупом свете, пробивающемся сквозь листву.

Я отказался от отступления. Вместо этого я активировал первый узел на тридцать процентов его мощности, и прилив грубой животной силы всколыхнул мои мышцы, заглушив остаточную боль. Моё восприятие ускорилось, и движения противника, ещё секунду назад казавшиеся молниеносными, теперь выглядели просто быстрыми.

Я шагнул навстречу, проигнорировав укол одного из клинков — лезвие скользнуло по плащу, разрезав ткань, но лишь оцарапало кожу — и нанёс удар основанием ладони в грудь противника. Весь импульс узла сконцентрировался в точке размером с монету.

Раздался треск ломающихся рёбер. Коренастый выдохнул с сипом и отлетел назад, но в воздухе сумел высвободить чакру и швырнул в меня облако сюрикенов, каждый из которых вращался в вихре стихии Ветра.

Времени на уклонение не оставалось. Я поднял руку, и «Распад» выстрелил сферой размером с мяч. Сфера столкнулась с облаком сюрикенов и аннигилировала их в мелкую пыль, но последний, самый маленький сюрикен, проскользнул по краю сферы и вонзился мне в плечо. Острая жгучая боль на миг прорвалась сквозь фильтры четвёртого узла, но я быстро подавил этот всплеск, вырвал метательный снаряд и бросил его на землю, даже не взглянув на рану.

Тем временем со стороны форта донёсся оглушительный грохот. Кисаме, используя Самехаду как таран, просто проламывал стены одну за другой. Я видел, как его гигантская фигура, облепленная комьями земли, исчезла внутри крепости, а оттуда послышались новые удары, рёв и странный влажный хлюпающий звук — звук меча, пожирающего чакру живого противника.

Коренастый приземлился и попытался подняться, кашляя кровью. Его глаза, полные ненависти и отчаяния, смотрели на меня. Он собрал последние силы — его пальцы заплетались в последнюю смертельную печать, а воздух вокруг зарядился статикой.

Я отказался ждать завершения этого ритуала. Последним рывком левитации я закрыл расстояние и оказался перед ним. Мой палец, сложенный наподобие пистолета, коснулся его лба — нежно, почти ласково.

— Распад.

Тихий хлопок, и в центре его лба образовалась идеально круглая дыра диаметром в сантиметр. Его тело замерло, печать распалась, и он беззвучно рухнул на землю. Лишённая управления чакра рассеялась в воздухе с лёгким шипением.

Я выдохнул и закрыл первый узел. Немедленная слабость, знакомая как собственное дыхание, накатила на меня. Боль в плече, рёбрах и во всём теле вышла из фонового режима и заявила о себе в полный голос. Я подавил этот крик, активировав второй узел на минимальном уровне — достаточно, чтобы остановить кровотечение и сохранить сознание. Чакра зашипела, прожигая края раны.

Из руин земляного форта вылез Кисаме. Он покрылся грязью и чужой кровью, но выражение его лица оставалось довольным. Самехада за его спиной раздулась от поглощённой чакры, пульсировала и издавала звуки, напоминающие урчание сытого зверя.

— Славно поразмялись, — прохрипел он, вытирая лицо. — Наш толстяк в порядке?

Я кивнул и посмотрел на купол. Барьер всё ещё стоял, хотя и заметно потускнел. Чуунины вокруг либо были нейтрализованы, либо разбежались. Элитный отряд Камня прекратил своё существование.

— Зачистим остатки и двинемся дальше, — сказал я, чувствуя, как усталость начинает брать своё. — Здесь скоро станет небезопасно.

Третий узел оставался закрытым, но даже использование первого и второго в связке с левитацией и «Распадом» истощило мои запасы до тревожного уровня.

Кисаме согласно хмыкнул и принялся методично обходить периметр, добивая раненых и собирая полезные сведения с тел. Я подошёл к барьеру и коснулся его рукой. Печать отозвалась на прикосновение, и купол медленно растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и выжженную землю по кругу.

Харуто выглянул из кареты, и его лицо побелело как мел.

— Э-это… всё? — прошептал он.

— На данный момент, да, — ответил я без тени эмоций. — Ваш груз в безопасности. У вас есть полчаса, чтобы привести себя в порядок, после чего мы продолжим путь.

Я отвернулся и прислонился к колесу повозки, закрыв глаза. Внутри, за грудной клеткой, четвёртый узел дремал, но его присутствие оставалось утешительным. Боль от ран казалась острой, но управляемой — просто цифры в отчёте о состоянии системы.

Система выдержала стресс-тест. Тактика сработала. Кисаме оказался эффективным, пусть и примитивным, инструментом. Барьер выполнил свою функцию.

Но в глубине, под слоем холодного анализа, шевелилось лёгкое чувство удовлетворения. Я отдавал себе отчёт, что это удовольствие — не инженерное, а убийственное: радость от того, что конструкция выдержала расчётные нагрузки. Мир продолжал оставаться сложной, но познаваемой системой, и я продолжал находить в ней слабые места.

Глава 32

Вес стал первым, что я почувствовал после выхода на поляну, и этот вес отличался от привычного глубинного гула в костях от утяжелителей — к той тяжести я давно притерпелся и почти перестал замечать. Здесь же меня встретил иной вес: вес тишины, нависшей над лесом подобно каменной плите перед падением. Воздух сделался густым и тяжёлым, будто его отлили из жидкого гранита. Птицы замолкли за несколько километров до этого места, а листья на деревьях застыли в неподвижности, отказавшись от шелеста.

Караван замер. Харуто издал тихий писк, похожий на мышиный, и забился в глубине своей кареты, словно надеялся стать невидимым.

Противник вышел из леса медленно, без суеты и спешки. Сразу стало понятно, что эта элита, которая не привыкла не суетиться. Два десятка шиноби в одинаковых хамаки с эмблемой Камня на наплечниках выстроились в безупречный клин, остриём направленный к нам. В центре этого построения, на шаг впереди остальных, стоял маленький сухонький старик в простом лёгком кимоно, без боевого снаряжения и каких-либо видимых доспехов. По внешнему виду он мог сойти за безобидного дедушку, но его острые, как обломки сланца, глаза и аура, которая давила на физическом уровне, выдавали истинную природу этого человека. Его чакра заставила что-то внутри меня вначале замереть, а затем встревоженно забиться. Это ощущение напоминало внезапное появление горы на плоской равнине. Я узнал его мгновенно. Это был Третий Цучикаге, Ооноки, обладатель Рассеянного генома Пыли — расширенного генома, способного стереть в порошок любую материю.

Кисаме, стоявший слева от меня, не сводил со старика взгляда. Его пальцы медленно и почти ласково провели по рукояти Самехады, и меч ответил низким глубоким урчанием. Так зверь реагирует на добычу, которая может оказаться сильнее его.

Ооноки не смотрел на Кисаме. Его взгляд прошёл сквозь меня, будто оценивал общую картину боя до его начала, и остановился на карете, где дрожал наш заказчик.

— Я слышал, вам удалось справиться с назойливыми мухами из Облака на границе, — произнёс Цучикаге. Сухо и хрипловатый голос старика разнёсся по поляне с неестественной чёткостью, без какого-либо видимого напряжения. — За это вам спасибо. Они нарушали договорённости и мешали торговле.

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. За его спиной два десятка шиноби неподвижно замерли, превратившись в изваяния.

— Но теперь, прошу, не вмешивайтесь дальше. Человек в той повозке — Харуко, бывший джоунин Деревни Скрытого Камня. Во время последней войны он выкрал из архива секретные свитки Ивы и бежал. Судя по маршруту, он направляется в Страну Железа, чтобы продать их на чёрном рынке, а я, как вы понимаете, не могу этого допустить.

Он наконец перевёл взгляд на меня. Взгляд был наполнен холодной, абсолютной решимостью. Была видна сталь этого ветерана, закалённая десятилетиями войны и власти.

— Вы выполнили свой контракт. Вы защищали его от других. Сейчас контракт окончен. Отдайте его мне, и вы можете быть свободны. Мой отряд не тронет вас. — он слегка наклонил голову, — Это разумное предложение.

Давление его чакры, до этого остававшееся фоновым, усилилось на одну едва уловимую ступень. Он как бы ненавязчиво напоминал о масштабах силы, стоящей за этими словами.

— «Бывший джоунин, выкравший секреты Ивы», — пронеслось в моей голове, и данные мгновенно встали на свои места. Тактика Харуко, его странная осведомлённость, его панический страх — всё это обретало смысл. Он оказался не просто торговцем, а беглецом, десятилетиями скрывавшимся и теперь, почувствовав себя в безопасности, решившим монетизировать украденное. Глупое решение, достойное человека, который переоценил свою удачу.

Я чувствовал тяжёлый вопрошающий взгляд Кисаме. Он ждал моего решения. Для него ситуация выглядела просто: мы окружены сильными врагами, что предвещает прекрасную битву. Но даже он, жаждущий схватки, понимал разницу между отрядом джоунинов и живой легендой, стоящей перед нами.

Мысль об отступлении скользнула по поверхности сознания и исчезла, не оставив следа. Отступить сейчас означало признать авторитет силы Ооноки выше моего расчёта, а такая трещина в восприятии создала бы слабость, которую он, как опытный хищник, немедленно использовал бы. Он не отпустил бы нас просто так. «Свободно можете идти» — красивый оборот для начала переговоров, но на деле, получив Харуко, он либо попытался бы устранить свидетелей, либо, что вероятнее, позволил бы нам уйти, но мы навсегда остались бы в его долгу. А этот старый политик умел собирать долги с процентами.

Кроме того, существовал принцип. Я принял контракт, и система, пусть и гнилая, работала на этом условии. Нарушить её под давлением — значит показать, что моя воля гнётся. А я потратил слишком много времени, чтобы выковать её в нечто несгибаемое.

Я медленно выдохнул, ощущая, как утяжелители на запястьях и лодыжках, обычно остающиеся просто фоном, откликаются глухим гулом на давление чакры в воздухе. Боль от недавнего боя оставалась приглушённой, отодвинутой в дальний угол восприятия четвёртым узлом, а сознание сохраняло кристальную ясность.

— Третий Цучикаге, — мой голос прозвучал ровно, без тени почтительности или вызова. — Ваша логика безупречна с точки зрения вашей деревни, и вы правы в своих выводах.

Ооноки слегка приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Но я работаю на Акацуки, а не на вашу деревню. Контракт заключается в доставке груза и заказчика в Страну Железа целыми и невредимыми, и он ещё не выполнен. Исходя из этого, ваше предложение для нас остаётся неприемлемым.

Тишина стала абсолютной. Давление чакры Ооноки качнулось, становясь плотнее и осязаемее. За его спиной два десятка шиноби одновременно, будто по невидимой команде, приняли боевые стойки: заскрипели ножны, зашелестели свёртки со свитками.

Кисаме издал хриплый смешок.

— Ну что, напарничек? Похоже, старичок не привык к отказам.

— Я слышал о тебе, Кисаме Хошигаки, — произнёс Ооноки, наконец переведя острый взгляд на моего напарника. — Отступник из Кири с одним из Легендарных мечей. Полагаю, ты здесь за главного?

В его голосе прозвучало лёгкое, почти неуловимое снисхождение. Он оценивал известную ему угрозу и явно считал Кисаме основным противником.

Кисаме оскалился в широкой улыбке.

— Ошибаешься, старикашка. Командует тут мой напарничек. А я просто наслаждаюсь видом.

Всё внимание Ооноки вернулось ко мне, и в его глазах промелькнуло искреннее недоумение, быстро сменившееся холодной аналитической оценкой. Его память, хранившая имена и лица всех значимых шиноби континента, дала сбой: я оставался для него пустым местом, неизвестной переменной. А неизвестное в его мире всегда было синонимом опасности.

— Ты? — просто спросил он, одним словом выражая целый спектр вопросов: кто ты, откуда, на что способен. — И по какому праву ты отказываешься от моего предложения, мальчишка?

И вновь это была проверка. Старик зондировал почву, пытаясь понять уровень моей наглости или уверенности.

Мой внутренний монолог оставался спокойным. Относительно недавно Ягура Каратачи, Четвёртый Мизукаге, носитель Трёххвостого, пал от моих рук, и теперь передо мной вновь был Каге. Ягура тоже считал себя вершиной силы, но его титул не спас его от аннигиляции, потому что титул — это ярлык, данный системой. Он лишь ограничивает твои возможности. Система же воплощает конструкт, подлежащий изучению и деконструкции.

— По праву исполнителя контракта, — ответил я вслух, опуская внутреннюю рефлексию. — И по праву того, кто стоит на вашем пути. Этого достаточно.

Ооноки медленно кивнул, будто поставил галочку в невидимом отчёте: «Самоуверенность, граничащая с безрассудством, либо признак скрытой силы, либо… Требуется уточнение».

— Жаль, — сказал он, и его голос потерял последние оттенки переговорщика, оставив лишь голый приказ. — Тогда я заберу его силой. А вас просто прикопаю.

Он не кричал и не делал громких жестов. Он просто слегка опустил ладони, обращённые к земле, и пространство вокруг нас завыло.

Это ощущалось так, будто сама планета содрогнулась в одном точечном спазме. Площадь перед нами, под отрядом Камня, осталась нетронутой, зато пространство под караваном и вокруг Кисаме вздыбилось, превратившись в бурлящее месиво из грязи, камней и вывернутых корней. Повозки накренились, крики возничих потонули в грохоте. Одновременно с этим два десятка шиноби Ивы пришли в движение идеальным строем, разделившись на две группы. Большая часть, пятнадцать человек, стремительным потоком устремилась к каравану, игнорируя хаос под ногами с практической лёгкостью. Остальные пятеро, чья чакра ощущалась плотнее и острее, развернулись в полукруг, блокируя Кисаме.

Сразу стало очевидно их намерение. Они не собирались вступать в смертельную схватку с ним. Их задача сводилась к связыванию, изоляции и недопущению помех основной группе захвата. Но Кисаме, как и ожидалось, истолковал их действия иначе. Его лицо расплылось в широкой хищной улыбке.

— Наконец-то! — проревел он и, не дожидаясь их атаки, сам ринулся навстречу пятерым, а Самехада, сбросившая бинты, жадно лязгнула челюстями.

У меня не оставалось времени на наблюдение за его схваткой, потому что Ооноки взлетел. Он подчинил гравитацию вокруг своего тела. Это движение в корне отличалось от моей Левитации. Старик рванул вверх с такой скоростью, что воздух хлопнул, словно выстрел. За собой он тащил сферическое облако обломков: камней, комьев земли, целых стволов деревьев, мгновенно вырванных техникой из грунта. Мобильный летающий арсенал двигался прямо на меня.

Началась первая фаза боя, сводящаяся в ощупывании способностей противника. Ооноки не стал рисковать, вступая в ближний бой с незнакомым врагом. Он создал дистанционное давление, пытаясь узнать о моих способностях как можно больше до решающего сближения.

Я оттолкнулся от земли, позволив Левитации вырвать меня из зоны хаотичного ландшафта. Воздух засвистел в ушах. Я поднялся ему навстречу, сохраняя дистанцию в пятьдесят метров. Утяжелители теперь ощущались в полную силу: в воздухе отсутствовала опора, и их масса тянула меня вниз, требуя постоянного расхода чакры для компенсации.

Ооноки завис на месте. Хех, крошечная фигура в центре роя камней выглядела одновременно карикатурно и чудовищно.

— Ты умеешь летать? — произнёс он с искренним изумлением в голосе. — Давненько я не видел таких шиноби. Но способность полета еще не делает тебя равным мне!

Он посмотрел на меня сверху вниз, и каменная сфера вокруг него взорвалась шквалом снарядов. Каждый камень и обломок внезапно засветился тусклым коричневым светом. Я почувствовал, как их гравитационная масса умножилась в десятки раз. Техника изменения веса превратила обычный дождь из камней в свинцовый ливень, несущий кинетическую энергию артиллерийских снарядов.

Мысль выстрелила мгновенно: уклонение в воздухе ограничено из-за огромной площади поражения, а у всех снарядов высокая скорость и критическая масса. Мне нельзя попадать даже под один из этих камешков.

Сознание щёлкнуло, открывая Первый узел на полную мощность, и прилив грубой животной энергии всколыхнул мышцы. Но этого оказывалось мало. Мне требовалась скорость, недоступная мне в обычном состоянии. Я инстинктивно потянулся к пределу и открыл Второй узел, узел Регенерации. Это действие снимало все биологические ограничители, тормозящие мышечные волокна и нервную систему. Боль от перегрузки вспыхнула и тут же была отброшена четвёртым узлом как ненужный спам. Тело превратилось в реактор, сжигающий собственные ресурсы ради мгновенного пика мощности.

Я выбрал точку — наименее плотный сектор каменного дождя — и рванул вперёд, используя Левитацию для немыслимого в воздухе разгона и манёвров. Моё тело петляло, ускорялось и замедлялось, нарушая все законы баллистики. Несколько камней просвистели в сантиметрах. Их ветер рвал ткань плаща. Один обломок размером с голову я принял на предплечье, предварительно усилив его чакрой по методу «Импульса». Глухой удар, похожий на пушечный выстрел, отбросил меня в сторону. Кость затрещала под нагрузкой, но выдержала, а Второй узел тут же принялся затягивать трещину, сжигая чакру.

Я прорвался сквозь завесу. Ооноки был уже близко. В его глазах мелькнуло одобрение, которое явно говорило: «Хорошая скорость и рефлексы. Но что ты будешь делать на ближней дистанции?»

Он ринулся мне навстречу. Маленькое тело, до этого выглядевшее хрупким, вдруг покрылось гладкой тёмной коркой, словно отполированный камень. Усиление тела стихией Земли создало каменную кожу, непробиваемую для большинства клинков и ударов, покрыло его руки, и кулак, теперь напоминающий булаву из обсидиана. Цучикаге нанёс прямой удар мне в грудь.

Анализ произошёл за долю секунды: Ооноки способен менять вес своего тела и предметов. Он делает тело почти невесомым для полёта, а во время атаки увеличивает вес кулака до максимума в последний момент, поэтому скорость удара падает. Передо мной стоял не Ягура, который сильно полагался на силу Хвостатого Зверя. Этот старик обладал сильными техниками и умело использовал их в бою благодаря огромному опыту.

Времени на сложные вычисления не было. Сработал инстинкт, отточенный в аду тренировок. Я подставил под удар ладонь, развернув её под углом, и за мгновение до контакта активировал Левитацию на самой конечности, пытаясь оттолкнуть его ударную массу, отменив её.

Это походило на попытку подставить тростинку под падающий танк.

Контакт произошёл, и по моему сознанию прошёлся взрыв боли, которую я ощутил даже сквозь фильтры узлов. Раздался хруст ломающихся костей запястья и предплечья, и меня отбросило, как пустую консервную банку, на сотню метров назад сквозь воздух. Левая рука повисла безжизненной плетью, пальцы безвольно дёргались.

Третий узел открылся самостоятельно, спасая разум от шока. Мир замедлился и окрасился в энергии: я увидел сгусток чудовищно плотной стабильной чакры Земли, вокруг которого вихрем крутились тончайшие нити управления гравитацией, и на месте удара моё собственное энергетическое поле сплющилось и порвалось.

Четвёртый узел активно работал, превращая боль в чистое топливо. Боль от раздробленной руки, от трещащих рёбер, от надрывающихся связок — вся она сжалась, переработалась и выбросилась обратно в систему как адреналиновый допинг. Боль перестала быть сигналом тревоги и стала батареей.

Я стабилизировал полёт. Моя левая рука болталась, но это уже не имело значения. Ооноки, не давая мне опомниться, оказался рядом, и его каменный кулак снова летел, на этот раз в голову.

И я сделал то, чего он не ожидал. Вместо отступления я двинулся ему навстречу, вложив всю мощь Первого узла и всю ярость Четвёртого в удар своей единственной здоровой правой рукой. На моих костяшках, за мгновение до контакта, вспыхнуло сжатое до предела серое сияние — «Распад», сконцентрированный в точку размером с горошину.

Старик видел энергию и почувствовал опасность. Инстинкт ветерана, прошедшего тысячи боёв, завопил об угрозе смерти. Его глаза расширились, и он, нарушив плавность атаки, резко дёрнул руку в сторону, меняя траекторию кулака. Мой удар с «Распадом» прошёл в сантиметрах от его каменной кожи, и в том месте, где он пролетел, воздух на мгновение исчез, создав хлопок вакуума.

Ооноки отлетел назад. Впервые за весь бой его лицо выразило настоящий шок. Он смотрел на траекторию моего кулака, затем перевёл взгляд на меня.

— Это? — спросил он, уже без прежней уверенности в голосе. — Это стихия… Это стирание?

Он явно до конца не понял, как работает «Распад», но уловил его суть. Моя способность не являлась частью известной ему системы, представляя собой внешний чужеродный фактор, и именно это напугало его.

Он дал мне ответить. Его пальцы сложились в печать — впервые за весь бой.

— Довольно! Стихия Земли: Каменные Путы!

Из пустоты, прямо в воздухе вокруг меня, сформировались десятки каменных колец, которые попытались сомкнуться на моих конечностях, шее и туловище. Создание материи из чакры на расстоянии — к такому приёму я готов не был. Каждое кольцо мгновенно становилось невесомым для создателя и невероятно тяжёлым для меня. Черт, весьма неприятно. Это весьма универсальная техника захвата и обездвиживания.

Вместо борьбы с кольцами я распустил их. «Распад» вырвался из меня коротким, но мощным импульсом, коснувшимся каждого кольца. Каменные путы просто перестали существовать, оставив после себя лишь лёгкую каменную пыль, которую тут же унёс ветер.

Но цена этого действия оказалась ужасна. Мои резервы, и без того тающие, упали до критического уровня. Все четыре узла пылали, выжигая меня изнутри. Левая рука превратилась в грубую раздробленную массу под тканью одежды. Дыхание стало хриплым, а в горле стоял вкус крови.

Внизу, на земле, картина выглядела не лучше. Кисаме, покрытый порезами и ожогами, яростно отбивался, но его окружали восемь шиноби Ивы, которые не лезли на рожон, методично изматывая его, связывая водяными потоками и техниками Земли. Несколько тел лежало неподвижно, но врагов все еще было много. Основная группа врага почти добралась до кареты, откуда доносились крики и звон стали. Возничие пытались сопротивляться, но это была агония безнадёжных.

— «Паршиво, — холодно подумал я . — Если бой продолжится в том же духе, этот старикашка доведёт меня до могилы. Кисаме оказался не в лучшем положении и помочь мне не сможет. Выполнение этой миссии простым способом становится невозможным. Придётся отступить».

Принятие решения заняло микросекунду.

— КИСАМЕ! — мой голос, хриплый от напряжения, прорезал грохот боя. — БЕРЁМ ЦЕЛЬ И ОТХОДИМ СЕЙЧАС ЖЕ!

Он, отбивая очередную атаку, мельком глянул вверх. В его глазах бушевала ярость зверя в капкане, но там же читалось и понимание. Он кивнул один раз и начал действовать.

Ооноки услышал мои слова, и его лицо исказилось гримасой гнева.

— Нет! Вы никуда не уйдете! Стихия Пыли…

Он начал складывать ладони для своей коронной техники. У меня оставалось ни времени, ни сил на тонкую работу. Требовалось создать максимальный всепоглощающий хаос, чтобы выиграть время.

Я спикировал к земле, оказавшись прямо в центр поляны, где шла основная сумятица. Меня несли остатки инерции и отчаяние. Ооноки, прервав технику, ринулся за мной.

Я приземлился на одно колено, и моя разбитая левая рука бессильно ударилась о землю. Я вложил в правую ладонь последние остатки чакры и впечатал её в почву.

По округе начал расходиться импульс чистой аннигиляции, выпущенный для максимальной области воздействия.

Серый свет, яркий, пожирающий все другие цвета, рванул из точки под моей ладонью и разошёлся волной. Трава, камни, корни деревьев, брошенное оружие — всё, к чему он прикасался, просто исчезало, оставляя после себя идеально гладкую мёртвую воронку. Волна распространялась во все стороны, поглощая и шиноби Ивы, которые не успели отскочить. Они даже вскрикнуть не успели.

Ооноки, уже почти настигший меня, резко затормозил в воздухе Его глаза расширились от ужаса и непонимания. Он увидел, как реальность стирается, и инстинктивно выставил перед собой каменную стену, но серая волна, коснувшись её, просто съела преграду, будто её никогда и существовало. Он отпрянул, поднявшись выше, в безопасную зону.

Вихрь аннигиляции длился три секунды, но этого хватило. Образовалась воронка диаметром в полсотни метров, на дне которой лежала гладкая, как стекло, спекшаяся земля. Хаос сменился гробовой тишиной.

Выигранного времени хватило Кисаме. С рыком победителя он вытащил Самехаду из тела противника и рванул к карете. Одним ударом плашмя он выбил дверцу, схватил за шиворот орущего Харуко и, перекинув его через плечо как мешок с картошкой, ринулся прочь от поляны, в сторону густого леса.

У меня не осталось сил даже на Левитацию. Узлы захлопнулись один за другим, и плата за их использование навалилась на меня со всей своей чудовищной тяжестью. Слабость, в тысячу раз хуже любой боли, сковала тело. Темнота поползла по краям зрения. Я поднялся, шатаясь, и побежал в противоположную от Кисаме сторону, чтобы разделить преследование. Каждый шаг отдавался огнём в лёгких, каждый взмах единственной здоровой руки казался подвигом.

Позади раздался яростный, приглушённый расстоянием крик Ооноки, отдающего приказы. Но преследовать нас через зону, где сама земля была «съедена» до стеклянной гладкости, казалось бессмысленным и опасным занятием. У них оставались раненые, шок от увиденного и разрушенный план захвата.

Я бежал, спотыкаясь о корни и теряя ориентацию в пространстве. Лес принимал меня в свою прохладную безразличную темноту. Где-то далеко, с другой стороны, должен был бежать Кисаме с нашей ношей.

Левая рука висела плетью. Боль, теперь уже настоящая, живая и всепоглощающая, начинала прорываться через разрушенные фильтры Четвёртого узла. Я проиграл эту битву — потерял караван, потратил колоссальные ресурсы и получил тяжёлое увечье.

Но я остался жив. Ооноки узнал о моём существовании и о моей силе. Кисаме выжил и, возможно, даже сохранил цель. Мы отступили, но не сдались.

И где-то в глубине, под грудной клеткой, спящий вулкан Пятого узла впервые за всё время слабо, почти призрачно дрогнул. Даже это поражение, эта цена и эта боль становились для него топливом.

Я бежал в темноту, оставляя позади тишину мёртвой земли и гнев бога-ниндзя, которого я заставил отступить ценой собственной крови, но заставил.

Глава 33

Сознание вернулось ко мне медленным, тягучим наплывом. Сначала была глухая, ватная пустота, обволакивающая тело, как смола. Я лежал в чем-то? На чем-то? Нет, я был в подвешенном состоянии, не имея точки опоры. Грубые кожаные ремни впивались в запястья, предплечья и лодыжки.

Я открыл глаза. Темнота была не абсолютной, но близкой к тому. Единственным источником света являлась тусклая щель где-то у пола, вероятно, под дверью. Воздух пах сырым камнем, ржавым металлом и сладковатой затхлостью старой крови. Я повис спиной к холодной, шершавой стене и лицом к пустоте камеры.

Анализ пошел автоматически, преодолевая остаточный туман в голове.

Я был подвешен, руки разведены в стороны, ноги вместе. Классическая поза для обездвиживания и пыток. Минимальное мышечное напряжение, но долгое пребывание в таком положении вызовет судороги и нарушит кровоток.

Мое физическое состояние оставляло желать лучшего. У меня было тяжелое истощение чакры. Все узлы закрылись. Чакра едва теплилась где-то в глубине, подавленная внешним воздействием. На груди и под ключицей я чувствовал чужеродное, холодное жжение печати. Левая рука... я попытался пошевелить пальцами, но ответом мне стала тупая, отдаленная боль, словно из-за толстого слоя ваты. Ее наскоро залечили? Не уверен. Связки срослись, а кости встали на место. Регенерация? Нет. Скорее, продвинутая медицинская техника Ивы. Они не могли позволить мне умереть от шока или заражения, ведь, пусть я и являлся негодным инструментом, но все еще мог послужить хорошим источником информации.

Я находился в небольшой камере с высокими потолками. Пол был каменным и неровным. Снаружи не было слышно звуков. По всей видимости, помещение было изолировано.

Наверное, мне следовало чувствовать гнев, страх, отчаяние, но я чувствовал только холодную, методичную усталость и легкое раздражение, как от неудачного эксперимента. Я проиграл тактическую схватку, и ценой этого стало пленение.

Я позволил векам сомкнуться, сосредоточившись на дыхании. Медленный вдох. Выдох. Шаг за шагом я оттеснял остатки слабости, собирая осколки ясности. Я заставил себя проиграть бой снова, от начала до конца, ища точки, где решение об отступлении стало неизбежным. Их было немного. В основном — чистая разница в массе, опыте и ресурсах. Ошибкой было само вступление в бой. Но иного выбора, сохраняющего лицо Акацуки и мою собственную волю, не было. Интересный парадокс.

Время в темноте текло без форм. Минута? Час? Сложно было сказать. Мое тело стало инструментом измерения — сначала онемели кончики пальцев, затем начало ныть плечо, к которому прикипела окровавленная ткань моей майки.

И тогда за дверью послышались тяжелые, мерные шаги. Их обладатель явно не пытался скрыть свое присутствие. Незнакомец остановился прямо напротив моего помещения. Щелчок железного засова, скрип петли. В щелочку под дверью, шириной в палец, брызнул узкий луч чуть более яркого света. В нем мелькнула тень. Чей-то взгляд быстро пробежался по содержимому камеры, оценивая ситуацию. Он не обошел стороной и неподвижную фигуру, являющуюся, пожалуй, единственной частью скудного интерьера. Я не шевельнулся, лишь приоткрыв глаза, чтобы встретить этот взгляд из темноты. В щели мелькнуло белый налобник Ивы. Затем щель захлопнулась. Шаги удалились, но уже быстрее. По всей видимости, это был охранник, который сразу же отправился докладывать о том, что образец пробудился.

Я использовал паузу, чтобы еще раз провести инвентаризацию. Печать подавления была мастерской работы. Она не блокировала чакру полностью — это убило бы носителя, — но сжимала ее, делая недоступной для формирования любой техники сложнее базового усиления. Попытка прорвать ее силой в моем состоянии была равносильна попытке сломать стальную дверь надорванными мышцами. Уничтожить её при помощи Распада – вовсе не проблема. Любая печать, питающаяся от внешнего источника или от чакры жертвы, имеет слабые точки. Но для их вычисления нужны часы концентрации, которых у меня, скорее всего, не будет.

Шаги вернулись. На этот раз засов загремел основательно. Толстая, обитая железом, дверь со скрипом распахнулась вовнутрь, и в камеру влился поток желтоватого света от факелов в коридоре. В дверном проеме, не переступая порог, стоял Ооноки.

Он казался еще меньше и суше, чем в бою, вне ореола летящих камней и давящей ауры. Просто старик в простом кимоно с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как руслами высохших рек. Но глаза... глаза были те же. Острые, как обсидиановые скалы, лишенные всякой старческой дряхлости. Они изучали меня с холодным, безличным интересом, с каким геолог изучает странный, неизвестный минерал.

Я молчал, позволяя ему смотреть.

– Очнулся, – произнес Ооноки. Его голос в маленькой камере звучал сухо и гулко, отскакивая от стен. – Выносливость у тебя, надо признать, нешуточная, особенно для того, кто сломал почти всё с одной стороны.

Я не ответил, продолжая смотреть ему в лицо. Губы чуть растянулись в подобие улыбки, лишенной тепла.

– И молчаливый, – заметил он, делая шаг внутрь. Дверь за ним осталась открытой, но в проеме я видел смутные силуэты двух охранников. – Это можно понять. Начнем с имени. Твои напарник и цель скрылись в болотах. Проследить за мечником с нашими потерями... задача неблагодарная. Но ты остался. Так, кто ты?

Он ждал. Тяжелая и звонкая тишина повисла между нами.

– Меня зовут Шигараки Томура, – наконец сказал я. Голос оказался чертовски хриплым и лишь отдаленно напоминал мне свой. Сказывалось пересохшее горло. – Член организации «Акацуки». Этого достаточно.

– Шигараки... – Ооноки повторил фамилию, и в его глазах промелькнуло свет. Несложно было понять, о чем задумался старик. Он приступил за разгребание своей немаленькой памяти в поисках нового имени. Хех, жаль его разочаровывать, но ни моя фамилия, ни имя ничего тебе не даст. У меня нет клана, и я никак не связан с известными ниндзя. – Откуда? Коноха? Туман? Облако?

– Ниоткуда, – пожал я плечами, насколько позволяли ремни. Жжение в травмированной руке усилилось. – Или ото всюду. Мы, наемники, не имеем родины. Только контракты.

– Не имеете? – в голосе Ооноки зазвучала едва уловимая, ледяная усмешка. – Твой стиль... весьма нестандартный. Эта способность стирать материю очень похожа на мой расширенный геном, вот только... я не ощутил, как ты смешиваешься природные атрибуты чакры. Что это?

Это был вопрос, которого я ждал, и на который у меня не могло быть удовлетворительного ответа.

– Семейный секрет, – ответил я, смотря в стену за его спиной. – Дар предков, или проклятие. Зависит от точки зрения.

– Не шути со мной, мальчишка, – голос Ооноки не повысился, но в нем проступила сталь настоящего лидера. Нет, старик, ты меня не проймешь ни своей аурой, ни красноречием. Я уже знаком с 3 каге, одного из которых закопал. На меня такие детские уловки не сработают. – Ты стер часть моего леса. Ты стер моих людей. Ты обладаешь силой, которая не вписывается ни в какие известные рамки. Такое не рождается из ниоткуда. Кто твои родители? Кто тебя обучал?

Я медленно перевел взгляд на него. В свете факелов его морщинистое лицо казалось маской древнего духа... маской, которая держится на последнем издыхании. Мои глаза непроизвольно вспыхнули. Да, старик, ты злишься и ненавидишь, но меня ли? Ты недооценил мои возможности и поплатился за это, так что единственный виновный во всем случившемся – это ты сам. Но... сможешь ли ты признать это? В эту игру можно играть вдвоем...

– А вдруг, – произнес я с наигранной задумчивостью, – я твой внебрачный внук? У тебя, старика, наверняка за долгую жизнь по деревням разбросано немало таких... неучтенных родственников. Может, сила Пыли в нашей семье мутировала?

На камеру опустилась давящая атмосфера. Охранники в дверях замерли. Ооноки не двинулся, но давление, исходящее от него, стало осязаемым, физическим. Бр-рр, как страшно... Уже боюсь-боюсь. Неужели, это всё, на что способен один из сильнейших ниндзя нынешней эпохи? Глаза старика сузились до щелочек.

– Ты пытаешься меня разозлить, – констатировал он, в моменте подавляя весь гнев и ярость. Удивительный самоконтроль! Я бы даже поаплодировал, если бы руки не были заняты. – Это тактика не подходит для загнанный в угол крысы... Вызвать эмоции, заставить потерять хладнокровие, надеясь на ошибку. Но это весьма примитивно для того, кто смог так долго продержаться против меня, – примитивно.

Отчасти, он был прав. Это была бутафория. Отчаянная, циничная попытка нащупать слабость и сыграть на возможно болезненной теме наследственности и семьи. А старикашка то не глупый. Умеет читать атмосферу и подавлять свои чувства... Впрочем, это все сказывается его опыт, не более того.

– Мне жаль, – продолжал он, а в его голосе впервые прозвучала какая-то странная, усталая нота, – но у меня нет времени на игры в угадайку. Ты — непредсказуемая угроза с неизвестным происхождением. Ты напал на ниндзя Скрытого Камня, а у меня есть долг перед деревней. Я должен понять, что ты такое, и нейтрализовать угрозу.

Он повернулся к дверям.

– Я передаю тебя специальному отделу. Они мастера своего дела, так что через несколько дней они выбьют правду из твоих костей, нервов и криков. Сопротивление лишь продлит процесс. Но, судя по всему, ты из тех, кто не ищет легких путей.

Он сделал шаг за порог, обернувшись ко мне в последний раз. Его лицо в свете факелов было похоже на лик каменного идола.

– Ты узнаешь, – бросил он напоследок, будто вынося мне приговор, – что сила Камня — не только в умении дробить скалы. Она в умении выстоять, выдержать любое давление, и перемолоть в порошок всё, что этому давлению противится.

Дверь захлопнулась. Свет исчез, поглощенный тьмой. Щель под дверью снова была единственным напоминанием о существовании иного мира.

Я остался один. Слова Ооноки висели в воздухе. Очевидно, что меня ждали пытки. Система, в которую я сейчас попал, была проста и эффективна: извлечь информацию, затем ликвидировать источник опасности.

Испытывал ли я страх? Нет. Было что-то иное. Холодное, ясное осознание новой фазы. Эксперимент продолжался, только теперь я был не исследователем, а образцом. Образцом, который будут пытаться разобрать на части, чтобы понять принцип действия.

Я снова закрыл глаза, сосредоточившись на едва уловимых ощущениях тела. Печать на груди пульсировала чужим, мерзким ритмом, высасывая чакру. Но я уже нащупывал ее структуру. Сломать её я смогу в любой момент, но для этого нужно найти этот самый момент. А, пока что, можно изучить сам её принцип. Все же фуиндзюцу Камня и Конохи отличалось.

Шаги пришли раньше, чем я ожидал. В этот раз они были легкими, почти неслышными, в отличие от тяжелой поступи охранников или властного шага Ооноки. Дверь открылась без предупреждающего скрежета засова. Интересно, неужели её просто не закрыли на замок?

В камеру вошла высокая, стройная девушка с бледной кожей и короткими темными волосами, собранными в беспорядочные пучки. На ней было простое медицинское кимоно поверх стандартной формы ниндзя Ивы, на руках — тонкие перчатки. Ее лицо было сосредоточенным, в глазах была смесь внимательности и усталости. Она несла небольшой деревянный ящичек.

Она даже не взглянула на меня сначала, окинув взглядом камеру, будто оценивая условия содержания пациента. Потом ее взгляд упал на меня. В её глазах не было и намека на жалость. Казалось, она просто зафиксировала, что я нахожусь в сознание, после чего, молча, поставила ящик на пол, подошла ко мне и, не спрашивая разрешения, положила кончики пальцев на запястье моей здоровой руки. От ее прикосновения исходило легкое, целебное тепло. Не узнать чистую медицинскую чакру я не могу. Она закрыла глаза на мгновение, и ее брови слегка сдвинулись. Затем она перешла к сломанной руке, ее пальцы осторожно, но уверенно ощупали кость от плеча до кончиков пальцев, игнорируя мою непроизвольную гримасу.

– Вот же рукожопые, – раздраженно выпалила она, явно не сдерживая свои эмоции. – Полевые иръёнины не могут даже кости нормально срастить. Собрали как попало. Нервные узлы пережаты, капилляры порваны. Будет атрофия, если не переделать.

Она говорила не мне, а словно конспектировала для себя. Открыла ящик, достала несколько свертков с травами, пузырьки и нечто, похожее на хирургические инструменты из полированной кости. Ее движения были быстрыми и экономными.

Именно в этот момент в дверном проеме возникла новая фигура. Молодой парень в свободной, неформальной одежде с длинной светлой челкой, прикрывающей один глаз. На его лице играла легкая, почти беспечная ухмылка, не соответствовавшая месту.

– Куроцучи, а что со стариком? Он так пылает сегодня. – спросил он, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Его голос был высоким, немного инфантильным. Девушка бросила на него раздраженный взгляд, и парень поспешил пояснить. – Он там в зале совета такой злой, что у него, кажется, сейчас борода камнями сыплется.

Девушка, не отрываясь от подготовки инструментов, тяжело вздохнула.

– Я его добрым никогда не видела, Дейдара. Но сегодня… да. Хуже обычного.

– Хм, – парень по имени Дейдара усмехнулся. Его единственный видимый голубой глаз сверкнул в полутьме. – Интересно. А я думал, он уже достиг дна злости, когда мои новые «творения» обратили стену нового корпуса в пыль. Но, видимо, есть куда падать.

– Перестань, – отрезала девушка, вернув на него взгляд. В ее усталых глазах мелькнула злость. – Ты не понимаешь? На границе полегли два десятка джоунинов. Плюс еще столько же ранены. А «Снаряд Земляного Дракона» Оноки-сама стер с лица земли целый сектор леса. И все из-за…

Она резко повернула голову ко мне, и впервые в ее взгляде появилось что-то острое и колючее. Не скажу, что это была личная ненависть. Больше походило на горечь утраты и тяжелой, грязной работы, которая свалилась на ее плечи.

– … из-за этого. Он и есть причина всех наших бед.

Она снова наклонилась ко мне. У неё в руках засверкала тонкая костяная игла, обернутая голубоватым сиянием чакры.

– Придется заново ломать и ставить, – обратилась она уже ко мне, полностью подавив былые эмоции. – Будет очень больно. Печать подавления блокирует глубокую анестезию. Тебе придется терпеть.

Я не ответил, продолжая наблюдать за ней и этим болтливым Дейдарой. Их динамика была весьма занимательной, не походя на все известное мне. Куроцучи является медиком, вероятно, B-ранга. До А-ранга её способности не дотягиваются. Что же говорить о личности — умелая и уставшая от войны девушка. Ее раздражение направлено на ситуацию, на саму причину лишней работы и потерь. Дейдара же относился к совершенно другому типу. Его походка и манера общения были небрежными и даже вызывающими. Чувствовалось, что молодая кровь в нем кипит, а в глазах то и дело мелькали искры вызова. И... когда он говорил об искусстве, мне же не показалось, но в его зрачках мелькнуло безумие? Хе-хе, кажется, я нашел еще одного фанатика искусства на своем пути. Впрочем, загадывать еще рано. И вот такие шиноби занимают высокие посты в Деревне Скрытого Камня? Ну, учитывая тот факт, что они свободно зашли в камеру с особо опасным преступником, они, как минимум, стоят выше большинства ниндзя по статусу. Даже АНБУ требуется особое разрешение для подобного и, если у Куроцучи такое разрешение могло быть (все же она медик), то у Дейдары – нет.

Куроцучи поднесла иглу к моему плечу, заранее обработав месту старого, кривого сращения. Ее глаза встретились с моими. Я дал ей понять легким кивком, что она может действовать. Эта девушка, сама того не зная, давала мне гораздо более ценную информацию, чем хотела. Из их разговора я мог сделать некоторые выводы о настроениях в деревне, масштабе потерь и том, что я стал для них не просто пленником, а символом катастрофы.

Игла вошла в плоть. Острая, яркая, живая боль пронзила руку, затмив на мгновение даже тупое жжение печати. Я не издал ни звука, лишь мышцы живота непроизвольно напряглись. Я продолжал смотреть прямо перед собой, сквозь нее, в каменную стену, мысленно начиная новый протокол наблюдения.

Значит, эта Куроцучи обладает медицинскими техниками. Её познания в медицине неплохи, но сам бы я лучше вылечил свои раны. Вот только кто даст пленнику лечить себя самостоятельно?

Дейдара в плане оценки и анализа был более интересной личность. Он демонстративно пренебрегал статусом Ооноки, называя его стариком. Учитывая его слова об искусстве, у него также была некоторая жажда признания.

А боль тем временем растекалась по руке горячими волнами, каждая из которых была четким указанием: здесь порвано, здесь смещено, а здесь мертво. Куроцучи работала быстро. Ее пальцы, обернутые целебным светом, следовали за иглой, ломая неправильно сросшуюся кость с хрустом, который отдавался у меня в зубах.

Это была тоже пытка, просто поданная под другим соусом, и я принимал ее, как принимал все остальное — очередной набор вводных для своей вечной, тихой работы по деконструкции мира, который решил разобрать на части сначала меня.

Чтобы выбраться из плена, мне нужно набраться терпения. Очень хорошо, что они сняли с меня утяжелители. Теперь я ничем не ограничен. Если мои кости будут целы, а резерв чакры восстановится хотя бы на 10 процентов, я смогу выбраться из пут и уничтожить печать. Вот только это лишь первый этап для побега. Дальше мне придется столкнуться с шиноби Ивы, ведь никто просто так не выпустит меня из деревни, а любая битва, начавшаяся внутри Ивагакуре, тут же будет отмечена сенсорами и привлечет кучу внимания. Вероятно, мне потребуется помощь со стороны, чтобы выбраться, однако... кто мне поможет сбежать?

Глава 34

Через некоторое время Куроцучи отступила, вытерла инструменты о какую-то тряпку и стала укладывать их в ящик. Её движения говорили об окончании работы. Дейдара, прислонившись к косяку, всё это время наблюдал с ленивым интересом.

– Ну что, исправила творение полевых горе-мастеров, м-м? – спросил он с явной насмешкой в голосе, которая, впрочем, была направлена куда-то вовне.

– Насколько возможно в этих условиях, – отрезала Куроцучи, не глядя на него. – Нервные пути восстановятся сами, если ему хватит жизненной силы. А если нет… – Она пожала плечами. Для меня это было красноречивее любых слов. Мне явно оказали минимальную помощь, чтобы я не загнулся.

И все же удивительно, как велико влияние чакры на смертный организм. Стоит лишить её восстановления, уменьшив объем до 5%, как болевой порог и регенерация падают во много раз. И нет, я не умер бы от текущих ран. Мой организм умел работать в критическом режиме, поддерживая жизнеобеспечения даже в таком дерьмовом состоянии, однако помощь этой девушке нельзя отбрасывать. Её действия значительно упростили мне восстановление сил, хотя, не удивлюсь, что для других такой уровень повреждений был граничным, находясь где-то между полутрупом и трупом.

Занимательно выходит. Что так значительно укрепило мое тело и живучесть? Тренировки Ерихимэ? Выход за пределы при помощи открытия узлов? Или постоянное использование медицинской чакры для стимуляции организма? А, быть может, сказалось влияние Импульса? Внутри все будоражит от интереса, но все же, думаю, ответ лежит на поверхности. Каждая моя тренировка, каждое испытание, через которое я прошел потом и кровью, нашло отражение в моем теле и, возможно, в душе.

Куроцучи взяла ящик и кивнула Дейдаре, собираясь уйти. Её взгляд скользнул по мне, проводя очень быструю, профессиональную оценку. Через мгновение девушка отвернулась. Догадаться до того, что крутиться у неё в голове было не сложно. Этот взгляд без ненависти и жалости, устремленный на меня, давал огромный простор для мысли. Девушка сильно устала, однако её действия, возможно, являющиеся результатом рефлекса, говорили о том, что она очень ответственно относится к своим обязанностям.

Именно в этот момент, в щели между уходящей болью и наступающей пустотой, я и ухватился за тонкую ниточку, собираясь забросить крючок. Мой голос вышел хриплым. Попить воды мне так и не дали, так что хрипота никуда не исчезла.

– Дейдара.

Он уже было развернулся вслед за Куроцучи, но замер и повернул голову, явно удивляясь, что я могу говорить. Его единственный видимый глаз сузился от любопытства.

– Ты говорил об искусстве, – продолжил я, стараясь придать каждому слову вес. Говорить было тяжело. Мне явно требовалось время на отдых, однако от этого разговора зависела слишком многое. Поэтому я собрался с силами и вложил последние силы в концентрацию, чтобы язык не заплетался. – Твои «творения», что обратили стену в пыль. Что это? Взрыв? Разрушение? Или… нечто большее?

Куроцучи, уже стоя на пороге, тяжело вздохнула. Этот звук уже послужил ответом на многие вопросы. Слишком уж много в нем было неподдельного, уставшего раздражения. Я бы даже посмеялся от комичности этой ситуации, однако силы слишком быстро таяли. Оставаться в сознании было тяжело.

– Опять за своё, – произнесла она, но уходить не спешила. Девушка застыл в дверях, будто дав себе отсчёт до десяти.

А Дейдара… Дейдара преобразился. Ленивая усмешка сошла с его лица, сменившись внезапной, живой заинтересованностью. Он сделал шаг вперёд, вглубь камеры. Голос собеседника потерял нарочитую небрежность.

– «Нечто большее»? – переспросил он с искренним, почти детским интересом. – Ты думаешь, это просто взрыв? Ба-бах, и нет стены? Как примитивно, хм.

Он покачал головой. Его челка колыхнулась.

– Нет. Это не разрушение. Это – единственный, неповторимый, идеальный миг преображения. Миг, когда материя, застывшая в своей скучной форме, вдруг вспыхивает! Высвобождает всю энергию, всю свою скрытую сущность в одном ослепительном акте! И её форма в этот миг… она прекраснее, чем когда-либо. Это и есть искусство! Миг, застывший между бытием и небытием! Искусство – это ВЗРЫВ!

Он произнес последнее слово с таким жаром и фанатичной убежденностью, что воздух в камере, казалось, затрепетал. Куроцучи закатила глаза.

– Вот и понесло, – пробормотала она. – Я ухожу. У меня ещё пол-лазарета таких же «произведений искусства» ждут. Дейдара не задерживайся.

Она вышла, хлопнув дверью камеры. Но её уход уже ничего не значил. Моя приманка сработала. Дейдара смотрел на меня теперь не как на пленника, а как на возможного собеседника, пусть странного, изуродованного, но заинтересовавшегося сутью его искусства.

И тут во мне что-то сорвалось. Холодная, аналитическая часть меня, которая всегда наблюдала со стороны, вдруг отступила. Из самых потёмков, из той самой пустоты, что зияла во мне после Конохи, Учиха и всей этой бесконечной цепи предательств и экспериментов, поднялось что-то горячее, острое, почти яростное.

– Миг… – повторил я его слово. Я и сам не заметил, как мой голос преобразился. Мне не помешало наличие пересохшего горла и слабости. Голосовые связки напитались чакрой, начав звучать глуше, с надрывом, будто я говорил сквозь пепел. – Ты говоришь о миге преображения. О вспышке. Ты видишь красоту в энергии, в свете, в грохоте.

Я невольно дернулся, пытаясь жестикулировать руками, но боль в переломанной руке ударила новым, огненным витком. Я зашипел, но не остановился. Эмоции, долго сжимаемые как пружина, рвались наружу.

– А я… я вижу красоту в том, что после, Дейдара. В том, чего нет.

Он замер, а его брови поползли вверх. Интерес сменился настороженным любопытством.

– Представь, – продолжал я, уже не в силах остановиться. Слова лились сами, обжигая губы. – Не вспышку. Не трансформацию. А… тишину. Абсолютную, совершенную тишину. Не «ба-бах», а… «фью». Как будто кто-то стёр ластиком кусок реальности.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором встало нечто, что я редко допускал в своё сознание в чистом виде – ощущение.

– Когда моя сила касается чего-то… оно освобождается. Материя не взрывается и не горит. Она просто… перестаёт быть связанной. Атомы от атомов, связи рвутся, и всё это рассыпается в невесомый, идеальный пепел. Именно в этот миг, в ту микро-секунду, когда существование объекта уже отрицается, а его отсутствие ещё не стало фактом… там, в этой щели, – я открыл глаза и посмотрел прямо на него, и, должно быть, в моём взгляде было что-то, что заставило его не отвести глаз, – там и есть истинная форма. Форма ничего. Форма чистого, незамутнённого, девственного небытия. И это… это самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мой голос сорвался на хрип. Я задыхался, как будто только что пробежал марафон. В груди что-то бешено колотилось. О да, я испытывал это раньше, но так давно, что успел позабыть. Это было ликование, экстаз чистейшего признания своей сути! Я вывернул наружу самую гнилую, чудовищную сердцевину своей сущности, о которой никогда и никому не говорил. Даже самому себе признаться в чем-то подобным было страшно, но, кажется, этот блондин заставил что-то внутри меня сломаться.

– Это не искусство созидания, как у тебя, – прошептал я слова, в которых было больше силы, чем в любом крике. – Это искусство окончания. Катарсиса. Когда все сложности, противоречия, вся грязь и боль мира разрешаются одним простым, элегантным действием – стиранием. В миг этого стирания… мир на мгновение становится чистым и совершенным. Таким, каким он должен быть.

Я умолк. В камере повисла тишина, ещё более глубокая, чем до этого.

Дейдара не двигался. Он смотрел на меня и не смел увести взор своего единственного голубого глаза с моего лица. В его взгляде не было отвращения или страха. Парень замер от оцепенения и неверия, которое отчетливо читалось на его лице. Лишь спустя несколько секунд в его глазах начало медленно расти понимание, которое уже быстро и удивительно ярко вылилось в дикий, почти безумный восторг.

– Хм – м– м… – это было первое, что он смог выдавить из себя. Блондину явно было невероятно сложно подобрать слова, но даже это жалкое междометие объявило о том, что мой случайный порыв хорошо ударил по немую За единственным звуком скрывался целый мир удивления и открытия. – Искусство… аннигиляции. Прекрасный миг абсолютного конца… Ничего… как форма…

Он говорил тихо, как бы пробуя слова на вкус. Его глаза горели. Он увидел художника, пусть и работающего в самой чёрной, самой запретной палитре из всех возможных.

И в этот момент, глядя на его завороженное лицо, до меня дошло.

Он понял эстетически. Моя сила, мой «Распад», который для Ооноки был угрозой, для Куроцучи – проблемой, для меня самого – инструментом и проклятием… для Дейдары являлся чистым воплощением музы. Взрывы – это тоже красиво, хотя мой наставник, если он все еще жив, явно ненавидит взрыву больше всего в своей жизни. Даже жалко, что я не смог посмеяться над его поражением Бакуго...

Впрочем, сейчас это было неважно. Глядя на фанатизм в глазах Дейдары, я догадался, что подобрал ключ к чему-то гораздо более важному, чем просто схожесть взглядов. Вероятно, я нащупал главную слабость в неприступной стене системы под названием «Деревня Скрытого Камня».

Я медленно откинулся на холодную стену, чувствуя, как дрожь откровения сменяется ледяной, привычной ясностью. Эмоциональный всплеск схлынул, оставив после себя чистый, холодный анализ.

Картина, начавшая складываться в моей голове, уже обрела четкость. Передо мной был вспыльчивый и восприимчивый к манипуляциям на почве искусства человек. Дейдара стремился к развитию, он желал познать новые виды искусства, однако новые вещи – не всегда безопасны. Вероятно, именно из-за этого он презирает рутину и авторитет «старикашки» Ооноки. Они ограничивают его искусство, заставляют работать внутри системы ценностей деревни, а душа художника требует, нет, жаждет свободы! Без неё любое творчество будет подавлено и лишено главной своей особенности – взгляда личности на мир.

Нет никаких сомнений в том, что мои слова задели его. Он увидел в моей силе свою красоту и, пусть ему не довелось увидеть её воочию, однако то пламя, с которым я рассказывал о нем, передалось и Дейдаре, разжигая в нем первые угольки. Да, их все еще можно успеть затушить, если знать о проблеме, но... об этом же никто не знает и не узнает до самого конца.

Сердце билось ровно и мерно. Боль в руке полностью превратилась в фон.

Выбраться из Ивагакуре будет не так уж и сложно, как я думал первоначально. Мой наставник был прав. Самые крепкие стены рушатся не от тарана нападающих, а от трещины изнутри, сделанных нерадивыми поборниками с властью за свою свободу. Нет никаких сомнений. Трещины, которые я собирался найти внутри системы Ивагакуре, были, но данная система существует уже слишком давно. Местные властители уже должны были обнаружить большинство трещин и залатать их, используя пропаганду, законы и свой авторитет. Создать трещину снаружи системы невозможно, поэтому мне бы пришлось хорошенько постараться, чтобы найти в плотной каменной стене щели, давление на которое вызовет тряску, однако встреча с Дейдарой все значительно упростила. Учитывая его положение и влияние на систему, он сам являлся живой трещиной в системе... трещиной у самого фундамента, разрастания которой, возможно, и не разрушит стену, но заставил её многолетние кирпичики пошевелиться.

***

За пределами Ивагакуре. Холодная пустошь.

Кисаме Хошигаки стоял посреди белоснежного поля. За спиной, завёрнутая в пропитанный грязью плащ, безмолвно лежала его ноша — торговец Харуто, чьё бормотание давно перешло в тихий, шоковый бред. Задание было выполнено. Цель доставлена контрагенту на окраине Страны Железа, который сейчас пытался поговорить с Харуто. Деньги получены. Но успех отдавался во рту вкусом гнили и пепла.

Он снял с пальца кольцо Акацуки. Чакра, влитая в него, вызвала слабое, едва заметное свечение. Картинка перед внутренним взором не спешила формироваться, однако в голове мечник раздался плоский и лишённый интонаций голос.

– Говори, – заговорил Пейн, выходя на связь.

– Миссия завершена. Груз доставлен, – отчеканил Кисаме низким голосом. – Но возникла проблема. Мы угодили в засаду, которую возглавил лично старик цучикаге, и Шигараки попал в руки Камня.

На другом конце связи воцарилась настолько плотная пауза, что её можно было потрогать.

– Обстоятельства? – спросил Пейн.

– Цучикаге требовал выдать нашего клиента. Шигараки отказался. Мы вступили в бой, однако силы оказались неравны. Томура спровоцировал цучикаге на себя и отвлек внимание, давая мне время уйти с целью. – Кисаме стиснул зубы. В его тоне впервые прорвалось нечто, похожее на уважение, смешанное с раздражением. – Этот идиот дрался до последнего. Ему нанесли тяжёлые раны. Однако мне удалось оторваться.

– Местоположение пленника?

– Ивагакуре. Думаю, его держат в тюремном комплексе на глубине нескольких десятков метров. Я не смогу в одиночку вытащить его. Мне нужна помощь кого-то из Акацуки.

У Кисаме был огромный опыт в диверсионных миссиях, на которых требовалась скрытность. Во время Третьей Мировой войны, Хошигаке, являлся, пожалуй, главным специалистом Киригакуре в этой области, однако с тех времен прошло немало лет. Кисаме значительно увеличил объем чакры, благодаря Самехаде. Скрыть свои резервы полностью стало практически нереально. Как хвостатые не могут незаметно подобраться к Скрытой Деревни ниндзя, так и Кисаме не способен полностью скрыть свою чакру.

Сражаться же против целой Великой деревни в одиночку... Нет, Кисаме любил битвы и даже был рад столкнуться с равными или чуть превосходящими его по силе противниками, однако даже его запасов чакры и масштабных ниндзюцу будет недостаточно, чтобы совладать с несколькими тысячи шиноби, среди которых будет несколько десятков джоунинов и, как минимум, парочку элитных джоунинов.

Наступила еще одна пауза, короче первой.

– Какова твоя оценка вероятности успеха самостоятельной операции спасения? – без эмоций уточнил лидер Акацуки.

– Нулевая, – рявкнул Кисаме, уже не скрывая досады. – Ооноки в деревне, а половина элиты Ивы будет еще настороже несколько месяцев. Нужна диверсия, поддержка и план. Мне нужна подмога для спасения напарника.

Ответ пришёл мгновенно, и сильно выбил Хошигаке из колеи.

– Отказано.

– Что? – не поверил своим ушам даже Кисаме.

– Активные действия против одной из Великих Деревень, особенно после инцидента такого масштаба, привлекут нежелательное внимание ко всей организации, – голос Пейна был неумолим. – Мы не можем рисковать всем проектом ради одного члена, каким бы ценным он ни был. Возвращайся в Амегакуре.

– Ты издеваешься? Он слишком важен для всех нас! – прошипел Кисаме. Самехада на его спине зашевелилась, почуяв всплеск эмоций. – Томура единственный, кто смог в одиночку завалить джинчурики! Его сила…

– Его сила теперь в руках у Ооноки. И если он не сможет сохранить её для себя, значит, он был слаб. Система избавляется от нежизнеспособных элементов. Таковы законы этого мира. Мой приказ остаётся в силе, Кисаме. Возвращайся на базу и жди дальнейших указаний.

Связь была прервана, и свечение кольца погасло. Кисаме замер, сжимая массивный кулак так, что кости затрещали. В его глазах, похожих на акульи, бушевала ярость из-за такой холодной, нечеловеческой логики. Шигараки был не «элементом». Он был… интересным вызовом. Чем-то, что ломало скучную предсказуемость этого мира гнили и предательств.

– “Система избавляется…” – мысленно передразнил он Пейна.

Сплюнув на снежный покров, он резко развернулся и зашагал, но не в сторону Амегакуре. Его взгляд, полный мрачной решимости, устремился к силуэтам скалистых гор на горизонте. Именно в том направлении находилось Ивагакуре.

– Ладно, «старикашка», – проворчал он. – Посмотрим, насколько крепки твои каменные стены. Всё-таки у меня есть пара способов для экстренного отступления.

Огромная фигура растворилась в снежной мгле, как призрак, плывущий навстречу безумию.

***

В это же время. Амегакуре. Комната на вершине башни.

Дождь барабанил по чёрному стеклу. Пейн оставался неподвижным, как идол. Он смотрел в стену, где в отражении мерцали огни утопающего в ливне города. Конан вошла без стука. Её шаги были беззвучны, а на лице сохранилась привычная каменная маска, но в глазах, если бы кто-то посмел в них заглянуть, плескалась тревога.

– Ты говорил с Кисаме, – заявила она.

– Он выполнил задание, – ответил Пейн, даже не посмотрев на неё.

– И оставил Шигараки в плену у Ооноки.

– Выбор был сделан. Сохранение миссии и части организации в приоритете.

Конан сделала шаг вперёд. Бумажные цветы на её волосах слегка шелохнулись.

– Нагато, – она использовала его настоящее имя, что делала крайне редко и только в моменты предельной откровенности. – Это ошибка. Шигараки… является аномалией. Его сила и понимание мира… они не укладываются ни в одну из известных систем. Он видит изъяны в самой ткани реальности. В нашем плане… он может быть ключом к чему-то, чего мы даже не учитывали.

Пейн медленно повернул голову. Фиолетовые, концентрические круги Риннегана смотрели на неё без тени сомнения.

– Наш план точен. Он основан на высшей силе этого мира — на боли. Сила Риннегана делает эту боль оружием, способным подчинить любую другую силу. Шигараки со своей «аномалией» — интересный инструмент, но не незаменимый. Если он не сможет выжить, значит, его путь был ошибочным.

– Это гордыня, Нагато, – тихо, но чётко сказала Конан. – Я помню Яхико. Он никогда не считал себя непогрешимым. Он искал путь, а не слепо верил в свою непобедимость.

В воздухе запахло озоном от сгустившейся чакры. За окном вспыхнула молния

– Я — не Яхико, – прозвучал голос, в котором теперь звучали отголоски всех Шести Тел Пейна одновременно. – Я — это то, во что он превратился. Орудие божественного возмездия. С силой этих глаз мне уже нет равных в этом мире. Даже призрак Учихи Мадары не сможет противиться моей воле. Что уж говорить о мальчишке со странной силой.

Конан смотрела на него. На этого человека-бога, в которого превратился хрупкий, ранимый мальчик из её детства. Гордыня разъедала его изнутри, подменяя осторожную мудрость Яхико слепой уверенностью в собственном всемогуществе. Она хотела возразить. Хотела крикнуть, что Мадара очень опасен, что мир полон неожиданностей, и что одна аномалия может сокрушить любую, самую совершенную систему.

Но она промолчала. Слова застрялоиу неё в горле, превратившись в комок ледяной горечи. Она видела его взгляд. В нём не было места для дискуссий.

Она молча кивнула, развернулась и вышла, оставив его одного с дождём и непоколебимой уверенностью в собственной божественности. Она не посмеет пойти против последнего близкого человека в своей жизни. После смерти Яхико они оба сильно изменились. Вот только, если Конан подавила эмоции и заморозила их где-то в глубине своего сердца, Нагато направил свои чувства на план. Он стал ужасающе сильным и одолел Ханзо Саламандра – человека, которого прозвали Полубогом Шиноби... человека, который в одиночку смог защитить Амегакуре от нападения Ивагакуре, Конохогакуре и Суногакуре во времена Второй и Третьей Мировых Войн ниндзя.

Силу Ханзо сложно было переоценить, однако одно можно было утверждать решительно – Ханзо Саламандра стоял на пике мира ниндзя, ничуть не уступая ни одному из каге Великих Скрытых Деревень шиноби. И раз такого великого ниндзя одолел Нагато, значит, он пересек эту черту, перейдя в совершенно новую плоскость силы.

– “Надеюсь, ты не погибнешь, Томура. Все-таки, ты не такой и плохой человек.” – подумала Конан, прежде чем вернуться к своим обязанностям.

Стоило двери закрыться, как Пейн снова повернулся к окну. Его отражение в чёрном стекле смотрело на него пустыми, всевидящими глазами Риннегана.

– “Мне нет равных”, – повторил он про себя, и в глубине, в том месте, где всё ещё теплился Нагато, что-то едва уловимо дрогнуло. Это было странное предчувствие. Но он подавил его, как подавлял всё человеческое много лет. Сила была на его стороне. Этого было достаточно.

Учиха Мадара – легендарное имя. Им не разбрасываются налево и направо, однако Нагато был уверен, что при битве с человеком в маске, который назвался этим именем, он выйдет победителем. Раньше у него не было такой уверенности, но сейчас, полностью освоив способности Риннегана, Нагато не сомневался в том, что масочник и вправду проиграет. Конечно, он не был уверен, что под маской скрывается настоящий Мадара, а продемонстрированный необычный шаринган вовсе не являлся каким-то серьезным доказательством. Клан Учиха, ряды которого были серьезно прорежены руками Томуры, все еще существовал, а в нем хватало гениев, способных пробудить Мангекьё Шаринган.

Глава 35

Тишина после ухода Дейдары и Куроцучи была иной. Она совершено не походила на пустотную тишину лаборатории, где каждая секунда наполнена мыслью, и не являлась тишиной леса перед атакой. Это была тягучая, вязкая тишина забвения. Каменный мешок, пахнущий сыростью, ржавчиной и моей собственной кровью, впитывал звуки, время, даже смысл.

Боль в руке, которую Куроцучи «исправила», была теперь чистой и ясной. Острая, жгучая линия вдоль кости пульсировала синхронно с ударами сердца. Я не анализировал её природу, но прекрасно чувствовал её. Это являлось прекрасным напоминанием мне о том, что я был жив и находился в ловушке.

Сил на вычисление структуры печати на груди, на оценивание прочности пут и постройки модели побега не оставалось. Я позволил себе просто быть. Сознание, лишённое привычной умственной жвачки, поползло вглубь, позволяя обрывкам прошлого подняться из глубин памяти.

Перед внутренним взором появилась Акира. Её глаза в тот день, когда я вернулся из «Корня». Они выражали искреннюю радость, от которой меня воротило раньше. Она дала мне очень многое. Кров, тепло, заботу... то чего мне не хватало до этого. А я так и не смог дать ей то, чего она хотела. Сына. Я дал ей лишь боль и пустоту, прикрытые вежливой формой.

Образ сменился, и я встретился с темными очами Итачи. Его лицо в пепле квартала Учиха появилось перед глазами, как картинка из давно минувшего прошлого. Его глаза были наполнение непониманием. Он походил на ребёнка, не способного осознать, почему мир, только что целый, вдруг рассыпался в прах. Я был тем, кто стёр его мир холодным, методичным движением руки.

Картинка мелькнуло вновь, я и увидел Шисуи. Его слепые глаза, полные веры в какой-то иной, лучший исход, были устремлены на меня. Именно эту веру я сжёг дотла вместе со всем остальным.

Боль в руке смешалась с другой болью. Эта была более тусклой, давней, сидящей где-то под рёбрами. И нет, я не сожалел о содеянном. Сожаление свойственно тем, кто верит в иной выбор, а у меня выбора не было, и я, в отличие от наивных дураков, это прекрасно понимал. Прижать Данзо было невозможно в моменте! На расследование требовалось время, да и вопрос Данзо не отменял восстание клана Учиха – связь этих событий лишь носила косвенный характер, по крайней мере, в тот момент, когда я узнал правду. Вероятно, узнай я раньше о поднесенной к бензину спичке, то мог бы развернуть ситуацию вспять, но я не являюсь чертовым Богом Воды, способным затушить разгоревшееся пламя. Да, я, как итог, сам выжег землю, оставив после лишь пепел и боль, однако даже не думай смотреть на меня с осуждением, Шисуи! Я спас твою чертову жизнь! Я спас жизнь Итачи и подарил клану Учиха шанс вернуться в Коноху! Да, это произойдет не сегодня, не завтра и даже не через пять лет, но, если вы не будете страдать полной херней, через десять или пятнадцать лет клан Учиха вновь станет одним из сильнейших. Разве вы не понимаете таких простых вещей?

Глухой лязг засова вырвал меня из этого странного оцепенения. Двое в масках с эмблемой Ивы вошли ко мне без слов. Хех, тут даже и гадать не нужно, для чего эти ребята пришли сюда. Достаточно взглянуть на их действия, отточенные до автоматизма.

Пытки в Камне были такими же, как и везде. Никакой театральностью тут и в помине не пахло. Эти ребята, как и все мастера этого ремесла, был очень прагматичными. Наверное, многие люди думают, что пытки – это сложная психологическая игра, призванная сломать дух, но все не так. На деле из человека просто выбивают информацию, и сам процесс выбивания очень непросто вытерпеть. Это своего рода, проверка твоего духа? Нет-нет, твоя сила воли определяет здесь лишь то, как долго ты продержишься под таким натиском. Человеческое тело хрупко, однако возможности местной медицины, да и вбитые в мою подкорку рефлексы, не позволят мне умереть. Меня будут ломать и собирать заново, заставляя разум постепенно трещать по швам. У кого-то этот процесс занимает минуты, у кого-то часы и дни, но результат не меняется. Человеческая психика слишком несовершенно, чтобы совладать с пытками.

Первый день начался для меня с физической боли. Давление на перелом, иглы под ногти, удары током, пробуждающим каждое нервное окончание. Я глубоко и ровно дышал, как учила Ёрихимэ. Она, моя суровая медицинская наставница в Конохе, научила меня не только залечивать самые страшные ранение, но и дала возможность выжить в таких страшных условиях. Методы обучения у неё адские, но чертовски эффективные. Она погружала меня в боль, чтобы я научился не бежать от неё, а проходить сквозь.

– “Боль – это просто сигнал, – говорила она своим безжизненным голосом. – Сигнал можно игнорировать и подчинить, сделав своим союзником”.

Именно этим я и занимался в новом Аду. Я пропускал боль через себя, не цепляясь за неё. Она была как шум ливня за окном в Амегакуре. Это был раздражающий фон, но не более. Я не кричал и не просил о пощаде. Я смотрел в пустоту перед собой, и где-то внутри, в самом тёмном углу изначальная часть меня – Томура Шигараки – скучающе вздыхала. Это было слишком примитивно... Слишком скучно.

На второй день сменилась тактика. Мастера пыток использовали более интересный подход. Мигающий яркий свет в глаза. Монотонный гул, сводящий с ума. Это было тоньше. Усталость разъедала волю, как кислота. Сознание мутилось. В эти моменты ко мне приходили призраки. Акира звала к ужину. Итачи спрашивал о тактике. Шисуи молча сидел в углу камеры, глядя слепыми глазами. Ничего в его лице, позе и жестах не было, однако само его наличие заставляло просыпаться что-то под ребрами. Холодный рассудок загонял эмоции в узду, но ситуация была паршивой.

Я начал разговаривать с призраками шепотом о пустяках вроде погоды и прочитанных когда-то книг. Зачем? Их взгляд было слишком тяжело выдержать, а разговор позволял самую малость отвлечься от этого. Нет никаких сомнений в том, что я постепенно становлюсь все безумнее и безумнее, но иначе все было бы только хуже. Да и когда я был полностью здоров? В прошлой жизни? Хах! Если только в самом раннем детстве до того злополучного инцидента с семьей и собакой.

Сквозь эту муть, как луч света сквозь грязное стекло, пробивалась одна кристально ясная мысль: Дейдара.

Он приходил между сеансами. Когда мое измождённое тело бросали обратно в камеру, он появлялся в дверном проёме, как странный, пёстрый ангел, принося воду, а иногда и краюху хлеба.

– Ещё жив, хм? – спрашивал он, присаживаясь на корточки. Его голубой глаз сверкал в полутьме. – Старик злится. Говорит, ты как скала – ничего не выдаёшь. Может, ты и вправду из камня?

– Я из ничего, – хрипло выдавливал я совсем чужим голосом. – И в ничто же вернусь.

– Ничто… – Он повторял это слово, как мантру. – Ты говорил о форме ничего. О миге стирания. Ты можешь показать его мне?

Это была искренняя, жадная, детская мольба. В нём горел тот же огонь, что когда-то горел во мне, когда я впервые осознал свою силу. Огонь созидателя, видящего красоту в уничтожении.

– Не могу, – честно говорил я, кивая на печать на груди. – Эта клетка подавляет мою чакру.

Он нахмурился, раздражённо цокая языком.

– Глупости. Искусство не должно быть в клетке.

– Моё искусство… – я делал паузу, собираясь с силами, чтобы слова прозвучали, как исповедь, – оно должно быть увидено на открытом месте. Только там, где есть что стереть, можно увидеть его настающую красоту... Можно стать свидетелем того, как мир на мгновение становится чистым холстом. Я… я хотел бы показать это тебе, Дейдара. Ты, кажется, единственный, кто сможет это оценить.

Его глаза расширялись. В них вспыхнула одержимость.

– Да? Правда? Ты хочешь показать мне своё искусство?

– Да, – я смотрел прямо на него, позволяя всей накопленной усталости, боли и странной, почти забытой потребности быть понятым звучать в этом одном слове. – Ты говоришь о миге взрыва, превращающей жизнь в смерть. Я говорю о миге тишины – о смерти жизни. Это две стороны одной медали. И чтобы увидеть мою… мне нужна свобода, хотя бы на краткий миг.

Он вскочил, возбуждённо теребя прядь волос.

– Тогда я пойду к старику! Я скажу ему… скажу, что это важно! Для искусства! Для понимания!

Он выскочил из камеры, полный энтузиазма. Я откинулся на холодную стену, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. Я сделал свою ставку. Да, она была слишком тонкой, ведь я надеялся на человеческое любопытство в месте, где от человеческого осталось слишком мало, но это было лучше, чем ничего.

На следующий день Дейдара не пришёл. Пришли только мучители с новыми инструментами. В этот раз это была ледяная вода, выбивающая дыханье. Ожоги, рассчитанные так, чтобы причинить максимум боли, не убивая. Я плыл в этом море страданий, держась за один-единственный образ: Дейдара с его горящими глазами. Он был моей соломинкой. Моей нитью из этого лабиринта.

Ещё день. И ни Дейдары, ни хлеба, ни воды. Только боль и пустота. Призраки стали навязчивее. Итачи обвинял. Шисуи делал тоже самое молча. Акира плакала. Я начал сомневаться. Может, он просто забыл? Разочаровался? Испугался гнева Ооноки? Моя тонкая нить пошатнулась. Безумие комом прокатывалось по сознанию. Мое “Я” начинало трещать, и это был пугающий знак. Если я потеряю контроль над собой, то ничего хорошего не случится... И я искренне сомневаюсь в том, что я просто умру. Мое желание похоронить системы слишком сильно. Оно сильнее воспоминаний и самосознания, как такового, что доказывала моя сила в прошлом мире – я мог поглощать даже души, заключенные в “Один за Всех”, когда как мой более могущественный наставник на это способен не был. Так что, если я потеряю свое “Я”, вероятно, мое тело, чакра и душа образует сгусток негативной чакры на подобии хвостатого зверя... И это Бедствие будет обладать Распадом.

Я бы уже начал продумывать иной план побега, если бы мой мозг мог нормально размышлять после пыток. Концентрация была на минимуме, позволяя поддерживать поверхностный поток мыслей.

Честно говоря, не знаю, что бы я делал, если на следующую ночь, когда тюремные крысы затихали, дверь скрипнула не так, как обычно. Это был осторожный, почти неслышный скрежет.

В проёме, освещённый тусклым светом факела из коридора, стоял Дейдара. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым. В руке он держал связку ключей.

– Старик… – прошипел он, крадучись внутрь. – Старик сказал «нет». Сказал, что ты опасная аномалия, и твоё искусство – ересь. Что я дурак, если верю в это.

Он подошёл ко мне. Его пальцы быстро и ловко начали отпирать массивные замки на узах.

– Он запретил мне приходить, сказав, что если я ещё раз появлюсь, то отправлюсь в соседнюю камеру.

Замки щёлкнули. Путы ослабли. Я едва удержался, чтобы не рухнуть на пол. Мышцы, долго находившиеся в одном положении, онемели.

– Почему ты тогда здесь? – спросил я, и голос предательски дрогнул.

Дейдара посмотрел на меня. В его единственном видимом глазу была видна решимость.

– Потому что он не понимает, хм, – тихо сказал Дейдара. – Он видит только угрозу. Он не видит… возможности. Ты сказал, что хочешь показать мне своё искусство. Что оно должно быть увидено. И я хочу его увидеть намного больше, чем слушать занудные речи старика.

Он протянул руку, помогая мне подняться. Моё тело кричало от боли, но это был крик жизни. Я опёрся на него, чувствуя, как дрожь проходит по его руке от адреналина.

– Ключи… – пробормотал я.

– Унёс у спящего стража, – с гордостью ответил Дейдара. – Он сегодня особенно громко храпел. Думаю, моя маленькая глиняная мышь в его супе сработала отлично.

Он поддержал меня, и мы выскользнули из камеры в тёмный коридор. Дейдара вёл меня уверенно, обходя патрули по заранее изученным маршрутам. Безусловно, он был эксцентричным художником, обожающим прекрасно, но он также являлся ниндзя Скрытого Камня и знал свою деревню как свои пять пальцев.

По пути мы не говорили. Только Дейдара шёпотом проговаривал инструкции: «Здесь налево», «Жди, пока пройдут», «Прыгай в эту шахту, внизу мягкая глина».

И когда мы выбрались на поверхность, в холодный ночной воздух, пахнущий пылью и свободой, я остановился, опираясь о грубую каменную стену внешней ограды. Звёзды над головой были невероятно яркими.

Я посмотрел на Дейдару. Он стоял, тяжело дыша, но с торжествующей ухмылкой на лице.

– Ну что, – выдохнул он. – Ты свободен. Теперь покажи мне. Покажи мне своё искусство. Ту самую… форму ничего.

Я посмотрел на свою руку – ту самую, что всего несколько дней назад была раздроблена в бою с этим «стариком». Пальцы сжались в кулак, кости хрустнули, но боль была тупой, отдалённой. Её заглушало другое. Жжение на груди. Холодная, чужеродная печать впилась в энергетические каналы, как пиявка.

Дейдара ждал, затаив дыхание. Его глаза жаждали. В них горел тот же огонь одержимости, что когда-то сжёг мою собственную жизнь дотла. Огонь, для которого не существует «нельзя», «опасно», «невозможно». Только «хочу увидеть».

И я перестал сопротивляться просто потому, что в этот момент его желание стало зеркалом моего собственного, давно похороненного под слоями анализа, страха и холодной прагматики. Хочу показать. Хочу, чтобы кто-то увидел, как искусство ужасающе прекрасно.

Я положил ладонь прямо на центр печати. Кожа под пальцами была холодной и мёртвой.

– Отойди, – тихо сказал я.

Он отпрыгнул, не споря.

Я не стал изучать печать, искать её слабые точки, вычислять резонансные частоты. Всю эту умственную жвачку я отбросил прочь. Вместо этого я просто захотел, чтобы её не было. Воспользовался самой основой, самой сутью того, что я есть. Я представил не схему подавления, а её наличие. Инородный объект, впившийся в моё естество, и приказал ему исчезнуть.

Из центра ладони, прямо сквозь ткань робы, выполз тончайший, почти невидимый серый волосок «Распада», и просто коснулся печати. Там, где он касался, сложная паутина чакры, сплетённая мастерами Ивагакуре, начала… расслаиваться. Не ломаться, а именно расслаиваться, как гнилая ткань, теряя связность, смысл и силу.

Через три секунды от мастерской печати не осталось ничего, кроме лёгкого запаха озона и ощущения внезапной, оглушительной тишины в энергетическом центре.

И тогда внутри меня что-то щёлкнуло. Словно сняли тяжёлые, невидимые оковы. Первый узел открылся сам, без усилия, будто пружина, которую десятилетиями сжимали. Волна животной, грубой, невероятно физической силы хлынула по жилам, сжигая остатки слабости, онемения и боли. Моё сердце завелось, будто я впервые проснулся. Я услышал его гул в собственных ушах. Мышцы налились сталью, а сухожилия натянулись, как тросы.

Вслед за силой пришла жизнь. Регенерация, которую я раньше выжимал из себя каплями, хлынула полноводной рекой. Я почувствовал, как под кожей на моей сломанной руке кости встают на место. Микротрещины срастались с удивительной скоростью, а плоть нарастала, затягивая раны, оставленные иглами и ожогами. Это было не просто заживление. Это было обновление. Запасы чакры, которые я считал истощёнными, оказались лишь верхушкой айсберга. Глубоко внутри, за этими двумя открывшимися вратами, бушевал океан энергии. И он был моим.

Я выпрямился во весь рост. Боль ушла. Слабость испарилась. Я дышал, и каждый глоток ночного воздуха был подобен глотку чистой, ледяной воды после года в пустыне. Я посмотрел на свою целую, сильную руку с едва видимыми белыми линиями на месте недавних ран.

– Ты… – начал Дейдара. Его глаза округлились от изумления.

Я не дал ему договорить. Теперь я жаждал показать. Это желание было сильнее осторожности и расчёта. Оно было чистым, первозданным порывом.

Я вытянул руку к земле, к грубой, каменной почве Ивагакуре, к её фундаменту, к её уверенности. Всю эту вновь обретённую мощь – силу первого узла, жизненность второго, саму ярость освобождения – я направил во вовне, в один-единственный, чудовищно концентрированный поток.

«Распад» хлынул из моей ладони широкой и величественной волной. Серое сияние поползло по земле, камням и фундаментам ближайших зданий – казарм, складов, жилых домов деревни.

Камень, дерево, глина, металл – всё, чего касалась серая пелена, теряло форму, связь, самую суть материи. Дома бесшумной рассыпались, превращаясь в облака мельчайшей, однородной пыли, которая на миг зависла в воздухе, отражая лунный свет, а потом медленно, величественно оседала, образуя идеально ровное, гладкое поле на месте целого квартала. Не было обломков. Не было криков. Была только тишина, нарушаемая легким шелестом оседающего пепла, и эта невероятная, пугающая пустота. Чистый холст, на котором больше не было нарисовано ничего.

Я упал на колено, и мир закружился. Дыхание вырвалось из груди хриплым, прерывистым рыком. Рука, из которой выплеснулось всё, горела, будто её держали в горне. Я был пуст. Священнодействие кончилось. Цена была уплачена.

Но я услышал его. Дейдара смеялся тихим, восторженным, почти истерическим смехом.

– Да… да… – он задыхался. – Вот оно… Мгновение… Совершенная пустота… Форма… формы ничего… Это… это прекрасно…

Он стоял, уставившись на гладкое, дымящееся пеплом поле, и слёзы восторга текли по его щекам. Он понял. В этот миг мы были не пленником и спасителем, не ниндзя и предателем. Мы были двумя художниками, нашедшими наконец родственную душу.

Этот миг длился вечность. И длился одно мгновение.

Потом воздух взорвался сигнальными фуума-сюрикенами и пронзительным, тревожным свистом, режущим ночную тишину. С крыш, из переулков, из-за углов высыпались десятки теней. Протекторы Ива, блеск оружия, сгустки готовой к броску чакры. Мы были окружены в считанные секунды.

– Дейдара! Предатель! – закричал кто-то. – Сдавайся вместе с пленником!

Дейдара резко обернулся. Его восторг сменился оскалом хищника. Его рука потянулась к сумке с глиной. Но их было слишком много. Десятки против двух, один из которых стоял на коленях, ничего не видя от истощения.

И тогда с неба, с самой высокой башни на стене, обрушился водопад. Нет, не водопад – целая река, яростная, бурлящая, с рёвом несущаяся по узкой улице. Она смыла первую линию ниндзя Ивы, отбросила их, запутала, создала хаотичную, бушующую стену между нами и основными силами.

Из брызг и пены, как демон из глубин, выступила массивная фигура. Плащ Акацуки, меч на спине, дикая акулья ухмылка.

– Эй, напарничек! – проревел Кисаме. Его голос заглушал рёв воды. – Не время для художественных выставок!

Он взмахнул Самехадой, и водяной вал ударил с новой силой, оттесняя пытающихся прорваться шиноби.

– Ты, белобрысый! – крикнул он Дейдаре. – Хватай его и беги, пока я их развлекаю! На восток, к ущелью!

Дейдара замер в нерешительности. Он смотрел на меня, на Кисаме и на родную деревню, которую только что предал, ради искусства, которое только что увидел. В его глазах бушевала война.

Но она была мгновенно прекращена давлением. Оно пришло из самой земли и воздуха. Оно сжало грудь, заставило чакру в моих скудных остатках ёкнуть и замереть. Даже бушующая вода Кисаме на мгновение утихла, будто придавленная невидимой тяжестью.

На краю стираного квартала, в воздухе медленно опускалась на землю крошечная фигура в простом кимоно. Просто факт присутствия этой фигуры перевесил всё: и предательство, и искусство, и бегство.

Третий Цучикаге, Ооноки, смотрел на нас. Его лицо было каменной маской, но в глазах, острых как обсидиановые скалы, бушевала холодная, абсолютная ярость. Аура, исходящая от него, была яростью самой горы, осквернённой в самом её сердце.

Кисаме выругался сквозь зубы. Дейдара побледнел. А я, всё ещё стоя на колене, поднял голову и встретил взгляд старика. В моей пустоте было только ожидание. Предвкушение конца этого акта. Или его самого невероятного поворота.

Глава 36

Я стоял на колене, и мир плыл перед глазами. Боль, которую я так долго держал за решёткой аналитики, вырвалась на свободу. Она была огнём в раздробленной руке, тупым гулом в висках, предательской дрожью в коленях. Я смотрел на Ооноки, и впервые за долгое время не видел в нём системы, узлов силы, тактических паттернов. Я видел морщинистое, каменное лицо с глазами, в которых горела личная, первобытная ярость.

— «Старик злится по-настоящему», — пронеслось в голове, и эта мысль была лишена привычной холодности. В ней было что-то почти детское, удивлённое.

— Мелкий сопляк, — его голос резал воздух, как ржавая пила. Он парил над стёртым кварталом, и его крошечная фигура казалась эпицентром надвигающегося землетрясения. — Ты думал, что сбежишь? Что уничтожишь часть моей деревни и просто уйдёшь? За всё, что ты натворил сегодня — предательство, разрушение и насмешку над порядком — тебя ждёт не просто тюрьма. Я упеку тебя в такое место, где даже твоё чудовищное «искусство» не оставит следа. И на этот раз, — он бросил взгляд на Дейдару, стоявшего рядом со мной, застывшего в немом шоке, — на этот раз даже Куроцучи не сможет выпросить для тебя снисхождения. Мое терпение лопнуло вместе с этим кварталом.

Имя Куроцучи прозвучало, как щелчок выключателя.

Я видел, как Дейдара вздрогнул. Его словно ударили током. Его плечи, до этого напряжённые, но податливые, вдруг окаменели. Лёгкая, безумная ухмылка сползла с его лица, обнажив что-то голое и ранимое. Это был не страх, а нечто гораздо острее. Боль.

— Куро… цучи… — он произнёс имя отрывисто, как плевок. Его голос, всегда игривый или восторженный, стал низким, сиплым и совсем чужим.

Я смотрел на него, и моя собственная боль отступила, заслонённая чем-то новым. Я видел, как трещина, которую я угадал в нём, разверзается в пропасть. Я чувствовал это... Чувствовал, как внутри него что-то рвётся с почти слышимым хрустом.

— Ты… — Дейдара поднял голову, и его единственный видимый глаз был полон такой чистой, белой ненависти, что у меня перехватило дыхание. — Ты смеешь… говорить о ней? Ты, который видит в ней только инструмент? Только очередной «ресурс» своей каменной крепости?

Ооноки нахмурился, а его густые и седые брови сдвинулись. Он не ожидал такой реакции от парня, который всегда испытывал страх и проявлял покорность. Эта новая бравада была подобна взрыву личной, кипящей ярости.

— Дейдара, ты переступил черту. Вернись в строй, и я…

— ЗАТКНИСЬ! — крик Дейдары разорвал ночь. Это был вопль обиженного ребёнка, в которого вдруг вложили силу бога. — Ты ничего не понимаешь! Ни в искусстве! Ни в людях! Ты видишь только камни, договоры и угрозы! Ты даже её… даже её заботу считаешь слабостью! Ты… ты скучная, унылая, каменная рухлядь!

Его рука рванулась к сумке с глиной. Движение вышло совсем не таким, как раньше. Плавность и некая театральности уступили место резкости и какой-то даже истеричности.

— Искусство… — прошипел он. Его пальцы месили глину с яростью скульптора, высекающего свою боль. — Искусство должно быть ВЗРЫВОМ! Но не таким, как твоё! Не тихим, не пустым! Оно должно КРИЧАТЬ! Должно БОЛЕТЬ! Должно показать всей этой тупой горе, что такое НАСТОЯЩЕЕ ПРЕОБРАЖЕНИЕ!

Он швырнул в воздух несколько комков. Они не успели даже принять форму, как просто взорвались рваными, клочковатыми вспышками ярости. Огонь, дым, грохот, разлетающиеся обломки вызвали чистый, неконтролируемый хаос.

Рядом со мной вздрогнула земля. Кристально чистый, холодный звук рассудка внутри меня — тот самый, что всегда всё анализировал — дал трещину. Я смотрел на Дейдару, на его искажённое гримасой лицо, и понимал. Понимал не умом, а всем своим избитым, усталым существом. Он не делал это ради тактики. Не ради побега. Он взрывал потому, что иначе его разорвёт изнутри. Потому что кто-то тронул то немногое, что для него ещё что-то значило.

И это… это было ужасно знакомо.

— СТОЙ, ГЛУПЕЦ! — прогремел Ооноки. Его руки уже складывались в смертоносную печать. Ладони сближались, между ними начало мерцать крошечное, чёрно-белое ядро Стихии Пыли.

Холодный и острый страх кольнул меня в животе. Страх за этого безумного, взрывного мальчишку, который увидел красоту в моём ничто.

И тогда из-за спины, из бурлящей, оставшейся после его предыдущей атаки воды, вырвались тени. Это были гладкие, стремительные, с пастями, полными зубов водяные акулы Кисаме, созданные из того, что уже было под ногами. Они рванулись в точку перед Ооноки, где рождался его техника, и взорвались там мощными сферическими взрывами сжатой воды.

Кисаме не пытался нанести смертельный удар, а лишь использовал ниндзюцу, чтобы предотвратить атаку врага.

Ооноки ахнул от ярости и невозможности. Его техника, требующая фокуса и концентрации, дрогнула и рассыпалась, не успев родиться. Чёрно-белая сфера схлопнулась с неприятным хлопком, разрядившись в воздухе. Он отпрянул вверх, его лицо побагровело.

— КИСАМЕ! — проревел я, и мой голос сорвался на хрип.

Из-за обломков, ведя огонь водяными пулями по пытающимся приблизиться шиноби Ивы, появился гигант. Его плащ был порван, по лицу текла кровь из пореза на лбу, но он ухмылялся своей самой дикой, акульей ухмылкой.

— Веселимся, я смотрю! — крикнул он. — Белокурый! Нам нужно уходить!

Дейдара, словно очнувшись от транса, резко кивнул. Его пальцы снова замесили глину, но теперь движения были быстрыми, отточенными, полными отчаянной целеустремлённости. Через секунду в его руках били крыльями две глиняные птицы. Это были коренастые, мощные голуби. Они были слеплены наспех, но количество энергии, вбуханное в них, компенсировала все недостатки.

— Садись! — крикнул он мне, не глядя, и швырнул одну птицу мне под ноги.

Я попытался встать. Нога подкосилась. Рука, которую я при снятии печатей смог исцелить, вспомнила все свои переломы сразу, и я закачался. Усталость накатила неприятной волной… Ох, кажется, аукнулось то, что я привык возвращать функциональность, закрывая раны лишь поверхностно.

Дейдара, заметив мою заминку, тут же подскочил ко мне и схватил за здоровую руку. Его хватка была железной, почти болезненной. Движения блондинка не были похожи на него самого. Театральность испарилась, уступая место собранности и какой-то яростной решимости.

— Вверх, — коротко бросил он, и почти втолкнул меня на спину глиняной птицы. Её поверхность была тёплой, живой под пальцами. Я едва удержался, обхватив её шею.

Он вскочил на вторую птицу. Наши взгляды встретились на мгновение. В его глазах не было восторга от искусства. Не было даже гнева. Была такая же глубокая, как моя, усталость, и что-то ещё… что-то вроде понимания. Мы оба сожгли сегодня свои мосты.

— ВЗЛЕТАЕМ! — закричал он, и его птица рванула вверх. Моя, словно связанная с ней невидимой нитью, последовала за ней.

Снизу донёсся окончательно взбешённый рёв Ооноки и новый раскат взрывов. Кисаме прикрывал наш отход, выпуская последние заряды воды и увлекая за собой тех, кто осмелился подойти.

Воздух свистел в ушах. Холодная ночь хлестала по лицу. Я держался из последних сил, чувствуя, как тепло глиняной птицы странным образом успокаивает дрожь в теле.

Я обернулся. Ивагакуре уменьшалась внизу, освещённая пожарами и сигнальными ракетами. Там оставались ярость, порядок, каменные стены и один очень разозлённый бог-ниндзя.

А мы летели в тёмное, холодное никуда. Двое предателей. Два художника, чьи холсты были выжжены дотла.

И глядя на спину Дейдары, на его взъерошенные ветром светлые волосы, я не думал о тактике. Не думал о системе узлов. Я думал о том, что его гнев был красивее любого из его взрывов. Потому что он был настоящим.

И впервые за очень долгое время что-то внутри меня, что-то спящее и забытое, отозвалось на эту красоту тихим, смутным эхом... эхом эмпатии.

***

Возвращение в Амегакуре было похоже на вхождение в мокрый, серый саван. Вечный и монотонный дождь омывал стены чёрных башен, когда две глиняные птицы, тяжело взмахивая крыльями, опустились на главную площадь. На спине одной из них, вцепившись в шею искусственного создания, сидел Дейдара. Его лицо было бледным, а взгляд — пустым, уставшим. На другой птице лежал Томура Шигараки. Парень потерял сознания где-то на середине пути, и теперь его тело обвисло, как тряпичная кукла. Плащ Акацуки был пропитан кровью и грязью, левая рука неестественно вывернута.

Следом, с тяжёлым плеском, приземлился Кисаме. Его могучая фигура осела под весом усталости, но меч Самехада по-прежнему был наготове. Он огляделся, сверкая острыми зубами в подобии улыбки.

— На приём, — хрипло бросил он в сторону ближайшей тени.

Тень шевельнулась. Из-за колонны, словно возникнув из самого дождя, вышла Конан. Её золотистые глаза, лишённые привычной отрешённости, быстро оценили картину: бессознательного Томуру, нового человека и измотанного Кисаме. Она не задавала вопросов.

— В башню сейчас же, — её голос был тихим, но в нём звенели нотки стал. Она сделала несколько знаков руками, и из бумаги, намокшей под дождём, сформировались носилки, которые осторожно подхватили тело Томуры. — Его состояние критическое. Чакра на нуле, множественные переломы, внутренние кровотечения. Моих медицинских навыков недостаточно.

Она повернулась к Дейдаре, который молча следил за происходящим.

— Ты, поможешь нести его.

Дейдара кивнул, не говоря ни слова. В его движениях не осталось и следа прежней эксцентричности — только автоматическая, выжатая до дна функциональность.

Группа быстро переместилась внутрь главной башни, в просторное, слабо освещённое помещение, которое служило одновременно залом собраний и операционной в случае необходимости. Конан распорядилась уложить Томуру на длинный каменный стол.

— Какузу! Сасори! — её голос, усиленный чакрой, разнёсся по коридорам. — Ваша помощь требуется немедленно!

Через несколько минут в дверном проёме появилась массивная фигура Какузу. Его зелёные глаза, лишённые белка, холодно окинули сцену.

— Опять новые расходы на лечение.

Вслед за ним, неспешной, почти бесшумной поступью вошёл Сасори. Его кукольное тело, заключённое в капсулу, издало лёгкий скрип.

— Интересно. Кажется, наш «феномен» довёл себя до крайности.

— Прекратите, — отрезала Конан. — Ему нужна усиленная регенерация и стабилизация энергетических узлов. Я чувствую в его системе чакры хаотичность. Какузу, твоё знание анатомии и чакровых потоков потребуются во время операции. Сасори, у тебя лучший контроль, так что будешь проводить операцию. Я буду координировать и подавать чистую чакру.

Какузу тяжко вздохнул, но подошёл к столу. Его толстые и неожиданно ловкие пальцы начали ощупывать тело Томуры, испуская слабое зелёное свечение диагностической техники.

— Раздробленные кости левой руки, трещины в рёбрах, разрывы связок по всему телу. Чакровые каналы перегружены и частично оборваны. Он явно вышел за свои пределы и затем использовал что-то очень разрушительное.

Сасори, тем временем, выдвинул из своего кукольного тела несколько тончайших, похожих на хирургические инструменты щупов.

— Начнём с костей. Какузу, удерживай чакру на местах переломов. Я соединю осколки.

Операция началась без лишних слов. Конан, сложив руки в особую печать, стала источником ровного, мощного потока чакры, который она направляла в тело Томуры, поддерживая в нём жизнь и давая Какузу и Сасори материал для работы. Дейдара стоял в стороне, прислонившись к стене, и смотрел, как в тишине, нарушаемой лишь звуками дождя и мягкими щелчками костей, встающих на место, трое, пожалуй, самых опасных людей в мире спасали четвёртого.

***

Тем временем, в другом крыле башни, в помещении, где царила вечная полутьма, перед массивным каменным троном предстал Кисаме. На троне восседал Пейн. Его фиолетовые глаза Риннегана холодно взирали на мечника.

— Ты ослушался прямого приказа, — голос Пейна был лишён эмоций, как всегда. — Тебе было сказано: завершить миссию и вернуться. Вместо этого ты инициировал боевое столкновение с одной из Великих Деревень, поставил под угрозу безопасность организации и потратил ресурсы на спасение члена, чья судьба была признана незначительной в сравнении с безопасностью Акацуки.

Кисаме стоял, широко расставив ноги, не опуская глаз.

— Он мой напарник, и он выиграл нам время. Без его действий миссия была бы провалена полностью.

— Твои субъективные оценки не имеют значения, — отрезал Пейн. — Есть приказ и должна быть дисциплина. Твои действия подрывают её. Поэтому, в качестве наказания, ты лишаешься всей доли из вознаграждения за последнюю и все последующие миссии до особого распоряжения. Твои будущие контракты будут оцениваться с понижающим коэффициентом.

Уголок рта Кисаме дёрнулся. Лишение денег для него, человека, не имеющего особых потребностей, кроме хорошего боя, было скорее символическим жестом.

— И запомни, Кисаме Хошигаки, — продолжил Пейн, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая, но леденящая нота. — В следующий раз подобное неподчинение будет расценено как предательство организации. А с предателями у нас разговор короткий.

В голове Кисаме промелькнула мысль: «Ага, Орочимару ты тоже так сказал, пафосный крендель? Почему-то он все еще жив, здоров и ползает где-то в своих норах, да ставит эксперименты. Твои слова, Пейн, совсем ничего не стоят».

Но вслух он лишь низко, почти почтительно, кивнул.

— Понял. Больше такого не повторится.

Пейн изучал его несколько секунд, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Теперь отправляйся к Конан. Возможно, твоя чакра понадобится для стабилизации Шигараки.

Кисаме развернулся и вышел, его тяжёлые шаги потонули в шуме дождя.

***

В зале операций работа близилась к завершению. Кости были собраны, внутренние повреждения зашиты наложением сложных медицинских фуиндзюцу, которые Какузу начертил с присущей ему скрупулёзностью. Чакровые потоки были бережно восстановлены Сасори, чьи инструменты работали с ювелирной точностью. Томура дышал ровно, цвет лица постепенно возвращался от смертельной бледности к просто болезненной.

— Система его узлов… — проговорил Какузу, отводя руку. —уникальна. Как будто в теле живёт отдельный организм, регулирующий силу. Сейчас они закрыты и стабильны. Но для полного восстановления ему потребуется время и покой.

— Он получит и то, и другое, — сказала Конан, опуская руки. Она выглядела уставшей. Поддержание такого объёма чакры было нелёгкой задачей даже для неё. — Спасибо вам обоим.

Сасори беззвучно отъехал назад, его щупы скрылись внутри капсулы.

— Интересный образец. Было бы любопытно изучить его анатомию подробнее… в иных условиях.

Какузу лишь фыркнул.

— Счёт за работу я выставлю позже. С учётом сверхурочных и риска.

Они удалились, оставив Конан и Дейдару наедине со спящим Томурой. Дождь стучал по узкому окну.

Именно в этот момент в дверях появился Пейн. Его взгляд скользнул по неподвижной фигуре на столе, затем перешёл на Дейдару.

— Ты — Дейдара из Скрытого Камня, — произнёс Пейн. — Ты помог нашему члену сбежать и тем самым вступил в конфликт со своей родиной. У тебя больше нет пути назад.

Дейдара выпрямился. Усталость в его глазах сменилась привычным вызовом, но теперь в нём была и горечь.

— Обратной дороги не было с того момента, как старик назвал её имя. Так что да, пути назад нет.

— Организация «Акацуки» принимает тех, у кого нет пути назад, — сказал Пейн. — При условии, что их сила и умения представляют ценность. Твоё искусство… взрывы… оно может быть полезно. Ты хочешь вступить в наши ряды?

Дейдара на мгновение задумался. Его взгляд упал на Томуру. На того, кто показал ему «искусство аннигиляции». Кто понял его. Кто стал причиной его падения и одновременно единственной нитью в новом, пустом мире.

— Да, — сказал он твёрдо. — Но с условием. Я хочу быть в одной команде с ним. — Он кивнул в сторону Томуры.

Пейн медленно кивнул.

— Это будет рассмотрено. Для начала ты получишь статус кандидата. Конан выдаст тебе временное жилье и объяснит правила. Завтра начнётся оценка твоих способностей.

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился.

— И, Дейдара… Добро пожаловать в мир без пути назад.

Глава 37

Первым пришло ощущение, и признаться, оно было очень непривычным для меня: тепло, заключённое в моей правой руке, плотное, живое, пульсирующее в такт чужому медленному дыханию.

Я открыл глаза. Темнота комнаты в Амегакуре была не такой, как в каменном мешке Ивагакуре; она казалась мягче, влажной от вечного дождя за окном, и её нарушал тусклый свет одинокой свечи где-то в углу. И этим светом освещалась Конан. Она сидела на низком табурете у кровати, её спина оставалась прямой даже во сне, а голова склонилась, но её рука – тонкая, прохладная на вид – держала мою, и держала очень крепко, как якорь.

Я просто смотрел на переплетение наших пальцев, на её лицо, с которого наконец сползла привычная маска отрешённости, обнажив усталость, на тень длинных ресниц на щеках. Как долго? Сколько она здесь? Почему? Я попытался пошевелить пальцами, просто чтобы убедиться, что рука слушается.

Её глаза открылись мгновенно, без какого-либо вздрагивания. Ну, то есть просто раз – и золотистая глубина смотрела на меня, полностью осознанная, будто она и не спала.

– Ты вернулся, – тихо произнесла она. Голос был слегка хрипловатым от долгого молчания.

Я кивнул, не находя слов. Аналитическая часть моего существа, привыкшая всегда бубнить в голове фоном, пыталась что-то оценить: её состояние, моё состояние, тактическую выгоду от этой близости, но голос девушки был какой-то приглушённый, словно я слушал её из-под толстой воды.

– Я… – начал я, и мой собственный голос прозвучал ржаво. – Твоя рука…

– Ты бредил достаточно долго, – просто объяснила она, не отпуская моей руки. Её пальцы слегка сжались. – Температура, истощение чакры, шок от регенерации – всё это сказалось. Ты беспокойно бормотал себе под нос имена… Акира и Хиси.

Во мне ёкнуло что-то холодное и острое, ушло вглубь, оставив после себя стыдливую пустоту. Я отвёл взгляд, уставившись в потолок.

– Извини, – выдавил я. – Не стоило тебя обременять. Ты и так…

Я попытался осторожно высвободить руку. Это был автоматический жест: вернуться в безопасную, знакомую пустоту, где есть только анализ и воля. Но её пальцы не разжались; напротив, они сплелись с моими плотнее, действуя решительно. Я посмотрел на неё, удивлённый таким развитием событий.

– Не извиняйся, – сказала она твердым голосом. – И не пытайся отстраниться. Я видела твои отчёты. Слышала твои рассуждения с Пейном и другими. Ты носишь в себе целый мир, Томура. Мир расчётов, боли и того груза, о котором ты никогда не говоришь.

Она наклонилась ближе. Свет свечи выхватывал тонкие линии у её глаз, едва уловимую дрожь в уголках губ. Нет, это была не слабость, а скорее сосредоточенное усилие, словно она шла против своей собственной, глубоко усвоенной природы.

– Я открылась тебе. Рассказала о Яхико, о Нагато, о нашей боли. И я не сожалею об этом, – она говорила медленно, вкладывая в каждое слово вес. – Потому что ты не использовал это против нас. Ты просто принял к сведению. Иногда этого достаточно, чтобы стало легче.

Её лицо было теперь так близко, что я видел мельчайшие оттенки в её глазах – целую гамму от золотистого до почти чёрного. Я чувствовал её дыхание на своей коже: тёплое, ровное.

– Я не прошу исповеди, – продолжила она уже практически шёпотом, который перекрывал стук дождя. – Я не жду, что ты вдруг станешь другим. Но ты не должен тащить такую ношу в одиночку. Система, которую ты строишь в своей голове, может рухнуть под собственным весом. А мне… – она сделала крошечную, почти незаметную паузу, – а мне не всё равно, что с тобой случится. Ты не просто «особый случай» или инструмент. Ты стал частью этого хаоса, в котором мы существуем. И если здесь есть хоть один человек, который способен понять цену этого, то это я.

Между нами повисло молчание, но оно не было неловким. Оно было густым, насыщенным, как воздух перед грозой. Внутри меня шла тихая война. Старая, холодная часть, та, что была Томурой Шигараки, скучающе вздыхала и пыталась разложить этот момент на составляющие: «эмоциональный шантаж», «попытка установить контроль», «поиск слабости». Но её голос был слаб, приглушён странной, тягучей усталостью, которая ощущалась не только в теле, но и где-то глубже. А другая часть, та, что дрогнула, глядя на ярость Дейдары, та, что сейчас чувствовала тепло её руки и видела усталость в её глазах, просто молчала. И в этом молчании было что-то новое.

– Я не умею этого, – наконец произнёс я. Слова вышли нехотя, будто ржавые гвозди. – Говорить об этом. Всё, что у меня есть, это факты, схемы и причинно-следственные связи. Боль – это данные. Потеря – логическая переменная. А то, что между ними, не имеет формы. Его нельзя измерить или разобрать.

Конан слегка улыбнулась. Это было нечто призрачное, едва тронувшее её губы, но достигшее глаз.

– А кто сказал, что всё во вселенной должно иметь понятную форму? – прошептала она. – Иногда достаточно просто знать, что это есть. И что тебе не обязательно нести это одному.

Молчание растянулось. Оно гудело внутри меня низким, тревожным гулом, как предупреждение о землетрясении. Её слова, её тихое упорство, её рука в моей – всё это создавало давление в грузовом трюме моей души, где я десятилетиями складировал всё, что не мог разобрать и классифицировать. Дверца отказывалась открываться, но она уже треснула.

– Иногда достаточно просто знать, что это есть, – повторил я её же слова, и они прозвучали чужим эхом. – Но что, если «это» – яд? Что, если само его наличие делает тебя угрозой для всех, кто рядом?

Конан не ответила. Она просто смотрела, давая мне пространство. Её молчание было не пустым, а вмещающим, как чаша.

И дверца дрогнула.

– Я всё время подавляю это, – вырвалось у меня. Первое же слово оборвалось, наткнувшись на давно неиспользуемые, заржавевшие клапаны гортани. Голос стал чужим, хриплым обломком, отколовшимся от чего-то целого и твёрдого внутри. Я уставился в потолок, в серые разводы теней от свечи, как в экран, на котором, будто проступая сквозь штукатурку, маячили строки моего собственного, никогда не записанного досье. – Вину. Неисправную логическую единицу. Погрешность в расчётах. Я пытался встроить её в уравнения, вынести за скобки, возвести в ноль… Но она не сокращалась и не обнулялась. Она просто присутствовала, как радиационный фон после взрыва: невидимо и неощутимо в повседневности, но фонящая тихим, неумолимым ядом при любой попытке глубокого сканирования.

Пауза, которую я взял, была не для драматизма. Это был физический процесс, представляющий попытку проглотить целую гальку невысказанного, которая царапала горло изнутри, обещая приступ тошноты. Воздух в лёгких вдруг стал тяжёлым, как свинцовая пыль, оседая на рёбра мертвенным грузом.

– Я пошёл на поводу у собственного любопытства. Нет, сильнее – у голода. Интеллектуального голода, который давно перестал отличаться от звериного. Это была чёрная, абсолютно стерильная радость учёного в момент истины. Учиха… – имя вспыхнуло на языке, как капля кислоты, оставив после себя вкус гари и металла. – Данзо был лишь удобным спонсором, предоставившим лабораторию и подопытных. Суть была не в сделке. Суть была в вопросе: каков предел? Что останется на месте сложной, кишащей эмоциями и связями системы, если подвергнуть её абсолютному, мгновенному деконструктивному воздействию? Каков звук распада общества? Его цвет? Его послевкусие?

Я увидел. О, я видел всё. Я видел, как дома, улицы, судьбы – вся эта многослойная паутина жизни – расслоилась на элементарные частицы, не успев даже взорваться, просто перестав быть связанной. Я видел Итачи в тот самый миг, когда понимание сменилось чистым, первобытным ужасом. Но это было данными. Ценными, острыми, но данными. А потом был тихий, шелковистый, похожий на лунную пыль пепел. Он висел в воздухе, переливаясь в отсветах пожара. В нём я ощущал абсолютный, математически безупречный покой отсутствия. В этот миг не было ни вины, ни сожалений, ни даже меня самого. Была только красота чистого итога. Законченное уравнение. И это было так прекрасно, что хотелось плакать. Но слёзы были роскошью для меня, так что внутри горела лишь холодная, всепоглощающая ясность

Но зато сейчас я ощутил влагу на щеках… Слёзы? Нет, это было что-то суше и горче. Внутреннее кровотечение души.

– А потом я оставил свою мать, Акиру, зная, что с ней сделают – женщину, связанную с отступником, уничтожившим клан. Её ждала ужасная судьба. А я просто ушёл, потому что она стала неудобной переменной, потенциальной угрозой моей новой схеме.

Я почувствовал, как её пальцы сжимаются сильнее, почти до боли. Но это была хорошая боль, якорная.

– Хиси… я мог её забрать. Она была сломлена, но я имел возможность изменить это, но не стал. Я отпустил её, притворившись незнакомцем, потому что так было проще, потому что её боль и преданность были слишком сложными и живыми. Они не вписывались в моё понимание мира.

Голос предательски дрогнул. Я зажмурился, но картинки лезли изнутри: лицо Акиры в день похорон Онсэя, слепые глаза Шисуи, пустота в глазах Хиси под гендзюцу.

– Я сожалею, – выдавил я. Это прозвучало как признание в страшном, неизлечимом недуге. – Я анализирую эти события, и с точки зрения логики, эффективности, личного выживания и роста всё было верно. Каждый шаг был правильным. Но здесь, внутри… – я ударил кулаком здоровой руки в грудь, чуть левее, где болело, – здесь есть чёрная дыра, и она поглощает всё, даже сожаления. Потому что когда я использую силу, когда вижу, как материя рассыпается в ничто, и исчезает шум, боль, сложность, в этот миг мне снова всё равно на сожаления, на последствия и даже на себя. Это абсолютная, чистая красота небытия, и я к ней тянусь, как наркоман.

Теперь слёзы были вполне яркими. Они текли по вискам, смешиваясь с потом на подушке. Я просто плакал тихо, беззвучно, как плачет пустота, которая вдруг осознала, что она пуста.

– И я боюсь, – прошептал я уже почти беззвучно, обращаясь больше к себе, чем к ней. – Я боюсь, что эта тяга, заложенная в самой сути моего существа, вырвется на свободу. Что однажды, в погоне за совершенством этого мига, я сотру всё – лес, деревню, континент и, возможно, даже этот мир. Это будет логичным завершением. Последним, идеальным произведением искусства, и я даже не замедлюсь, чтобы пожалеть.

Конан пошевелилась. Её движение было плавным, как течение подземной реки, неотвратимым и меняющим всё русло вокруг. Не отпуская моей руки – этого последнего троса, связывавшего меня с реальностью, – она встала с табурета. Дерево слегка скрипнуло, и этот бытовой звук был невероятно громким в тишине комнаты. Она села на край кровати, матрас прогнулся под её весом, слегка сдвинув меня. И тогда её тонкие, прохладные от ночного воздуха руки просто обняли меня, как человек протягивает верёвку тому, кто падает в пропасть, о крае которой только что рассказал.

Её объятие не было слабым или робким. В нём чувствовалась несокрушимая сила каменной арки, которая принимает на себя тяжесть, не рушась. Она притянула меня, и моё лицо уткнулось в угол между её шеей и плечом. Её прохладные и уверенные пальцы впутались в мои седые, спутанные волосы, пахнущие дымом, кровью и чужим страхом. Она не поглаживала, не утешала словами. Она просто держала, фиксировала, как шина фиксирует сломанную конечность.

Я замер. Вся моя нервная система, отточенная на распознавании угроз и выборе мишеней, дала сбой. Рефлекс в виде “оттолкнуть, дистанцироваться, ударить” сработал вхолостую. Тело оцепенело, не понимая, как реагировать на этот вид атаки, на эту абсолютную, немую уязвимость, предложенную в ответ на моё признание в монструозности. А потом рухнула целая архитектура внутренних опор, выстроенная из расчётов, цинизма и холодной воли. С грохотом обваливались балки прагматизма, крошился в пыль бетон безразличия. И из-под завалов, наконец, вырвалось наружу то, что я десятилетиями хоронил заживо. Я обхватил её здоровой рукой, вцепился в грубую ткань её плаща, как утопающий в соломинку, и тихие, сдержанные, но от этого не менее разрушительные рыдания вырвались из самой глубины, из той самой чёрной дыры, которая, оказалось, могла не только поглощать, но и извергать накопленную боль.

Она не говорила «всё будет хорошо». Не говорила, что я не виноват. Она просто держала. Её дыхание было ровным, её сердце билось под моей щекой – медленный, неумолимый ритм жизни, которая, вопреки всему, продолжалась.

Когда слёзы иссякли, оставив после себя опустошённую, но странно чистую пустоту, она заговорила. Её голос был тихим, но слова падали, как отполированные камни, на дно этой новой пустоты.

– Тогда, – заговорила она, слегка отстранившись, чтобы посмотреть мне в глаза. Её собственные глаза были влажными, но в них чувствовалась твердость. – Тогда пусть это станет твоим новым уравнением. – Её голос приобрёл странную, учительскую, почти пророческую интонацию. Это был голос того, кто сам прошёл через ад и вынес оттуда знание о том, что даже в аду есть точки отсчёта. – Не страх, который можно преодолеть. Не жалость, которой можно пренебречь. А это.

Она медленно, давая мне проследить за движением, положила ладонь мне на грудь, точно туда, где под рёбрами, в кромешной тьме внутреннего пространства, продолжало биться моё сердце – сжатый в комок боли, но не сдавшийся мышечный насос. Её ладонь была прохладной, но от неё через кожу, мышцы и кость шло иное тепло, тепло принятия.

– Пусть это тепло, которое ты чувствуешь сейчас, будет твоим ориентиром. Ты говоришь, что в момент разрушения тебе всё равно. Хорошо. Но перед моментом и после вспоминай это. Вспоминай, что есть не только совершенство небытия. Есть тяжесть моей руки в твоей. Есть тишина, которая не пугает, а успокаивает. Есть… – она сделала крошечную паузу, и её взгляд смягчился, – кто-то, кому не всё равно, если ты сотрёшь себя вместе со всем миром.

Она медленно наклонилась, давая мне время отстраниться, но я не сделал этого. Её губы коснулись моих – легко, почти невесомо, как прикосновение мотылька. Но в этом прикосновении была целая вселенная простой, невероятно сложной человеческой связи. В этом мимолётном мгновении заключался акт признания и принятия.

– Вот твой якорь, Томура Шигараки, – прошептала она, касаясь своим лбом моего. – Просто тепло. Держись за него. Чтобы у твоего разрушения были границы. У твоего искусства должен быть зритель, который обязан увидеть и то, что происходит после тишины.

Я не мог говорить. Я просто кивнул, чувствуя, как её дыхание смешивается с моим. Снаружи по-прежнему лил дождь, стуча по крыше Амегакуре. Внутри меня бушевал хаос из вины, страха и всепоглощающей тяги к небытию. Но посередине этого хаоса, крошечным, горящим островком, теперь было Тепло. Её тепло. И, возможно, этого было достаточно не для того, чтобы изменить мою природу, но чтобы дать ей форму. Чтобы следующее моё произведение искусства – будь то стирание врага или созидание чего-то нового – имело в своём фундаменте не только холодную красоту аннигиляции, но и память об этом миге. О тяжёлой руке в моей, о тихом дыхании в темноте, о прикосновении губ, которые не обещали спасения, а просто говорили: «Я здесь, и мне не всё равно».

Я обнял её в ответ, прижался лицом к её шее, и мы просто сидели так, пока свеча не догорела, а серый рассвет не начал пробиваться сквозь вечный дождь, окрашивая наши силуэты в цвет пепла и надежды. В эти мгновения мне стало плевать абсолютно на всё, на все свои стремления. Главное – пусть она будет рядом.

Глава 38

Примечание от автора: Поздравляю всех с началом нового тома!

Две недели пролетели как в тумане. Это были четырнадцать дней темноты, в которую я проваливался с головой, словно в глубокий колодец без дна. Иногда из темени всплывали обрывки: призрачное тепло руки в моей, звук дождя по железу крыши, тихий голос, читавший что-то у моей кровати, но в основном не было ничего — пустоты, которую не надо было ни анализировать, ни стирать, а можно было просто быть в ней.

Когда сознание вернулось окончательно, первой мыслью было не «где я?» или «как выбраться?», а «тихо». Боль ушла, вернее, превратилась в далёкий, привычный фон, как шум водопада где-то за горой. Тело слушалось. Оно было целым, пусть и измождённым, пустым, как выскобленная тыква. Я лежал и смотрел в потолок своей комнаты в Амегакуре, слушая, как за окном плачет вечный дождь, и не думал ни о чём.

Потом пришла Конан с чашкой густого, дымящегося бульона, который пах травами и чем-то домашним, давно забытым. Она не стала меня кормить, просто поставила чашку на тумбочку, поправила подушку и села в своё кресло у стены, взяв свиток. Снова наступила тишина, но теперь она была другой — насыщенной, словно само пространство между нами заполнялось присутствием. Я пил бульон, она читала, и иногда наши взгляды встречались. Я видел в её глазах то же усталое спокойствие, что чувствовал сам. Никаких ожиданий, никаких требований. Просто: ты жив, и я здесь.

Так прошли ещё несколько дней. Я начал вставать: сначала ходил до окна, потом до двери. Мышцы были слабыми, деревянными, но кости оставались целыми. Система узлов молчала, замкнутая в себе, как спящий дракон, которого я совсем не спешил будить. Впервые за всё время мне не хотелось немедленно лезть внутрь себя и ковыряться в механизмах, выжимая каплю силы. Мне было достаточно тишины, бульона по утрам и её молчаливого сидения в углу, когда я просыпался от кошмаров, в которых снова слышал скрежет засова и видел каменное лицо Ооноки.

Однажды я не увидел её утром. На тумбочке стоял свежий чай и лежала чистая одежда — простые чёрные штаны и рубашка, а рядом записка, написанная её чётким, уклончивым почерком: «Тренировочный зал в северной башне свободен до вечера. К.» Я ухмыльнулся, накинул одежду и покинул комнату. Найти зал оказалось нетрудно. Он был пустым, высоким, пахнущим сырым камнем и старым деревом, а в углу аккуратно сложенными лежали мои утяжелители, которые сняли с меня в Ивагакуре. Кто-то доставил их сюда? Как и зачем? Впрочем, неважно.

Я подошёл к ним и потрогал холодный металл. Воспоминания ударили тугой волной: тяжесть, впивающаяся в тело, каждый шаг, дающийся с усилием, свинцовая муть в мышцах. Раньше я видел в утяжелителях только инструмент, которым можно выковать силу, а теперь чувствовал их иначе — как кандалы, которые я сам на себя надел, как стены, которые построил вокруг того, что боялся выпустить наружу.

Я взял браслеты для запястий. Они оказались чудовищно тяжёлыми. Фуиндзюцу на них пульсировало сдержанной, злой силой, умножая массу в сотни раз. Я застегнул их, было больно, потом застегнул браслеты на лодыжках, стало ещё больнее. Грудной пояс я оставил — с него начну в следующий раз, сегодня и этого слишком много.

Я попытался сделать простой шаг, но нога подкосилась, будто её приковали к полу цепью. Я упал на колено, и грохот железа о камень отдался гулом во всём зале. Раньше я бы тут же начал анализ: распределение веса, давление на суставы, корректировка центра тяжести, но сейчас я просто сидел на коленях, чувствуя, как тяжесть давит меня к полу, к земле, заставляя вспомнить, из чего всё сделано — из камня, из боли, из усилия. И тогда, сквозь эту тяжесть, прорвалось что-то новое. Смирение? Нет, не то слово. Принятие. Принятие того, что путь будет медленным, что я снова начинаю с нуля, что пятого узла, который маячил где-то вдали как следующая вершина, я не достигну рывком, а должен буду выстрадать его.

Я медленно поднялся, упираясь руками в пол, чувствуя, как каждая мышца кричит от протеста, и выпрямился. Я сделал ещё шаг, потом ещё. Я не думал о технике, не думал о чакре, я просто шёл по кругу, слушая скрежет и грохот собственного тела, и это был самый честный звук на свете.

Через час я был мокрым, будто меня вытащили из дождя, и дышал как загнанный зверь, руки дрожали, но я стоял на ногах, и где-то глубоко внутри, под слоем усталости, тлел слабый, тёплый уголёк удовлетворения. Я снял утяжелители, и тело вздохнуло с таким облегчением, что я едва не взлетел к потолку. Ощущение лёгкости было опьяняющим, почти болезненным. Я сделал несколько простых ката — медленных, плавных, просто чтобы почувствовать, как движутся суставы без пут, и это тоже было прекрасно.

Дверь в зал скрипнула. Звук был тихим, почти виноватым, словно тот, кто открывал, не был до конца уверен, что имеет право сюда входить. Я обернулся, не останавливая движения: руки продолжали плавный круг, ноги удерживали низкую стойку, дыхание оставалось ровным — я не хотел, чтобы она видела, как тяжело мне далась даже эта короткая тренировка.

На пороге стояла Конан. На ней были простая тёмная футболка, свободные штаны Волосы были собраны в строгий тугой хвост. Она выглядела младше, чем в одежде Акацуки, больше походя на девушку, которая когда-то мечтала о мире, а не на ангела смерти, чьи крылья сложены из тысяч острых лезвий. Она смотрела на меня молча. В этом взгляде было что-то, чему я не мог подобрать названия. Не понимание даже, скорее узнавание, словно она смотрела на меня и видела отражение собственной усталости.

– Не стоит перенапрягаться в первый день, – сказала она. Голос в пустом зале звучал мягче обычного.

– Я знаю, – ответил я, опуская руки. – Я уже закончил.

Она кивнула, сделала шаг вперёд, ещё один. Её босые ноги ступали по холодному камню почти бесшумно — бумага не умеет шуметь.

– Мне нужна практика, – подчеркнула она. – В ближнем бою. Какузу отказывается, говорит, что я «порву бумагу», и это не метафора — он серьёзно боится за свои нити. Сасори… – она слегка поморщилась, и этот жест почему-то показался мне почти родным, – Сасори вечно ноет о хрупкости своих кукол. Хидан хочет, чтобы я ударила его посильнее. – Она сделала паузу, после чего спросила: – Ты… не хочешь?

Это было предложение равного равному. Я даю тебе практику, ты даёшь мне — не развлечение, не лёгкую цель, не спарринг-партнёра, который либо боится тебя, либо хочет использовать. Просто будем полезны друг другу, без условий.

– Без чакры, – отозвался я. – Только чистое тайдзюцу.

– Только тайдзюцу, – согласилась она.

Мы встали друг напротив друга. Дистанция в три шага разделяла нас. Её дыхание было ровным, поверхностным и лёгким, а моё, всё ещё восстанавливающееся после утяжелителей, было глубоким и с хрипотцой. Я ждал, что она атакует первой, она ждала того же. Секунда, две. Дождь за окном усилился, забарабанил по железу крыши, заглушая наши вдохи.

Я сделал шаг вперёд.

Она двигалась как вода. Не было резких движений, рубящих ударов, силовых захватов — только плавные, текучие переходы, уклонения, которые начинялись за мгновение до того, как моя рука достигала цели. Её стиль не был грубым, это был танец, бамбук, гнущийся под ветром, но не ломающийся. Я был другим. Мой стиль, выкованный в «Корне» и отточенный годами выживания, не знал плавности: только давление, давление и ещё раз давление. Я давил массой, инерцией, тяжестью, которая осталась в мышцах даже после того, как браслеты были сняты. Блок, удар, захват, блок, удар.

Она ускользала каждый раз — на миллиметр, на долю секунды, на вздох раньше, чем нужно. Я чувствовал её дыхание на своей коже, видел биение пульса на её шее, слышал, как её сердце предательски громко отсчитывает ритм, которому она не позволяла сбиться. Мы не старались победить, мы изучали друг друга: она — мою грубую, прямолинейную силу, я — её бесконечную, текучую гибкость.

В какой-то момент — я даже не понял, как это произошло — я увидел брешь. Её рука задержалась на полсекунды дольше после блока, корпус открылся, вес сместился на заднюю ногу. Я рванул вперёд и провёл захват. Мои пальцы сомкнулись на её запястье, и в тот же миг мир перевернулся. Она не сопротивлялась захвату, а использовала его: потянула меня вперёд, заходя за спину, подсекла опорную ногу, и я полетел вниз, не в силах остановить инерцию собственной атаки.

Удар о камень был глухим, но мягким. Она успела подставить руку под мой затылок. Я лежал на холодном полу, глядя в высокий, теряющийся в темноте потолок, и пытался вспомнить, как дышать. Она нависала надо мной, а её лицо, находившиеся слишком близко, было озадаченным.

– Ты позволил мне, – заключила она.

– Нет, – выдохнул я. – Просто привыкаю к лёгкости. Ошибся в центре тяжести.

Она не ответила, просто смотрела, и в её глазах читалось что-то, отчего моё и без того сбитое дыхание сбилось окончательно.

И тогда я рассмеялся. Звук вырвался из груди неожиданно. Хриплый, надорванный, больше похожий на кашель умирающего, чем на смех живого человека, но это был смех. Я смеялся, лёжа на холодном камне, глядя в лицо девушки, которая могла бы убить меня сотней способов, а вместо этого держала ладонь под моей головой, чтобы я не расшиб затылок.

– Что? – спросила она с искренним, детским любопытством.

– Ничего, – выдохнул я, прокашлявшись. – Просто приятно.

Она ждала.

– Когда тебя бросают на пол, – медленно начал я, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил вслух, – и ты знаешь, что это просто тренировка, что за этим не последует пытка, или допрос, или предательство.

Она замерла. Её лицо — такое близкое и открытое сейчас, без привычной маски отстранённости — дрогнуло. В уголках глаз появились тончайшие, едва заметные лучики — след улыбки, которая так и не родилась на губах.

Она протянула руку. Я взял её. Её пальцы были тёплыми, сухими и сильными. Она потянула, и я медленно поднялся с непривычной грацией, потому что она держала меня за руку, и это почему-то меняло всё.

– Привыкай, – сказала она и снова заняла стойку.

Мы занимались ещё час, потом ещё полчаса. Я перестал считать время. Были только удары, блоки, захваты, уклонения, её дыхание, сбивающееся после особенно длинной серии, мой пот, заливающий глаза, звук наших тел, встречающихся в пустом зале, — глухой, ритмичный, почти музыкальный.

Потом мы сидели у стены, привалившись спинами к холодному камню. Между нами стоял глиняный кувшин с водой, и мы пили из него по очереди, передавая друг другу. Никто не говорил. Я смотрел на её профиль, на капельку пота, скатившуюся по виску, запутавшуюся в прядке волос, повисшую на кончике уха, на то, как она облизывает пересохшие губы после каждого глотка, на её расслабленные, открытые руки, лежащие на коленях. Тишина между нами была живой: она дышала вместе с нами, пульсировала в такт нашим сердцам, наполнялась нашим совместным усилием, общим потом, этим простым, бесценным человеческим контактом.

И я чувствовал что-то огромное и бесформенное, что сжимало мне горло, подступало к глазам, оседало где-то под рёбрами горячим, пульсирующим комком. Это была благодарность за то, что она есть, за то, что позволяет мне быть рядом, за это молчаливое, безусловное «привыкай», которое она подарила мне, даже не подозревая, наверное, как много оно значит для человека, который всю свою жизнь только и делал, что прощался. Я отвернулся, сделал глоток воды и позволил тишине длиться.

Дейдару отправили на задание через три дня после того, как я начал тренировки. Пришёл Пейн и объявил, что для адаптации нового члена и проверки его лояльности Дейдара отправится в паре с Сасори на заказ в Страну Ветра.

– Торговля древностями, – сухо пояснил Пейн. Сасори, по его словам, уже был у ворот и ждал своего напарника.

Я нашёл Дейдару у восточных ворот. Он нервно мял в пальцах комок глины, его лицо было хмурым, лишённым привычного безумного блеска.

– Старый кукольник, – проворчал он, увидев меня. – Он ненавидит моё искусство. Говорит, что взрыв — это «грубо и недолговечно». Что его куклы переживут века. – Он сжал глину так, что та зашипела и чуть не взорвалась у него в руке. – Он не понимает. Совсем не понимает.

Я стоял и слушал. Я просто видел в нём того же одинокого безумца, что и я, только его безумие было громче, ярче, взрывнее.

– Сасори видит искусство в вечности формы, – заговорил я. – Ты — в миге превращения. Я — в миге исчезновения. Вы просто говорите на разных языках. Но цель у вас одна: запечатлеть то, что вы считаете истинной красотой.

Он перестал мять глину и посмотрел на меня. Его единственный голубой глаз был полон детской, обидчивой ярости.

– А ты? Ты бы понял. Мы могли бы… показать всем им.

– Мы покажем, – ответил я, и мои собственные слова удивили меня своей уверенностью. – Когда-нибудь. Но сейчас тебе нужно идти. Учиться работать с тем, кто тебя не понимает. Это… тоже искусство.

Он фыркнул, но в его взгляде появилось что-то вроде смирения.

– Ладно. Но когда вернусь, ты покажешь мне ещё? Ту самую форму ничего? Без всей этой суеты с погоней и стариками.

– Покажу, – пообещал я. Это было обещание себе и ему.

Он кивнул, развернулся и пошёл к воротам, где уже маячила высокая, закутанная в плащ фигура Сасори. Я смотрел ему вслед, и в груди щемило, словно часть того странного тепла, что я начал чувствовать здесь, уходила вместе с ним. Я привык к его взрывному присутствию и искренности, пусть и вывернутой наизнанку. Даже жаль, что теперь его не будет рядом.

Собрание всего состава Акацуки состоялось в главном зале через неделю. Мы стояли полукругом перед Пейном, который восседал на своём каменном престоле. Конан стояла по правую руку от него.

– Организация «Акацуки» собрала полный состав, – объявил Пейн. Голос, усиленный чакрой, звучал гулко под сводами. – Десять человек. Пять пар. Отныне мы переходим к активной фазе реализации плана.

Он стал перечислять. Его холодный, лишённый интонаций голос называл имена, которые стали теперь моим миром.

– Пейн и Конан.

– Хидан и Какузу.

– Сасори и Дейдара.

– Шигараки Томура и Кисаме Хошигаки.

– И Зецу.

Все взгляды, включая мой, переместились на странное, наполовину чёрное, наполовину белое существо, которое склонилось в поклоне. Его голос, наложенный сам на себя, прозвучал тихо:

– Мой напарник… в настоящее время занят разведкой. Но он остаётся неотъемлемой частью нашего союза.

В зале повисло молчание. Все всё поняли. Напарник Зецу — это тот самый человек в маске, который привёл меня сюда, тот, кто назвался Учиха Мадара. Это была тень, стоящая за Пейном. Я смотрел на Зецу, изучая его раздвоенное лицо, и чувствовал неустанное любопытство. Ещё одна тайна в виде очередного игрока на доске. Мне ли, вечному исследователю, жаловаться на это?

После собрания Конан задержала меня жестом. Мы вышли на узкий балкон, нависающий над бескрайним, серым от дождя городом.

– Ты стал другим, – сказала она, не глядя на меня, уставившись в пелену влаги.

– Да, – согласился я. Не было смысла объясняться или оправдываться — это была правда.

– Это хорошо. И… страшно. – Она наконец повернула ко мне лицо. В её золотистых глазах бушевала целая буря чувств, которые она никогда не выпускала наружу. – Раньше ты был как острый, холодный нож. Предсказуемый в своей непредсказуемости. Теперь… теперь ты стал похож на глубокую воду. Тихий омут, на дне которого непонятно что таится.

Я подошёл ближе, так, что капли дождя, долетавшие с ветром, касались нас обоих.

– Я не знаю сам, – признался я, и это была чистая правда. – Но я знаю, что на дне этого омута теперь есть якорь. Ты дала его мне, и я не собираюсь его терять.

Она смотрела на меня долго, будто пытаясь прочитать что-то в моих глазах, в чертах лица, которые стали грубее, старше, больше похожи на того, кем я был когда-то, и в то же время совершенно другими. Потом она один раз кивнула.

– Держись за него, Томура, – прошептала она и, развернувшись, ушла назад, в полумрак коридора, оставив меня одного под ледяным дождём.

Я стоял ещё долго, глядя, как серые тучи ползут над башнями Амегакуре. Думал о парах, которые назвал Пейн. Какузу и Хидан — прагматизм и безумие, скреплённые деньгами и жаждой хаоса. Сасори и Дейдара — вечность и миг, холодный расчёт и горячая одержимость. Мы с Кисаме — что нас скрепляло? Уважение к силе? Признание ценности друг друга в бою? Или что-то более простое, мужское, грубое — понятие «напарник», которое для Кисаме, похоже, значило больше, чем для циничного Пейна. И Пейн с Конан — Бог и его ангел, идеолог и его вера. Но в её глазах я всё чаще видел сомнение, тень, которую отбрасывала её собственная, человеческая часть, та девочка, которая когда-то верила в мечту о мире.

А где-то там, в тени, в «разведке», — наш десятый, масочник, тот, кто был «призраком Учихи Мадары». Я не верил в это. Призраки не заключают сделок и не вербуют. Но его сила, знания и планы были реальны, и он вложил в эту организацию свои ресурсы. Значит, мы были ему нужны. Все мы.

Ветер усилился, принеся с собой заряд ледяной влаги. Я вздрогнул, но не ушёл. Мне нужно было это чувство — острый холод, пронизывающий до костей. Он напоминал, что я всё ещё жив, что я больше не в каменном мешке, что у меня есть место, куда можно вернуться: комната, зал для тренировок, молчаливая девушка, которая приносила бульон, напарник, который пошёл против приказа, чтобы вытащить меня из ада. Это было мало, очень мало для того, кто мечтал деконструировать сам мир. Но для Томуры Шигараки, человека, который только что научился снова чувствовать тепло, этого было более чем достаточно.

Я развернулся и пошёл внутрь, оставляя за спиной плачущее небо, и думая о том, что завтра снова надену утяжелители и буду бороться с тяжестью не для того, чтобы стать сильнее, а чтобы заслужить эту тишину, тепло и хрупкий новый мир, который я, против всех правил, начал строить прямо на своём пепелище.

Глава 39

Два года прошло с тех пор, как я в последний раз стоял на этом самом обрыве, глядя на бескрайние леса Страны Рек, и думал о том, что для меня теперь значит весь этот мир. Раньше я измерял его достижениями — открытыми узлами, изученными техниками, выполненными миссиями, но сейчас я всё чаще ловлю себя на том, что просто позволяю ему течь сквозь пальцы, наблюдая закаты и рассветы, слушая дыхание ветра и редкие разговоры с единственным человеком, чьё присутствие рядом не требует от меня постоянного анализа и просчёта вариантов.

Кисаме стоял в паре метров за моей спиной, и я чувствовал его тяжёлую, спокойную чакру даже без активации третьего узла. За два года мы научились понимать друг друга без слов, и сейчас в его молчании читалось всё то же, о чём думал я: пора возвращаться. Не потому, что Пейн вызвал, и не потому, что накопились невыполненные задания, а просто из-за внутреннего чувства, которое приходит к тем, кто слишком долго живёт в постоянном движении — пауза затянулась, и скоро что-то должно измениться.

– Опять считаешь звёзды? – спросил он с лёгкой насмешкой, но я знал эту интонацию. Так он говорил, когда хотел поговорить, но не знал, с чего начать.

– Пытаюсь понять, сколько ещё таких закатов я увижу, прежде чем всё это кончится, – ответил я, не оборачиваясь. – Звучит пафосно, да?

Кисаме подошёл ближе и сел рядом, заставляя каменный выступ жалобно скрипнуть под его весом. Я уже привык к тому, что гравитация для него понятие относительное, особенно когда рядом Самехада, которая весит как небольшая скала.

– Звучит так, будто ты готовишься к чему-то, – он повернул голову, и в его акульих глазах я увидел отражение угасающего солнца. – Пятый узел?

Я кивнул, кладя ладонь на живот, где под кожей и мышцами уже два года пульсировала нераскрытая сила. Я чувствовал её минуту каждой ночи и каждого дня — она дышала, ворочалась, требовала выхода, но каждый раз, когда я пытался прикоснуться к ней напрямую, она ускользала, оставляя после себя только глухое раздражение и чувство, что я чего-то не понимаю.

– Мне нужен толчок, – сказал я, скорее себе, чем Кисаме. – Настоящая ярость, что заставляет забыть о контроле и расчётах. Но где я возьму ярость, когда вокруг либо пустота, либо мальчишки, которые мрут быстрее, чем я успеваю запомнить их лица?

Кисаме понимающе хмыкнул. Он тоже страдал от этой скуки — последний серьёзный противник попался нам полгода назад, и тот оказался настолько слаб, что Самехада обиженно ворчала до самого вечера, отказываясь впитывать такую убогую чакру.

– Зато Какузу доволен, – заметил он. – Чёрный рынок теперь обходит нас за три километра. Старые наёмники получили чёткий сигнал, а молодые…

– Молодые умирают, – закончил я за него.

Мы сидели так ещё какое-то время, пока последние лучи солнца не исчезли за горизонтом, уступая место густой, тёплой темноте. Где-то далеко, в Амегакуре, сейчас шёл дождь — он шёл там всегда, вечный, монотонный, ставший для меня символом дома. Странно называть домом место, где небо никогда не бывает ясным, но за эти два года я привык к этому городу, к его башням, к его тишине и к человеку, который ждал моего возвращения.

Я позволил себе улыбнуться, вспоминая Конан. Она не провожала меня, когда я уходил на задания, и не встречала у ворот, когда я возвращался, но каждый раз, когда я заходил в свою комнату, на столике стоял свежий чай, а подушка была взбита так, как я люблю. Это были маленькие ритуалы, о которых мы никогда не говорили вслух, но которые значили для меня больше, чем все миссии и награды вместе взятые.

– Ты опять улыбаешься, – заметил Кисаме. В его голосе не было осуждения, только лёгкое удивление — он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что за два года я научился этой странной, неаналитической реакции.

– Думаю о доме, – ответил я, и слово вышло естественно, будто я всю жизнь только и делал, что думал о доме.

Он кивнул, и мы снова замолчали. Кисаме не задавал лишних вопросов — это одно из качеств, за которые я ценил его как напарника. Он знал, что если я захочу рассказать, расскажу сам, а если нет, никакие расспросы не помогут.

– Завтра двинемся к границе, – проговорил я, поднимаясь. – Пейн давно не давал заданий, пора напомнить о себе.

Кисаме согласно хмыкнул, и мы вернулись в лагерь, представляющий собой небольшую пещеру, которую облюбовали пару дней назад. Костёр, скудный ужин, короткая смена караула — привычный ритуал, отточенный до автоматизма. Я лёг, закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон без сновидений. В последнее время мне вообще редко что-либо снилось, будто моя тёмная сущность, которую я когда-то так боялся, наконец насытилась и оставила меня в покое.

Утром мы собрали лагерь без лишних слов — за два года этот ритуал отточился до такой степени, что каждый знал свои действия с точностью до секунды. Кисаме скатал спальники, я проверил, не осталось ли следов нашего пребывания, способных выдать присутствие членов Акацуки случайным путникам. Всё чисто, как всегда.

– Так куда именно мы направляемся? – спросил Кисаме, когда мы вышли на тропу, ведущую к границе. – Пейн не давал никаких новых приказов.

Я усмехнулся, вспоминая вчерашний разговор, который пришёл мне в голову уже перед самым сном.

– Помнишь того заказчика из Страны Горячих Источников, который нанимал нас для сопровождения каравана полгода назад?

Кисаме наморщил лоб, перебирая в памяти образы бесчисленных торговцев, с которыми нам доводилось иметь дело.

– Тот, что всё время жаловался на ревматизм и обещал золотые горы, если мы довезём товар без потерь?

– Именно. Мы довезли, а он так и не выплатил обещанный бонус, ссылался на какие-то там временные трудности, но, насколько я помню, временные трудности у него закончились уже через месяц после нашей миссии.

Кисаме расплылся в своей знаменитой акульей улыбке, от которой у нормальных людей поджилки начинали трястись.

– Значит, небольшой визит вежливости перед возвращением?

– Именно так. Деньги нам не помешают, а Какузу будет доволен, что мы не оставляем должников безнаказанными. К тому же, – я позволил себе лёгкую улыбку, – говорят, в Стране Горячих Источников есть онсэны, способные расслабить даже самого заскорузлого наёмника. Думаю, мы заслужили пару часов отдыха перед дорогой в Амегакуре.

Кисаме хмыкнул, и мы ускорили шаг.

***

Путь до Страны Горячих Источников занял меньше времени, чем я ожидал. Уже к вечеру второго дня мы пересекли границу и оказались в мирной, уютной долине, где даже воздух пах иначе — цветами, горячей водой и чем-то ещё, давно забытым, почти родным. Дома здесь были аккуратными деревянными постройками с черепичными крышами, а люди на улицах не носили оружия на виду, пряча его под лёгкими кимоно.

– Странное место, – заметил Кисаме, оглядываясь по сторонам. – Слишком мирное.

– Потому и странное, что мирное, – согласился я. – Но нам здесь ничего не угрожает, если мы не будем привлекать внимания. Найдём нашего должника, заберём деньги и сможем позволить себе небольшую роскошь.

Торговца мы нашли в его особняке на окраине главного города — того самого полненького человека с вечно потным лбом и бегающими глазками, который полгода назад клялся всеми богами, что заплатит вдвойне, если мы спасём его товар. Увидев нас на пороге, он побледнел так, что я всерьёз опасался за его сердце.

– Г-господа! – залепетал он, пятясь вглубь прихожей. – Какая неожиданность! Я как раз собирался отправить вам деньги почтовыми голубями, честное слово!

– Не утруждайся, – ответил я максимально дружелюбным тоном, на который был способен. – Мы решили зайти лично. Знаешь ли, прогулка перед возвращением домой.

Кисаме молча стоял за моей спиной, и даже без слов его присутствие действовало на торговца сильнее любых угроз. Через пять минут мы держали в руках увесистый кошель с монетами, а ещё через десять уже выходили из особняка, оставив хозяина на полу в гостиной — живого, но явно нуждающегося в смене штанов.

– Куда теперь? – поинтересовался Кисаме, когда мы оказались на улице.

Я посмотрел на заходящее солнце, оценил умиротворённые лица прохожих, и обратил внимание на вывеску гостиницы в конце улицы, над которой поднимался лёгкий пар.

– Помнишь, я говорил про онсэны? Кажется, сейчас самое время.

Гостиница оказалась именно такой, как я представлял, — старой, уютной, с деревянными скрипучими полами и приветливой хозяйкой, которая даже не взглянула на наши плащи с красными облаками, приняв их за обычную дорожную одежду. Мы сняли один номер на двоих — большую комнату с двумя футонами, низким столиком и видом на внутренний двор, где как раз располагались знаменитые горячие источники.

– Я первый, – заявил Кисаме, сбрасывая плащ на пол.

– Только попробуй занять весь источник своей тушей, – отозвался я, развязывая пояс. – Хотя, подозреваю, местные к такому не привыкли.

Мы коротко, но искренне рассмеялись. Наверное, так умеют смеяться только те, кто прошёл через десятки смертельных боёв и всё ещё остался в живых.

Раздевшись и прихватив небольшие полотенца, мы вышли во двор и направились к источнику. Вечерний воздух был прохладным, но пар, поднимающийся над водой, обещал блаженное тепло. Я опустился в воду первым и едва не застонал от удовольствия — горячая вода обволокла тело, проникая в каждую мышцу, в каждую клетку, расслабляя то, что не расслаблялось годами.

– Ками, – выдохнул Кисаме, погружаясь следом и занимая добрую треть источника. – Почему мы не делали этого раньше?

– Потому что раньше нас постоянно пытались убить, – ответил я, откидывая голову на каменный бортик и закрывая глаза.

Какое-то время мы просто сидели в тишине, слушая, как плещется вода, как где-то вдалеке поют цикады, как мирно переговариваются другие посетители, невидимые за густым паром. Я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не думаю ни о чём — ни о пятом узле, ни о миссиях, ни о Пейне с его планами, а просто существую в этом моменте, позволяя теплу делать своё дело. Кисаме, судя по ровному дыханию, задремал, и я не стал его будить — пусть отдыхает, он заслужил.

Я повернул голову, разглядывая сквозь пар очертания источника. Где-то там, за невысоким деревянным забором, находилась женская секция, откуда доносился приглушённый смех и плеск воды. Я уже собирался снова закрыть глаза, когда моё внимание привлекла странная фигура у самого забора. Это был определённо старик, судя по седым, роскошным волосам, которые даже в полумраке отливали серебром. Он стоял, прильнув к щели в заборе, и на его лице застыло такое выражение блаженства, что я невольно замер. В одной руке он держал блокнот, в другой — карандаш, которым что-то быстро строчил, не отрывая взгляда от щели.

– Кисаме, – тихо позвал я, толкая напарника в бок.

– М? – он открыл глаза, всё ещё пребывая в полудрёме.

– Посмотри туда.

Кисаме проследил за моим взглядом, и его акульи глаза мгновенно обрели чёткость. Пару секунд он наблюдал за стариком, потом медленно поднялся из воды, намереваясь, судя по всему, вмешаться.

– Сиди, – я остановил его жестом. – Я сам.

Я подплыл ближе к краю источника, откашлялся и максимально вежливо, насколько это было возможно в данной ситуации, произнёс:

– Уважаемый, вы не находите, что ваше хобби несколько нарушает чужие границы?

Старик дёрнулся, но, к моему удивлению, даже не обернулся. Он лишь отмахнулся свободной рукой, продолжая строчить в блокноте.

– Отстань, парень, я работаю, собираю материал для своей книги.

Я услышал, как Кисаме позади меня хмыкнул — то ли с удивлением, то ли с невольным уважением к такой наглости.

– Для книги? – переспросил я, поднимая бровь. – И что же это за книга, ради которой нужно подглядывать за женщинами в онсэне?

Это подействовало. Старик наконец оторвался от своего занятия, с сожалением отступил от забора и развернулся к нам. Вблизи он оказался даже колоритнее, чем казался издали, — высокий, крепкий для своих лет, с характерными наростами на скулах, которые выдавали в нём опытного ниндзя, и эти невероятные белые волосы, ниспадающие на плечи. Он посмотрел на нас с выражением человека, которого только что отвлекли от великого дела, и с пафосом, достойным актёра театра Кабуки, произнёс:

– Мои книги, молодые люди, это легендарная серия «Приди-приди Рай»! Бестселлеры, разошедшиеся по всем пяти странам тиражом, который вам и не снился!

Наступила тишина. Я моргнул, потом ещё раз, а рядом со мной Кисаме издал звук, похожий на поперхнувшегося кита.

– Кисаме, – медленно сказал я, поворачиваясь к напарнику, – ты знаешь эту серию?

– Слышал краем уха, – ответил он, и в его голосе явственно слышалась борьба с рвущимся наружу смехом. – Говорят, это книги для… как бы это помягче…

– Для настоящих извращенцев, которые просто помешаны на женском теле, – закончил я за него, не стесняясь в выражениях. Я слишком хорошо знал своего напарника, чтобы предсказать его слова.

Старик побагровел. Его волосы воинственно встопорщились, а в глазах сверкнула молния.

– Молодёжь ничего не понимает в искусстве! – воскликнул он, вздымая руки к небу. – Это литература! Это тонкое понимание человеческой природы! Это…

– Искусство, – я перебил его. Слово вырвалось само, без всякого контроля. – Вы сказали «искусство»?

Он замер на полуслове, уставившись на меня с внезапным интересом.

– А что, есть возражения?

Я медленно поднялся из воды, не обращая внимания на то, как она стекает по моему телу. Где-то глубоко внутри, в районе пятого узла, что-то дрогнуло — не от ярости, нет, от чего-то другого, от давнего, почти забытого чувства, которое просыпается, когда кто-то произносит вслух то, что составляет самую суть твоего существования.

– Искусство, – повторил я, глядя старику прямо в глаза, – уже давно стало неотъемлемой частью моей жизни. И поверьте, ваши книги имеют к нему примерно такое же отношение, как навозная куча к храмовой росписи.

На секунду мне показалось, что старик сейчас взорвётся — то ли от гнева, то ли от возмущения, то ли от удивления, что какой-то сопляк смеет так с ним разговаривать. Но вместо этого он вдруг замер, внимательно посмотрел на меня — в глаза, прямо в душу, и в его взгляде мелькнуло что-то, отчего мои инстинкты, притуплённые двухлетним затишьем, разом взвыли тревогой. Это был взгляд не просто старого извращенца, пойманного на месте преступления, а взгляд человека, который только что заметил то, чего не замечал раньше, который начал складывать кусочки мозаики в голове.

Старик развернулся, подошёл к краю источника и с кряхтеньем, но удивительно плавно для своих лет, опустился в воду напротив нас. Пар заклубился вокруг его мощных плеч, скрывая часть лица, но глаза — эти глаза оставались видны и не отпускали меня ни на секунду.

– Ну-ка, – произнёс он, и в его голосе исчезла вся прежняя шутливость, – расскажи-ка мне, парень, что ты называешь настоящим искусством. Мне стало интересно.

Кисаме напрягся рядом со мной — я ощутил это по изменившийся позе товарища, который теперь готов был к бою. Его рука под водой сжалась в кулак, который в любой момент мог обрушиться на противника, но я жестом остановил его. Пока рано.

Я посмотрел на старика, на этого странного ниндзя с повадками шута и глазами убийцы, и вдруг понял, что эта встреча не случайна. Таких встреч не бывает.

– А вы, – тихо спросил я, – вы кто такой, чтобы спрашивать?

Он широко, открыто и совсем не зло улыбнулся.

– Джирайя, – просто сказал он. – Просто Джирайя.

В этот момент внутри всё сжалось. Теперь стало понятно, откуда взялось это чувство тревоги. Передо мной стоял один из сильнейших ниндзя Деревни Скрытого Листа, член легендарной Тройки Саннинов, Джирайя. Ох, кажется, Богиня Удачи сегодня на нашей стороне…

Глава 40

Пар поднимался над водой густыми, ленивыми клубами. В их медленном танце было что-то первобытное. Словно сама земля дышала здесь, выпуская наружу накопленное за день тепло, и освобождаясь от тяжести.

Он застилал противоположный берег плотной белой пеленой. Очертания камней и деревянных мостков превращались в смутные, ускользающие тени. Они возникали ниоткуда и исчезали в никуда. Весь мир вокруг казался размытым, нереальным. Сотканным из пара и тишины, напоминая сон, из которого ты вот-вот должен вынырнуть, но делать этого совершенно не хотелось.

Тепло проникало глубоко под кожу. Растекалось по мышцам тягучим, медленным потоком. Расслабляло также и то, что последние два года мы только и делали, что напрягались в ожидании очередной схватки. Я чувствовал, как вода ласково касается застарелых шрамов, а пар оседает на лице мельчайшими каплями. В этом ощущении не было ничего, кроме чистого, животного покоя.

Каменный бортик под спиной хранил дневное тепло. Каждый позвонок и косточка благодарно отзывались на эту ласку.

Я позволил себе откинуть голову назад, закрыть глаза и просто слушать.

Где-то за стеной пара, отделенная от нас лишь тонкой деревянной перегородкой и клубами белой дымки, плескалась вода. Мягко. Ритмично. Словно кто-то водил рукой по поверхности, задумавшись о чем-то своем. Оттуда доносился приглушенный женский смех — похожий на перезвон маленьких колокольчиков. В этом звуке не было ничего, кроме беззаботной радости жизни.

Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Едва заметно, уголками губ. Это чувство оказалось почти забытым. За годами постоянного расчета и ожидания угрозы.

— Значит, искусство, говоришь?

Голос раздался так неожиданно, что рефлекс едва не дернул веки резче, чем следовало. В каких-то двух метрах, прямо в воде сидел старик седыми, роскошными волосами и блокнотом в руке. Странное преображение, учитывая, что всего несколько минут назад он с упоением подглядывал за женской половиной источника. Теперь он смотрел на меня с выражением живейшего любопытства. В его взгляде не осталось и следа прежней шутовской непосредственности.

— Джирайя-сан, вы решили сменить объект наблюдения? — я не менял позы, позволяя себе оставаться расслабленным. Хотя внутри уже включился привычный механизм: оценка угрозы, дистанция и вероятные векторы атаки.

Он усмехнулся, уселся поудобнее и сложил руки на груди так, чтобы вода доходила ему почти до подбородка.

— Ты интересный парень. Не каждый день встретишь человека, который в ответ на мои откровения об искусстве начинает говорить о каком-то там «последнем миге» и «форме ничего». Обычно люди либо краснеют, либо возмущаются, либо пытаются сделать вид, что ничего не слышали. А ты... ты смотрел на меня так, будто я сказал что-то действительно стоящее обсуждения.

— Потому что вы сказали, — я открыл глаза и повернул голову, встречая его взгляд. — Искусство — это действительно то, ради чего стоит жить и умирать.

Джирайя хмыкнул. В этом звуке послышался скептицизм, смешанный с искренним интересом.

— И что же ты называешь настоящим искусством? Тот самый «миг последнего существования»? Расскажи-ка поподробнее, парень.

Я медленно выдохнул, собирая мысли в единую нить. Говорить об этом вслух с посторонним — да еще с одним из легендарных Саннинов — было странно. И в то же время почему-то правильно. Может быть, потому что он спросил не как враг или союзник, а как тот, кто действительно хочет понять.

— Представьте себе картину, — начал я, глядя сквозь пар куда-то вдаль, где не было видно ничего, кроме серой пелены. — Самую совершенную картину в мире. На ней нет ничего. Ни красок, ни линий, ни образов. Но это не пустота. Это абсолютная полнота тишины. Момент, когда всё сложное, шумное и противоречивое вдруг перестает существовать, оставляя после себя идеальную, математически выверенную чистоту.

Джирайя молчал, и я продолжил. Слова текли сами собой, почти мимо моей воли.

— Моя сила — это не разрушение. Разрушение оставляет обломки, хаос, боль. Моя сила стирает всё полностью без остатка, аннулируя сам факт существования форму. И в этот миг, когда сложная система вдруг перестает быть, когда исчезает весь накопленный шум бытия, наступает абсолютная красота. Форма ничего. Идеальный, вечный покой.

Наступила тишина, в которой были слышны плески воды и далекий смех.

Я не смотрел на Джирайю, но чувствовал, как его взгляд буквально прожигает во мне дыру. Система оценки угрозы взвизгнула где-то на подкорке, но я подавил этот сигнал. Пока не время.

— Красиво говоришь, — наконец произнес он. В голосе появилась неожиданная тяжесть. — Только вот за эту твою красоту кто-то платит жизнью, верно?

Я повернул голову и встретил его взгляд. В глазах старика больше не было любопытства исследователя. В них появилась холодная, спокойная сталь человека, который видел слишком много смертей, чтобы относиться к ним легкомысленно.

— Каждое искусство требует жертв, — ровно ответил я. — Ваше, например, требует жертв в виде женского достоинства и общественных приличий.

Джирайя нахмурился, явно не поняв, куда я клоню. Я позволил себе легкую усмешку.

— Вы спрашиваете меня о моем искусстве. А сами при этом только что с упоением подглядывали за купающимися женщинами, строча в свой блокнот. Скажите, Джирайя-сан, вы считаете это искусством?

Он не смутился. Скорее, его глаза блеснули знакомым озорным огоньком.

— А ты как думаешь? Женское тело — величайшее творение природы, парень. Линии, формы, изгибы — в них столько гармонии, столько совершенства, сколько не сыщешь ни в одном произведении рук человеческих. Я не просто подглядываю, а изучаю, впитываю и ищу ту самую идеальную пропорцию. Ту единственную линию, которая заставит сердце биться чаще. Это... ода жизни, понимаешь?

Он говорил с неподдельным жаром и искренней убежденностью. Я на мгновение почти поверил в то, что его «исследования» действительно имеют отношение к искусству. Почти.

— И где же здесь искусство? — спросил я, не скрывая скептицизма. — В том, чтобы тайком подглядывать за ничего не подозревающими женщинами, у которых есть полное право на приватность? В том, чтобы превращать их тела в объект для своего любопытства, не спрашивая согласия?

Джирайя открыл рот, но я не дал ему возможности.

— Вы говорите об оде красоте и жизни. А на деле ваше «искусство» покушается на самое главное, что есть у человека — на его достоинство, на его право быть личностью, а не просто объектом наблюдения. Своими действиями вы стираете грань между человеком и животным. Животное следует инстинктам, не ведая стыда. Человек осознает границы, уважает чужое пространство и чужую интимность. А вы этой гранью пренебрегаете. Низводите женщину до экспоната в коллекции. До набора линий и изгибов, лишенных души и права на личную жизнь.

После моих слов, старик надолго замолчал.

Пар клубился между нами, скрывая выражение его лица. Но я чувствовал, как меняется атмосфера. Давление его чакры, которое до этого было расслабленным, почти незаметным, вдруг стало ощутимым и тяжелым, как горный обвал.

— Ты судишь меня, парень, — наконец произнес он, и в голосе зазвенел металл. — Судишь за то, что я смотрю на женщин и восхищаюсь ими. Но скажи мне: чем твое искусство лучше? Ты стираешь людей целиком. Превращаешь их в ничто, в пустоту — и называешь это красотой. Я хотя бы оставляю им жизнь. Я смотрю, записываю и восхищаюсь. Они продолжают жить, смеяться и любить. А ты? Ты оставляешь после себя только пепел и тишину. Кто из нас больше похож на животное?

В его словах была правда. Я не мог этого отрицать. Но эта правда была лишь половиной истины. И я чувствовал это всем своим существом — той самой новой частью себя, которая научилась чувствовать тепло рук Конан и видеть боль в глазах Дейдары.

— Я не спорю, — тихо ответил я. — Моё искусство несет смерть, и я не ищу оправданий — их нет. Но я хотя бы не прячусь за высокими словами об «одах жизни», когда на деле просто потакаю своим низменным желаниям. Я смотрю на то, что делаю, открыто. Я не прикрываюсь искусством, чтобы оправдать свою слабость.

Джирайя смотрел на меня долго. В его глазах бушевала буря — гнев, обида, удивление и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

А потом он вдруг устало и одновременно горько рассмеялся.

— Чёрт возьми, парень, — выдохнул он, качая головой. — Ты первый за много лет, кто заставил меня задуматься о том, что я делаю. Не просто обвинил или осудил, а заставил посмотреть на себя со стороны.

Он откинулся на бортик, глядя в серое, затянутое паром небо.

— Знаешь, я ведь действительно считал это искусством. Честно считал. Женщины, их тела, их улыбки — для меня это всегда было чем-то прекрасным. Тем, ради чего стоит жить. Я никогда не думал о том, что кому-то это может причинять боль. Не физическую — другую. Ту, о которой ты говорил. Достоинство, интимность, личное пространство...

Он замолчал. В этом молчании было столько всего, что я вдруг почувствовал нечто похожее на уважение, но не к его поступкам — к его способности признавать свою неправоту.

— Значит, мы оба монстры, — подвёл я итог. — Только я хотя бы не пытаюсь казаться человеком.

Джирайя медленно выпрямился в воде. Его лицо только что расслабленное и задумчивое вдруг обрело твердость, которая делала его одним из самых опасных людей в этом мире. Он смотрел на меня с новым выражением. Сожалеющим, словно ему действительно было жаль, что наш разговор подошёл к концу.

— Знаешь, парень, — произнёс он, и в голосе слышалась усталость человека, который слишком часто оказывался перед подобным выбором, — я действительно ценю этот разговор. Ты заставил меня задуматься о вещах, о которых я не думал много лет. Но...

В паузе повисло напряжение, которое невозможно было скрыть даже за плотной завесой пара.

— Но ты из Акацуки. За твою голову назначена награда в пятьдесят пять миллионов Рё. И я не могу просто так отпустить человека, который несёт столько смертей и разрушений.

Я смотрел на него с пониманием. Если бы я был на его месте, то поступил бы так же. Долг есть долг. Никакие философские беседы не отменяют ответственности перед собственной деревней и перед теми, кто пострадал от твоих действий.

— Вы действительно хотите нарушить этот прекрасный вечер? — спросил я с искренним любопытством. — Уничтожить эти горячие источники, которые дарят людям покой и исцеление? Превратить это место в поле боя, где пострадают невинные?

Джирайя замер.

Его глаза на мгновение скользнули по сторонам, оценивая обстановку. Деревянные постройки гостиницы. Мирно парящую воду. Смех, доносящийся из-за стены. Я видел, как в его голове проносятся мысли, и он просчитывает последствия. Это зрелище было почти завораживающим.

— Чёрт, — выдохнул он почти неслышно. — Ты прав. Если мы начнём здесь бой, пострадает слишком много людей. И потом... Страна Горячих Источников нейтральна. Мои несанкционированные действия на её территории создадут проблемы для Конохи. Старик Хирузен будет в ярости. А мне придётся писать бесконечные отчеты и объяснять, почему я решил устроить охоту на Акацуки посреди мирного курорта.

Он говорил с такой неподдельной досадой, что я едва сдержал усмешку. В этом человеке удивительным образом сочетались легендарный воин и обычный, уставший от бюрократии ниндзя. Тот, кто прекрасно понимал: даже у Саннинов есть начальство, перед которым нужно отчитываться.

Джирайя поднялся из воды. Его мощная фигура на мгновение заслонила тусклый свет фонарей, горящих вдоль дорожек онсэна. Он посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде читалась смесь уважения, сожаления и твердой решимости.

— Но запомни, парень, — сказал он. Голос звучал низко и весомо, как удар колокола. — Вам не удастся скрыться от меня. Я всё равно вас найду. И в следующий раз наш разговор будет совсем другим.

Он развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу с источника, оставляя за собой лишь легкое волнение на воде и тяжелое чувство неизбежности, повисшее в воздухе.

Я проводил его взглядом, отмечая про себя каждое движение и деталь: манеру держать спину, легкую асимметрию в походке, то, как он на ходу поправляет блокнот, пряча его в складках одежды. Старый воин, привыкший к войне, но не потерявший способности думать и выбирать.

Кисаме рядом со мной наконец подал голос. Он сидел в воде, наблюдая за уходящим Джирайей с выражением легкого разочарования на своем акульем лице.

— И что теперь? — спросил он. В голосе напарника слушалось нетерпение человека, который предпочёл бы решить вопрос здесь и сейчас, не откладывая на потом. — Он же не просто так ушёл. Будет следить за нами.

— Конечно, — ответил я, всё ещё глядя туда, где скрылась фигура Саннина. — Он хочет устроить засаду за пределами деревни. Там, где не будет свидетелей и лишних разрушений. Если мы встретимся в чистом поле, ему не придётся беспокоиться о пострадавших гражданских или о репутационных потерях для Конохи. Только мы, он и чистая сила.

Кисаме хмыкнул. В этом звуке послышалось нечто похожее на уважение.

— Хитрый старик. Думает не только о победе, но и о последствиях. Такие противники самые опасные.

— Самые человечные, — поправил я его. И сам удивился этим словам. — Он не хочет, чтобы пострадали те, кто не имеет отношения к нашему конфликту. Это не слабость, Кисаме. Это то, что делает нас людьми — способность думать о других, даже когда речь идёт о жизни и смерти.

Напарник посмотрел на меня с легким удивлением. Но ничего не сказал. Мы оба знали: в мире шиноби такая роскошь, как сострадание к невинным, доступна далеко не всем. И тот факт, что Джирайя сохранил её в себе, пройдя через все ужасы войны, говорил о нём больше, чем любой бой или подвиг.

— Нам нужно собираться, — сказал я, поднимаясь из воды. Тепло источника покидало тело с каждой секундой, уступая место холодной решимости. — Он дал нам время. И я предпочёл бы встретить такого противника подготовленным, а не застигнутым врасплох.

Кисаме кивнул и тоже начал выбираться на берег. В его движениях чувствовалась спокойная уверенность. Он не боялся предстоящей схватки, а скорее предвкушал её как хорошую тренировку.

— Думаешь, он действительно опасен? — спросил он, накидывая на плечи полотенце. — Я слышал о нём, конечно. Легендарный Саннин, ученик Третьего Хокаге, учитель Четвертого. Но легенды часто преувеличивают.

— В этот раз нет, — ответил я, вспоминая тяжесть его взгляда и то, как он мгновенно переключился с философского собеседника на боевой режим. — Он очень опасен, потому что умеет думать, и потому что у него есть то, чего нет у многих из нас.

— Что же? — Кисаме нахмурился, завязывая пояс.

— Причина сражаться, — тихо сказал я. — Долг перед деревней, наши контракты и жажда силы — это все слабая мотивация к битве. С таким человек не сможет выложиться на полную. Но он верит в то, что защищает. Это делает его непредсказуемым.

Мы направились к выходу из онсэна, оставляя позади пар, тепло и беззаботный смех женщин за стеной. Впереди была ночь, холодный воздух и старый воин, который обещал найти нас.

Моя аналитическая система, приглушённая двухлетним затишьем, теперь работала на полную мощность. Она просчитывала варианты, вероятности, векторы атаки и отступления. Но где-то глубже, где ещё недавно была только черная дыра вины и пустоты, теплилось другое знание.

Я знал: он сдержит слово.

Это не было связано с расчётом. Это было старше любой логики. Тот самый эмпирический шум, который нельзя вывести за скобки. То, что Конан назвала «теплом». То, что Джирайя только что продемонстрировал, отказавшись от боя во имя чужих жизней.

Опасность была рядом. Но впервые за долгое время я встречал её не с холодной отстранённостью аналитика, а с тихой, почти болезненной ясностью: этот старик — достойный противник.

И это... это было почти красиво.

Глава 41

Ночь в гостинице выдалась на удивление спокойной. После горячих источников тело гудело приятной, расслабленной усталостью, и даже старые раны, казалось, затихли, убаюканные теплом и паром. Я лежал на футоне, глядя в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали причудливые узоры, и слушал, как за тонкой перегородкой мерно посапывает Кисаме. Его дыхание было глубоким и ровным, без малейших признаков беспокойства. Хех, вот это точно человек, который умеет спать в любых условиях, потому что привык доверять своей силе и своему мечу.

Я же не спал, но не потому, что боялся нападения или ждал угрозы. Просто в последнее время сон приходил ко мне редко, уступая место размышлениям. Я думал о Конан, о том, как она смотрела на меня перед моим уходом, о её руке в моей, о той тишине, которая воцарилась между нами после всего, что было сказано. Странно, но воспоминания о ней не отвлекали от анализа и не мешали сохранять ясность мысли. Они, напротив, давали какой-то новый фон, на котором все мои расчёты и стратегии выглядели не менее чёткими, но при этом переставали быть единственным содержанием жизни.

Утром Кисаме поднялся с первыми лучами солнца, которые с трудом пробивались сквозь плотную завесу облаков. Он умылся, наскоро собрал вещи и уже через полчаса сидел за низким столиком, с аппетитом поглощая рис и рыбу, которые принесла хозяйка. Я жевал без особого аппетита, но не потому, что еда была невкусной, а потому что где-то глубоко внутри уже зародилось то странное, сосущее чувство, которое всегда предшествует важным событиям.

— Ты сегодня сам не свой, — заметил Кисаме, отрываясь от тарелки. Его акульи глаза внимательно изучали меня, и в них читалось беспокойство, которое он даже не пытался скрыть. — Что-то не так?

— Всё так, — ответил я, отставляя чашку с чаем. — Просто... предчувствие.

Кисаме хмыкнул, но ничего не сказал. Мы оба знали, что игнорировать предчувствия в нашем ремесле — верный способ однажды не проснуться.

Расплатившись с хозяйкой и поблагодарив её за гостеприимство (она долго кланялась и желала счастливого пути, видимо, так и не поняв, кого именно приютила этой ночью), мы вышли на улицу. Деревня Горячих Источников встречала нас серым, пасмурным утром. Небо затянуло низкими облаками, а лёгкий туман стелился по земле, делая очертания домов размытыми и призрачными. Где-то вдалеке лаяли собаки и слышались голоса просыпающихся торговцев, но здесь, на окраине, было тихо и почти безлюдно.

Мы шли молча, и каждый шаг уводил нас дальше от этого островка мирной жизни. Кисаме, как всегда, держался чуть позади и сбоку, занимая позиция, из которой удобно прикрывать спину и одновременно контролировать фланги. Я же смотрел вперёд, туда, где дорога уходила в лес, окутанный туманной дымкой.

Чем дальше мы удалялись от деревни, тем сильнее становилось то самое предчувствие. Оно не было похоже на страх — страх я давно научился отключать, превращая его в топливо для узлов. Это было что-то другое, более тонкое, похожее на вибрацию, которую чувствуешь кожей, даже когда вокруг полная тишина. Чакра в моём теле, обычно послушная и предсказуемая, вела себя беспокойно, словно зверь, почуявший приближение хищника.

Когда мы отошли от деревни примерно на два километра, я остановился. Просто замер посреди дороги, не делая никаких предупреждающих жестов. Кисаме, чуткий к любым изменениям в моём поведении, замер тоже, и в следующее мгновение его рука уже лежала на рукояти Самехады.

— Там, — тихо сказал я, кивнув в сторону леса слева от дороги. — В тумане нас ждут.

Туман действительно скрывал многое, но не для меня. Третий узел, пусть и не активированный полностью, давал мне возможность чувствовать чакру на таком уровне, который обычному сенсору даже не снился. И там, в этом белесом мареве, пульсировал мощный, ровный и спокойный источник силы. Сила, которая не пыталась спрятаться, а напротив, демонстрировала своё присутствие с уверенностью старого хищника, знающего, что жертва никуда не денется.

Я сделал глубокий вдох, позволяя своему голосу разнестись в утренней тишине:

— Джирайя-сан, думаю, вы достаточно насладились игрой в прятки. Выходите, раз уж обещали найти нас.

Несколько секунд ничего не происходило. Только туман медленно клубился между деревьями, да где-то высоко прокричала птица. А затем серая пелена словно осела в разные стороны, и из неё, будто сотканный из утренней дымки, вышел он.

Джирайя сегодня выглядел иначе, чем вчера в онсэне. На нём были лёгкие доспехи поверх тёмной одежды, защитный протектор Конохи на лбу, а за спиной находился гигантский свиток, о котором ходили легенды. Его седые, роскошные волосы были влажными от тумана, но в глазах не осталось и следа вчерашней шутливости — только холодная, сосредоточенная решимость человека, который пришёл делать работу.

— Я же говорил, парень, — произнёс он. Голос звучал низко и весомо, разносясь в тумане без эха, словно сам воздух подчинялся ему. — Мы ещё встретимся.

Кисаме сделал полшага вперёд, и Самехада в его руке уже начала трансформацию, обнажая ряды острых, как бритва, чешуек. Я чувствовал, как чакра моего напарника вздымается, готовясь к бою. За эти годы резервы Кисаме выросли до пугающих величин, поэтому его движения напоминали океанскую волну перед ударом о скалы.

— Томура, — голос Кисаме звучал ровно, но я слышал в нём напряжение. — Это Саннин. Один из трёх легендарных ниндзя, ученик Третьего Хокаге. В одиночку...

— Знаю, — перебил я его, не оборачиваясь.

Я поднял руку, останавливая Кисаме жестом, который не допускал возражений. Он замер, и я физически чувствовал его непонимание, готовность броситься в бой и веру в то, что вдвоём у нас больше шансов. Но дело было не в шансах.

— Кисаме, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление мягко. — Отойди и не вмешивайся.

Наступила пауза. Я знал, что он смотрит на меня, пытаясь понять, не сошёл ли я с ума, решив покончить с собой красиво. Но в его взгляде, который я чувствовал спиной, было нечто большее, чем просто оценка ситуации. Было доверие, которое выковывается в совместных боях и в минуты, когда один прикрывает другого, не думая о последствиях.

— Томура... — начал он с явным беспокойством.

— Я сказал — отойди, — повторил я, и на этот раз в моих словах исчезла всякая мягкость, позволяя прорезаться ноткам холода.

Самехада издала разочарованный звук, но Кисаме послушался. Он сделал несколько шагов назад, убирая меч за спину, но не сводя с меня глаз. Я знал, что в любой момент, если почувствует, что я проигрываю, он вмешается, несмотря на все приказы. И это знание было... приятным.

Джирайя наблюдал за этой сценой с выражением искреннего изумления на лице. Его брови поползли вверх, а в глазах зажёгся огонёк любопытства, который, впрочем, не отменял боевой готовности.

— Ну надо же, — проговорил он с неподдельным удивлением. — Я ожидал чего угодно, но не этого. За твоей спиной, парень из Акацуки, десятки, если не сотни смертей. Ты носишь в себе такую тьму, что обычному человеку и не снилась, и при этом... при этом в тебе осталось место для чести?

Я усмехнулся. Усмешка вышла горькой, но искренней.

— Честь? — переспросил я, качая головой. — Нет, Джирайя-сан. Дело совсем не в чести.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как гравий хрустит под ногами. Туман клубился вокруг, но я видел его чётко. Мое зрение различало каждую линию его тела и каждое движение мышц, готовых в любой момент взорваться атакой. Мое восприятие нащупало его чакру, которая пульсировала ровно и спокойно, обладая такой мощью, что у любого другого на моём месте подкосились бы колени.

— Видите ли, — продолжил я, останавливаясь в десяти метрах от него, — я уже довольно давно упёрся в стену. В предел, который не могу преодолеть ни тренировками, ни медитациями, ни даже самыми отчаянными экспериментами над собой. Моя система узлов требует для открытия следующего уровня толчок. Это обязан быть настоящий, чистый вызов, который заставит меня выложиться без остатка, и сжечь всё, что можно сжечь, дабы найти в себе то, что лежит за пределами обычного человеческого предела.

Джирайя слушал, не перебивая, и в его глазах любопытство явно боролось с долгом.

— И вы, Джирайя-сан, — я позволил себе лёгкую, почти уважительную улыбку, — один из очень немногих людей в этом мире, кто может дать мне такой вызов. Легендарный Саннин. Ученик Третьего Хокаге. Человек, который обучал Четвёртого. Если я не смогу пробить свою стену в бою с вами, значит, не смогу никогда.

Он молчал долгую минуту, и в этой тишине я слышал только собственное дыхание и далёкий шум леса. А затем Джирайя рассмеялся. Смех был громким, раскатистым и искренним. Пожалуй, именно так смеется человек, который умеет ценить иронию судьбы.

— Чёрт возьми, парень, — выдохнул он, утирая выступившие от смеха слёзы. — Твоя искренность подкупает, парень. Ты серьезно собираешься использовать меня, как инструмент для роста? Ты точно отдаешь себе отчет в действиях?

— Инструмент, — согласился я. — В этом и суть, Джирай-сан. Лишь находясь на грани между жизнью и смертью, человек может познать самого себя.

— Понятно. — Он кивнул, и его лицо снова стало серьёзным. Руки сложились в печать, и я почувствовал, как воздух вокруг начинает вибрировать от концентрированной чакры.

— Что ж, Томура Шигараки, — произнёс он, а его голос потерял все следы шутливости. — Если тебе нужен бой, который проломит твою стену, я дам тебе этот бой. Но предупреждаю сразу — я не буду сдерживаться, ведь ты — моя цель. Если проиграешь, то окажешься в тюрьме, а если нет...

Я кивнул, чувствуя, как внутри меня, в самой глубине, начинает разгораться огонь, который я так долго держал под контролем. Огонь, который очищает и превращает страх в ярость, а ярость — в силу.

— Именно этого я и хочу, Джирайя-сан, — ответил я, принимая боевую стойку. — Именно этого.

Сзади, где-то на границе восприятия, я чувствовал Кисаме. Он был напряжён и был готов вмешаться, но пока сдерживал себя. А впереди, в тумане, стоял легендарный Саннин, чья чакра уже начинала закручиваться в спираль, готовую смести всё на своём пути.

Печать, которую сложил Джирайя, была мне знакома — базовая конфигурация для огненных техник, но чакра, вложенная в неё, не имела ничего общего с базовым уровнем. Воздух перед ним вздрогнул и исказился, и из этого искажения вырвался поток пламени такой плотности, что он казался жидким, расплавленным золотом, пожирающим пространство на пути ко мне.

— Стихия Огня: Пламенный Выстрел.

Я не стал уклоняться в сторону — это было бы слишком предсказуемо, и Джирайя наверняка предусмотрел такой манёвр, готовясь накрыть меня веером из дополнительных атак. Вместо этого я шагнул вперёд, навстречу огню, и в тот самый миг, когда жар уже начал обжигать лицо, развернул перед собой тончайший слой «Распада».

Техника не требует много чакры, если применять её точечно, и сейчас я создал не барьер в полном смысле слова, а скорее лезвие небытия, которое прошло сквозь пламя, разрезая его надвое. Огонь ударился в это лезвие и исчез, перестав существовать в миг, когда коснулся границы моего восприятия. Потоки пламени обтекли меня с двух сторон, не причинив вреда, и я уже летел вперёд, сокращая дистанцию.

Джирайя на мгновение расширил глаза. Он явно не ожидал, что его техника будет просто стёрта. Но рефлексы у Саннина были чудовищные: он уже смещался в сторону, одновременно выбрасывая руку вперёд с коротким колющим ударом, целящим мне в солнечное сплетение.

Я не видел смысла в уклонении. Вместо этого я снял ограничения.

Первый узел дёрнулся, выпуская на свободу физическую мощь, которую моё тело копило годами тренировок под утяжелителями. Второй узел распахнулся следом, и регенеративные процессы загудели в каждой клетке, готовые в любой момент заштопать любую рану. Третий узел, самый тонкий и опасный, активировался последним — и мир вокруг меня перестал быть просто миром.

Я видел чакру Джирайи как сеть линий, связывающих каждое его движение с намерением, каждую атаку — с последующим шагом. Я видел, как энергия течёт по его меридианам, мышцы сокращаются за мгновение до удара, а воздух вокруг него вибрирует в ожидании следующей техники.

Мой собственный удар пришёлся в блок. Джирайя встретил мою руку своей ладонью и тут же провернулся, используя инерцию моего движения, чтобы зайти сбоку. Его нога взметнулась в круговом ударе, целя мне в висок, и мне пришлось уйти вниз, уходя с линии атаки.

Так начался танец.

Мы двигались в тумане, и каждый наш шаг взрывал землю, каждый удар гулким эхом разносился по лесу. Джирайя был не так молод, но его тело двигалось с грацией, отточенной десятилетиями бесчисленных боёв. Он чувствовал ритм схватки так, как я не чувствовал никогда — не анализировал, а именно чувствовал кожей, мышцами, самой душой. Его удары приходили ровно в те моменты, когда я только собирался сменить позицию, его блоки встречали мои атаки за мгновение до того, как я вкладывал в них полную силу.

Я уступал. Третий узел давал мне невероятное восприятие, но восприятие не равно опыту. Я видел, что он собирается сделать, но моё тело, привыкшее к анализу и расчёту, всё ещё опаздывало на долю секунды. А в бою с таким противником доли секунды решают всё.

Его кулак врезался мне в плечо, и я почувствовал, как кость противно хрустнула. Второй узел тут же бросил чакру на восстановление, но боль уже сделала своё дело — сбила ритм и заставила меня на миг отступить. Джирайя не упустил момента: его нога подсекла мою опору, и в падении в мою грудь влетела ладонь с концентрированным выбросом чакры.

Удар отбросил меня назад, заставив пролететь несколько метров и врезаться спиной в дерево. Ствол жалобно треснул, но я сразу же начал подниматься, чувствуя, как второй узел лихорадочно заживляет внутренние повреждения. Джирайя не стал преследовать. Он стоял на месте, глядя на меня с выражением, в котором уважение смешивалось с сожалением.

— Ты силён, парень, — сказал он, не повышая голоса. — Но сила без опыта — это просто груда мышц, не знающая, куда бить. Ты уже проиграл.

Я выплюнул кровь и улыбнулся. Улыбка вышла кривой, почти безумной, но мне было всё равно.

— Проиграл? — переспросил я, чувствуя, как где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа, маленький тлеющий огонек начинает разгораться в настоящее пламя. — Нет, Джирайя-сан. Я только начал.

Я потянулся к четвёртому узлу.

Он всегда был особенным. Первые три узла — это контроль над телом, восприятием и регенерацией. Четвёртый узел — это отказ от контроля. Это согласие на то, что боль перестанет быть сигналом и станет просто фоном, что тело сможет работать на пределе и за пределом, там, где обычный организм давно бы отключился, сдался и умер.

Я открыл его.

Мир вокруг меня взорвался тишиной, которая предшествует всему. Боль ушла, превратившись в далёкое эхо, которое я слышал, но не чувствовал. Страх исчез, растворился в абсолютной ясности момента. Осталось только движение, цель и этот бой, который должен стать моим прорывом.

Джирайя, почувствовав изменение, напрягся. Его руки взметнулись в новой печати, но я не собирался давать ему времени на техники.

Я рванул вперёд с такой скоростью, что земля под моими ногами взорвалась фонтаном грязи и камней. Расстояние между нами исчезло за одно мгновение, и мой кулак врезался в блок, который Джирайя едва успел поставить. На этот раз блок не выдержал. Его руки дрогнули, и я почувствовал, как хрустнули кости под моим ударом.

Он отшатнулся, и в его глазах впервые мелькнуло нечто похожее на шок. Я не дал ему опомниться. Следующий удар пришёлся в корпус, заставив Саннина согнуться и выбив воздух из лёгких. Ещё удар, ещё, и ещё — я бил быстро и яростно, не давая ему ни секунды на передышку, и заставляя отступать, уклоняться, блокировать. Но каждый блок давался ему всё труднее, а каждое движение становилось всё медленнее.

Он не ожидал такого. Никто не ожидает, что противник вдруг станет в несколько раз быстрее и сильнее, а боль для него перестанет иметь значение, и что он будет продолжать атаковать, даже когда его собственные кости крошатся от отдачи. Четвёртый узел не делал меня неуязвимым. Он делал меня свободным от ограничений, которые накладывает тело на разум.

Джирайя отступал, и я видел, как его глаза лихорадочно ищут выход. Он просчитывал варианты, пытаясь понять, как выкрутиться из этой невозможной ситуации. Он был легендой, он побеждал противников намного сильнее меня, но сейчас, в этой конкретной точке пространства и времени, он проигрывал.

И тогда я увидел момент.

Он сделал ложный замах правой, пытаясь заставить меня сместиться влево, но его вес уже переносился на заднюю ногу для ухода назад. Это была стандартная тактика отступления, которую используют, когда хотят выиграть время для техники. Джирайя готовился к чему-то серьёзному — возможно, к призыву жаб или к той самой «Стихии Масла», о которой ходили слухи.

Но я не собирался давать ему этой возможности.

Внутри меня, в самой глубине, где хранились обрывки чужой памяти, чужой жизни и силы, вспыхнуло то, что Нанна назвала «Один за Всех». Не сама Причуда — у меня не было её сути в виде передаваемой энергии, — но принцип. Принцип накопления силы и её мгновенного высвобождения в одной точке, в одном ударе.

Я соединил этот принцип с тем, что уже умел, с «Импульсом» — моей собственной техникой, которая позволяла концентрировать чакру в ударе до немыслимых пределов. Раньше для этого требовалась бешеная концентрация, секунды полной неподвижности, во время которых я был уязвим. Но теперь, когда восприятие четвёртого узла работало на полную, а боль перестала отвлекать, тело двигалось быстрее мысли...

Я просто позволил этому случиться.

Чакра хлынула в правую руку таким потоком, что кожа на пальцах начала светиться. Я не останавливал её, не дозировал и не контролировал — я просто дал ей волю, направляя всю накопленную мощь в одну точку, в одно движение и в один миг, который должен был решить всё.

Джирайя увидел это. Увидел свечение и изменение в моей стойке. Его глаза наполнились ужасом, ведь перед его взором была смерть, приближающуюся к нему со скоростью пули. И он успел.

Успел развернуть корпус, вскинуть обе руки и вложить в блок всю чакру, которую только успел собрать за эти доли мгновения. Но даже этого оказалось недостаточно.

Мой удар пришёлся ровно в центр его защиты, и блок разлетелся вдребезги. Я почувствовал, как ломаются кости его предплечий, а чакра развеивается, не в силах сдержать эту абсолютную, сконцентрированную мощь. А затем мой кулак достиг его груди.

Джирайю отбросило назад с такой силой, что он пролетел добрых тридцать метров, прежде чем врезаться в дерево. Ствол треснул, и Саннин, кувыркаясь, полетел дальше, сшибая ещё одно дерево, потом ещё одно, пока наконец не остановился где-то в глубине леса, скрытый туманом и обломками веток.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как четвёртый узел начинает закрываться, возвращая мне боль, усталость и осознание того, что мои собственные кости в правой руке превратились в мелкое крошево. Второй узел уже работал, заживляя повреждения, но на это требовалось время, а время сейчас было роскошью, которой я не располагал.

Я смотрел туда, где исчез Джирайя, и ждал. Ждал, что он поднимется. Он не мог погибнуть так просто. Ну же! Поднимайся, Легендарный Саннин! Используй весь свой опыт! Продемонстрируй весь обширный арсенал своих техник! Заставь меня выложиться на полную и даже больше! Неужели, ты позволишь какому-то выскочки из Акацуки положить тебя на лопатки?

Вокруг стояла тишина. Ветер шелестел листвой. Где-то далеко встревоженно кричали птицы.

— Томура, — голос Кисаме донёсся словно издалека. — Ты... ты сделал это?

Я не ответил, продолжая смотреть в туман и чувствуя, как внутри меня, в районе пятого узла, что-то начинает шевелиться не так, как раньше — не требовательно и болезненно, а скорее вопросительно, словно спрашивая: «Ты готов?».

Глава 42

Дождь в Амегакуре всегда казался мне чем-то вечным и неизменным. Но здесь, в лесу Страны Горячих Источников, небо было чистым. И это казалось неправильным. Серая пелена надо мной, сквозь которую пробивались первые лучи рассвета, напоминала мне о доме. О том единственном месте, где меня кто-то ждал. Странно, но именно эта мысль — что кто-то ждёт — грела меня сейчас сильнее, чем вся чакра в моём теле.

Я стоял, глядя туда, где среди обломков деревьев исчез Джирайя. Правая рука висела плетью. Кости в ней превратились в мелкое крошево. Но второй узел уже гнал чакру к повреждённым тканям, заставляя их срастаться с противным, зудящим чувством. Боль была просто фоном. Четвёртый узел научил меня не замечать её, превратив в сигнал не более значимый, чем шум ветра.

— Ты действительно думал, что этого хватит, парень?

Голос донёсся из-за деревьев, и я невольно усмехнулся. Конечно, легендарный Саннин не мог погибнуть так просто. Из тумана, клубящегося между стволами, показалась массивная фигура. Джирайя шёл, прихрамывая. Его руки безвольно висели вдоль тела. Предплечья были сломаны, это я видел чётко. Но в глазах горел огонь, который делал его тем, кем он был.

— Я надеялся, что вы окажетесь крепче, — ответил я, позволяя себе лёгкую улыбку. — И не ошибся.

Он остановился метрах в двадцати от меня, тяжело дыша. Кровь текла по его лицу из рассечённой брови, смешиваясь с потом, но он даже не пытался её вытереть. Вместо этого его губы сложились вместе.

— Ты силён, Томура Шигараки, — произнёс он. Я услышал уважение в голосе этого ветерана. — Сильнее, чем я ожидал. Но бой ещё не окончен.

Печать, которую он сложил, была мне незнакома. Но когда его ладони хлопнули по земле, я почувствовал, как пространство вокруг нас исказилось. Огромное облако белого дыма взметнулось вверх, застилая небо. Из этого облака донёсся звук, от которого у любого нормального человека подкосились бы колени.

Низкое, вибрирующее рычание, похожее на раскаты землетрясения.

Дым рассеялся, и я увидел Её. Вернее, Его. Жабу. Размером с небольшую гору.

Огромная красная жаба с мечом за спиной и трубкой в пасти возвышалась надо мной, заслоняя полнеба. Её жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня с ленивым презрением существа, привыкшего видеть, как его враги рассыпаются в прах от одного удара.

— Гамабунта-сама, — голос Джирайи звучал устало, но твёрдо. — Мне нужно время. Прикройте меня.

Жаба фыркнула, выпустив клуб дыма. От этого дыма у меня защипало в глазах.

— Опять вляпался, Джирайя? — прогудела она голосом, похожим на грохот камнепада. — Ладно. Но этот малец выглядит невзрачно. Быстро управлюсь.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри меня, где обычно царил холодный анализ, разгорается что-то иное. Это был чистый, почти детский восторг от того, что передо мной появилось существо, способное бросить мне настоящий вызов.

Я оторвался от земли.

Левитация подняла меня в воздух плавно, без усилий. Я взмывал всё выше и выше, пока не оказался на уровне морды этой исполинской жабы. Вблизи она выглядела ещё внушительнее. Каждая чешуйка на её коже была размером с мою ладонь. А глаза... в этих глазах я увидел не просто животную силу, а разум.

— Наглый мальчишка, — прорычала Гамабунта. Его дыхание толкнуло меня назад упругой волной. — Думаешь, если умеешь летать, то стал ровней мне?

Я молчал, просто глядя в эти жёлтые глаза и чувствуя, как четвёртый узел пульсирует в такт сердцебиению, выжимая из моего тела всё, на что оно способно.

Жаба выдохнула.

Клубы дыма вырвались из её пасти. Они были густыми, обжигающими и насыщенными чакрой настолько, что воздух вокруг заискрился. Это была не просто завеса. Это была атака, способная сбить с ног любого, кто попытался бы в ней удержаться.

Но я остался на месте.

Дым окутал меня, но я даже не шелохнулся. Я продолжал висеть в воздухе, глядя на жабу сквозь серую пелену. Левитация держала меня крепко, а четвёртый узел превратил любые внешние воздействия просто в информацию.

Когда дым рассеялся, Гамабунта замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Что за...

Он не договорил. Его огромная лапа, покрытая бородавками, взметнулась в воздух с когтями, каждый из которых мог бы распороть мне грудь одним касанием. Удар пошёл с замаха. Огромное существо вкладывала в движение всю чудовищную массу своего тела. Я видел, как напряглись мышцы под кожей, а воздух загудел, расступаясь перед этой атакой.

Этот удар был сопоставим с ниндзюцу S-ранга. А может быть, даже выше.

Я не стал уклоняться.

Вместо этого я поднял левую руку и просто встретил этот удар открытой ладонью.

Звук столкновения был похож на взрыв. Воздух вокруг нас сжался и выстрелил во все стороны ударной волной. Деревья внизу пригнулись к земле, туман разметало в клочья. Мою руку пронзила боль. Кости затрещали, принимая на себя эту невероятную нагрузку.

Но я остался висеть, сдерживая чудовищную силу этой призывной жабы.

Гамабунта смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать — слишком нечеловеческим было его лицо. Но в этом взгляде было что-то, чего я не ожидал увидеть. Растерянность. Сомнение в собственных силах.

Четвёртый узел выл внутри меня, требуя выхода, требуя продолжения. «Импульс» пульсировал в каждой клетке, готовый выплеснуться наружу в любую секунду.

Я сжал пальцы на лапе Гамабунты и потянул.

Он дернулся вперёд, теряя равновесие всего на долю мгновения. Но этого хватило. Я рванул к его морде, сокращая расстояние быстрее, чем он успел бы моргнуть. Мой кулак, заряженный всей мощью, которую я мог в него вложить, врезался прямо в эту огромную, покрытую шрамами физиономию.

Удар вышел глухим и тяжёлым. Я почувствовал, как под моей рукой прогибается плоть, и содрогается череп под слоем мышц и кожи.

Гамабунта отшатнулся.

Его огромное тело качнулось назад. Лапы скользнули по земле, оставляя глубокие борозды. Один шаг. Второй. Третий. Он отступал, не в силах удержать равновесие после этого удара. Каждый его шаг отдавался в земле дрожью, которую чувствовали, наверное, за километры отсюда.

Я висел в воздухе, глядя, как король жаб пытается устоять на ногах, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, в районе пятого узла, что-то шевелится, потягивается и просыпается.

— Что за... — голос Джирайи донёсся откуда-то снизу, приглушённый расстоянием и шумом в ушах. — Гамабунта-сама?

Жаба наконец остановилась. Мотнула головой, прогоняя дурноту, и уставилась на меня с выражением, в котором ярость боролась с чем-то, очень похожим на страх.

— Джирайя, — прорычал он, не сводя с меня глаз. — Кто этот ублюдок?

Но давать время на разговоры я не мог, чувствуя, как силы уходят с каждой секундой. Слишком дорогую цену приходилось платить за этот уровень. Мне нужно было заканчивать.

Я рванул вперёд, целя в глаз Гамабунты — самое уязвимое место, которое видел. Четвёртый узел пел в моей груди победную песнь, требуя завершить начатое. Доказать, что даже легенды могут пасть перед волей того, кто отказался быть просто человеком.

Но в тот момент, когда расстояние между моим кулаком и жёлтым зрачком сократилось до нескольких метров, Гамабунта сделал нечто, чего я не ожидал.

Он принял удар.

Жаба не попыталась блокировать удар той же лапой, которой только что атаковала. Она просто подставила под мой кулак свою огромную, покрытую шрамами ладонь, вложив в эту защиту всю свою чудовищную массу. Звук столкновения был подобен раскату грома, от которого заложило уши. Но я уже не думал об этом, ощущая, как сила, вложенная в удар, уходит в пустоту и поглощается этой живой крепостью.

Гамабунта покачнулся. Его лапа дрогнула, и я увидел в его глазах нечто новое — изумление пополам с яростью. Он не ожидал, что второй удар окажется таким же сокрушительным, как первый.

Но равновесие было потеряно.

Огромное тело жабы накренилось. Лапы заскользили по земле, оставляя глубокие борозды. И в следующее мгновение Гамабунта рухнул. Он перекатился через спину, подминая под себя деревья, вздымая тучи пыли и земли. Его тушка, кувыркаясь, пролетела добрых полсотни метров, прежде чем исчезнуть в густых клубах белого дыма, которые вырвались из ниоткуда и поглотили его целиком.

Я висел в воздухе, тяжело дыша, и смотрел на то место, где только что возвышался король жаб. Дым медленно рассеивался. Гамабунты больше не было. На месте внушительной жабы была примятая земля и сломанные деревья, служившие напоминанием о том, что здесь произошло.

— Чёрт возьми... — выдохнул я, не сдерживая эмоций, которые захлестнули меня с головой.

Это было не удовлетворение от победы над сильным противником. Это было что-то гораздо более глубокое. Чувство, которое я испытывал только однажды — в тот миг, когда стоял на руинах квартала Учиха и смотрел, как пепел оседает на мои ладони. Чистый, ничем не замутнённый восторг от того, что я смог. Что моё тело, моя воля, моя решимость оказались сильнее, чем у существа, которое живёт на этой земле дольше, чем существуют некоторые страны.

Я позволил себе широко и открыто улыбнуться, как не позволял уже много лет.

Но улыбка сползла с моего лица в ту же секунду, когда я перевёл взгляд на Джирайю.

Что-то изменилось. Я не сразу понял, что именно. Сначала мне показалось, что дело в моём состоянии. Четвёртый узел работал на пределе, искажая восприятие, и заставляя видеть мир в каких-то новых, незнакомых красках. Но потом я понял: дело было вовсе не во мне, а в моем противнике.

Чакра Джирайи стала другой.

Раньше она была мощной и плотной, как горная река — я чувствовал это даже сквозь усталость и боль. Теперь же она... пульсировала и дышала в каком-то ином ритме, сливаясь с окружающим миром, и становясь его неотъемлемой частью. Это было похоже на то, как если бы сам лес, сама земля и воздух вдруг признали в этом старом ниндзя своего хозяина.

А потом я увидел их.

Две маленькие жабы сидели на плечах у Джирайи. Одна была сморщенной, с длинными седыми волосами и мудрыми глазами, в которых отражались годы жизни. Другая была чуть крупнее, с замысловатыми узорами на спине. От неё исходило такое ощущение силы, что у меня перехватило дыхание.

Они не были похожи на Гамабунту. Они не пытались давить размером или чудовищной физической мощью. Но простое их прибытие оказывало давление на меня, и этого было достаточно, чтобы всё внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок.

— Шима, Фукасаку, — голос Джирайи звучал тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось эхом. — Вы успели.

Маленькая жаба, что сидела на правом плече, спрыгнула вниз и неторопливо, с достоинством истинного мудреца, направилась в мою сторону. Каждый её шаг был исполнен такой уверенности, словно она знала что-то, чего не знал никто другой во вселенной.

— Джирайя, — произнесла она, даже не взглянув на Саннина. — Что это за парень? И почему ты решил, что для него стоит будить нас в такую рань?

Вторая жаба уже склонилась над израненными руками Джирайи. Её лапки светились мягким зелёным светом, и я тут же узнал ирьёниндзюцу, но удивило меня не это. Поток чакры жабы был очень тонким и филигранным, что говорило о высочайшем уровне владения данным видом техник. Даже Ёрихимэ было далеко до неё.

Легендарные жабы-мудрецы, владеющие ирьёниндзюцу. Если бы я не был так напряжён, то, наверное, рассмеялся бы от абсурдности этого зрелища.

— Он очень опасен, Па, — ответил Джирайя. В его голосе я услышал уважение пополам с настороженностью. — Будь осторожен.

Жаба, идущая ко мне — Па, кажется — фыркнула так, что её длинные седые брови воинственно встопорщились.

— Это и идиоту понятно, мальчик мой, — проворчала она. — Ты же не стал бы призывать нас для битвы с каким-нибудь слабаком. Я, знаешь ли, не настолько стар, чтобы терять время на ерунду.

Она остановилась метрах в пяти от меня, и я впервые смог рассмотреть её как следует. Маленькая, сморщенная, с кожей, похожей на кору старого дерева. И глазами, в которых плескалась уверенность в своих силах. Никакого страха в глазах этой жабы не было. Оно спокойно и внимательно изучала меня.

— Однако, — продолжила она, — я всё же хотел бы знать, с кем имею дело. Джирайя, может, перестанешь темнить и скажешь прямо?

Джирайя помолчал несколько секунд. В этой паузе я услышал, как потрескивает зелёная чакра над его руками. Шима методично сращивала сломанные кости. Где-то далеко за лесом начали просыпаться птицы, заводя свои утренние песни.

— Этот парень, — наконец произнёс Джирайя. Каждое его слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. — Только что одолел Гамабунту в чистом тайдзюцу. Голыми руками.

Жаба замерла.

Впервые за всё время её невозмутимое лицо дрогнуло. Брови перестали шевелиться, а глаза расширились. В этом расширении я увидел то, чего не ожидал увидеть в глазах существа, прожившего тысячу лет. Это было настоящее, искреннее изумление. К нему примешивалось нечто, очень похожее на зарождающееся уважение.

— Гамабунту? — переспросила она. Голос утратил всю прежнюю ворчливость. — В тайдзюцу? Голыми руками?

— Голыми, — подтвердил Джирайя. — Я видел это своими глазами, Па. Он остановил удар Гамабунты ладонью, а потом отправил его в полёт вторым ударом. Без применения сендзюцу и других техник ниндзя. Это просто голая сила.

Фукасаку медленно перевела взгляд на меня. И в его глазах больше не было спокойного, снисходительного изучения. Жаба собралась, начав воспринимать меня всерьез. Взгляд наполнился холодной, расчётливой оценкой опасности.

— Эта чакра в его теле, — тихо произнесла она. От того, как легко это слово слетело с её губ, у меня внутри всё похолодело. — Я чувствую, что она выходит за пределы его тела. Он использует очень опасную технику усиления.

Я молчал, не сводя с неё глаз. Четвёртый узел всё ещё пульсировал внутри меня, выжимая последние капли силы. Но я понимал: против этой маленькой жабы и её напарницы, против Джирайи в новом, непонятном мне состоянии — у меня почти нет шансов.

Но отступать я не собирался.

— Джирайя-сан, — сказал я. Голос прозвучал в этой давящей тишине неожиданно громко. — Я получил то, за чем пришёл.

Старый Саннин посмотрел на меня поверх головы Фукасаку. В его глазах больше не было боевого азарта и решимости уничтожить врага любой ценой. Была только усталость человека, который слишком долго сражался и слишком много потерял на этом пути.

— Ты серьёзно думаешь, что я тебя отпущу? — спросил он без всякой угрозы.

Я покачал головой.

— Я не прошу отпустить. Я просто говорю: для меня этот бой окончен. Я узнал то, что хотел узнать, и почувствовал то, что хотел почувствовать.

Я сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе. Фукасаку внимательно следил за мной. Я чувствовал, как его огромная, древняя и нечеловеческая чакра ощупывает меня, пытаясь найти слабые места и просчитать следующие шаги.

— Если вы хотите продолжать — я продолжу, — добавил я тише. — Но предупреждаю сразу: если пятый узел откроется полностью, я не смогу контролировать последствия. И тогда пострадают не только те, кто сражается здесь.

Фукасаку и Шима переглянулись. В этом коротком взгляде, которым обменялись древние жабы, я прочитал целую дискуссию, полную сомнений, оценок и, в конечном счёте, принятия реальности.

— Он не лжёт, Джирайя, —произнесла Шима, не прекращая лечить руки Саннина. — Его чакра на грани прорыва. Если она выплеснется, это может привести к катастрофе. Я не уверена, что даже втроём мы сможем сдержать её.

Глава 43

Я висел в воздухе, и под рёбрами, где пятый узел дремал последние два года, ворочалось что-то огромное. Не открытие — нет, это было бы слишком дешёвым финалом для одного удара, даже того, что отправил Гамабунту в полёт. Но узел шевелился и потягивался, как зверь, почуявший добычу после долгой спячки. И этого оказалось достаточно, чтобы кровь в моих жилах закипела, наливаясь тягучим, густым предвкушением.

Внизу, опираясь на одно колено, стоял Джирайя. Шима — та, с фиолетовыми волосами и глазами, в которых плескалась мудрость тысячелетий — сидела на его правом плече. Её лапки светились мягким, пульсирующим зелёным светом, и я видел, как чакра течёт сквозь сломанные кости его предплечий, сращивая их с филигранной точностью, доступной лишь тем, кто посвятил ирьёниндзюцу не одно десятилетие. Фукасаку — сморщенный, с длинной седой бородой, касающейся земли, — стоял между мной и Джирайей. Его маленькое тело было сжато как пружина, готовая в любой момент выстрелить.

– Джирайя, мальчик мой, – голос Шимы прозвучал тихо, но в этой тишине после бури каждое слово падало в воду, расходясь кругами. – Ты должен остановиться. Этот парень на грани. Если его сила выплеснется...

– Я знаю, Ма, – Джирайя поднялся, и я видел, как боль искажает его лицо. Он буквально заставлял себя стоять прямо, несмотря на руки, которые даже её чакра не могла восстановить мгновенно. – Но если я отпущу его сейчас, сколько ещё людей погибнет от его искусства?

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах тяжёлую, давящую ответственность человека, который слишком часто оказывался перед выбором.

– Ты слышал, что он говорил. Акацуки собирает силы. Если я захвачу его и вытащу информацию... мы сможем предотвратить то, что они задумали.

Фукасаку коротко кивнул, не сводя с меня жёлтых, с горизонтальными зрачками глаз. В этом кивке было всё: согласие, понимание и даже готовность умереть, если потребуется.

– Хорошо, мальчик мой. Мы дадим тебе время. – Его голос прозвучал низко. – Но ты должен войти в режим полностью. Иначе у тебя нет шансов против этого... явления.

Шима склонилась над его руками, ускоряя регенерацию. А Фукасаку шагнул вперёд, и воздух между нами сжался, став плотным и тягучим, как смола.

– А ты, мальчик, – он посмотрел на меня, сверкнув глазами, наполненными сталью. – Если хочешь добраться до Джирайи, тебе придётся иметь дело со мной.

Он атаковал.

Я даже не уловил момента, когда его тело сорвалось с места , но успел осознать, что мгновение назад Фукасаку стоял на земле в десяти метрах от меня, а сейчас его сморщенный кулак занимает всё моё поле зрения, вырастая перед глазами с пугающей стремительностью. Воздух перед его лапкой сжался в прозрачную линзу, и только потом разлетелся в стороны веером ударных волн.

Я ушёл в сторону. В этом движении, рассчитанном четвёртым узлом до миллиметра, я позволил себе оценить противника. Фукасаку развернулся в воздухе с такой грацией, что на мгновение я забыл, что передо мной восьмисотлетняя жаба. Его тело изогнулось и прошло сквозь пространство так, словно гравитация была лишь вежливым предложением, а не законом. Вторая лапа летела мне в солнечное сплетение, и в этом ударе ощущалась невероятная мощь и техника, отточенная до совершенства.

Я поставил блок. В момент соприкосновения мир взорвался болью. Вибрация прошла сквозь кость, мышцы и все защитные слои, которые четвёртый узел выстроил вокруг моего восприятия. На мгновение пальцы правой руки онемели, превратились в чужеродный придаток, отказывающийся подчиняться. Если бы не узел, превращающий боль в простой поток данных, этот удар мог бы сломать мне руку и выбить из ритма, став началом конца.

Фукасаку не остановился на одном выпаде. На меня обрушился целый шквал атак. Его удары были точны, экономичны и смертоносны. Он не тратил ни капли энергии на лишние движения. Каждое действие было выверено до миллиметра и до того самого мгновения, когда противник только начинает осознавать, что атака вообще происходит.

Но я был быстрее.

Левитация позволила мне уйти вверх рывком, которого он не ожидал. Фукасаку, потеряв цель, приземлился и тут же оттолкнулся, прыгая за мной, но я уже сместился в сторону. Даба просто прыгала, но эти прыжки можно было сравнить, разве что, с полетом ракеты. С пугающей ловкостью и скоростью он отталкивался от камней, веток и вообще всего, что могло дать ему опору.

– Стой на месте, мальчишка! – крикнул он, пролетая мимо меня и вновь разворачиваясь в воздухе. – Я, между прочим, не для того столько лет прожил, чтобы за каким-то летающим нахалом гоняться!

Я не стал отвечать продолжая уклоняться. Мне приходилось скользить, используя левитацию как тончайший инструмент, позволяющий менять траекторию в любой точке пространства быстрее, чем противник успевает среагировать.

Фукасаку атаковал снова и снова. Его лапы мелькали в воздухе, создавая сеть ударов, от которых у обычного ниндзя не было бы шанса уклониться. Он бил сериями и комбинациями, отточенными за сотни лет, пытаясь загнать меня в угол, предсказать следующее движение и поймать в ловушку.

Но я был неуловим.

Я не сражался с ним всерьёз. Если сейчас я потрачу все силы на эту жабу, то потом будет худо. Поэтому я позволял ему атаковать, наблюдая за движения, изучая стиль, и впитывая в себя совершенно новый, отличных от всех прошлых вид тайдзюцу. Его техника была прекрасна в своей чистоте и абсолютной эффективности. Где-то глубоко внутри я восхищался этим искусством, отточенным до совершенства веками практики. Но всё, что он делал, было слишком медленным для моего восприятия. Теперь, когда четвёртый узел работал на полную, я видел каждое его движение за мгновение до того, как оно начиналось.

– Па, хватит метаться! – голос Шимы донёсся снизу. – Дай мальчику сосредоточиться!

– Я стараюсь, Ма! – крикнул Фукасаку, вновь проскакивая мимо меня. – Но этот парень просто не даётся!

А потом я почувствовал изменение.

Чакра Джирайи, которая до этого пульсировала ровно, мощно, но вполне привычно, вдруг начала трансформироваться. Она впитывала что-то из окружающего мира. Не знаю, откуда именно — из воздуха, земли или из самой природы, но я буквально увидел результат. Это нечто меняло его природу, выводя на качественно иной уровень плотность и качество чакры.

Невероятно! Что он сделал? Как смог достичь такого? Внутри буквально все взвыло от любопытства. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это было похоже на то, как если бы река вдруг стала океаном, а пламя костра — солнцем.

Я замер, позабыв о Фукасаку и его атаках. Сейчас было совсем не до этой странной жабы. Изучать стиль её боя было интересно и познавательно, но не более того. Всё моё внимание ушло вниз. Происходящее прямо сейчас с Жабьем Отшельником заставляло трещать мою картину мира, и я не удержался, прикусив нижнюю губу.

Джирайя стоял на том же месте. Шима на его правом плече, и её зелёное свечение теперь смешивалось со странной силой, которую он впитывал из мира. Его руки, которые совсем совсем недавно были сломаны и слабо регенерировали под мастерством жабы, сжимались в кулаки. От моего восприятие не ушло и то, как под его кожей пульсируют мышцы, наливаясь новой, нечеловеческой мощью.

Фукасаку разорвал дистанцию одним неуловимым движением. Он резко прервал атаку, после чего в несколько прыжков вернулся к своим союзникам, занимая место на левом плече Джирайи. Я был слишком сильно поглощен феноменом чакры, так что даже и не думал мешать ему. Я замер, потому что чувствовал: то, ради чего я затеял этот бой, сейчас начнётся по-настоящему.

Мир вокруг нас изменился.

Представьте, что вы всю жизнь прожили в мире, где свет был тусклым и серым, а потом вдруг кто-то повернул рычаг, и реальность вспыхнула миллионом новых красок, которые вы даже не могли вообразить. Примерно это я почувствовал, когда Фукасаку и Шима оказались на плечах Джирайи. Две древние сущности буквально соединили свою природу с его чакрой. В моем восприятии три потока энергии начали объединяться в один.

Чакра Джирайи перестала быть просто чакрой. Она стала чем-то живым, дышащим и пульсирующим в унисон с каждым ударом сердца, дуновением ветра и шелестом листьев. Она слилась с мирозданием и стала его неотъемлемой частью. В этот момент объемы чакры противника превосходили меня и в качестве, и в количестве. Я чувствовал себя муравьём, который смотрит на восход солнца и пытается понять, как устроен этот огромный мир.

По телу Джирайи побежали узоры. Они проступали на коже, как трещины на высохшей земле, или как рисунок на панцире древней черепахи. Казалось, сама природа рисовала на его теле знаки своего благословения, подтверждая, что отныне этот человек является её избранник, а его голос и кулак несут её волю.

Но все изменения были такими прекрасными. Лицо Джирайи тоже изменилось, но далеко не в лучшую сторону. Черты слегка округлились и стали мягче, словно кто-то невидимый разглаживал морщины, меняя саму структуру костей. На коже проступили мелкие бородавки, носящие какой-то естественный характер. Они делали его одновременно и смешным, и пугающим, как любое существо, стоящее на границе между привычными категориями.

Глаза Отшельника изменились больше всего.

Зрачки вытянулись и стали горизонтальными, как у жабы. В них зажглась та особенная желтизна, которая бывает только у существ, давно перешагнувших порог обычного восприятия. В этих глазах я увидел не просто человека или ниндзя, каким он был ещё несколько минут назад, стоя на коленях со сломанными руками. Я увидел древнюю силу, которая черпает энергию из самого источника жизни, и которая дышит в одном ритме с миром.

Я смотрел в эти глаза, и впервые за долгое время почувствовал не страх — страх я давно отключил, превратив в топливо для узлов — а что-то иное. Трепет? Да-да! Почти религиозный трепет перед величием, которое я наблюдал. Перед силой, которая сейчас готовилась обрушиться на меня.

Я не знаю, как добиться этой силы, но я обязан узнать. Эта способность сливаться с мировым фоном, становясь его частью, уничтожала привычные правила. Вместе с ней обычный джоунин мог встать на один уровень с каким-то далеко не слабым каге, а шиноби S-ранга… с этой силы они переходили совершенно в новую категорию, которая до этого мне была неизвестна. Именно на этом уровне и находился сейчас Джирайя.

– Ну вот, – голос Фукасаку прозвучал с левого плеча. Жаба говорила с удовлетворением мастера, чья работа наконец завершена. – Получилось. И между прочим, я всё ещё не пообедал.

– Замолчи, Па, – оборвала его Шима с правого плеча. – Дай мальчику сосредоточиться.

– Это не ворчание, а констатация факта, Ма! Мы тут рискуем жизнями, а у меня живот сводит от голода. – возразила другая жаба, заставив меня оскалиться. Как же забавно. Эти жабы находят время для бытовых ссор во время битвы.

– У тебя всегда живот сводит, когда дело доходит до драки. Помнишь, как во время битвы с тем змеем ты жаловался, что не успел доесть суп? – напомнила ему Шима.

– Потому что тот суп был вкусный, а змей мог и подождать! – заявил Фукасаку.

– Хватит! – голос Джирайи прервал перепалку. – Мы не на кухне, Ма, Па. У нас серьёзный противник.

Сендзюцу… О да, наконец-то нужно слово всплыло из глубин памяти. Режим Отшельника — легендарный режим, о котором я успел вычитать информацию в архивах Акацуки. Ну, как вычитать? Я просто пробежался глазами по одному из свитков, оставленных еще Полубогом Шиноби, Ханза Саламандра. Что же там говорилось? Хм, кажется, прошлый лидер Амегакуре утверждал, что данный режим многократно усиливает восприятие и физические параметры ниндзя, а также повышает мощь техник. Так-так, единственное, что Ханзо не мог до конца понять, за счет чего Джирайя получал эту силу, ломающую привычную картину вещей. Тогда я не обратил на эти вещи пристального внимания, потому что это был боевой отчет, который никак не мог помочь мне стать сильнее. Там не было описано самого принципа работы или методики обучения этому режиму.

И вот сейчас, наблюдая эту силу вживую, я начинал потихоньку понимать, почему Ханзо практически ничего не смог понять. Вероятно, его восприятия было банально недостаточно для того, чтобы ощупать происходящее возле Джирайи, Шиму и Фукасаку. И эти двое на его плечах, на самом деле, являются ключом к его преображению. Они выступают живыми источниками силы. Их чакра синхронизирована с чакрой Джирайи, что позволяет избегать проблем с разницей в качестве.

Я смотрел на старого, израненного Джирайю, только что едва не убитого мной, и чувствовал, как внутри разгорается пламя. Пламя буквально заполняло мое нутро, выжигая внутри из любопытства.

Чакра Джирайи пульсировала в новом ритме, а каждый новый пульс отдавался в моём теле дрожью. Она была настолько огромной, что по сравнению с ней вся моя сила и мощь моих узлов казались детской игрушкой. Но в этой огромности не было ничего враждебного, что поражало. Я прекрасно видел абсолютно чистую гармонию с миром.

– Томура Шигараки, – проникновенным голосом заговорил Джирайя, смотря прямо мне в глаза. – Ты хотел увидеть мою силу в полном объёме. Радуйся, ведь ты получил то, за чем пришёл.

Он поднял руки, и чакра выплеснулась из них мощных потоком, поднимая ударную волну и (мне же не показалось?) искажая пространство! Эта невероятная сила заставила мои губы расплыться в еще более кровожадном оскале.

Впервые за долго время я чувствовал свободу. Новый, пять узел начал отзываться покалыванием. Нет никаких сомнений в том, что, если я продержусь хотя бы пару минут в битве с этим монстром, она откроется от банального резонанса сил!

– Да, Джирайя-сан, – ответил я, не в силах удержать дрожь в голосе от напряжения и предвкушения, заполняющего каждую клетку. – Именно этого я и ждал.

Фукасаку, сидевший на его левом плече, посмотрел на меня с выражением, в котором было всё: усталость, гордость за ученика, страх перед тем, что может произойти, и что-то ещё. Что-то, похожее на надежду.

– Берегись, мальчик, – тихо сказал он. – Сейчас ты увидишь, на что способен настоящий Отшельник. И, честно говоря, я надеюсь, что ты выживешь. Не каждый день встречаешь такого интересного противника.

Джирайя сделал первый шаг ко мне, и земля под его ногой дрогнула, словно сам мир признал его силу и поклонился ей. Я взмыл в воздух выше, готовясь к схватке, которая должна была стать кульминацией всего.

Впереди была неизвестность. Впереди была опасность. Впереди маячила старушка с косой, которая широко улыбалась. Да, знаю, ты заждалась меня, но мне все еще рано умирать.

Впервые за долгое время я ничего не боялся, потому что я знал: что бы ни случилось дальше, этот миг стоит того, чтобы за него бороться. Этот миг, когда два человека, стоящие по разные стороны баррикад, встречаются в последнем танце, чтобы решить судьбу не только друг друга, но и всего, во что они верят.

Я сделал глубокий вдох. Ледяной воздух наполнил лёгкие, обжигая меня изнутри. Ветер играл с седыми волосами, напоминая о моей истинной природе, но самое главное, что мое сердце отсчитывало последние мгновения перед бурей.

– Ну что ж, Джирайя-сан, – произнёс я, глядя прямо в его изменившиеся, жёлтые глаза с горизонтальными зрачками. – Покажите мне, на что способен один из Легендарной Тройки. Покажите мне силу Отшельника, о которой слагают мифы.

Джирайя улыбнулся в ответ, но в этой улыбке не было ничего, кроме чистой, незамутнённой радости боя, что заставляет воинов забывать о боли, страхе и даже самой смерти.

– С удовольствием, парень, – бросил он с явным предвкушением от предстоящей схватки. – С огромным удовольствием. Ма, Па — держитесь крепче. Мы начинаем.

Глава 44

Я даже не успел моргнуть, а мир вокруг уже превратился в ад.

Джирайя двинулся с места, и впервые за долгое время я испытал то, что обычные люди называют растерянностью. Его фигура просто исчезла, растворившись в серой пелене, и в следующий миг воздух слева взорвался чудовищным давлением. Левитация рванула моё тело в сторону, но даже так я едва ушёл от удара, который раздробил бы мне череп, попади он в цель.

Я уходил выше, пытаясь разорвать дистанцию, но Джирайя не позволил. Он прыгнул следом. Его прыжок не походил на обычное движение человеческого тела. Он словно оттолкнулся от самого воздуха, от той природной энергии, что теперь текла сквозь него, и оказался рядом быстрее, чем я успел выставить блок.

Кулак врезался в мои скрещённые руки. Я услышал тошнотворный хруст. Кости правой руки, едва сросшиеся после прошлого удара, снова ломались. Но боль не успела даже оформиться в сознании, потому что второй удар пришёлся в корпус, выбивая воздух из лёгких и сжимая внутренности в тугой, болезненный комок.

Я отлетел назад, пытаясь восстановить равновесие в воздухе, но Джирайя не собирался останавливаться. Он появился сверху, и его нога обрушилась на меня, как горный обвал. Я ушёл вниз, к земле, надеясь, что среди деревьев смогу хоть как-то запутать его траекторию, но он следовал за мной с неумолимостью самой смерти.

В этом не было ничего общего с тем боем, что был всего несколько минут назад. Тогда я чувствовал его скорость, видел его удары, мог их парировать и даже контратаковать. Теперь же всё изменилось. Он стал не просто быстрее или сильнее. Он стал другим. Я будто сражался совершенно с другим противником. Каждое его движение было наполнено природной энергией, которую я ощущал кожей. И эта энергия делала его непредсказуемым.

Я поставил блок, готовясь встретить прямой удар в челюсть, но кулак Джирайи, вместо того чтобы лететь по прямой, вдруг словно раздвоился в воздухе. Третий узел, всё ещё работавший на пределе, показывал мне чёткую картинку, и всё равно я пропустил удар. Кулак прошёл в сантиметре от моего виска, но что-то невидимое, плотное и насыщенное чакрой врезалось мне в скулу со всей силы.

Земля ушла из-под ног, и я понял, что лечу не по своей воле. Меня отбросило этим странным, неестественным ударом. Я врезался в дерево, сломал его спиной, пролетел ещё несколько метров и остановился, врезавшись в валун, который раскололся на части.

Я поднялся, сплёвывая кровь, и попытался понять, что, чёрт возьми, только что произошло. Третий узел показывал картину боя, но в этой картине были белые пятна. Я видел, как Джирайя наносит удар, видел траекторию его кулака, и всё равно не мог предсказать зону поражения. Его атаки били не туда, куда целились, они били туда, куда направляла их природа, слившаяся с его волей.

– Жабье тайдзюцу, – голос Джирайи донёсся откуда-то сверху. Я поднял голову и увидел его на ветке дерева. – Сеннины бьют не так, как обычные люди, парень. Мы заставляем саму природу усиливать наши удары. Ты можешь уклониться от кулака, но не уклонишься от воздуха, который этот кулак толкает перед собой.

Он спрыгнул вниз, и я приготовился к новой атаке, понимая, что мои обычные методы защиты здесь бесполезны. Четвёртый узел гудел внутри, выжимая последние капли силы, но даже этого казалось недостаточно. Я попытался вновь взлететь и уйти на максимальную высоту, где его прыжки могли стать менее эффективными, но Джирайя словно прочитал мои мысли.

Он сложил печать, и земля под моими ногами вздрогнула. Десятки каменных шипов вырвались из неё, взметнувшись вверх, пытаясь пронзить меня насквозь. Левитация позволила уйти от них, но это движение отвлекло внимание ровно настолько, насколько было нужно Джирайе.

Он оказался прямо передо мной в тот миг, когда я уже думал, что в безопасности. Его ладонь, сложенная в форме когтистой лапы, врезалась мне в солнечное сплетение. На этот раз я даже не успел понять, как это произошло. Я просто чувствовал, как энергия врывается в моё тело, и разрывает мышцы изнутри. Кровь начала закипать в жилах от соприкосновения с чем-то чуждым и абсолютным.

Я упал на землю. Колени встретились с камнями, и я услышал хруст. Кажется, левая коленная чашечка тоже решила присоединиться к общему хору. Я поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд, и увидел, как Джирайя поднимает руку.

В его ладони зарождалось нечто, от чего у меня перехватило дыхание.

Идеальная, абсолютно круглая сфера вращающейся чакры росла прямо на глазах, впитывая не только его собственную энергию, но и ту самую природную силу, что текла сквозь него сейчас. Расенган. Я слышал о нём, читал в отчётах и видел схематичные описания в свитках из архивов «Корня». Но одно дело читать, и совсем другое видеть это собственными глазами и чувствовать, как вибрация от этой сферы проникает в самую глубину моего существа, заставляя третий узел буквально выть от перенапряжения.

Я смотрел на эту технику, и мой аналитический ум, годами выстраивавший идеальные стратегии, сейчас молчал. Я не видел в этом Расенгане ни одной точки, куда можно было бы направить «Распад», чтобы разрушить его структуру. Он был слишком цельным и гармоничным. Вихри чакры вращались внутри с такой скоростью и точностью, что любая попытка вмешательства извне просто... размазала бы меня.

– Прощай, парень, – голос Джирайи прозвучал как-то печально. – Ты был достойным противником.

Если я хочу выжить, нужно собрать всю оставшуюся чакру в одну точку и создать барьер из «Распада» такой плотности, чтобы он аннигилировал саму эту сферу в момент соприкосновения. Это безумно и невозможно при моём текущем состоянии. Но другого выхода нет.

Я потянулся к тем жалким крохам, что ещё оставались после боя, и почувствовал, как тело отзывается болью. Сломанные рёбра, раздробленные кости рук и внутренние кровотечения, которые второй узел пытался залатать, но не успевал, кричали во мне сотней голосов: остановись, ляг, умри.

Я сжал зубы и продолжил тянуть.

Чакра текла по венам, обжигая изнутри. Я чувствовал, как время утекает сквозь пальцы быстрее, чем я успеваю что-либо сделать.

Я не успел.

Джирайя прыгнул. В этом прыжке не было ничего, кроме абсолютной, сконцентрированной мощи. Его рука с Расенганом летела прямо в меня. Воздух перед ним искажался, а пространство сжималось в точку, готовую взорваться. Я попытался выбросить руку вперёд и создать барьер, но мышцы, истощённые прошлой схваткой, отказались подчиняться.

Расенган встретился с моей грудью.

Я не могу описать словами, что почувствовал в тот миг. Это не походило на боль — боль была где-то далеко, за гранью восприятия, заблокированная четвёртым узлом. Это было что-то другое. Ощущение, как мир вокруг меня перестаёт существовать. В моменте земля ушла из-под ног, деревья превратились в пыль, а само небо опрокинулось и упало вниз.

Меня вдавило в землю с чудовищной, нечеловеческой силой. Камни вокруг превращались в песок. Я чувствовал, как пробиваю слой за слоем дёрн, глину, а затем и скальную породу. Всё это произошло в одно бесконечное мгновение, растянувшееся до размеров вечности.

Когда мир перестал вращаться, я понял, что лежу на дне огромного кратера. Его края возвышались надо мной метров на десять, и сквозь пелену пыли и дыма я видел кусок серого неба. Оно казалось таким далёким, словно я провалился в саму преисподнюю.

Я попытался пошевелиться, но не почувствовал тела. Четвёртый узел всё ещё работал, но он докладывал данные, которые любой нормальный человек предпочёл бы не получать. Множественные переломы. Разрывы внутренних органов. Кровотечение, которое не остановить никакой регенерацией. Чакры почти не осталось.

Я открыл рот, чтобы сделать вдох. Вместо воздуха из горла хлынула густая и солёная кровь. Она заливала лёгкие, мешала дышать, заставляла кашлять и захлёбываться собственным телом.

Я лежал, смотрел в серое небо и чувствовал, как жизнь утекает вместе с кровью. Четвёртый узел ещё работал, но уже не мог ничего изменить. У меня оставалось слишком мало чакры на регенерацию столько серьёзных и обширных повреждений. Где-то наверху, на краю кратера, стоял Джирайя. . попытки подняться провалились. Я даже пальцем не мог пошевелить. Тело больше не слушалось.

В глазах начало темнеть. Сквозь пелену уходящего сознания я вдруг увидел её.

Конан стояла прямо передо мной, на том же дне кратера, словно каким-то чудом оказалась здесь, в этом аду. Её синие волосы развевались на ветру, которого я не чувствовал, а на губах играла та самая тёплая, почти робкая, но бесконечно искренняя улыбка. Она протягивала мне руку. В этом жесте чувствовалась не жалость ко мне или моему состоянию, нет, девушка буквально принуждала меня встать.

– Томура, – сказала она. Голос прозвучал тихо, но я расслышал каждое слово сквозь звон в ушах. – Ты нужен мне. Ты нужен нам. Вставай.

Я смотрел на эту руку и вспоминал всё, что привело меня сюда. Её молчаливое присутствие в моей комнате, когда я бредил после плена в Ивагакуре. Её пальцы, сжимающие мою ладонь. Её объятия после моей исповеди. Её первый за многие годы поцелуй, почти невесомый, но ставший тем самым якорем, о котором она говорила.

Я потянулся к этой руке.

Не знаю, откуда взялись силы. Возможно, их подарила мне сама Конан, даже будучи лишь видением. А может, это было то самое, что люди называют чудом, когда воля к жизни оказывается сильнее самых тяжёлых ран. Мои пальцы сомкнулись вокруг её ладони, и я почувствовал тепло, разлившееся по всему телу. Кровь быстрее побежала по жилам, а сердце забилось еще стремительнее, чем когда-либо.

Я поднялся.

Каждый миллиметр этого движения давался с таким трудом, что я слышал, как трещат кости и рвутся мышцы. Но я поднялся сначала на колени, опираясь здоровой рукой о землю, а потом, выпрямляя спину и на дрожащие, готовые подкоситься ноги.

Когда я наконец выпрямился во весь рост и сфокусировал взгляд на реальности, я понял: я стою один.

Образ Конан растаял, как утренний туман под лучами солнца, оставив после себя только пустоту и тишину. Но тепло её руки всё ещё горело в моей ладони. И этого тепла было достаточно, чтобы не упасть снова.

Джирай, стоявший на краю кратера, смотрел на меня с выражением, которого я не видел за весь бой, — смесь изумления, недоверия и чего-то, очень похожего на уважение. Он тяжело дышал. На лбу выступили капли пота, которых не было ещё минуту назад. Расенган, усиленный сендзюцу, отнял у него немало чакры. Даже легендарный Саннин не мог использовать такие техники без последствий.

– Ты... – голос Джирайи прозвучал хрипло, срываясь на выдохе. – Ты должен быть мёртв. После такого удара не выживают. Как ты вообще стоишь на ногах?

Я не удостоил его ответа, чувствуя, как последние крохи чакры вдруг начинают вести себя странно. Они запульсировали на новой частоте и начали сжиматься, концентрироваться и собираться в одну точку где-то в глубине моего существа.

Я ощутил вибрацию в узле, который два года отказывался открываться. Я пытался пробить яростью, болью и отчаянием на тренировках. Но только сейчас, глядя на исчезнувший образ Конан, и чувствуя тепло её прикосновения на своей ладони, он вдруг начал раскрываться сам.

Это не походило на предыдущие открытия. Первые четыре узла я продавливал силой, терпением и готовностью платить любую цену. Пятый узел не продавливался такими методами. Он просто уступал, поддаваясь чему-то, что было сильнее любой моей воли. Чему-то, что я не мог проанализировать или просчитать.

Внутри меня что-то лопнуло.

Я даже не понял сразу, что произошло — просто почувствовал, как по телу прокатывается волна жара, за которой следует холод, а потом снова жар. Цикл повторялся с каждой секундой, ускоряясь. Мышцы начали содрогаться в мелкой дрожи, которая быстро переросла в крупные, почти конвульсивные спазмы. Кости, ещё минуту назад сломанные в десятке мест, вдруг перестали болеть. И нет, они не зажили, просто боль ушла, сменившись ощущением чудовищного давления изнутри.

А потом чакра хлынула наружу.

Она вырвалась из моего тела с такой силой, что я пошатнулся. Зеленоватый вихрь закружился вокруг тела, поднимая пыль и мелкие камни, создавая плотную ауру, пульсирующую в такт сердцебиению. Я смотрел на свои руки и видел, как под кожей вздуваются вены, и как мышцы наливаются непривычной, почти неестественной мощью. Моё тело выходило за пределы собственных ограничений, сжигая все предохранители, которые природа встроила в человека.

На краю кратера Джирайя сделал шаг назад. Его глаза расширились, и в них мелькнуло то, чего я никогда не ожидал увидеть у легендарного Саннина, — страх.

– Восемь Врат... – прошептал он, явно узнав мою силу. – Ты используешь технику Восьми Внутренних Врат. Но это же... невозможно. Эту технику никому не передавали. О ней почти никто не знает!

Я не знал, что ответить. Я сам не до конца понимал, что происходит. Всё, что я чувствовал, так это невероятная, почти непереносимая полнота силы, распирающая каждую клетку, и одновременно удивительное спокойствие, пришедшее на смену боли и отчаянию. Пятый узел был открыт. И теперь я видел мир иначе.

– Ты пришёл к этому сам, – голос Джирайи звучал тихо, словно он говорил сам с собой. – Ты просто нашёл путь, потому что иначе не мог. Тебе нужно было стать сильнее и... Ками, парень, да кто же ты такой на самом деле?

Я не ответил. Вместо этого я оттолкнулся от дна кратера и взлетел.

Левитация работала теперь быстрее и резче, словно гравитация перестала иметь для меня значение. Я оказался на краю кратера в одно мгновение, и Джирайя едва успел отпрыгнуть в сторону, уходя от моего удара.

– Чёрт! – выдохнул он, принимая боевую стойку.

Я не дал ему времени на подготовку. Мой кулак направился ему в корпус, и на этот раз именно он уходил от моих атак, пытаясь найти брешь в моей новой, незнакомой манере боя. Я не анализировал его движения и не просчитывал траектории. Меня полностью захлестнуло чувство боя. Тело двигалось быстрее мысли, опережая любые попытки контроля.

Джирайя поставил блок, но мой удар пробил его насквозь. Я чувствовал, как его руки дрожат под напором моей силы. Он совершил прыжок назад, пытаясь разорвать дистанцию, но я не позволял, следуя за ним, как сама смерть. Каждый мой удар оставлял на его теле новые повреждения.

Он попытался снова использовать жабье тайдзюцу. Но теперь я видел эти атаки иначе. Природная энергия, делающая его удары непредсказуемыми, сама стала для меня ориентиром. Я чувствовал, где воздух сгущается и формируется невидимая ударная волна, и уходил ровно настолько, чтобы пропустить её мимо, одновременно нанося ответный удар.

Через минуту Джирайя был прижат к земле. Он лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел на меня снизу вверх. Лицо было залито кровью, руки безвольно раскинуты в стороны, а в глазах плескалась усталость, которую я не видел даже в самые тяжёлые моменты боя.

– Ты победил, парень, – выдохнул он, принимая свое поражение. – Забирай мою жизнь, если хочешь. Я своё уже прожил.

Я стоял над ним, чувствуя, как пульсирует сила пятого узла. Я мог убить его одним ударом. Мог стереть легендарного Саннина в пыль, добавить его имя в список павших от моего «Распада». Это было бы логично и правильно.

Но я не стал.

Вместо этого я шагнул назад и опустил руки. Джирайя смотрел на меня с недоумением, не понимая, почему я медлю. А потом его губы тронула слабая улыбка.

– Ты не такой, как они, да? – тихо спросил он. – Ты не убиваешь просто так, а ищешь что-то другое?

– Я получил то, за чем пришёл, – ответил я хриплым, почти неузнаваемым по прошлой жизни голосом. – Пятый узел открыт. Дальнейший бой не имеет смысла.

Джирайя кивнул, словно ожидал этого ответа. Он медленно поднялся, держась за поврежденные рёбра, и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

– Знаешь, парень, – сказал он, – я встретил много людей за свою жизнь. Хороших и плохих, сильных и слабых, тех, кто хотел уничтожить мир, и тех, кто хотел его спасти. Но таких, как ты, я не встречал никогда. Ты не хочешь ни того, ни другого. Ты просто ищешь ответы на свои вопросы. И готов поспорить, эти ответы тебя ни к чему хорошему не приведут.

Он сложил печать. Вокруг него начала формироваться пространственная воронка обратного Призыв. Я мог бы помешать ему, мог бы ударить, пока он не закончил печать. Но не стал.

– Прощай, Томура Шигараки, – голос Джирайи донёсся сквозь искажающееся пространство. – Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. И надеюсь, мы больше не встретимся. Потому что в следующий раз мне придётся убить тебя. А после сегодняшнего боя... мне бы этого не хотелось.

Воронка схлопнулась, и Джирайя исчез.

Я остался один.

Сила пятого узла всё ещё пульсировала во мне, но я чувствовал, как она начинает угасать. Тело возвращалось в обычное состояние, принося с собой всю ту боль, которую я временно подавил. Я опустился на колени, потом упал на землю и просто лежал, глядя в серое небо.

Где-то далеко, в Амегакуре, меня ждала Конан. Ждала, не зная, жив я или мёртв, не зная, вернусь ли вообще.

Я улыбнулся. Кровь снова заполнила рот, но мне было всё равно. Я думал о том, что должен ей рассказать о том, что увидел её образ на дне кратера, о том, что именно её рука помогла мне подняться, и о том, что без неё я бы никогда не открыл пятый узел.

– Я вернусь, – прошептал я в пустоту, обращаясь к ней, даже зная, что она не услышит. – Я обязательно вернусь.

Где-то в лесу закричала птица. Крик прозвучал как обещание новой жизни. Или как предупреждение о том, что самое страшное ещё впереди. Я не знал. И не хотел знать.

Я просто лежал, чувствуя, как по лицу текут слёзы, и позволял себе быть слабым. Потому что знал: когда я вернусь, у меня снова не будет на это права.

Глава 45

Я лежал на спине и смотрел в небо. Оно было тёмным, и лишь где-то на востоке, за горизонтом, начинала разгораться бледная полоска рассвета. Я смотрел на неё и пытался понять, жив я или уже нет. Вокруг было тихо, только потрескивали дрова в костре где-то совсем рядом. Это был самый мирный звук, какой я слышал за последние годы.

Потом я почувствовал своё тело. Оно горело, но это была странная боль — глухая, ноющая, словно меня выварили заживо, а потом заново собрали из кусков. Я пошевелил пальцами. Получилось, хотя каждое движение отдавалось глубоко внутри противным, тянущим спазмом.

Меня перебинтовали. Я чувствовал плотную ткань, стягивающую грудь, руки и ноги. Под бинтами было что-то мокрое и липкое — то ли мази, то ли кровь, которая так и не остановилась до конца. Я приподнял голову, насколько хватило сил, и осмотрелся.

Мы были в лесу, на небольшой поляне, укрытой со всех сторон густыми кронами. Костёр горел ровно, без дыма. Рядом сидел Кисаме. Он сидел на корточках, положив Самехаду поперёк колен, и его рука медленно, почти ритмично скользила по чешуйчатой поверхности меча. Самехада урчала — именно урчала, как огромный довольный кот, — и в этом звуке было что-то настолько необычное для оружия, способного сожрать целое озеро чакры, что я задержал на них взгляд.

– Очухался, – произнёс Кисаме, даже не оборачиваясь. Голос звучал ровно. Напарник явно не был удивлен моему пробуждению.

Я хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался только сиплый, надсадный хрип. Горло пересохло так, что стенки, казалось, склеились намертво. Я сглотнул и попытался снова.

– Кисаме...

Он наконец повернулся. В свете костра его лицо казалось суровее обычного, но в глазах я заметил то, чему не сразу нашёл название. Лишь спустя несколько мгновений я понял, что это самое настоящее, человеческое облегчение.

– Живучий ты, – сказал он с нотками уважения в голосе. – Я уж думал, придётся тебя до самой базы на руках тащить. А ты вон как лихо — сам очнулся.

Он поднялся, подошёл и протянул обычную походную флягу, каких много у любого ниндзя. Я с трудом приподнялся на локтях, принимая сидячее положение.

Вот тут я понял, насколько всё плохо. Тело слушалось с чудовищным скрипом. Каждое движение давалось так, словно я тащил на себе те самые утяжелители из Амегакуре, только теперь они были впаяны прямо в мышцы, кости и каждый сустав. Я посмотрел на руки, перебинтованные почти до локтей. Сквозь белую ткань кое-где проступали тёмные пятна крови.

– Долго я был без сознания? – спросил я, делая глоток. Вода оказалась прохладной и чистой. На мгновение я просто закрыл глаза, наслаждаясь ощущением.

– Почти сутки, – ответил Кисаме, усаживаясь напротив. – Я оттащил тебя подальше от места встречи. Там теперь такой пейзаж, что любая собака за три километра учует, что здесь было что-то серьёзное. Я решил не рисковать.

Я кивнул. От привычного движения заныла шея. Значит, я провалялся целые сутки, пока мой напарник тащил меня неизвестно куда, уходя от погони, укрываясь от патрулей, и следя, чтобы я не умер от потери крови.

– Спасибо, – поблагодарил я. Слово вышло на удивление легко.

Кисаме хмыкнул и отмахнулся.

– Брось, – бросил он с такой интонацией в голосе, будто это было само собой разумеющемся. – Я ничего особенного не сделал. Оттащил, перевязал кое-как, и костёр развёл. Это даже не работа — так, обычная забота о напарнике.

Я посмотрел на него внимательнее. На его одежде тоже были следы крови — моей крови, — и это почему-то задело меня сильнее, чем все раны вместе взятые. Я представил, как он тащил моё бессознательное тело через лес, останавливал кровотечения подручными средствами, сидел у костра и ждал, когда я открою глаза.

– Обычная забота, – повторил я, не в силах скрыть горькую усмешку. – Знаешь, Кисаме, я не привык к такой заботе. В «Корне» нас учили, что напарник — это инструмент. Если инструмент сломался — выбрось и возьми новый. Никто не стал бы сидеть у костра сутки, перевязывая сломанный инструмент.

Кисаме посмотрел на меня долгим взглядом. В свете костра его акульи глаза блестели странным, почти звериным блеском.

– Ну, я не из «Корня», – сказал он наконец. – И к напарникам у меня другое отношение. Ты, может, и псих, каких поискать, но ты мой напарник. А я своих бросать не привык. Да и Самехада бы не одобрила.

Он погладил меч, и тот снова довольно заурчал. Я невольно улыбнулся. Впервые за долгое время улыбка вышла настоящей, без примеси цинизма или расчёта.

– У вас с ней странные отношения, – заметил я, кивая на меч. – Я много видел оружия, но чтобы меч мурлыкал, как кот...

Кисаме усмехнулся и провёл ладонью по чешуе. Самехада издала низкий, вибрирующий звук, похожий на довольное урчание.

– Она не просто меч, – поведал он с необычными нотками в голосе. – Она часть меня. Мы связаны. Когда я сражаюсь, она чувствует то же, что и я. Когда я спокоен — она спокойна. А сейчас она рада, что ты очнулся. Говорит, что ты ей нравишься.

Я поднял бровь.

– Я нравлюсь твоему мечу?

– Ну, не то чтобы, – Кисаме пожал плечами. – Просто она чувствует твою чакру. Она необычная. Для большинства людей она как яд, а Самехаде... интересно. Она таких, как ты, ещё не пробовала.

Я невольно напрягся, но Кисаме только негромко, но искренне рассмеялся.

– Расслабься, Томура. Она рада, что ты жив. Ей бы очень не хотелось, чтобы такой интересный образец погиб где-то в лесу от потери крови. Она вообще существо любопытное.

Я откинулся назад, опираясь спиной на дерево, и закрыл глаза. Внутри всё ещё пульсировало что-то. Пятый узел, открывшийся в том бою, теперь, кажется, не собирался закрываться полностью.

– Ты был прав, – признал я, не открывая глаз. – Когда говорил, что бой с ним — это безумие. Я действительно думал, что умру. И чуть не умер.

– Но не умер, – возразил Кисаме. – И это главное.

Я посмотрел на него. Он сидел, поглаживая Самехаду, и на его лице застыло выражение, которое я видел у него всего пару раз, — задумчивое, почти меланхоличное.

– Когда я нёс тебя сюда, перевязывал и останавливал кровь, я думал: «Зачем я это делаю?» – продолжил он. – Ты же сам напросился на этот бой. Сам приказал мне не вмешиваться. Сам открыл свои узлы и попёр на легендарного Саннина, как бык на красную тряпку. Я мог бы просто оставить тебя там и сказать Пейну, что ты погиб — и дело с концом. Никто бы не стал проверять.

Он замолчал, и в этом молчании я услышал то, чего не ждал от человека, которого все считали безжалостным монстром. Это было сомнение? Он колебался?

– Почему же не оставил? – тихо уточнил я.

Кисаме посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не мог дать определения. Может быть, усталость. Может быть, грусть. А может быть, просто понимание того, что в этом мире, полном крови и предательств, иногда случаются вещи, которые нельзя объяснить логикой.

– Потому что ты мой напарник, –просто ответил он. – Потому что когда мы вместе сражались против Ооноки, когда ты прикрывал меня в той миссии с караваном, и мы просто сидели в засаде и ждали цель — всё это не было просто работой. Я не умею это объяснять, Томура. Но когда я тащил твоё тело через лес, я вдруг понял, что не хочу, чтобы ты умирал. Не потому, что ты полезен для Акацуки. А потому что... ты есть.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри, где обычно царил холодный расчёт, разгорается странное тепло.

– Спасибо, – снова повторил я, вкладывая в это слове столько всего, что я сам удивился. – За то, что не бросил и вытащил. За то, что... за то, что ты есть.

Кисаме хмыкнул и отвернулся, делая вид, что рассматривает Самехаду. Но я видел, как дрогнули уголки его губ.

– Ладно, хватит сантиментов, – буркнул он. – Лучше расскажи, что там произошло. Я видел твой последний удар. Он чуть не убил тебя. А потом ты вдруг встал, как ни в чём не бывало, и открыл свой узел. Я чувствовал твою чакру. Она стало другой, более страшной. Даже Самехада напряглась.

Я усмехнулся. Все же что-то в жизни не меняется.

***

В кабинете Третьего Хокаге было тихо. Утренний свет едва пробивался сквозь плотные бумажные шторы, рисуя на полированном дереве стола длинные, размытые полосы. Хирузен Сарутоби сидел в своём кресле, опираясь подбородком на сплетённые пальцы. Его взгляд, обычно мягкий и отеческий, сейчас казался тяжёлым, как гранитная плита.

Перед ним на столе лежал обычный с виду свиток, перевязанный тонкой бечёвкой, но Хирузен смотрел на него так, словно внутри было написано не письмо, а приговор целой деревне. Он получил это сообщение несколько минут назад от своего лучшего информатора и с тех пор не мог избавиться от ощущения, что мир вокруг него неуловимо меняется.

Джирайя писал кратко, по-военному сухо, но между строк читалось то, что заставляло сердце старого Хокаге биться чаще. Легендарный Саннин, его ученик, признавал своё поражение. Не тактическое отступление, не временную неудачу, а именно поражение в чистом бою. Враг, нанёсший это поражение, не был древним монстром или лидером враждебной деревни. Это был человек, о котором Коноха почти ничего не знала, но чьё имя уже успело обрасти мрачными слухами.

Шигараки Томура.

Хирузен перечитал последние строки в который раз. «...использует технику, напоминающую Восемь Врат. Сила, скорость, регенерация — всё это выходит за пределы человеческих возможностей. Если он сможет контролировать этот уровень, он станет угрозой, сравнимой с Хвостатыми. Будьте осторожны, сенсей».

Он отложил свиток и потянулся к колокольчику. Короткий, резкий звон разнёсся по коридорам, и уже через несколько минут в кабинет начали входить те, кого он вызвал.

Первым появился Шисуи Учиха. Он двигался бесшумно, как и подобает лучшему агенту АНБУ, но в его глазах, едва они встретились со взглядом Хокаге, мелькнуло беспокойство. Шисуи умел читать обстановку, и то, что его вызвали так рано и без предупреждения, не предвещало ничего хорошего.

Следом вошёл Итачи. Молодой Учиха держался с обычной невозмутимостью, но Хирузен, знавший его с детства, заметил, как на мгновение дрогнули его пальцы, сжимающие край плаща. Итачи тоже чувствовал напряжение.

Последним, энергично топая сандалиями по деревянному полу, в кабинет ворвался Майто Гай. Его зелёный комбинезон, казалось, излучал энтузиазм, но, увидев серьёзные лица, Гай мгновенно посерьёзнел. Он остановился у двери, вытянувшись по струнке.

– Вызывали, Хокаге-сама? – спросил он, и обычно жизнерадостный голос Зеленого Зверя прозвучал сдержанно.

Хирузен кивнул, жестом приглашая всех сесть. Когда они разместились напротив, он взял свиток и поднял его так, чтобы все видели.

– Я получил сообщение от Джирайи, – начал он без предисловий. – Он столкнулся с членом Акацуки в Стране Горячих Источников. Бой был тяжёлым. Джирайя признаёт, что проиграл.

Шисуи и Итачи переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, смешанное с шоком. Легендарный Саннин проиграл? Разве такое возможно?

– Противник, – продолжил Хирузен, – использовал технику, которая, по словам Джирайи, напоминает Восемь Внутренних Врат. Но он не уверен до конца. Он пишет, что это было нечто иное, более глубокое и совершенное.

Он опустил свиток и посмотрел прямо на Шисуи и Итачи.

– Этого человека зовут Шигараки Томура. Что вы знаете о нём?

Это был не вопрос, а утверждение. И оба Учиха ответили одновременно, хоть и по-разному.

– Нам удалось узнать немногое, Хокаге-сама, – Шисуи заговорил ровным голосом, но в нём чувствовалась тяжесть. – Мы ведём это дело с самого начала. Тот, кто сейчас называет себя Шигараки Томурой, как мы предполагаем, является нашим бывшим напарником, Тенку Шимурой.

Итачи молча кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула тень той ночи, когда он стоял на краю пепелища.

Хирузен задумчиво постучал пальцем по столу. История Тенку Шимуры была одной из самых тёмных в его практике. Мальчик из клана Шимура, проявивший необычайные способности, перешел под крыло Хокаге и очень быстро стал чуунином, а затем и агентом АНБУ. А потом случилась резня клана Учиха, парнишка исчез и появился загадочный человек с новым именем и изменившейся внешностью.

– Джирайя описывает технику, которую использовал Томура, – сказал Хирузен. – Он сравнивает её с Восемью Вратами. Скажите мне, Шисуи, Итачи, когда вы работали с Тенку, он когда-нибудь использовал эту технику?

Шисуи покачал головой.

– Ни разу, Хокаге-сама. Тенку всегда полагался на свой уникальный геном — он называл его «Распад». Он стирал материю, аннигилируя её на молекулярном уровне. Кроме того, у него была техника усиления тела — «Импульс». Он концентрировал чакру в одной точке и высвобождал её с чудовищной силой. Но это совсем не похоже на Восемь Врат.

– Подтверждаю, – добавил Итачи. – Мы видели его тренировки. Он никогда не использовал ничего, что напоминало бы технику открытия врат. Его сила всегда исходила из его уникальной природы. «Импульс» был развитием его контроля, а не тем, что можно сравнить с Вратами.

Хирузен перевёл взгляд на Майто Гая.

– Майто Гай, – обратился к нему Хокаге. – Ты являешься единственным мастером Восьми Внутренних Врат в нашей деревне. Скажи мне: обучал ли ты кого-то этой запретной технике?

Гай выпрямился.

– Да, Хокаге-сама, – чётко ответил он. – Я обучил технике Восьми Врат моего ученика, Рока Ли. Он единственный, кому я передал эти знания, но я следил за тем, чтобы техника не распространялась дальше.

– А твой отец, Майто Гай? – тихо спросил Хирузен. – Майто Дай тоже владел этой техникой. Не мог ли он обучить кого-то?

Гай замер. Вопрос застал его врасплох.

– Я не могу быть уверен на сто процентов, Хокаге-сама, – ответил Гай после паузы. – Мой отец был простым и прямолинейным человеком. Он не брал учеников. Если он кого-то и учил, то это было тайдзюцу в базовых формах. Технику Врат он берёг как последний козырь. К тому же, чтобы открыть Врата, нужны годы тренировок. Это не то, чему можно научить за пару занятий.

Хирузен слушал, и с каждым словом его мысли становились мрачнее. Если Тенку не учился Вратам в Конохе, значит, перед ними нечто совершенно новое. Нечто, что этот человек создал сам или получил откуда-то ещё.

– Шигараки Томура, – произнёс Хирузен вслух, словно пробуя имя на вкус. – Он появился из ниоткуда. О его прошлом до встречи с Хиси мы не знаем ничего. Его клан, родители и обучение покрыты мраком.

Он замолчал, и в кабинете повисла тяжёлая тишина.

– Что касается Тенку Шимуры, – продолжил Хирузен более жестким голосом, – официально он считается погибшим. АНБУ Хиси доложила о его смерти, но тела представлено не было. Мы вели расследование, но так и не пришли к окончательным выводам.

Он перевёл взгляд на Шисуи и Итачи.

– Вы вели это дело три года. И теперь, с учётом новых обстоятельств, я хочу услышать ваше мнение. Кто такой Томура Шигараки? Можете ли вы быть уверены в том, что Тенку Шимура и Томура Шигараки — один и тот же человек?

Шисуи и Итачи переглянулись. В этом коротком взгляде было столько всего — боль утраты, гнев предательства, недоумение перед загадкой и, где-то глубоко, остатки той привязанности, что когда-то связывала их с человеком, сидевшим с ними у одного костра.

Шисуи выпрямился и посмотрел прямо в глаза Хокаге.

– Позвольте мне подвести итог, Хокаге-сама, – твердо заговорил он. – Три года мы ищем ответы. И вот что мы имеем.

Он сделал паузу.

– О прошлом Шигараки Томуры нам ничего не известно. Эта личность возникла буквально из воздуха. У него нет предыстории, связей и записей в архивах. И появилась она ровно в тот день, когда, по словам АНБУ Хиси, погиб Тенку Шимура. Это уже улика, и улика серьёзная.

Итачи слушал молча, но на его лице читалось согласие.

– Далее, – продолжил Шисуи. – Среди способностей Томуры есть техника, которую Джирайя-сама описывает как нечто, напоминающее Восемь Врат. Но Тенку никогда не использовал Врат. Он использовал «Распад». И вот что интересно: немногочисленные свидетели битв Томуры упоминали, что он также применял технику, которая буквально стирала другие атаки. Это очень похоже на «Распад» Тенку.

Хирузен слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Но пальцы, до этого барабанившие по столу, замерли.

– Однако, – Шисуи сделал ударение на этом слове, – есть одно разительное отличие. Тенку Шимура погиб в возрасте четырнадцати лет. А Томура Шигараки, если судить по скупым свидетельствам, выглядит на двадцать-двадцать пять лет. Это серьёзное расхождение.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов в углу.

– Если не брать в расчёт этот факт, – негромко добавил Итачи, – и различия в уровне силы — Томура явно стал гораздо опаснее, чем был Тенку, — то всё остальное сходится. Та же манера боя, та же уникальная способность, то же холодное, аналитическое мышление. И то, что он сменил имя... это тоже о многом говорит.

Хирузен задумчиво кивнул и посмотрел на Шисуи.

– Шисуи, – Хокаге вновь обратился к Учиха, – ты уверен, что это один и тот же человек?

Шисуи посмотрел на него долгим, прямым взглядом. В этом взгляде смешалась целая гамма эмоций.

– Я смогу сказать это только после нашей встречи, Хокаге-сама, – честно ответил он. – Все улики указывают на то, что это он. Время. Способности. Сама логика событий. Но доказательств нет. Когда я увижу его глаза — тогда я узнаю наверняка.

Итачи рядом с ним едва заметно кивнул.

Хирузен откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. Он думал долго, взвешивая каждое слово и факт. Наконец он поднялся и подошёл к окну, глядя на просыпающуюся деревню.

– Я принимаю решение, – сказал он, не оборачиваясь. – Шигараки Томуру отныне считать угрозой S-ранга. Он неизвестная величина, способная нарушить любой баланс сил. Мы не знаем, где он появится в следующий раз, но мы должны быть готовы.

Он повернулся и посмотрел на троих ниндзя.

– Шисуи, Итачи, продолжаете расследование. Собирайте любую информацию. Важны любые слухи и даже намёки на его появление. Используйте все ресурсы. Если это действительно Тенку, вы имеете право знать правду. И вы имеете право задать ему свои вопросы.

– Майто Гай, ты будешь консультантом по технике Врат. Если Томура действительно использует нечто подобное, твой опыт может оказаться решающим. Изучи сообщение Джирайи. Если найдёшь что-то, что поможет понять природу его силы, немедленно доложи.

Гай вытянулся по струнке, и его глаза впсыхнули тем огнём, что зажигался перед лицом серьёзного испытания.

– Есть, Хокаге-сама! Я не подведу! Клянусь своей юностью!

Хирузен позволил себе лёгкую улыбку. Но улыбка быстро погасла.

– И ещё, – тихо добавил он. – Будьте осторожны. Если Джирайя не смог его одолеть, значит, мы имеем дело с противником, равных которому в этом мире немного. Я не хочу потерять ещё кого-то из вас.

Шисуи и Итачи синхронно поклонились. Гай последовал их примеру с небольшой задержкой.

Когда они вышли, Хирузен остался один. Он снова подошёл к окну и посмотрел на небо, где разгорался рассвет. Там, далеко за горизонтом, в лесах Страны Горячих Источников, человек по имени Томура Шигараки приходил в себя после боя с его учеником. И где-то в глубине души старый Хокаге чувствовал, что это только начало.

Он вздохнул и вернулся к столу, к свиткам и донесениям.

– “Война никогда не кончается, – подумал он. – Она просто меняет форму.”

Глава 46

Амегакура встретила нас привычной пеленой дождя. Серые нити падали с небес, которых никто никогда не видел, и создавали тот самый особенный ритм, под которым здесь жило и дышало всё: камни мостовых, железо труб, даже тишина в переулках. Когда мы с Кисаме миновали главные ворота, я поймал себя на мысли, что этот город перестал быть для меня просто базой, просто убежищем, просто точкой на карте. После того, что случилось в лесу Страны Горячих Источников, Амегакура обрела иной смысл. Она стала местом, куда хочется возвращаться.

Кисаме всю дорогу до штаба молчал, но его молчание не было тяжёлым — скорее уважительным, наполненным той особой чуткостью, которая появляется у людей, знающих, когда слова излишни. Он чувствовал: мне нужно переварить произошедшее, и не лез с расспросами, хотя в его акульих глазах то и дело вспыхивало неподдельное любопытство. Тот бой изменил не только меня, но и его отношение ко мне. Это читалось в каждом жесте: в том, как он чуть дольше задерживал взгляд на моей правой руке, которая благодаря второму узлу уже почти полностью восстановилась, и в том, как он шёл чуть ближе обычного, словно всё ещё прикрывал меня от невидимой угрозы.

Какузу встретил нас в своём обычном, угрюмом расположении духа. Он пересчитывал какие-то свитки за массивным столом, заваленным финансовыми отчётами, и даже не поднял головы, когда мы вошли. Когда я протянул ему мешок с деньгами — плату от торговца, — его глаза на мгновение блеснули холодным, хищным удовлетворением. Он долго перебирал монеты, взвешивая каждую на ладони, проверяя на подлинность, и лишь когда последняя монета легла в нужную ячейку его счётной системы, он коротко кивнул и буркнул:

— Могли бы и быстрее притащить. Проценты капают.

Но я знал этот ритуал. Какузу всегда недоволен, даже когда всё идеально. Его ворчание было таким же неизменным, как дождь за окнами, — частью здешнего уклада, к которому привыкаешь, как к шуму воды.

Пейн ждал нас в главном зале с каменными статуями, возвышающимися вдоль стен, и бесконечным дождём за огромными окнами. Он сидел на своём троне, сложив руки в характерном жесте, и его кольцо с канавкой на указательном пальце тускло поблёскивало в полумраке, отражая свет масляных ламп. Когда я вошёл, его концентрические глаза на мгновение сфокусировались на мне, и я почувствовал знакомый холодный вес, который всегда сопутствовал его вниманию.

Доклад занял не больше десяти минут. Я говорил сухо, по-военному чётко, перечисляя факты: встреча, бой, техники противника, мои собственные действия. Пейн слушал, не перебивая, и только когда я закончил, задал несколько уточняющих вопросов — о состоянии Джирайи, о том, использовал ли он Режим Отшельника, о конкретных техниках, которые тот применил. Я отвечал максимально честно, понимая: любая крупица информации о Саннине может стать решающей в будущем. Когда я упомянул о пятом узле, Пейн задержал на мне взгляд дольше обычного. В этих глазах, напоминающих бездонные колодцы, мелькнуло нечто, чего я раньше не видел: тень уважения.

Кисаме получил распоряжение отдыхать и восстанавливаться. Он бросил на меня короткий взгляд, в котором читалось “ну, я пошёл, а ты тут сам разбирайся”, и, коротко кивнув Пейну, вышел из зала. Его тяжёлые шаги разнеслись эхом по каменному коридору и стихли где-то вдали, растворившись в шорохе дождя.

Я же, получив формальное разрешение удалиться, не спешил покидать штаб. Вместо этого я свернул в левый коридор, где находились личные комнаты. Мои шаги звучали глухо, почти беззвучно, но сердце почему-то билось быстрее обычного, и этот внутренний стук казался громче любого эха. Я остановился перед знакомой дверью и замер. Глупо. После боя с Саннином, после открытия пятого узла, после всего, что я пережил, я стоял как мальчишка, не решаясь постучать. И именно эта глупость сейчас ощущалась самым правильным, самым человеческим чувством в мире.

Я постучал. Три коротких, тихих удара, почти сливались с барабанной дробью дождя.

Из-за двери донёсся её мягкий, спокойный голос:

— Войди.

Я толкнул дверь и перешагнул порог. Комната Конан почти не изменилась с тех пор, как я был здесь в последний раз: тот же полумрак, разбавленный тёплым светом лампы, те же бумажные цветы на подоконнике, тот же запах сырости и чего-то неуловимо женственного, что невозможно описать словами, но что врезается в память навсегда.

Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, и читала книгу в мягком свете маленькой лампы на тумбочке. Её синие волосы были распущены, спадая на плечи мягкими волнами. В этом небрежном спокойствии было столько естественной красоты, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она подняла глаза, и в них мелькнуло тёплое, почти неуловимое чувство, которое я сразу заметил. Наверное, я сам ждал его, не осознавая.

— Томура, — тихо произнесла она, и в этом одном слове поместилось столько всего, что я почувствовал, как внутри меня что-то сжимается и одновременно распрямляется.

Я закрыл за собой дверь и подошёл ближе. Не спрашивая разрешения, я опустился на край кровати напротив неё. Мы сидели друг против друга, разделённые парой футов пространства. В комнате повисла особенная тишина.

Я смотрел на неё и видел всё сразу: ту ночь, когда она сидела у моей постели, сжимая мою руку, и её дыхание было единственным, что удерживало меня в этом мире; тот первый поцелуй, ставший якорем, за который я держался в самые тёмные часы; и её лицо, которое я видел на дне кратера, когда кровь заливала лёгкие и жизнь утекала сквозь пальцы, а я не хотел умирать только потому, что знал — она ждёт.

Я потянулся к ней медленно, давая время отстраниться. Но она не отстранилась. Моя ладонь легла на её щеку. Прикосновение было непривычно холодным, но сейчас это не имело значения, потому что её кожа была горячей, и это ощущение жизни под моими пальцами оказалось прекраснее любой техники и открытия.

Я наклонился и поцеловал её.

Этот поцелуй не был похож на первый. Он был уверенным, твёрдым, но в нём не было ни капли той жёсткости, с которой я обычно делал всё в своей жизни. Я целовал её и чувствовал, как внутри тает лёд, который я выстраивал годами, защищаясь от мира, и превращая себя в крепость. И когда её губы ответили, когда её рука легла мне на плечо, притягивая ближе, я понял: обратного пути нет. И я не хотел никакого обратного пути.

Мы отстранились спустя долгое мгновение. Мои ладони всё ещё лежали на её щеках, и я смотрел в её тёплые, золотистые глаза, в которых сейчас плескалось столько нежности, сколько я, наверное, не видел ни у кого и никогда.

— Я многое хочу тебе рассказать, — начал я, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — Мы встретили Джирайю. Легендарного Саннина. Это был невероятный бой, Конан. Он использовал Режим Отшельника, призывал жаб, и я...

Я замолчал на полуслове, потому что вдруг увидел — она не слушает. Её взгляд ушёл куда-то в сторону, сквозь меня. Пусть физически Конан и находилась со мной, однако её мысли были далеки от меня. Её лицо, только что такое тёплое, вдруг стало отстранённым, почти печальным.

Я осторожно приподнял её подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Что случилось? — тихо спросил я. — Что-то не так?

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной и болезненной. Я видел, как в её глазах собирается тяжесть, которую она сдерживала всё это время, пока меня не было.

— Томура, — заговорила она подрагивающим голосом. — Я хочу, чтобы мы сбежали.

Я замер. Слово «сбежали» прозвучало в моей голове чужеродно, неправильно. Такая нота не вписывалась в знакомую мне мелодию. Я смотрел на неё и ждал объяснений, потому что знал: Конан не бросает слов на ветер.

Она глубоко вздохнула и начала говорить тихо, но с особой убеждённостью.

— Я много думала последнее время. Особенно после того твоей исповеди. Я думала о Яхико... о том, каким он был. Он всегда говорил о мире — о том, что нужно найти способ остановить войны, чтобы дети больше не гибли, как мы. Но когда я вспоминаю его глаза, слова и улыбку... — она замолчала на мгновение. Ей явно было больно говорить об этом. — Он никогда не хотел добиваться мира через страх и боль. Он хотел мира через понимание, доверие и связь между людьми, которую мы потеряли.

Я слушал молча, чувствуя, как в груди разгорается странное, щемящее чувство.

— Нагато, — продолжила она, и имя их лидера с примесью любви и горечи, — он взял на себя эту ношу и решил, что раз мир не хочет добра, мы заставим его почувствовать ту же боль, что чувствовали мы. И я пошла за ним, потому что верила — это единственный путь. Но теперь... теперь я не уверена.

Она посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы — прозрачные, как дождевые капли, — которые она даже не пыталась скрыть.

— Моя сила — это капля в море, Томура. Бумага против стали, против целого мира. Я никогда не была бойцом уровня Нагато или даже тебя. И когда я смотрю на то, что мы делаем, я понимаю: без меня ничего не изменится. Они справятся. А я... я устала.

Она замолчала. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим шорохом дождя за окном.

— Я хочу уйти, — наконец заключила она. — Оставить всё Нагато. Он сильный и справится. А я хочу просто... жить. Без этого вечного дождя, без этих стен и необходимости быть частью чего-то, во что я больше не верю до конца.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Аналитическая часть моего сознания, что всегда просчитывала риски и выгоды, выстраивала стратегии и искала слабые места, сейчас молчала. Впервые за долгое время я не думал о том, правильно это или нет, не просчитывал последствия для Акацуки и не оценивал, как это повлияет на мои исследования.

Я просто видел перед собой женщину, которую... которую я любил. Да, именно так. Я мог сколько угодно называть это привязанностью, якорем, чем угодно ещё, но сейчас, глядя в её глаза, полные надежды и страха одновременно, я понимал: это любовь. Та самая, которую я считал слабостью, роскошью, недоступной для таких, как я. И она пришла ко мне, когда я меньше всего этого ждал.

Я кивнул, принимая решение. Иначе я не мог поступить.

— Хорошо, — тихо отозвался я. — Если ты хочешь уйти, мы уйдём.

Её глаза расширились, и в них мелькнуло такое облегчение и благодарность, что у меня снова перехватило дыхание.

— Правда? — спросила она шёпотом, словно боялась спугнуть это мгновение.

Я усмехнулся как-то по-новому мягко.

— Правда. Но есть одно условие.

Она напряглась, и я поспешил её успокоить, снова коснувшись её щеки.

— Ты должна поговорить с Нагато перед уходом, — объявил я. — И не стоит просить разрешения или оправдываться. Просто такой возможности может больше не представиться. Он твой друг, Конан. Вы прошли через ад вместе. Ты не можешь просто исчезнуть, оставив его гадать, что случилось.

Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом, в котором боролись страх и понимание, сомнение и благодарность.

— Ты прав, — все же согласилась она. — Ты прав. Я должна. Но...

— Но?

— Я боюсь, — призналась она. — Я боюсь, что он не поймёт, и разозлится. И...

— Он может не понять, — мягко перебил я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Он может разозлиться. Но если ты не скажешь ему сейчас, этот груз останется с тобой навсегда. А ты и так несёшь слишком много.

Она молчала долгую минуту. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Я слышал, как капли дождя бьют в стекло. Где-то далеко капала вода с крыши, а сердце Конан билось — я чувствовал это через ладонь, лежащую на её щеке. А потом она вдруг улыбнулась той самой улыбкой, которую я любил больше всего на свете. Тёплой, почти счастливой, несмотря на слёзы на глазах.

— Когда ты стал таким мудрым, Томура Шигараки? — спросила она с игривостью.

— Наверное, когда понял, что в этой жизни есть вещи важнее узлов и силы, — честно ответил я.

Она потянулась ко мне, страстно и горячо поцеловав, выражая всю благодарность, которую не могла выразить словами. И когда мы оторвались друг от друга, тяжело дыша, я понял: я принял самое правильное решение в своей жизни.

За окном всё так же лил дождь, но теперь он не казался мне мрачным и бесконечным. Он просто был частью этого города, нашего прошлого, которое мы оставляли здесь, и частью будущего, в котором мы ещё не знали, что нас ждёт.

Мы сидели так ещё несколько минут, не говоря ни слова. Эти минуты были наполнены чем-то таким, чего я не мог измерить или проанализировать: просто тепло её дыхание и ощущение того, что я не один. И это ощущение оказалось сильнее любого пятого узла и силы, которую я когда-либо искал.

Конан первой нарушила тишину. Она отстранилась совсем чуть-чуть, чтобы заглянуть мне в глаза, и я увидел в них тихую, спокойную решимость, не нуждающуюся в громких словах.

— Я пойду к нему сейчас, — заверила она. — Не хочу откладывать. Если ждать, страх станет только сильнее, а решимость начнёт таять.

Я кивнул, понимая это чувство. Сколько раз я сам откладывал неизбежное, надеясь на идеальный момент, и сколько раз потом понимал: идеального момента не существует — есть только сейчас.

— Ты прав, — добавила она, и лёгкая улыбка тронула её губы. — Нагато заслуживает того, чтобы услышать это от меня. После всего, что мы пережили вместе, я не могу просто исчезнуть.

Она поднялась с кровати, и я поймал себя на том, что не хочу отпускать её руку. Это было странное, почти забытое чувство — нежелание расставаться даже на короткое время. Я позволил себе эту слабость ровно на мгновение, а потом разжал пальцы.

— Я буду в своей комнате, — сказал я, тоже вставая. — Нужно собрать кое-что из вещей. За много лет здесь накопилось немало того, что я не хотел бы оставлять.

Она кивнула и задержала взгляд на моём лице, словно пыталась запечатлеть это мгновение перед важным разговором. А потом развернулась и направилась к двери. Её шаги были лёгкими. Когда дверь за ней закрылась, я остался один в комнате, где всё ещё пахло ею.

Я постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь, а потом вышел в коридор и направился к себе. Моя комната находилась в другом крыле, ближе к тренировочным залам. Пейн когда-то решил, что мне будет удобнее соседствовать с полигонами, чем с жилыми помещениями. Я не спорил тогда, и сейчас это устраивало меня как нельзя лучше: меньше лишних глаз значило меньше вопросов и больше пространства для того, чтобы быть самим собой.

Когда я вошёл, меня встретила привычная темнота и тишина. Я зажёг масляную лампу на столе, и жёлтый свет выхватил из мрака знакомые очертания: узкую кровать, заваленный свитками рабочий стол, полки с книгами и артефактами, которые я собирал годами. Всё это было следами того пути, который я прошёл от Тенку Шимуры до Томуры Шигараки — от человека без прошлого до того, кто наконец обрёл будущее.

Я подошёл к столу и провёл рукой по стопке свитков, аккуратно сложенных в углу. Искусство печатей, которое я изучал с таким упорством, с каким когда-то в прошлой жизни постигал законы физики и химии. Тогда меня интересовало устройство материи, теперь — устройство реальности, записанное символами, способными менять мир. Я перебирал свитки один за другим, и каждый из них воскрешал в памяти целую историю.

Вот этот я получил от Сасори в обмен на обещание когда-нибудь показать ему «Распад» в действии в спокойной обстановке. Сасори тогда долго кривился, но в итоге согласился. Его любопытство к уникальным техникам пересиливало обычную подозрительность. Вот этот купил у торговца в Стране Рек, который клялся, что свиток принадлежал самому Второму Хокаге. Я сильно сомневался в подлинности его слов. Техника, описанная внутри, была слишком примитивной для легендарного мастера. Но даже в примитивных вещах иногда встречаются крупицы истины, которые потом складываются в общую картину. А вот эти, самые старые и потрёпанные, я приобрёл в последние несколько месяцев, когда впервые всерьёз столкнулся с концепцией Инь и Ян. Это стало для меня откровением, сравнимым разве что с открытием чакры в детстве.

Я взял в руки один из самых ценных свиток. У него был тонкий пергамент, который, по словам продавца, был скопирован с оригинала, хранящегося в закрытых архивах Кумо. Я не поверил ему тогда, не верю и сейчас, но содержание свитка заставляло задуматься. В нём говорилось о том, что Инь и Ян — это два разных способа взаимодействия с реальностью. Ян — утверждение, созидание, форма. Инь — отрицание, разрушение, пустота. И то, и другое необходимо для полноты картины, но истинное мастерство заключается в умении переключаться между ними, видеть мир то одним способом, то другим. Это своего рода переключатель света, который не просто включает или выключает тьму, а создаёт новые оттенки.

Я закрыл глаза и сосредоточился на своих ощущениях. Система узлов, которую я создал, была чистейшим воплощением Ян. Она утверждала моё существование, делала тело сильнее, быстрее и выносливее, превращая меня в памятник самому себе. А «Распад» — это Инь в самом чистом виде: отрицание материи, возвращение её в состояние небытия, в то первозданное ничто, из которого всё рождается. И долгое время я жил с этим внутренним конфликтом, даже не осознавая его до конца.

Но теперь, после боя с Джирайей и открытия пятого узла, я начал чувствовать, что эти две половины могут не просто сосуществовать, но и переплетаться, как корни двух деревьев, растущих из одного семени. В тот момент, когда я нанёс решающий удар, а «Импульс» соединился с принципом «Одного За Всех», я на мгновение ощутил нечто, выходящее за пределы обычного понимания. Словно я перестал быть просто Томурой и стал чем-то большим — точкой, в которой пересекаются созидание и разрушение, форма и пустота, жизнь и смерть. Это чувство длилось долю секунды, но оно изменило меня навсегда.

Я открыл глаза и посмотрел на стопку свитков. Всё это знание, которое я собирал годами, теперь нужно было упаковать и забрать с собой. Я не знал, куда мы пойдём с Конан, не знал, что нас ждёт за стенами Амегакуры — может быть, тихая деревня у моря, может быть, странствия по континенту, — но точно знал одно: без этих свитков, без этого многолетнего труда мой путь потеряет смысл. Сила узлов важна, да. Но понимание того, как устроен этот мир, как работает чакра, как взаимодействуют Инь и Ян — это то, что делает силу осмысленной, что превращает бойца в исследователя, а оружие — в инструмент познания.

Я аккуратно сложил свитки в специальный непромокаемый чехол, который когда-то купил у одного торговца в Стране Воды. Тот уверял, что ткань сделана из шкуры морского змея и выдержит любое воздействие. Я не проверял, но надеялся, что он не соврал. Терять всё это из-за какого-нибудь внезапного ливня было бы обидно до слёз.

Поверх свитков я положил несколько самых ценных артефактов: небольшой осколок камня, испещрённый древними письменами, который я нашёл в одной из пещер Страны Рек; металлическую пластину с частично стёртыми символами, купленную за бешеные деньги у коллекционера в Южной Стране; и маленькую, почти незаметную печать, которую я создал сам, пытаясь запечатать частицу «Распада» в материальный носитель. Эксперимент провалился — печать рассыпалась через три дня, — но сам процесс дал мне столько понимания о природе моей силы, что я не мог выбросить этот артефакт.

Когда чехол был заполнен, я оглядел комнату. Оставалось ещё много вещей, которые можно было оставить: одежда, несколько книг, не имеющих особой ценности, тренировочное оборудование. Но были и те, которые я не мог бросить просто так.

Я подошёл к тренировочному углу, где на специальной подставке лежали мои утяжелители с фуиндзюцу, увеличивающие вес в десятки раз. Я снял их с подставки и примерил на руку. Тяжесть привычно отозвалась в мышцах, вызывая ностальгию о тех днях, когда я гнал своё тело вперёд, не жалея себя, и не позволяя ни минуты слабости. Эти утяжелители стали частью меня, моей второй кожей и моим постоянным спутником. Я надел их, и они заняли своё привычное место, словно возвращаясь домой.

В комнате оставалось ещё много всего, но я решил, что хватит. Главное — свитки и знания. Остальное можно найти или создать заново. Я закинул чехол на плечо и в последний раз огляделся. Сколько ночей я провёл здесь, разбирая свитки, экспериментируя с чакрой, и думая о природе реальности. Сколько раз я сидел у этого стола, когда боль от ран или истощения не давала уснуть, и просто смотрел в темноту за окном, слушая бесконечный дождь. Этот дождь был свидетелем моих падений и моих подъёмов, моих сомнений и моих прозрений.

Теперь всё это останется в прошлом. Я уходил, сделав свой выбор по велению сердца. И этот выбор был важнее любых исследований, открытий и силы. Потому что в конечном счёте, что такое сила, если не возможность защитить то, что тебе дорого? Что такое знание, если не инструмент, чтобы сделать этот мир — или хотя бы свою маленькую часть его — лучше?

Я повернулся и вышел из комнаты, оставляя за спиной годы одиночества и упорного труда. В коридоре меня встретил привычный полумрак и далёкий шум дождя. Я направился к выходу из штаба, чувствуя, как чехол за спиной оттягивает плечо, а утяжелители на руках привычно сковывают движения. Всё было как всегда — и в то же время всё было по-другому. Потому что теперь я знал: за стенами этого города меня ждёт настоящая жизнь с близким мне человеком.

Глава 47

Башня, где Нагато проводил большую часть времени, всегда казалась Конан местом, где время текло иначе. Каменные стены пронизаны системой труб, передающих дождевую воду в резервуары. Здесь даже звуки были приглушен. Создавалось ощущение, что воздух словно не решался нарушать тишину, которую создаёт хозяин.

Она стояла у входа несколько минут, прежде чем рука нашла силы толкнуть тяжёлую створку. Конан знала этот путь наизусть. Могла пройти его с закрытыми глазами. Но сейчас каждый шаг давался с трудом, словно гравитация здесь в несколько раз сильнее, чем снаружи. С каждым метром наваливались воспоминания: они втроём под мостом, дождь, смех Яхико, мечты изменить мир. К тому моменту, когда она достигла центрального зала, груз прошлого стал почти неподъёмным.

На каменном возвышении сидел Нагато. Его тело было подключено к механической конструкции, состоящих из трубок и рычагов, поддерживающих его измождённое тело. Красные волосы неподвижно свисали вдоль бледного лица. Глаза с концентрическими кругами Риннегана смотрели куда-то в стену, сквозь неё, в то, что обычному зрению недоступно. Тело Яхико стояло рядом, не выражая никаких эмоций, но Конан знала: Нагато слышит и чувствует всё, что происходит в этом зале.

Она шагнула вперёд. Под ногами хрустнула мелкая каменная крошка.

— Нагато, — робко начала она. Совсем не так она представляла в голове этот разговор. — Нам нужно поговорить.

Он медленно, с тяжёлой грацией повернул голову. Тело Яхико тоже ожило и шагнуло вперёд, сокращая расстояние. Конан на мгновение замерла, увидев знакомые черты лица, что столько лет вызывали в сердце и любовь, и боль.

— Ты редко приходишь просто поговорить, — подметил Нагато. Его голос, пропущенный через тело Яхико, звучал с металлической ноткой, выделяющей голос Пейна от всех прочих. — Обычно есть причина. Доклад? Проблемы? Или что-то случилось с нашим Шигараки?

Она шагнула ближе. Встала в метре от тела Яхико и посмотрела прямо в эти глаза, которые когда-то смотрели на неё с теплотой. Теперь в них была только бездна, полная решимости и боли.

— Я хочу поговорить о нас, Нагато. О том, что было. О Яхико.

Тело Яхико дрогнуло. Совсем немного и почти незаметно. Но Конан, знавшая их обоих лучше, чем кто-либо, уловила это движение. На лице близкого человека появилось выражение, которого она боялась больше всего — холодное отчуждение, за которым угадывалась едва сдерживаемая буря.

— Не надо, — голос стал жёстче. — Не вороши прошлое. Яхико мёртв. Его тело служит высшей цели, а душа живёт в том деле, которое мы продолжаем. Это всё, что должно тебя волновать.

Она покачала головой. Внутри поднималась волна решимости, что привела её сюда.

— Ты ошибаешься, Нагато. Яхико никогда не хотел того, что мы делаем сейчас. Он мечтал о мире, который люди построят сами — через понимание и связь, которую мы потеряли. А то, что делаем мы... это не его путь.

— Замолчи, — перебил он жестким голосом. Другой на её месте отступил бы, но она знала его слишком хорошо.

— Нет, Нагато, я молчала слишком долго, наблюдая за тем, как ты превращаешься в то, что мы клялись уничтожить. Слушала твои речи о боли как о единственном пути к пониманию. Видела, как эта боль пожирает тебя изнутри. Я больше не могу.

Она глубоко вдохнула. Лёгкие наполнились прохладным, влажным воздухом подвала. В голове прокрутились слова, которые она собиралась сказать — и те, которые не хотела, но должна была.

— Я ухожу, Нагато.... Я покидаю Акацуки.

На мгновение в зале повисла тишина. Шипение дождя за стенами и мерный гул воды в трубах нарушали абсолютное безмолвие. Нагато смотрел на неё, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас отражало целую гамму чувств: удивление, неверие. И там, на самом дне этих концентрических глаз, мелькнуло нечто, похожее на страх потери.

— Ты не можешь, — наконец произнёс он. Голос утратил металлические нотки, став почти человеческим. — Ты часть этого, часть нас. Ты не имеешь права просто взять и уйти.

— Имею. Я отдала этому делу годы своей жизни и потеряла Яхико. Я смотрела, как ты становишься монстром. И я имею право сказать «хватит», когда понимаю, что дальше идти не могу.

Тело Яхико шагнуло вперёд, сократив дистанцию до минимума. Конан видела каждую черточку этого лица — морщинки, поры, тени под глазами. Всё, что делало его таким болезненно знакомым.

— Ты думаешь, что это игра? — голос Пейна звенел от напряжения. — Мы дали клятву, Конан. Поклялись памятью Яхико, что доведём это дело до конца и создадим мир без войн и сирот, умирающих в грязи под дождём.

Она открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Удар пришёлся в щёку. Конан сбило с ног и отбросило на холодный каменный пол. Боль обожгла, разливаясь по всему лицу горячей волной. На мгновение мир перед глазами померк, заполнившись россыпью ярких искр. Она упала на колени, опираясь руками о камень, но уже через секунду девушка подняла голову, глядя на Нагато снизу вверх сквозь пелену выступивших слёз — она отказывалась позволить им пролиться.

— Ты... — выдохнула она со спесью боли, обиды и мерзкого чувства предательства где-то внутри.

Нагато стоял над ней. Его рука, только что нанёсшая удар, всё ещё дрожала от напряжения. В глазах, лишённых привычной отстранённости, плескалась настоящая, живая боль.

— Ты не понимаешь, — глухо выдавил произнёс он, словно каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины души. — Мы не можем остановиться. Дело не в том, что я этого хочу, и не в том, что Яхико этого хотел. А потому что если мы остановимся сейчас, то всё, что мы сделали — каждая смерть, предательство и капля крови — окажется бессмысленным.

Он шагнул к ней. Конан инстинктивно подобралась, ожидая нового удара. Но Нагато просто стоял над ней, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь удержать рвущуюся наружу ярость.

— Ты думаешь, я не помню? — голос сорвался на хрип. — Думаешь, я забыл, как мы мечтали? Как Яхико смеялся, когда мы прятались от дождя под мостом? Как он говорил, что однажды изменит этот мир, и мы верили ему, потому что иначе было нельзя?

Он замолчал. В тишине Конан услышала то, что пыталась не замечать все эти годы. Одиночество человека, который взвалил на себя ношу, непосильную для одного. Нагато нёс этот груз, потому что некому больше.

— Я помню всё, — тихо закончил он. — Каждую минуту. Каждое слово. И именно поэтому я не могу остановиться. Потому что если я остановлюсь, то предам не просто его память. Я предам всё, что мы пережили, и чем пожертвовали.

Конан медленно поднялась с колен. Щека опухла. Она держалась за неё, чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая боль. Но куноичи смотрела на человека, который был братом, другом, семьёй, и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно и бесповоротно обрывается.

— Яхико не хотел этого. Ты можешь говорить что угодно, Нагато. Можешь убеждать себя, что действуешь ради него. Но я знала его так же, как и ты. И я знаю: он никогда не одобрил бы того, во что мы превратились. Ни-ко-г-да.

Она шагнула назад, восстанавливая дистанцию.

— Я ухожу не потому, что предаю его память. А потому что хочу сохранить то немногое, что от неё осталось. Не хочу через десять лет смотреть в зеркало и видеть там такое же чудовище, каким стал ты.

Второй удар был сильнее первого. Конан снова упала. На этот раз разбита была губа. Кровь закапала на каменный пол, смешиваясь с пылью и грязью. Она лежала на локтях, слыша, как над ней тяжело дышит Нагато. Дыхание срывалось на всхлипы, которые он отказывался признавать.

— Убирайся, — произнёс он. — Убирайся, Конан. Если я ещё раз увижу тебя в Амегакуре, если ты попадёшься мне на пути, когда я буду строить новый мир... я убью тебя, ибо иначе ты станешь напоминанием о том, что я не могу себе позволить.

Она поднялась и вытерла кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Глаза девушки были наполнены сухой, выжженной решимостью человека, который только что похоронил последнюю надежду.

— Прощай, Нагато. Я надеюсь, однажды ты вспомнишь, кем был на самом деле. Но я больше не буду ждать этого дня.

Она развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг отдавался эхом в каменном зале, наполненном тишиной и болью двух людей, которые когда-то мечтали изменить мир. А в итоге потеряли друг друга.

Нагато смотрел ей вслед. В его глазах впервые за много лет стояли настоящие, живые слёзы. Он так и не позволил им пролиться. Тело Яхико безмолвно стояло рядом, будто осуждая своего друга за слова и действия.

Дождь за стенами продолжал лить с монотонной настойчивостью. Казалось, сама Амегакура оплакивает то, что только что умерло в этом зале. Последнюю связь между двумя людьми, которые когда-то были одним целым, была разорвана.

Когда дверь за Конан закрылась, Нагато остался один. Он сидел в своём кресле, глядя на каменный пол. На нём ещё виднелись тёмные капли её крови. И чувствовал, как внутри него умирает то самое, что ещё позволяло ему называть себя человеком.

Остался только Пейн. Только боль. И бесконечный дождь за окном.

***

Я ждал её полчаса, может, чуть больше. Я не следил за временем, просто стоя у выхода из главного коридора, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и слушая, как дождь барабанит по металлическим перекрытиям где-то далеко наверху. За эти полчаса я успел передумать много всего. От самых мрачных сценариев — Нагато отказывается отпускать её и начинается бой — до почти смешных картинок, где они обнимаются и плачут, вспоминая старое доброе время.

Реальность оказалась где-то посередине, с сильным креном в сторону боли.

Она появилась в конце коридора. Я понял всё ещё до того, как увидел её лицо. Что-то в её прямой и напряжённой походке говорило о проблемах. А когда она подошла ближе и свет масляной лампы упал на её лицо, у меня внутри сжалось в тугой, болезненный комок.

Щека сильно опухла, почти закрывая глаз. Из разбитой губы всё ещё сочилась кровь. Она машинально вытирала её тыльной стороной ладони, даже не замечая этого жеста. Глаза, впрочем, были сухими и какими-то опустошенными. Она смотрела куда-то сквозь меня, стены и этот проклятый город, в котором когда-то зародилась их великая мечта.

Я не стал спрашивать. Слова сейчас казались никчёмными и беспомощными. Вместо этого я шагнул к ней, взял за руку и мягко потянул в небольшое ответвление коридора с тусклым освещением, подальше от основных путей.

Она позволила увести себя, не сопротивляясь, и не задавая вопросов. Это было страшнее, чем крик или слёзы.

— Сядь, — тихо попросил я, усаживая её на каменный выступ, похожий на скамью.

Она послушно села. Я опустился перед ней на корточки, оказавшись лицом к лицу с этой опухшей, окровавленной щекой.

Сложил печать и прижал ладонь к её лицу. Техника Мистической Ладони активировалась, и зелёное свечение окутало место удара. Под пальцами я чувствовал, как срастаются повреждённые ткани, спадает отёк и затягивается разрыв на губе. Я научился этой технике в госпитале Конохи. Но сейчас, применяя её к ней, я вкладывал в неё что-то большее, чем просто медицинское ниндзюцу.

Она сидела неподвижно, глядя куда-то в сторону. Только когда боль начала утихать, её плечи чуть расслабились. И она наконец посмотрела на меня.

— Всё прошло не так, — начала она и запнулась.

— Я вижу, — ответил я, не убирая ладони. — Расскажешь?

Она кивнула. И начала говорить. Голос звучал ровно и отстранённо, словно она пересказывала чужую историю. Она поведала о Яхико, о том, как пыталась достучаться до Нагато через их общее прошлое, однако он сначала не хотел слушать, а потом начал злиться. Она объявила об уходе и получила пощёчины. Когда дошла до второго удара, голос дрогнул. Но она справилась и закончила на том, как Нагато сказал, что убьёт её, если увидит снова.

Я слушал молча. Внутри боролись два чувства. Первое — холодная, тяжёлая ярость на Нагато. На этого бога, который посмел поднять руку на единственного человека, оставшегося от их семьи. Второе — странное, почти неуместное облегчение. Что неопределённость наконец разрешилась.

Когда она замолчала, я убрал ладонь. Отёк почти спал. Губа зажила, осталось только небольшое покраснение. Я посмотрел ей прямо в глаза и сказал то, что думал на самом деле. Без прикрас.

— Это хорошо.

Она моргнула, посмотрев на меня с непониманием.

— Что именно? То, что он меня избил? Или пригрозил убить?

Я покачал головой и взял её руки в свои. Они были холодными, как всегда.

— То, что вы разошлись на негативной ноте. Негатив — это определённость и честность. Он показал тебе своё истинное лицо, не спрятавшись за вежливыми фразами и обещаниями подумать. Теперь ты знаешь, что стоит между вами. И это знание, каким бы болезненным оно ни было, даёт тебе свободу.

Она смотрела на меня долго. Я видел, как пустота в её глазах постепенно уступает место чему-то другому. Может быть, пониманию. Может быть, принятию. Не знаю.

— Неопределённость, — тихо произнесла она, пробуя слово на вкус. — Да. Я боялась, что он будет уговаривать меня остаться, и я не смогу ему отказать. А теперь...

— А теперь выбора нет, — закончил я за неё. — И это лучший выбор из всех возможных. Потому что он сделан за тебя. Ты можешь идти дальше без сожалений и оглядки.

Она кивнула. В этом кивке я увидел её прежнюю. Сильную, решительную куноичи, способную выдержать любой удар и подняться после него.

— Пойдём, — я поднялся и протянул ей руку. — Нам пора.

Она приняла мою руку и встала. Мы вместе направились к выходу из этой проклятой башни, и города, который был для неё и домом, и тюрьмой одновременно. Коридоры, статуи, закрытые двери — всё оставалось в прошлом.

У самых дверей, где тяжёлые металлические створки вели наружу, под бесконечный дождь Амегакуры, я остановился. Рука сама собой потянулась в карман плаща. Пальцы нащупали что-то маленькое и влажное.

Я вспомнил.

Во время боя Джирайя подсунул мне лягушку. Должно быть, в какой-то момент, когда мы схлестнулись в очередной раз, он успел незаметно закрепить эту крошечную тварь на моей одежде. Я даже не почувствовал — настолько мелкая и незначительная на фоне всего остального была это диверсия. И всё это время, пока я восстанавливался, мы возвращались, и я ждал Конан, эта лягушка сидела в кармане и слушала.

Это был, пожалуй самый маленький и, возможно, самый эффективный шпион из всех, что я видел.

Я вытащил её и поднёс к лицу. Она сидела на моей ладони. Её размеры не превышали моего большого пальца. Существо смотрело на меня своими выпученными глазами с таким невозмутимым выражением, словно всё происходящее было для неё обычным делом. Никаких попыток сбежать не было.

— Что это? — спросила Конан, подходя ближе.

— Подарок от Джирайи, — усмехнулся я. — Похоже, старик подсадил мне хвостик. Вернее, лапки.

Она посмотрела на меня со смешанными чувствами, пытаясь понять — шучу я или серьёзно.

— Собираешься убить?

Я покачал головой. Разжав пальцы, я поставил лягушку на каменный пол у своих ног.

— Нет. Пусть возвращается к хозяину. Передаст ему привет и расскажет, что мы уходим. Может, это избавит нас от лишних проблем.

Лягушка посидела на полу пару секунд. Потом подняла одну лапку в странном жесте, очень похожем на прощание. Или на насмешку — с этих жаб станется и то, и другое.

А потом прыгнула. Раз, второй, третий и исчезла в темноте коридора, из которого мы только что вышли. Её маленькое тело быстро растворилось среди теней.

Конан проводила её взглядом. После чего повернулась ко мне.

— Ты изменился, — вновь заметила она. — Раньше ты бы не задумываясь стёр её в пыль.

Я посмотрел на дверь, ведущую наружу. За ней бушевал дождь, но именно там находилась новая, неизвестная жизнь. И перевёл взгляд на неё. На женщину, ради которой я готов был оставить всё, что построил за эти годы.

— Раньше у меня не было тебя.

Она улыбнулась, и мы шагнули в дождь.

Амегакура осталась за спиной. Впереди был мир, который нам только предстояло узнать заново. Уже вдвоём.

Глава 48

Странное это чувство — просыпаться там, где тебя не ищут, и где нет необходимости прислушиваться к шагам в коридоре, анализировать интонации в голосе Пейна во время отчёта или ждать, что в любой момент может появиться Мадара со своим спиральным любопытством. Вместо этого я слышал только дождь, но теперь он барабанил по обычной черепичной крыше, а не по металлическим перекрытиям башни, пронизанной трубами.

Конан спала рядом, и в полумраке спальни её дыхание было единственным ритмом, которому я позволял подчиняться. Волосы, ещё вчера синие, как глубокий океан, сегодня были чёрными, став обычными, неприметными и почти скучными, если бы я не знал, какой цвет скрывается под этой краской. Мои собственные седые пряди, служившие напоминанием о цене, которую я заплатил за трансформацию в Томуру Шигараки, тоже исчезли под слоем чёрного пигмента. В зеркале отражался совершенно другой человек — обычный парень лет двадцати с небольшими, немного уставшими глазами и простым лицом, которое терялось бы в любой толпе.

Страна Волн встретила нас сыростью и туманом. Стоит признать, в этом было что-то одновременно чуждое и успокаивающее. Здесь не лил бесконечный дождь Амегакуры, а воздух просто был наполнен влагой до такой степени, что она оседала на коже мельчайшими каплями. Маленький остров, зажатый между морем и Страной Огня, жил своей неторопливой жизнью. Рыбаки, фермеры и торговцы, для которых шиноби были чем-то далёким, даже мифическим, если только война не приходила к их порогу, занимались своими делами.

Дом мы нашли на окраине небольшого посёлка, в паре километров от главного моста, строительство которого, судя по слухам, должно было изменить экономику всего региона. Старое деревянное строение с протекающей крышей и покосившимся крыльцом, но крепким фундаментом и подвалом, который оказался настоящей находкой. Хозяин, мелкий торговец, разорившийся на неудачных спекуляциях рисом, смотрел на нас с подозрением, пока я не выложил на стол перед ним пачку аккуратно пересчитанных купюр.

– Документы на собственность оформим сегодня же, – сразу же заявил он изменившимся тоном с настороженного на подобострастный. – На чьё имя прикажете?

Я назвал первое пришедшее в голову имя, Конан назвала своё вымышленное, и через час мы стали законными владельцами ветхого дома на окраине посёлка, о существовании которого большинство жителей столицы даже не подозревали.

Первые три дня мы потратили на то, чтобы превратить эту развалюху в пригодное для жизни место. Конан с удивительной лёгкостью управлялась с бумагой, создавая временные заплатки на стенах и окнах, пока я латал крышу и укреплял фундамент. Мы работали молча, но без какого-то либо напряжения и суеты. Да, сосредоточенность никуда не делась, да и я сканировал округу на предмет появления незваных гостей, однако ничего такого не случилось.

На четвёртую ночь, когда дом обрёл более-менее жилой вид, я спустился в подвал. Конан знала, что я собираюсь делать, и не задавала лишних вопросов, лишь кивнув, когда я сказал, что мне нужно время.

Подвал оказался просторнее, чем я ожидал. Метров двадцать в длину и около десяти в ширину, с земляным полом и каменными стенами, сложенными ещё предыдущими владельцами много лет назад. Я стоял в центре этого пространства, слушая, как где-то наверху Конан переставляет мебель, и понимал, что мне нужно создать место, где я смогу продолжать.

Система узлов, особенно пятый, открытый в бою с Джирайей, требовала постоянной работы для того, чтобы я мог контролировать то, что открыл. Чакра теперь текла по моему телу иначе, и если я не буду тренироваться регулярно, этот поток может стать неуправляемым.

Работа заняла почти две недели.

Я начал с укрепления стен. Фуиндзюцу, которым я овладел за годы изучения свитков, позволяло создавать сложные многослойные печати, способные поглощать и рассеивать энергию. Я наносил их на каждый камень, балку и сантиметр подвала, создавая систему, которая не позволяла бы моим тренировкам разрушить дом и привлечь внимание случайных прохожих.

Первым слоем шли печати поглощения вибраций. Когда я наносил их на стены, я представлял, как мои удары будут встречаться с мягкой, податливой поверхностью, которая не пропустит ни одного толчка наружу. Вторым слоем стали печати блокировки чакры. Они создавали поле, в котором энергетические всплески гасли, не достигая поверхности. Далее шли печати звукоизоляции, самые сложные в исполнении, потому что требовали идеальной синхронизации между всеми элементами.

Конан иногда спускалась ко мне, принося еду или просто садясь в углу и наблюдая за моей работой. Она ничего не говорила, но её присутствие действовало успокаивающе, позволяя сосредоточиться на тонких линиях, которые я выводил пальцем, насыщая их чакрой.

На десятый день я закончил с укреплением и приступил к созданию тренировочного пространства. Я вкопал в землю несколько толстых деревянных столбов, обработанных специальным составом, чтобы они выдерживали многократные удары. Установил мишени из разных материалов — дерева, камня, металла — чтобы тестировать «Распад» в контролируемых условиях. Разметил зоны для отработки левитации и пространственных перемещений.

Когда работа была завершена, я стоял в центре этого подземного полигона и чувствовал странную гордость. Это было место, созданное моими руками для моих целей. Ни Данзо, ни Пейн, ни Мадара не имели к нему никакого отношения.

В первую полноценную тренировку я вошёл с осторожностью экспериментатора, ставящего новый опыт. Пятый узел откликнулся почти сразу, но теперь его пульсация подчинялась ритму, который я задавал сам. Я двигался по полигону, чередуя удары, уклонения, прыжки и короткие ускорения, и чувствуя, как тело постепенно привыкает к новому уровню нагрузки.

Через час я остановился, тяжело дыша, и посмотрел на стены. На них не было ни одной трещины, да даже намёка на то, что внутри этого подвала только что бушевала буря, не было. Печати работали идеально.

Наверху меня ждала Конан с ужином. Она сидела за маленьким столом, который мы купили у местного столяра, и раскладывала по тарелкам рыбу, приготовленную на углях. Её чёрные волосы были собраны в простой пучок, и в этой обыденности было что-то такое, отчего у меня внутри разливалось тепло, которое я научился ценить.

– Как успехи? – спросила она, когда я опустился на татами напротив неё.

– Пятый узел стабилизируется, – ответил я, принимая тарелку. – Ещё пара месяцев регулярных тренировок, и я смогу использовать его без риска потерять контроль.

Она кивнула, и мы начали есть в тишине, нарушаемой только треском свечи и далёким шумом моря.

– Завтра пойду в посёлок, – заговорила Конан после долгой паузы. – Нужно купить продукты и, возможно, ткань для новых штор. Старые совсем рассыпаются.

– Хочешь, я схожу с тобой?

Она покачала головой и улыбнулась.

– Не стоит. Ты будешь слишком заметен. Оставайся здесь, тренируйся. Я справлюсь сама.

Я не стал спорить. Она была права: несмотря на маскировку, мои движения, взгляд и манера держаться всё ещё выдавали во мне чужака. Конан, с её природной мягкостью и спокойствием, вписывалась в образ обычной девушки гораздо лучше.

Когда она ушла на следующее утро, я спустился в подвал и продолжил. Часы складывались в дни, дни в недели, и постепенно наша жизнь вошла в ровный, спокойный ритм. Утром я тренировался, днём мы вместе занимались домом, вечером сидели у окна и смотрели, как солнце садится в море, окрашивая туман в золотисто-розовые тона.

Мы почти не говорили о прошлом. Мы оставили в Амегакуре, и сейчас оно не имело никакого значения. Иногда я ловил на лице Конан тень печали. Она явно порой думала о Нагато, но она никогда не жаловалась и не просила утешения. Вместо этого она молча брала мою руку в свою, и мы просто сидели, слушая тишину.

Я продолжал анализировать, систематизировать и искать закономерности. Это было частью меня, от которой я не мог и не хотел отказываться. Но теперь мои исследования не были направлены на поиск способов разрушать или выживать. Я изучал свои узлы, чтобы понять, как жить с ними и сделать их частью себя, а не бомбой замедленного действия.

Иногда, в редкие минуты слабости, я ловил себя на мысли, что эта жизнь — простой сон, который в любой момент реальность вернётся в виде агентов «Корня» или отряда Акацуки. Но дни шли, и ничего не случалось. Мир, казалось, забыл о нашем существовании, позволив нам раствориться в серой массе обычных людей, занятых обычными делами.

И в этой забытости, я начал понимать, что Конан была права. То, что она назвала «якорем», оказалось не просто метафорой. Это было то самое спокойствие, которое я чувствовал, возвращаясь после тренировки в тёплый дом, где меня ждал ужин и её улыбка. То самое ощущение, что за стенами этого дома есть что-то, ради чего стоит сдерживать монстра, сидящего внутри.

Прошло два месяца с тех пор, как мы обосновались в этом тихом уголке Страны Волн. Два месяца тишины, тумана и ровного дыхания Конан по ночам. Два месяца, за которые я почти позволил себе поверить, что так может продолжаться вечно.

Конечно, я не верил. Просто позволил себе роскошь не думать о том, что рано или поздно реальность напомнит о себе.

И это случилось обычным утром, когда Конан вернулась из посёлка с обеспокоенным лицом и новостями, которые заставили меня внутренне сжаться.

– В порт пришли шиноби, – поведала она, ставя на стол корзину с продуктами. – Они из Конохи. Я слышала разговор торговцев у причала. Их нанял строитель Тазуна, чтобы охранять мост.

Я вздохнул, чувствуя, как спокойствие последних недель начинает трещать по швам. Тазуна. Имя было мне знакомо. Если не ошибаюсь, это был старый мостостроитель, который уже несколько лет пытался соединить Страну Волн с материком, несмотря на противодействие местного криминального авторитета Гато. Ещё одно имя, которое я выудил из разговоров местных жителей, когда мы только обосновались здесь. Гато являлся богатым торговцем, скупившим половину острова, и державшим в страхе рыбаков и фермеров. Он наживался на чужой беде. Это был типичный хищник, каких много в этом мире, просто без чакры и ниндзюцу, но с деньгами и наёмниками. Его убийство никак не повлияет на мир.

Я посмотрел на Конан, и в её глазах прочитал то, чего опасался. Желание помочь. Она всегда была такой — даже после всего, через что прошла, даже после разрыва с Нагато, в ней оставалась та самая девочка, которая когда-то мечтала изменить мир к лучшему.

– Мы не можем вмешиваться, – мягко заговорил я. – Если мы поможем местным против Гато – это привлечёт внимание. Нам придётся снова бежать и искать новое место.

Она опустила взгляд, и я видел, как в ней борется понимание логики с желанием поступить правильно. Но Конан была не только доброй — она была умной. Она кивнула, принимая мои слова.

– Ты прав. Просто... эти люди столько лет терпят этого Гато. А мы могли бы...

– Могли бы, – перебил я, беря её за руку. – Но цена будет слишком высокой. Если мы раскроем себя, за нами придут не наёмники Гато. За нами придут Акацуки. Или те, кого пошлёт Коноха, когда поймёт, что здесь скрываются беглые ниндзя S-ранга.

Она сжала мои пальцы в ответ и больше не спорила.

Но проблема оставалась, и я не мог просто отмахнуться от неё. Шиноби Конохи, прибывшие сюда, — кто бы они ни были — выполняют заказ. Если они провалятся, и Гато со своими людьми перебьёт их или вынудит отступить, строитель Тазуна наверняка запросит подкрепление. А Коноха, узнав, что в этой дыре погибли её люди, может направить сюда кого-то серьёзного, вплоть до отряда АНБУ, и тогда наш тихий уголок перестанет быть тихим.

Я сидел на веранде, глядя, как туман стелется над морем, и просчитывал варианты. Самый простой — уйти сейчас, пока не поздно. Найти другое место, подальше от больших дорог и важных строек. Но внутри что-то сопротивлялось. Помимо нежелание снова срываться с насиженного места и усталости от бесконечного бегства, было что-то ещё.

Я вспомнил слова Конан о том, что в Акацуки она чувствовала себя каплей в море. Здесь, в Стране Волн, мы могли бы стать чем-то другим. Не богами, не спасителями, но хотя бы... наблюдателями, которые не позволят ситуации выйти из-под контроля.

Приняв решение, я поднялся и направился в дом. Конан сидела за столом, перебирая какие-то мелочи, и когда я вошёл, подняла на меня вопросительный взгляд.

– Мне нужно ненадолго уйти, – проговорил я. – Посмотреть на этих шиноби из Конохи и оценить, на что они способны.

Она нахмурилась, но не стала возражать, только спросив:

– Ты собираешься вмешаться?

– Если они справятся сами — нет. Если нет... возможно, придётся подстраховать их так, чтобы никто не понял, кто это сделал.

Я подошёл к сундуку в углу комнаты и достал то, что не доставал уже два месяца. Специально для такого случая я приготовил белую маску с красными узорами. К образу прилагался темно-синий плащ с высоким воротником и вышитой на спине птицы – символом свободы.

Конан смотрела на эти вещи с выражением, которое я не мог прочитать до конца.

– Ты уверен? – тихо спросила она.

– Это единственный способ остаться неузнанным, – ответил я, сворачивая плащ и маску в компактный свёрток. – Если меня кто-то увидит, пусть думают, что здесь действует наемник. Это отведёт подозрения от местных жителей и от нас самих.

Я активировал печать на левом предплечье, что создал ещё в Амегакуре для экстренных ситуаций. Чакра послушно обволокла свёрток, и он исчез, вплавившись в рисунок на коже. Со стороны татуировка напоминала облако. Теперь, если потребуется, один мысленный импульс вернёт его в реальность за долю секунды.

Конан подошла ко мне и положила ладони мне на грудь.

– Будь осторожен, – сказала она, глядя мне в глаза. – Я не хочу снова тебя потерять.

Я поцеловал её в лоб и вышел за дверь, растворяясь в тумане.

Посёлок, где остановились шиноби, находился в паре километров от нашего дома. Идти по дороге было слишком опасно. Поэтому, используя левитацию, я двигался над верхушками деревьев, оставаясь незаметным для случайных взглядов. Туман скрывал мои перемещения, и к тому моменту, когда я добрался до домика строителя, который любезно устроил у себя шиноби, я уже знал примерное расположение их комнат по едва уловимым всплескам чакры.

Их было трое. Двое мужчин и одна девушка, судя по энергетике. Или, точнее, один мужчина, один мальчик и одна девушка. Чакра мальчика была яркой, горячей, необузданной. Такая энергетика была присуща генину, полному энтузиазма и совершенно не умеющему скрывать свои эмоции. Девушка тоже являлась генином, но её чакра текла ровнее и спокойнее. А вот третий... третий был другим. Его чакра пульсировала мощно, с отточенной дисциплиной профессионала. Джоунин, без сомнения, и, судя по тому, как его энергия взаимодействовала с окружающим пространством, опытный боец.

Я устроился на макушке дерева, сливаясь с тенями, и принялся ждать. Мне нужно было увидеть их в деле и понять, на что они способны. Потому что если этот джоунин окажется недостаточно сильным, мне придётся вмешаться раньше, чем они успеют отправить весточку в Коноху. Гато вполне может выставить против них действительно серьёзных наёмников, включая и пользователей чакры.

Туман сгущался, и где-то вдалеке, за линией прибоя, начинал разгораться рассвет. Я сидел неподвижно, превратившись в часть этого пейзажа, и ждал, когда начнётся то, что неизбежно должно было начаться.

Я вздохнул и закрыл глаза, настраивая восприятие на максимальную чувствительность. Спокойная жизнь кончилась. Начиналась новая глава.

Глава 49

Я сидел на ветке старого дерева, наблюдая за домом строителя Тазуны. Конструкция выглядела ветхой, но крепкой, явно выдержав не один сезон влажного морского воздуха. Туман стелился над землёй, скрадывая очертания, и делая привычные предметы размытыми, почти призрачными. Я любил этот туман. Он напоминал о другом городе и жизни, которая осталась за спиной, но продолжала жить где-то в глубине сознания.

Час прошёл с тех пор, как я занял позицию. За это время я изучил каждый уголок дома, подступ и тропинку к колодцу. Знал, где скрипят половицы на веранде, где косяк двери требует ремонта, и даже мог предположить, в какой части дома хранят продукты. Последнее определил по тому, как часто выходила женщина с корзиной. В целом, это была привычная работа для человека, чья жизнь долгие годы состояла из наблюдения, анализа и ожидания.

Дверь открылась. Из дома начали выходить те, ради кого я здесь расположился.

Первым показался парень с неестественно яркими светлыми волосами. Они торчали в разные стороны, словно пытались сбежать с его головы. Он двигался энергично, размахивал руками и что-то оживлённо рассказывал спутникам. Слов я не слышал, да они и не были нужны. Тяжёлая и плотная чакра с примесью чужеродного и древнего выдавала его с головой. Девятихвостый Демон-Лис смотрел на мир глазами этого мальчишки. Эта искра была знакома мне самому.

Наруто Узумаки. Я помнил его ещё по тем дням, когда мы с Итачи, будучи агентами АНБУ, тайно наблюдали за ним по приказу капитана. Тогда он был ребёнком. Сейчас в его движениях чувствовалась новая энергия. Он нашёл то, что искал. Или кого-то. Я усмехнулся, вспоминая, как сам когда-то пытался говорить с ним на равных. Слова не пропали даром. Или он просто вырос и нашёл свой собственный путь.

Следом вышел другой мальчик. Темноволосый, сдержанный. Его движения были полны грации, выдающей хорошую подготовку с детства. Лицо показалось смутно знакомым, но я не мог ухватить ниточку воспоминаний за кончик. Где-то в глубине памяти ворочалось что-то, связанное с Итачи и тем временем, когда мы были напарниками, а не врагами. Но чем больше я вглядывался, тем меньше был уверен. Слишком молод, неопытен и... жив. Если это брат Итачи, время изменило его до неузнаваемости.

Третьей вышла девушка с розовыми волосами. Её я не знал совершенно. Память не хранила ни одного образа, который соответствовал бы этому лицу, манере держаться и странному сочетанию настороженности и любопытства во взгляде. Самая обычная из троицы. Но именно в этой обычности крылось нечто, заставившее присмотреться внимательнее. В мире ниндзя самые опасные часто выглядят самыми безобидными.

Я наблюдал за этой троицей, и в груди разливалось странное, почти забытое чувство. Ностальгия. Когда-то и я был генином. Ходил на миссии под руководством старшего наставника. Шисуи учил нас с Итачи не просто новым техникам и приемом. Он давал на понимание мира, позволяя заглянуть за суть и почувствовать грань между долгом и человечностью. Мы были командой. Не такой, как эти дети, но похожих на нас вряд ли вообще существовало.

Глядя на них, я вдруг осознал простую истину. Даже тот старый я — Тенку, прятавший сущность за слоями анализа и цинизма — уже не мог считаться ребёнком. Разум был слишком стар, опытен и, куда важнее, отравлен знанием устройства мира. Итачи тоже никогда не был по-настоящему ребёнком. В его глазах, когда ему было всего четыре, уже читалась глубина, появляющаяся у людей, слишком рано увидевших смерть.

А эти дети, несмотря на повязки шиноби, оставались невинными. В их движениях, взглядах, переглядках и шутках чувствовалась лёгкость бытия, которую я потерял много лет назад. Они ещё не знали настоящей цены выживания. Не ощущали тяжести принятых решений. Не просыпались по ночам от криков тех, кого не смогли спасти. Это были просто дети, игравшие во взрослые игры. Такая банальная мысль вызвала непроизвольную улыбку.

Я поймал себя на этом и задумался. Когда я в последний раз улыбался просто так? Без причины, расчёта, скрытого смысла? Наверное, только с Конан. В редкие минуты, когда мир переставал существовать. А до неё — вообще никогда. Улыбка была адресована не этим детям, а той части меня, которая могла бы быть похожей на них, если бы судьба распорядилась иначе.

Дверь открылась снова. На пороге показался ещё один человек.

Он опирался на костыли. Каждый шаг давался ему с трудом, но в том, как он держал голову, чувствовалась стать. Профессионал. На его лице располагалась простая маска без изысков, закрывающая нижнюю часть. Один глаз открыт, второй скрывал протектор. Единственный видимый глаз показался до боли знакомым.

Ох, этот лениво-раздраженный взгляд… Капитан «Собака», ну, вы хоть бы постарались скрыть его… Конечно, незнающий вас человек не сможет соотнести по одному взгляду и походке, что вы АНБУ, но все же… Я невольно усмехнулся еще раз. Да сегодня прям день ностальгии. Стоило мне вспомнить Итачи и Шисуи, как объявляет человек, который учил нас с Итачи азам работы в АНБУ. Ветеран, чьи методы казались садистскими, а подход к жизни — циничным до мозга костей. А если быть чуточку честнее, Собака всегда четко расставлял границы, будучи одновременно жестоким, но справедливым, требовательным, но не безразличным. Под его руководством мы прошли испытания, сломавшие бы любого другого, но эти испытания Какаши подготовил именно для нас двоих. Ему прекрасно был известен наш потенциал, поэтому он отнесся к вопросу очень серьезно. Не буду мелочиться и признаю — я благодарен ему за это. Именно эти тренировки сделали нас теми, кем мы стали. И теперь, смотря на раненого наставника, опирающегося на костыли, и страдающего от ран и чакроистощения, я еще раз убедился в том, что мне, вероятно, стоит в это вмешаться, дабы самую малость отплатить этому ниндзя за его доброту.

Впрочем, раскрывать свою личность, выходя с объятиями, было бы глупо. Как-никак, вряд ли статус отступника с меня сняли, а значит, стоит сохранять бдительность и быть готовым к неожиданностям. Собака будто бы не замечал моего присутствия. Он остановился, наблюдая за генинами с тем выражением, которое я так хорошо помнил: смесь усталости, профессионального интереса и скрытой заботы, тщательно замаскированной под напускное безразличие.

Началось то, от чего у меня дёрнулся глаз.

Капитан, теперь носивший имя Какаши и звание элитного джоунина Конохи, привёл подопечных к дереву и начал объяснять технику хождения по вертикальным поверхностям. Его губы двигались под маской, формируя слова, которых я не слышал, но прекрасно угадывал. Началась практика.

Наруто, полный энтузиазма, с разбегу попытался взбежать по стволу и тут же свалился вниз. Поднялась туча пыли, заставившая его товарищей отскочить. Саске подошёл к вопрос более методично, но первые попытки все равно выглядели неуклюже. Сакура долго примеривалась, прежде чем сделать шаг. Результат был немногим лучше Учихи.

Я смотрел на это представление, и в глубине души зарождалось ирония, смешанная с ностальгией. В памяти всплыли собственные тренировки под руководством капитана. Мы с Итачи часами отрабатывали те же движения, а «Собака» стоял рядом и комментировал ошибки с видом, будто мы были самыми безнадёжными учениками. Никакой похвалы от него можно было и не ждать. Среди АНБУ о нем ходили весьма скверные слухи, якобы он совершенно не умеет обучать. Вот только никто из обучившихся у него АНБУ не умирал после первой же миссии, так что да, некоторые методики обучения Какаши выглядели странными и нелепыми, но он всеми силами пытался добиться от учеников индивидуальных решений. Вся ставка его обучения делалась на простые вещи, очевидные любому опытному ниндзя, но эти вещи могут стоять жизни неопытным генинам и чуунинам. Пожалуй, если охарактеризовать все обучение, то оно сводилось к простому — к умению думать. Звучит очень банально и глупо, наверное, однако именно умение правильно настраивать поток мыслей в своей голове во время миссии, сохранять бдительность и постоянно следить за окружением многократно повышает выживаемость ниндзя. Генины, выпустившиеся из Академии, не обладают этими навыками, потому что в книгах об этом никто не пишет, да и не должен, ведь это вообще область носит психологический характер. Впрочем, я еще тогда заметил, что Какаши иногда редко кивал в одобрении. Со стороны это выглядело странно, но именно так он показывал, что наблюдает за нашими действиями и правильно оценивает их.

Теперь я наблюдал, как он учит новых генинов. Методы не изменились. Он не вмешивался, не подсказывал и не исправлял, просто стоя в стороне и позволяя набивать шишки самостоятельно. Настоящий ниндзя учится только через боль и ошибки.

Я тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью, чтобы звук не разнёсся по округе. В смехе смешалось всё: узнавание, ирония, лёгкое злорадство. Не мне одному приходится страдать от педагогических методов капитана «Собаки». Эти дети ещё не знают, что их ждёт. Я-то знал прекрасно. Впрочем, потом эти детишки будут живы из-за особой тренировки Какаши.

Я сидел на ветке, наблюдая, как Наруто в очередной раз терпит фиаско, и чувствовал внутри разгорающееся тепло. Что-то хорошее и правильное. В этом было невероятно успокаивающее — сидеть в тумане, наблюдать за чужой жизнью и не быть её частью. Не нести ответственности. Не принимать решений, от которых зависят чьи-то судьбы. Быть простым зритель. Ощущение оказалось на удивление приятным.

Но спокойствие оказалось иллюзией.

Я почувствовал присутствие за долю секунды до того, как он заговорил. Лёгкое колебание воздуха, едва уловимое изменение давления. Такое мог заметить только тот, кто годами учился выживать в условиях, где промедление приводило к смерти. Чакра за спиной пульсировала ровно и спокойно, выдавая уверенность профессионала. Я не оборачивался, продолжая смотреть на поляну. Наруто всё так же безуспешно пытался покорить дерево.

Холодный металл куная коснулся спины в районе поясницы. Достаточно близко, чтобы при резком движении лезвие вошло в плоть, но слишком далеко, чтобы я мог оценить дистанцию и свои шансы. Какаши стоял за спиной. Я чувствовал его дыхание.

Так вот оно что… На поляне стояла теневая копия Какаши, в то время, пока настоящий капитан всё это время выслеживал, изучал и ждал подходящего момент. К своей маскировки он подошел мастерски. Я провёл здесь больше часа, изучил каждый сантиметр, но так и не заметил, как он вышел на позицию. Старые навыки не ржавеют.

— Кто ты такой? — голос не изменился за годы. Всё тот же спокойный, чуть насмешливый тон. За ним же скрывалась стальная готовность превратить кунай из угрозы в ликвидацию за долю секунды. — И что ты здесь делаешь?

Я медленно повернул голову, чтобы видеть его краем глаза, без резких движений, которые могли быть истолкованы как попытка атаки. Какаши смотрел единственным видимым глазом, холодно оценивая мои действия и пытаясь классифицировать степени угрозы и вероятности столкновения.

Он не узнавал меня. Это было логично. Моя внешность изменилась до неузнаваемости после трансформации, когда я окончательно стал Томурой Шигараки. Седые волосы, другие черты лица, иной разрез глаз. Для человека, знавшего меня как Тенку Шимуру, я был чужим. Агента АНБУ под его началом числился мёртвым. Какаши видел просто незнакомца, следящего за домом его учеников, который, к тому же, носил маску.

— Путник, — ответил я, пожав плечами с таким видом, будто кунай у спины — привычное дело, не стоящее внимания. — Проходил мимо, решил отдохнуть на природе. Красивое место. Туман, свежий воздух, пение птиц.

Мой ответ не добавил ему спокойствия. Глаз сузился, оценивая реакцию. Обычные гражданские так себя не ведут, начина при виде куная заикаться, трястись или умолять о пощаде. А я сидел на ветке и разговаривал, словно мы встретились за чашкой чая.

— Ты связан с Забузой? — прямо спросил он. В голосе появились металлические нотки. Именно таким тоном он разговаривал с врагами перед приказом на ликвидацию.

— Нет, — ответил так же прямо я. — Я не имею отношения к делам региона. Мои интересы лежат в другой плоскости.

Какаши молчал несколько секунд, оценивая слова и взвешивая на невидимых весах, которые каждый опытный шиноби носит внутри. Чакра пульсировала, готовая выплеснуться. Он не верил. Это было правильно. В его положении верить незнакомцам из тумана — профессиональный кретинизм.

— Я бы посоветовал убрать кунай, — спокойно, даже расслабленно проговорил я. — Потому что иначе вся поляна с домом и твоими учениками взлетит на воздух.

Чакра дёрнулась. Кунай ни на миллиметр не отодвинулся, но напряжение в воздухе стало почти осязаемым.

— Объяснись.

— Я сижу здесь больше часа, — ответил я, по-прежнему глядя на поляну. Теневая копия продолжала наблюдать за тренировкой ничего не подозревающих генинов. — За это время изучил окрестности и подготовился к встрече с сильным шиноби. Вокруг дерева, на соседних ветках, на земле в радиусе тридцати метров находятся взрывные печати. В таком количестве они создадут зону поражения, из которой не выберется никто. Ни я, ни ты, ни дети на поляне.

Правда. Я действительно разместил несколько печатей, когда устраивался на позиции. Простая предосторожность. Привычка, выработанная годами работы в условиях, где доверять нельзя никому. Не планировал использовать, но наличие козырей в рукаве всегда успокаивало.

Какаши молчал. Его разум лихорадочно просчитывал варианты. Искренность в моих словах, наличие печатей и принятие решения занялись не более пары секунд. Для меня они тянулись целую вечность.

— Ты блефуешь, — наконец высказался он. В голосе уже не было прежней уверенности.

— Хочешь проверить? — усмехнулся я. — Учти, если ты сейчас ошибаешься, последствия будут фатальны для всех. Тут даже речь не о доверии идет.

— А о чём?

— Если печати взорвутся, я погибну тоже. А у меня есть ради чего жить. Есть человек, ждущий дома. Есть место, которое я называю своим. Я не рискну всем этим ради бессмысленной драки с незнакомцем в тумане. Убирай кунай, и мы разойдёмся миром. Ты продолжишь учить генинов, а я пойду по своим делам.

Слова возымели действие. Давление куная ослабло, а затем исчезло. Какаши сделал полшага назад, увеличивая дистанцию, но оставаясь в боевой стойке.

— Ты странный тип, — подчеркнул он. В голосе послышались те самые нотки, с которыми он комментировал наши с Итачи ошибки. — Говоришь как философ, а ведёшь себя как опытный диверсант.

Вместо ответа я использовал Технику Телесного Мерцания и исчез с ветки, переместившись на десяток метров в глубину тумана. Мой голос донёсся из белой пелены:

— Береги учеников. Они хорошие дети. Не дай миру сломать их раньше времени.

Я не стал ждать ответа. Мгновение — и я мчался сквозь туман, оставляя за спиной поляну, дом и людей, с которыми у меня не могло быть ничего общего. В груди всё ещё теплилось странное чувство, вызванное короткой встречей. Какаши не узнал меня. Это было правильно. Старая жизнь осталась в прошлом, и я не собирался возвращаться к ней.

Уносясь прочь, я поймал себя на мысли: в следующий раз, когда наши пути пересекутся, всё может сложиться иначе. От этой мысли по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к туману Страны Волн.

До встречи, капитан. Надеюсь, она не состоится никогда. Но в нашем мире надежды редко сбываются.

Глава 50

Следующие несколько дней стали для меня упражнением в терпении. Скукой это было не назвать. Скорее, это походило на наблюдение за живым экспериментом, разворачивающимся вдалеке от моего участия. Я держался на достаточном расстоянии, чтобы оставаться незамеченным, но был при этом близко, чтобы фиксировать каждое изменение в динамике этой маленькой группы, занесённой в наше убежище волной обстоятельств.

Какаши после нашей короткой встречи практически не покидал дом. Его чакра пульсировала ровно, но с глубокой, внутренней напряжённостью, словно он постоянно находился в режиме ожидания. Раны, полученные в прошлом бою, давали о себе знать. Или он просто предпочитал не рисковать, оставляя учеников под присмотром, пока восстанавливал силы. Поведение опытного шиноби на вражеской территории без надёжного тыла. Всё логично.

Команда же была полна той неуёмной энергии, что отличает тех, кто ещё не научился ценить тишину. Они тренировались каждый день. Наруто снова и снова пытался взобраться по деревьям. Саске оттачивал удары. Сакура сосредоточенно занималась чем-то своим — теорией или контролем чакры. Но помимо этого, они каждый день ходили к строителям и таскали материалы для моста. Было весьма неожиданно и трогательно видеть, как будущие бойцы, которым предстоит участвовать в больших войнах, тратят время на простую человеческую работу. Я вспомнил себя в их возрасте и усмехнулся. Для меня подобное было бы немыслимой роскошью. Впрочем, я не завидовал, просто отмечая факт. Ещё одна деталь в картине мира, которая продолжала расширяться.

Имя Момочи Забузы я знал достаточно хорошо, чтобы понимать, с кем мы можем столкнуться. Семь Мечников Тумана — это была вполне конкретная боевая единица, которая наводила ужас на поля сражений во время последней большой войны. Забуза стал отступником относительно недавно, если верить слухам, которые доходили до нас через информационные каналы Акацуки. Он попытался убить тогдашнего Мизукаге, провалился и теперь скрывался где-то в окрестностях, собирая вокруг себя таких же отверженных, как и он сам. Честно говоря, у меня не было никакого определённого мнения об этом человеке. Он не представлял для меня интереса ни как объект для изучения, ни как потенциальная угроза.

Но предчувствие, которое поселилось во мне с момента появления команды Конохи, не исчезало. Оно было смутным, почти неуловимым, но достаточно настойчивым, чтобы я не мог его игнорировать. Я привык доверять своей интуиции, которая за годы выживания в «Корне» и скитаний по миру отточилась до уровня, который многие назвали бы паранойей. Паранойя — это просто избыточная бдительность, а бдительность в нашем деле никогда не бывает лишней.

И моё предчувствие оправдалось спустя несколько дней.

Я сидел на своём обычном месте, на ветке старого дерева, с которого открывался отличный вид на строящийся мост и прилегающую территорию. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать утренний туман, но воздух всё ещё был влажным и тяжёлым. Команда как раз заканчивала очередную тренировку и направлялась к строителям, чтобы помочь с переноской брёвен.

Всё изменилось в одно мгновение.

С моря начал наползать туман, который был каким-то плотным, неестественно белым. Это была клубящаяся масса, которая двигалась слишком быстро и слишком целенаправленно. Я почувствовал, как в воздухе изменилось давление чакры. Кто-то мощный и опытный создавал этот туман искусственно, используя его как прикрытие.

Какаши, который как раз вышел из дома, чтобы встретить своих учеников, отреагировал мгновенно. Даже на таком расстоянии я видел, как напряглась его спина, как его рука непроизвольно дёрнулась к протектору на лбу. Он что-то крикнул — ветер относил слова в другую сторону, но смысл был очевиден. Строители, которые только начали разгружать материалы, побросали всё и бросились бежать с моста, подальше от надвигающейся опасности. Их реакция была вполне понятна — гражданские всегда чувствуют приближение смерти лучше любых сенсоров.

Наруто, Саске и Сакура замерли, глядя на приближающийся туман. В их позах читалось напряжение, но не было паники. Какаши хорошо их выучил — они знали, что бежать бесполезно, и готовились к худшему.

Туман достиг берега и начал стелиться по земле, окутывая опоры моста, поднимаясь всё выше и выше. А затем из этой белой пелены начали проступать две фигуры.

Первым вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, с повязкой ниндзя-отступника на лбу — перечёркнутый символ Киригакуре. Лицо частично скрыто бинтами, открыты только холодные, оценивающие глаза. В них плескалась смесь ненависти и уважения, которая возникает только между равными противниками. За его спиной скрывался какой-то огромный меч, распознать который вот так просто не удалось. Впрочем, раз он является мечником Тумана, то и меч у него должен быть один из Легендарных.

Второй противник был значительно меньшего роста. Не ощущай я плотную чакру и, быть может, принял его за ребёнка. Лицо скрывала маска. По походке и тому, как он держался чуть позади Забузы, готовый выполнить любой приказ, я понял, что это верный последователь мечника, которому Забуза не чурался доверить спину. Кто именно это именно — я не знал. Но отсутствие информации не мешало оценить угрозу.

Забуза остановился на расстоянии броска куная от Какаши и заговорил. Голос, усиленный чакрой, разнёсся по округе, заглушая шум волн:

— Какаши Хатаке. Копирующий ниндзя. В этот раз я не позволю тебе вмешаться в мои дела. Сегодня я разберусь с тобой раз и навсегда.

Какаши не ответил. Он стоял, слегка согнув ноги, и готовый сорваться с места. Ученики инстинктивно сгруппировались за спиной наставника. Саске буквально зубами скрипел от желания вырваться вперёд.

Забуза усмехнулся — даже сквозь бинты было видно, как дёрнулись мышцы его лица — и обнажил меч. Кубикирибочо сверкнул в тусклом свете, пробивающемся сквозь туман, и от этого зрелища даже у меня, человека, видевшего многое, по спине пробежал холодок. Что происходит? Это из-за того, что это было оружие, которое забрало на тот светсотни, а может быть, и тысячи людей? Нет-нет-нет. Этот меч... я оставил его на могиле своего первого товарища, тем самым пытаясь сохранить память об этом великом мечнике, который отдал жизнь за меня и нашу победу над Ягурой.

— Хаку, — бросил Забуза, даже не оборачиваясь. — Займись детишками. Мне нужно поговорить с Какаши наедине.

Фигура в маске молча кивнула и сделала шаг вперёд, отделяясь от тумана. В этом движении было что-то текучее и невесомое, словно сам туман сгустился в человеческую форму. Я почувствовал, как чакра этого «Хаку» пульсирует ровно и без той агрессивной напряжённости, которая исходила от Забузы. Это было бы очень интересно, если бы внутри меня не начала закипать злоба... Как он посмел осквернить могилу Джузо?! Кем он себя возомнил? Богом? Ками?

Наруто, услышав слова Забузы, тут же взвился:

– Эй, ты! Кого ты назвал детишками?! Мы — шиноби Конохи! Мы тебе покажем!

Саске отдёрнул его назад, но я видел, что и сам он горит желанием вступить в бой. Сакура, как самая разумная из троицы, просто сжалась за спинами товарищей, готовясь к худшему.

Какаши бросил короткий взгляд на своих учеников, в котором читалось что-то среднее между гордостью и отчаянием, и снова повернулся к Забузе.

Я даже не осознавал, что двигаюсь, пока не оказался в самом центре этого тумана, разрывая пространство между собой и Забузой с той скоростью, на которую только был способен. Мои ноги оторвались от ветки за долю секунды до того, как я принял это решение, и теперь, когда ветер свистел в ушах, а фигура мечника стремительно приближалась, я понимал, что обратного пути нет. Конан будет ждать меня дома, но она поймёт — она всегда понимала, когда дело касалось вещей, которые нельзя объяснить логикой.

Забуза, конечно, был ниндзя высочайшего класса. Он почувствовал моё приближение за мгновение до того, как я оказался рядом, и его тело инстинктивно развернулось навстречу угрозе. Кубикирибочо взметнулся в воздух, описывая широкую дугу, которая должна была разрубить меня надвое ещё до того, как я успею закончить свою атаку. Это был великолепный, отточенный годами кровопролитных сражений рефлекс, который позволял ему выживать там, где гибли другие.

Вот только его меч никогда раньше не встречался с моей силой.

Я даже не стал уклоняться или останавливаться. Моя рука, вытянутая вперёд, встретилась с огромным лезвием, и я просто отвёл его в сторону легко и небрежно, словно это была не смертоносная реликвия одного из Семи Мечников, а обычная ветка, загораживающая путь. В этом движении была только чистая физическая мощь, которую я выковал в себе годами тренировок под утяжелителями и бесчисленными боями. Кубикирибочо со свистом рассек воздух справа от меня, и в тот же миг моя ладонь сомкнулась на горле Забузы.

Я сжал пальцы и рванул руку вверх, отрывая массивное тело мечника от земли. Он даже не успел закричать — только выдохнул с хрипом, когда стальная хватка перекрыла ему дыхание. Его ноги беспомощно дёргались в воздухе, пытаясь найти опору, но он висел на высоте моего роста, полностью во власти моей воли. Глаза Забузы, расширенные от шока и непонимания, смотрели на меня сквозь прорези в бинтах. Я видел в них отражение того, что видел много раз прежде — осознание собственной смертности.

Но он был Мечником Тумана, а такие шиноби не сдаются просто так, цепляясь за свою жизнь до самого конца.

Его рука, всё ещё сжимающая Кубикирибочо, дёрнулась в новой попытке атаковать. Лезвие меча, которое я только что отвёл, снова пошло в сторону моей головы, но на этот раз я даже не стал его касаться. Второй рукой, всё ещё свободной, я просто ударил по запястью Забузы, выбивая меч из его ослабевших пальцев. Кубикирибочо описал в воздухе короткую дугу и с тяжёлым стуком вонзился в деревянный настил моста, застыв вертикально, словно надгробный камень.

Я подтянул Забузу ближе к себе, так что его лицо оказалось в каких-то сантиметрах от моего. Гнев, который я сдерживал всё это время, начал просачиваться в голос, делая его тихим и оттого ещё более опасным.

– Откуда у тебя этот меч?

Вопрос повис в воздухе, своей тяжестью давя на всех, как и этот проклятый туман. Забуза смотрел на меня с вызовом. Даже вися на моей руке и задыхаясь, он пытался сохранить остатки достоинства. Но ответить он не успел.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Резкий скачок чакры за моей спиной, и стремительное формирование множества мелких объектов, летящих прямо в меня. Хаку, верный пёс своего хозяина, атаковал, не дожидаясь команды. Я даже не оборачивался, когда десятки ледяных игл, закалённых ветром и чакрой, устремились к моей спине с той скоростью, которая для обычного ниндзя стала бы смертельным приговором.

Моя свободная рука вытянулась в сторону летящих снарядов, и на ладони расцвёл «Распад».

Щит небытия образовал тонкую пелену чистой аннигиляции, развернувшуюся в воздухе. Ледяные иглы, одна за другой, просто исчезали, касаясь его. Они переставали существовать, превращаясь в пустоту, которая не оставляла после себя даже пыли. Хаку, видимо, ожидал совсем другой реакции, потому что его следующее движение было продиктовано отчаянием, а не расчётом.

Он рванул вперёд, используя туман в качестве прикрытия, и попытался зайти мне за спину, целясь острейшими иглами куда-то в область шеи, где проходила сонная артерия. Быстрый, гибкий и смертоносный выпад демонстрировал приличный уровень. Этот ребёнок был великолепным оружием, выточенным руками Забузы. Но для меня его скорость была скоростью мухи, пытающейся укусить спящего великана.

Я даже не стал использовать «Распад» или открывать узлы. Просто развернул корпус, перенося вес тела на опорную ногу, и нанёс удар другой ногой. В прямой и жёсткий выпад я вложил ровно столько силы, сколько было нужно, чтобы отправить противника в полёт, но не убить сразу. Мой пинок пришёлся Хаку в грудь, и я почувствовал, как под моей ступнёй хрустнули рёбра.

Тело юного ниндзя описало в воздухе крутую дугу и с глухим стуком врезалось в ствол ближайшего дерева. Кора треснула от мощи удара, и Хаку сполз вниз, оставляя на дереве тёмный, влажный след. Он попытался подняться, но вместо этого его тело выгнуло в спазме, и изо рта выплеснулся огромный сгусток крови, тяжело упавший на землю у корней.

– Хаку! – имя сорвалось с губ Забузы раньше, чем он успел это осознать. В этом крике было столько неподдельного ужаса и боли, что на мгновение я даже замер, вслушиваясь в эту эмоцию, так не вяжущуюся с образом хладнокровного убийцы, которого знал весь мир.

Забуза смотрел на своего подчинённого, на это безжизненное тело, сползающее по дереву, и его сопротивление, гордость и вызов начали быстро исчезать, уходя на второй план, и заменяясь первобытным, животным страхом потери. Он заговорил быстро и торопливо, захлёбываясь словами, которые рвались из его горла сквозь сдавленную хрипоту:

– Я получил этот меч от Пятой Мизукаге! Мей Теруми отдала мне его, когда я покидал Киригакуре! По праву сильнейшего он принадлежит мне! Это традиция Семи Мечников — оружие переходит к тому, кто способен его носить!

Я слушал его и чувствовал, как внутри меня борются два совершенно разных начала. Первое холодное, расчётливое начало требовало наказания за осквернение памяти Джузо. Но второе начало, которое появилось во мне благодаря Конан, заставляло видеть в людях не просто цели или препятствия, а живые существа со своими болями и привязанностями, слабо шептало о прощении.

Глаза Забузы метнулись к Хаку, потом вернулись ко мне, и в них читалась мольба. Он не просил за себя, боясь за того мальчика, который сейчас истекал кровью у подножия дерева. И это меняло всё.

Я слушал этот сбивчивый, панический монолог Забузы и чувствовал, как мои пальцы, сжимающие его горло, непроизвольно ослабевают. Я не поверил ему и не простил осквернение могилы Джузо. Просто в его глазах, которые только что метались между мной и распластанным телом Хаку, я увидел то, что понимал теперь слишком хорошо.

Я ведь тоже давно перестал бояться за себя и свою жизнь. Ну, умру я и что с того? Я знаю, что жизнь после смерти существует, так что смерть виделась мной, как очередная ступенька в возвышении. Да, будет неприятно, если я забуду обо всех своих экспериментах и утеряю навыки, полученные в этом прекрасном мире, но ничего страшного. Я смогу наверстать упущенное позже. И так я думал до осознания и принятия Конан. Эта девушка заставила меня ценить жизнь, буквально выбив свое имя в моем сердце. Звучит очень глупо, но из-за этой связи мое желание жить вспыхнуло с новой силой, и я оборвал опаснейшие эксперименты со стихией Ян, которые могли сократить и без того не очень долгую жизнь.

Так что да, эти эмоции в глазах Забузы были мне знакомы и близки, потому что я чувствовал тоже самое каждую ночь, возвращаясь в наш маленький дом, где меня ждала Конан. Страх потерять единственного человека, который делает этот бессмысленный мир хоть сколько-нибудь терпимым. Забуза, легендарный убийца, монстр Тумана, смотрел на меня с той же мольбой, с какой я сам когда-то, наверное, смотрел бы на любого, кто угрожал бы ей.

— Мей Теруми, — повторил я, смакуя это имя на языке. — Пятая Мизукаге отдала тебе Кубикирибочо? Это интересно.

Я ослабил хватку настолько, чтобы Забуза мог дышать, но не рискнул вырваться. Он тяжело втянул воздух, и я видел, как его кадык ходит вверх-вниз под моими пальцами. Настоящий мечник, привыкший смотреть смерти в лицо, сейчас выглядел подавленным. Его взгляд то и дело ускользал в сторону, где Хаку, наконец, перестал пытаться встать и просто сидел, привалившись спиной к дереву, судорожно ловя ртом воздух и давясь кровью.

Глава 51

Когда моя рука сомкнулась на горле Забузы, а Хаку отлетел к дереву с переломанными рёбрами, на поляне воцарилась тишина, которая бывает только после внезапного и сокрушительного вмешательства. Туман всё ещё клубился вокруг нас, но сквозь его белую пелену я видел всех: Какаши, замершего в боевой стойке с поднятым протектором, открывающим Шаринган; Наруто, чьи глаза расширились до такой степени, что, казалось, занимали пол-лица; Саске, инстинктивно прикрывающего Сакуру, но при этом не в силах оторвать взгляда от происходящего; и саму Сакуру, которая просто застыла, забыв даже дышать.

Наруто, конечно, не выдержал первым. Его голос сорвался на фальцет, прорываясь сквозь тишину:

— Эй-эй-эй! Этот мужик только что одной рукой поймал того психованного с мечом?! Да он же Забузу за горло держит! Забузу! Которого Какаши-сенсей еле-еле одолел!

Я видел краем глаза, как Саске дёрнулся, пытаясь сохранить невозмутимость, но его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а взгляд метался между мной, Забузой и валяющимся в стороне Хаку. Он явно пытался просчитать ситуацию, оценить мою силу и понять, кто я такой и какую угрозу представляю. В целом, типичная реакция для Учиха, мозг которых даже в момент шока работает на анализ.

Какаши, в отличие от своих учеников, не произнёс ни слова. Он просто смотрел на меня своим единственным видимым глазом. В этом взгляде читалась такая концентрация мысли, что я почти физически ощущал, как он перебирает варианты, вспоминает нашу встречу несколько дней назад и сопоставляет факты. Он, конечно, должен был узнать меня. Профессионал его уровня не мог не узнать ту же ауру и манеру держаться, даже если внешность изменилась до неузнаваемости.

Но сейчас меня занимал не Какаши и не его команда. Меня занимал Забуза, всё ещё висящий на моей руке, и тот меч, который торчал из деревянного настила моста, словно памятник на могиле.

Я смотрел на него долго, очень долго. В его глазах не было страха, даже сейчас, когда его жизнь висела буквально на кончиках моих пальцев, сжимающих его горло. Была только упрямая, несгибаемая гордость человека, который прошёл через ад и выжил. И в этом упрямстве я увидел отражение кого-то другого, кого я знал когда-то давно, и чья смерть до сих пор отзывалась болью где-то в глубине души.

Мой первый напарник в Акацуки, Джузо Бива, был таким же. Имено Джузо был первым, кто принял меня таким, какой я есть, не задавая лишних вопросов. И, как итог, он погиб, прикрывая мою спину в бою с Ягурой.

Если бы Джузо был жив, что бы он сказал? Он всегда ценил силу и упорство, являясь выходцем из кровавых традиций Тумана. Он бы не стал убивать человека только за то, что тот носит его меч. Он бы сказал: “Пусть докажет, что достоин”. И это было справедливо! Достойных его меча было не так много в мире, так что передать его наследие хорошему преемнику — это, пожалуй, единственное, что я могу сделать для него.

Я медленно разжал пальцы, и Забуза тяжело рухнул на колени, хватая ртом воздух. Его руки инстинктивно потянулись к горлу, массируя шею, но глаза не отрывались от меня. В них читалось непонимание, смешанное с настороженностью.

Я подошёл к тому месту, где Кубикирибочо торчал из досок, и положил ладонь на рукоять. Холод металла отозвался в пальцах знакомым ощущением. Я помнил этот меч ещё в руках Джузо. Забавно, ведь тот ласково называл его своей «невестой», пока никто не видит. Этот меч был для него непростым оружием, а продолжением его воли. Наверное, именно поэтому Обезглавливатель в его руках рубил врагов с удивительной легкостью. Я выдернул его из дерева с лёгкостью, словно это была не много килограммовая махина, а обычная палка, и повернулся к Забузе.

— Ты говоришь, что достоин этого меча, — заговорил я ровным голосом без угрозы, но с особой тяжестью в тоне, демонстрирующей, что речь идёт о действительно важных вещах. — Но я знал предыдущего владельца. Он был великим человеком, который умел ценить тех, кто рядом с ним, и платить за это своей жизнью.

Забуза замер, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что-то — то ли узнавание, то ли понимание. Ему должна была быть доступна информация о гибели Джузо в Стране Воды.

— Я не позволю, чтобы оружие этого человека осталось в руках низкосортной личности, которая не способна оценить ту цену, которая была за него заплачена, — закончил я, глядя прямо в глаза Мечнику Тумана.

Я ожидал страха, мольбы или, наоборот, новой вспышки агрессии. Но Забуза удивил меня. Он медленно поднялся с колен, опираясь рукой о землю, и выпрямился во весь свой немаленький рост. Его лицо, искажённое болью и унижением, вдруг обрело гордость, которую я только что видел в его глазах. Гордость воина, которого можно убить, но нельзя сломать.

— В Тумане сейчас нет мечника, более достойного, чем я, — повторил он звенящем от стали голосом. — Я прошёл через резню, предательство и попытку убить Мизукаге. Я выжил там, где гибли тысячи. И я не украл или выпросил этот меч. Мей Теруми сама отдала его мне, признав мою силу. Если ты считаешь, что я недостоин — убей меня здесь и сейчас. Но не смей говорить, что я низкосортная личность, не дав мне шанса доказать обратное.

Я смотрел на него, и внутри меня боролись два чувства. Первое — холодная ярость на этого самоуверенного выскочку, который посмел прикоснуться к памяти Джузо. Второе — странное, почти неуловимое уважение к человеку, который даже перед лицом смерти не отступает от своей гордости. И это второе чувство, которое когда-то казалось мне слабостью, а теперь стало частью меня благодаря Конан, взяло верх.

— Хорошо, — сказал я, заставив Забузу напрячься ещё сильнее. — Я дам тебе шанс.

Я шагнул к нему и протянул Кубикирибочо рукоятью вперёд. Забуза смотрел на меч так, словно это была змея, готовая ужалить. Он явно ожидал подвоха или какой-то ловушки, однако она была не там, где он пытался найти её.

— Бери, — произнёс я голосом, в котором не было места для возражений. — Но запомни: я даю тебе только один шанс доказать, что ты достоин этого меча. Я буду следить за тобой, Момочи Забуза. Каждый твой шаг, принятое решение и удар этого меча будут мне известны. И если ты сделаешь хоть что-то недостойное того человека, чью память я чту — если ты проявишь трусость, подлость, или просто окажешься слаб духом — я найду тебя, где бы ты ни прятался. И следующего раза не будет.

Забуза взял меч. Его пальцы сомкнулись на рукояти, и я увидел, как изменилось его лицо в тот момент, когда он ощутил знакомую тяжесть оружия в своих руках. Но в его глазах появилось нечто новое — не страх, нет, а понимание того, что только что произошло. Понимание того, что его жизнь только что висела на волоске, и что этот волосок оборвало не милосердие, а какая-то иная сила, которую он не мог до конца осмыслить.

Он сделал шаг назад, и я заметил, как его взгляд метнулся к Хаку, всё ещё лежащему у дерева. В этом взгляде было столько боли и тревоги, что я снова почувствовал отклик, который заставил меня ослабить хватку минуту назад.

— Уходи, — тихо бросил я и махнул рукой. — Уходи сейчас, пока я не передумал.

Забуза не стал испытывать судьбу. Он рванул к дереву с такой скоростью, на которую только был способен после полученных травм, подхватил Хаку на руки и, даже не оглядываясь, растворился в тумане. Его фигура, подсвеченная мутным светом, быстро истаяла в белой пелене, и через несколько секунд я уже не мог сказать, в каком направлении он ушёл.

На поляне повисла тишина, нарушаемая только мерным рокотом волн, разбивающихся о сваи недостроенного моста, да тяжёлым, прерывистым дыханием четверых шиноби Конохи, которые всё это время наблюдали за разыгравшейся сценой словно застигнутые врасплох зрители в театре одного актёра. Воздух вокруг нас всё ещё хранил отголоски только что схлынувшего напряжения. Он был плотным и осязаемым, пропитанным запахом морской соли, крови и той особенной, электризующей атмосферы, которая всегда остаётся после внезапного вмешательства силы, находящейся за гранью обыденного понимания. Туман, этот вечный спутник здешних мест, продолжал своё неторопливое движение, стелясь по земле белыми языками и обволакивая стволы деревьев, словно пытаясь скрыть от мира свидетелей только что произошедшего чуда — или, быть может, наоборот, сохранить его в своей вечной памяти.

Я медленно повернулся к ним лицом и в этот самый момент увидел, как разительно изменилось выражение глаз Какаши. Если всего несколько секунд назад там читалось настороженное любопытство, смешанное с профессиональной попыткой сопоставить разрозненные факты в единую картину, то теперь в его единственном видимом глазу вспыхнуло нечто холодное, ясное узнавание, за которым мгновенно, словно молния за раскатом грома, пришло полное и безоговорочное понимание всей опасности ситуации. Его тело среагировало быстрее мысли. Он резким и неуловимым для обычного взгляда движением сместился в сторону, заслоняя собой Наруто. Его правая рука, всего мгновение назад расслабленно лежащая на поясе, напряглась до такой степени, что я физически ощущал исходящую от неё готовность в любой момент метнуть кунай или сложить печать для одной из тех смертоносных техник, которыми славился Копирующий Ниндзя Конохи.

— Шигараки Томура, — произнёс он ледяным голосом, наконец полностью опознав мою личность. — Член Акацуки, который недавно отправил Джирайю-саму в госпиталь на несколько месяцев.

Ну, это и следовало ожидать. Мое лицо есть в книге Бинго, а я поддался эмоциям и вылетел на Забузу, не особо раздумывая над последствиями. Так что маску я банально забыл надеть. Впрочем, это никак не меняло мои планы. После моего вмешательство, нам с Конан все равно придется покинуть страну Волна

Наруто, услышав это, дёрнулся так, словно его ударили током.

— Чего?! Этот тип напал на старика-извращенца?! Да я ему сейчас...

— Стоять, — голос Какаши хлестнул как кнут, и Наруто замер на полпути, хотя его кулаки продолжали сжиматься и разжиматься от ярости. — Не приближайся к нему. Акацуки, вероятно, охотятся за джинчурики. Это еще не подтверждённая информация, однако стоит быть осторожнее.

Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как на моём лице сама собой появляется ухмылка. Не злая, нет — скорее ироничная. Какаши всегда был профессионалом высочайшего класса, и его реакция была абсолютно правильной с тактической точки зрения. Заслонить цель, обозначить угрозу, дать понять противнику, что его раскрыли. Всё чётко, всё по инструкции.

— Расслабься, Какаши, — протянул я ленивым голосом. — Я больше не в Акацуки.

Эффект от моих слов был именно таким, какой я и ожидал. Какаши не дрогнул и не изменил стойки, но в его единственном видимом глазу мелькнула тень сомнения, которую он тут же подавил профессиональной выучкой. Саске, напротив, не смог скрыть удивления. Его брови поползли вверх, и он на мгновение потерял ту невозмутимость, которую так старательно выстраивал. Сакура просто моргнула, явно пытаясь осмыслить услышанное. А Наруто...

— Брехня! — выпалил Наруто с детской уверенностью, которая позволяла ему верить в невозможное. — Ты просто врёшь, чтобы мы расслабились! Какаши-сенсей, не верьте ему!

Какаши, конечно, не поверил. Он сделал шаг вперёд, и я увидел, как его чакра перестраивается, готовясь к бою. Но в тот же момент он замер, потому что я поднял руку в предупреждающем жесте, и покачал головой.

— Мои взрывные печати, — усмехнулся я, глядя прямо в его прищуренный глаз. — Я знаю, что ты проверил местность после нашей прошлой встречи. Всего их было тридцать две штуки на соседних деревьях в радиусе тридцати метров. Но рабочих было всего три, и ты это выяснил. Но дело не в том, веришь ты мне или нет, Какаши. Дело в том, что доказать я тебе ничего не смогу, как бы ни старался. Так что давай просто пропустим эту часть.

Какаши сделал ещё один шаг, и в этот момент я изменил положение своего тела — чуть-чуть, едва заметно, но так, чтобы он понял: мой следующий манёвр будет направлен не на него. Мой взгляд скользнул по его плечу и остановился на Наруто, который всё ещё пылал праведным гневом, совершенно не осознавая, насколько хрупкая грань отделяет его от превращения в эпицентр катастрофы.

— Если начнётся битва, — произнёс я тихо, но отчётливо, — я в первую очередь доберусь до него и выпущу зубастика наружу. Ты же знаешь, что я могу это сделать? Джирайя наверняка рассказал о моих способностях.

Какаши замер. Желваки заходили, костяшки пальцев побелели. Внутри него боролись два чувства — долг защитить своих учеников и долг перед деревней, требующий если не уничтожить, то хотя бы задержать опасного преступника. Это была та самая ловушка, в которую попадает каждый командир, когда на кону стоит жизнь его подопечных. Я знал это чувство, ведь и сам когда-то был таким же.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга в полной тишине, нарушаемой только шумом волн и тяжелым дыханием Наруто, который, кажется, только сейчас начал осознавать, что его сенсей не просто так замер в нерешительности. Саске что-то шепнул Сакуре, и та побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно.

Я медленно, очень медленно начал отступать в туман, не сводя взгляда с Какаши. Моя левитация уже поднимала меня над землёй, когда голос капитана остановил меня.

— Подожди.

Я замер, зависнув в полуметре над землёй. Какаши смотрел на меня, и в его глазах появилось то самое выражение, которое я помнил по временам нашей службы в АНБУ — смесь подозрения и попытки заглянуть за маску.

— Ты знаешь, кто такой Тенку Шимура? — спросил он, явно пытаясь прочитать по мимике и микродвижениям ответ.

Я остановился. Внутри меня на мгновение дрогнула маска, пробуждая старую боль и страх. Благо, я давно научился контролировать внешние проявления эмоций. Я обернулся к нему, и на моём лице застыла ухмылка, которая так бесила моих врагов и настораживала союзников.

— Тенку Шимура? — переспросил я, растягивая слова. — А, тот мальчишка, который пропал несколько лет назад? Слышал о нём. Забавный был тип, насколько я знаю. Но в мире может быть только один стиратель, Какаши. Поэтому я превратил его в пепел.

Я не стал дожидаться реакции. Моё тело растворилось в тумане, поднимаясь всё выше и выше, пока земля не превратилась в размытое пятно где-то далеко внизу. Я летел сквозь белую пелену. Ветер свистел в ушах, заглушая все звуки, кроме одного — биения моего собственного сердца, которое почему-то стучало быстрее обычного.

Я солгал Какаши, и эта ложь была необходима, чтобы окончательно похоронить Тенку Шимуру. Никто никогда не должен был связать того мальчишку со мной.

Возможно, я слишком быстро дал заготовленный ответ. Какаши всегда отличался своей проницательностью, так что он вполне может догадаться о моей лжи. Ну, подозревать об этом он точно будет несмотря на то, что все физиологические жесты говорили о моей искренности.

Волновало меня немного иное. Но почему тогда внутри появилось это странное, щемящее чувство? Почему образ Акиры, моей приёмной матери, вдруг всплыл перед глазами с такой отчётливой ясностью?

Я отогнал эти мысли прочь. Сейчас меня ждал другой человек. Тот, ради которого я вообще ввязался в эту историю с побегом из Акацуки. Тот, кто сидел сейчас в нашем маленьком доме на окраине Страны Волн и, наверное, уже начинал волноваться.

Я прибавил скорости, растворяясь в бесконечном тумане, и вскоре даже память об этой встрече начала таять, как утренняя дымка над морем.

Глава 52

Конан ждала меня у входа с зажжённой масляной лампой, сидя за столом и перебирая какие-то высушенные травы, которые она собрала на окраинах посёлка несколько дней назад. Мягкий свет очерчивал её профиль, делая черты лица ещё более выразительными. На мгновение я замер в дверях, просто наблюдая за этим обыденным действием, которое сейчас казалось мне самым ценным зрелищем в мире.

Она подняла голову, услышав мои шаги, и в её глазах мелькнуло сначала облегчение, а потом, когда она увидела моё лицо, на смену ему пришла настороженность.

— Что-то случилось, — утвердительно произнесла она, откладывая травы в сторону. — Я вижу это по твоему лицу.

Я подошёл к столу и опустился на татами напротив неё. Усталость после сегодняшних событий брала свое, наваливаясь на плечи тяжёлым грузом. Рука, которой я держал Забузу, всё ещё слегка подрагивала от случившегося. Такого ведь раньше не случалось. Пожалуй, впервые с момента перерождения я полностью отбросил аналитическую часть себя, поддавшись эмоциям. Более того, где-то глубоко внутри все еще кипела ярость от случившегося.

— Ты была права насчёт шиноби Конохи, — заговорил я, решив не ходить вокруг да около. — Сегодня на мост напали Момочи Забуза с напарником.

Конан подалась вперёд, и в её глазах мелькнуло беспокойство. Имя одного из мечников Тумана ей было знакомо, и это вообще не удивительно. Все-таки, как Какузу отвечал за ресурсы в Акацуки, так и Конан являлась информатором. Ей по статусу было положено это знать. Не сомневаюсь, что Забуза даже попадал в её поле зрения в качестве кандидата на вступление.

— Ты вмешался? — уточнила она спокойным тоном, явно догадываясь до ответа.

Я кивнул. Губы дрогнули, расползаясь в горькой усмешке.

— Я был вынужден. У него был Кубикирибочо.

Увидев непонимание в её глазах, я поспешил пояснить:

— Это меч моего первого напарника в Акацуки, Джузо Бива. Он погиб в Стране Воды во время миссии по ликвидации Ягуры... Я оставил этот меч на его могиле, чтобы отдать дань уважения его жертве.

Конан молчала, давая мне возможность выговориться, и я продолжил:

— Честно, я потерял контроль. Этот ниндзя-отступник был таким слабаком, что наличие в его руках меча Джузо…

— Выводило из себя? — с улыбкой закончила Конан.

— Ага. Тело как-то само действовало. Я даже и не понял, как шея Забузы оказалась у меня в руках…

Я замолчал, прокручивая тот момент в голове. Пожалуй, со стороны эта сцена выглядела максимально жуткой и пугающей. Какой-то странный шиноби появляется на мосту и с удивительной легкостью подавляет элитного джоунина, с которым кое-как справился Какаши ранее. В голове сами по себе всплыли глаза того паренька (как его там? Хаку вроде). Он так сильно испугался за Забузу, что уже сейчас я понимаю — он воспринимает его, как отца.

— Но ты не убил его, — тихо подметила Конан, кладя руки на мои плечи. Кажется, на моем лице отразилось абсолютно все. Или, быть может, кто-то отправил мне вслед бумажного журавля, чтобы быть в курсе происходящего.

— Не убил, — подтвердил я. — Просто я осознал, что Джузо, несмотря на свою помешанность на мече, хотел бы передать его достойному человеку.

— И ты счел Забузу достойным? — слегка удивилась девушка, наливая мне чаю

— Скорее нет, чем да, — мрачно ответил я на вопрос.

— Но тогда почему ты отдал ему меч? — вновь спросила Конан.

— Я… увидел в нем потенциал стать достойным, — девушка приподняла бровь, явно не понимая, о чем я говорю. — Едва в мире найдется даже один достойный человек, однако Забуза вполне может им стать. Его напарник сильно привязан к нему. Думаю, Момочи всему обучил его, и за это паренек ему благодарен.

— Можешь не продолжать. Я поняла, о чем ты говоришь, — осторожно перебила меня Конан. — Ты увидел в Забузе свое отражение и позволил ему уйти, посчитав, что тот сможет стать лучше, — закончила Конан. Я выдавил улыбку и положительно кивнул.

Она была полностью права. Если такое чудовище, как я, смогло сойти с кривой дорожки, то и другие могут. Важно лишь дать немного мотивации к действию, и они сами начнут меняться. Буду ли я следить за действиями Забузы? Вряд ли. Мне и своих забот хватает.

— Ты сильно изменился, — отметила Конан с улыбкой. — Тот Томура, который пришел в Амегакуре несколько лет назад, просто прошел бы мимо этой битвы, не увидев особой выгоды для вмешательства.

— Хех, тогда я банально не понимал своих чувств, а дома не было человека, ради которого стоило возвращаться, — ответил я, глядя ей прямо в глаза.

Конан слегка покраснела и отвела взгляд.

— Но теперь нам придётся уходить, —после короткой паузы, заметила она с нотками сожаления. — Конечно, Забуза с напарником покинут страну Волн, если уже не покинули, а команда Конохи последует их примеру, как только мост будет закончен. Не знаю, есть ли у этого шиноби связь с деревней, но рисковать не хочется.

Я вздохнул, признавая её правоту. Какаши, безусловно, доложит о встрече. Информация о том, что бывший член Акацуки объявился в Стране Волн, разойдётся по нужным каналам, и рано или поздно здесь начнут искать. Возможно, это случится не завтра и не через неделю, но риск становился слишком велик. На миссии с Копирующим ниндзя я не ходил, но у меня даже сомнения не возникает, что экстренно связаться с деревней он сможет.

— Ты права, — согласился я. — Нам нужно уходить. И чем быстрее, тем лучше.

Конан поднялась из-за стола и направилась к старому сундуку в углу комнаты, где мы хранили самые необходимые вещи.

— Я соберу самое важное, — бросила она, открывая крышку. — Документы, немного денег, твои свитки...

Она замолчала на полуслове, а потом, не оборачиваясь, произнесла с лёгким оттенком укора:

— Знаешь, я ведь говорила тебе не вмешиваться. Мы ведь должны оставаться незаметными. А ты пошёл и ввязался в драку с Мечником Тумана прямо на глазах у джоунина Конохи. Мог бы сделать это чуточку раньше или позже… Тогда бы нам в спешке не пришлось покидать страну Волн.

Я невольно улыбнулся, слушая это ворчание. В голосе девушки не было и намека на злость. Она просто была раздражена неожиданным переездом и пыталась вот таким своеобразным способом принять сей факт.

— Прости, — удивительно легко произнес я. — Но я и вправду не мог поступить иначе. Когда я увидел этот меч... во мне словно что-то оборвалось.

Конан наконец обернулась со стопкой аккуратно сложенных свитков в руках. Оу, кажется, это мои собственные записи из архивов «Корня».

— Я знаю, — смягчив тон, ответила она. — Просто нам снова придётся искать новое место, а сделать это, ну, ты сам понимаешь, не так просто.

Она поставила свитки на стол и принялась укладывать в небольшую сумку смену одежды для нас обоих, несколько метательных кунаев, запас еды на пару дней. Я смотрел на её быстрые и экономные движения, и внутри неприятно начало подавать признаки пробуждения ото сна чувство вины. Она была права. Мы оба хотели тихой жизни, вдали от суеты ниндзя, и вот сейчас, когда мы нашли тихий уголок и обустроили его, случилось вот это. А ведь не прошло и двух месяцев, как я сам разрушил эту идиллию.

— Конан, — позвал я, и она замерла, вопросительно глядя на меня. — Я понимаю, что я виноват. Из-за меня нам придется снова бежать. Поэтому... я хочу, чтобы следующий шаг выбрала ты.

Она удивлённо моргнула, явно не ожидая такого предложения.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что сказал, — ответил я, поднимаясь и подходя к ней. — Я втянул нас в эту историю и нарушил наш покой. И теперь, когда нам нужно искать новое убежище, я хочу, чтобы ты решила, куда мы направимся. Выбери место и страну, а я сделаю всё, чтобы мы туда добрались.

Конан смотрела на меня долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь понять, насколько серьёзно моё предложение. Потом её губы тронула лёгкая улыбка.

— Ты правда готов отправиться куда угодно?

— Куда угодно, — подтвердил я без тени сомнения.

Она задумалась, и в этой задумчивости было что-то трогательное. Редко она вот так замирала, погружаясь в свои мысли. Прошло несколько секунд, может быть, полминуты, прежде чем она подняла на меня глаза и дала свой отве.

— Я хочу побывать на родине Джирайи, — объявила она.

Это заявление застало меня врасплох. Честно признаться, ожидал услышать многое. Конан явно хотела покоя и уединения, так что какая-нибудь дальняя деревушка в Стране Рек или полуостров страны Воды идеально бы подошел для этого. Да что уж говорить? Я даже предполагал, что она соскучилась по дому и предложит посетить Амегакуре, но вот это… совсем не входило в мои план, но родина Джирайи?

— Ты имеешь в виду... — начал я, пытаясь собраться с мыслями, но Конан тут же кивнула, заканчивая за меня мысль.

— Коноху, — спокойно произнесла она, словно речь шла о самой обыденной вещи на свете. — Родина Джирайи — это Деревня Скрытого Листа. Я много слышала о ней от него самого, когда мы ещё общались. Он рассказывал о горе, на которой высечены лица Хокаге, о тренировочных полигонах и лесах, окружающих деревню. Там вроде бы даже есть горячие источники.

Я смотрел на неё, прекрасно видя запал в глазах. Она реально хотела посетить это место, и я бы был даже не против, если бы не куча маленьких деталей.

— Конан, ты же не забыла, что я тоже из Конохи, — с намеком уточнил я, пытаясь подавить нервный тик.

— Конечно, знаю! И это еще одна причина посетить это место! — ответила она на поднятой волне энтузиазма.

— Ох, — с тяжелым выдохом я вернулся на пол. Сегодня прямо день открытий.

— Ты не хочешь посетить дом? — тут же заметила перемену в атмосфере Конан.

— Тут дело даже не в моем желании, дорогая… — мрачная ухмылка сама наползла на лицо. — Давай проясним момент. В Конохе я уничтожил целый квартал, из-за чего несколько личностей имеет на меня особый зуб. И вот теперь, зная это, ты же понимаешь, как опасно соваться туда? — спросил я, делая голос ровным и спокойным, несмотря на все напряжение внутри. — Коноха — это одна из Пяти Великих Скрытых Деревень. Там полно сенсоров, элитных джоунинов, и, что самое главное, там меня может узнать даже обычный прохожий.

Конан подошла ближе и положила ладонь на мою руку, выказывая поддержку и явно пытаясь успокоить меня.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Именно поэтому я и хочу туда. Твоя логика работает в двух направлениях, Томура. Да, тебе могут опознать местные по некоторым признакам, однако, с другой стороны, кто вообще ожидает твоего появления в Конохе? Это же даже звучит абсурдно. И потом... — она замолчала на мгновение, а потом добавила с лёгкой улыбкой: — Ты ведь формально всё ещё шиноби Конохи, разве нет?

Это замечание заставило меня горько усмехнуться. Шиноби Конохи? Ах да, я же и вправду не перечеркивал свой протектор, а просто убрал его, забыв о его существовании. Но была ли Коноха моей родиной? Нет, это вряд ли.

— Формально — да, — протянул я с печальной ноткой, вспоминая прошлое. — Но это ничего не значит. Коноха никогда не была моей родиной, Конан. Это всего лишь место, где я родился... Да и оно очень-очень далеко отсюда. Мы не сможем быстро добраться до туда.

Конан не отводила от меня внимательно взгляда, полного любопытства.

— А мне бы хотелось побывать там, — настояла она на своем с милой улыбкой, совсем не вязавшейся с её суровой внешностью и кровавым прошлым. — Если это возможно, я бы хотела сделать это с тобой.

У меня нервно дёрнулись уголки губ. Выходило очень забавно… Мне очень тяжело было отказать ей. К тому же, я и сам предложил ей выбрать место. Не очень красиво будет резко отказываться от своих же слов.

Коноха, значит… Хм, ну, наверное, Конан права. Никто не будет искать отступника S-ранга в месте, где он и стал отступником. Но стоит все хорошенько продумать перед тем, как пробираться в Великую Деревню.

— Ладно, — все же согласился я. — Но давай пока сосредоточимся на том, что мы можем сделать здесь и сейчас.

Я подошёл к столу, где лежали мои свитки, и развернул один из них. Тонкие линии, испещрявшие пожелтевшую бумагу, складывались в сложный лабиринт. Это был план подземной базы Корня, набросанный на скорую руку. На нем отмечались тайные ходы и запасные входы. В общем и целом, такие выдавали всем новичкам, которые покидали базу Корня. И да, потом его забирали (и наш план я отдал Хиси). То, что находилось перед нами, представляло собой восстановленный по моей памяти кусок карты.

— Видишь это? — я ткнул пальцем в точку на карте, расположенную глубоко под Конохой. — Это один из запасных выходов «Корня», позволяющий выйти за пределы деревни. Вход находится у одного малоизвестного хребта.

Я никогда там не был, но у меня было представление о географическом расположении всех выходов. Понятное дело, что все эти выходы были трудно обнаружимыми. Часть из них вообще представляла собой норы животных с виду, ну а этот конкретный являлся проходом в хребте (а подобных пещер там было очень много).

Конан склонилась над картой. Лёгкий запах её волос защекотал ноздри. Это была смесь дождя и чего-то цветочного, что она добавляла в воду для мытья.

— Ты хочешь сказать, что мы можем пробраться в Коноху, никем не замеченные?

— Именно, — подтвердил я. — «Корень» официально распущен, а Данзо, насколько мне известно из последних новостей, отправили под стражу. Что стало с его людьми мне неизвестно, но вряд ли они все еще находятся на базе Корня. Вероятнее всего, их запустили в систему ниндзя Конохи, сделав шиноби или АНБУ.

Я провёл пальцем по карте, показывая маршрут.

— Мы войдем вот здесь, в нескольких километрах от Конохи, и пройдем под землёй к одному главных входов в катакомбы. Думаю, там вполне может стоять охрана, поэтому нам придется что-то придумать на их счет. Если удастся их пройти, мы уже, считай, будем в Конохе.

Конан слушала, внимательно следя за тем, как я вожу пальцем по карте.

— А если ходы обрушились за эти годы? Да и Коноха могла оставить охрану внутри катакомб. Что мы будем делать с ними?

Я покачал головой.

— Что касается обвалов, — начал я, — то с этим проблем не будет. Даже если какой-то тоннель завалило, при помощи Распада я смогу легко расчистить путь. Это займёт совсем немного времени.

— Как-то не подумала об этом, — Конан слегка смутилась, — Прости, а что с охраной? — поспешила она перевести тему.

— Не думаю, что внутри вообще есть хоть какой-то смысл патрулировать. Там полно ловушек и сигнальных печатей. Пройти через все, что там наставлено незамеченным, почти нереально. Не будь у нас карты, я бы вообще не рискнул соваться в эти катакомбы. Так что, если где-то и стоит охраны, то у входа в катакомбы.

— Они нужны, чтобы туда какие-то детишки не залезли во время своих игр, — понимающе выдала Конан.

— Именно так, — подтвердил я, хотя почему-то был уверен, что не только детишки могут залезть в эти туннели. Вполне возможно, что некоторые генины и чунины, решившие поискать архивы Корня, могут рискнуть и попытать удачу в поисках сокровища и запретных знаний. Вокруг таких мест всегда формируются слухи, и, как следствие, появляются “гении”, считавшие, что, выучив одну технику, они смогут тут же стать шиноби высочайшего класса.

Конан несколько секунд задумчиво смотрела на карту, а затем её лицо расслабилось.

— Хорошо, — кивнула она. — Думаю, мы вполне можем проникнуть в деревню через катакомбы.

Я взял её руку и сжал в своей. Тепло от соприкосновения вызвало улыбку.

— Тогда решено, — произнёс я. — Завтра на рассвете мы выступаем. Сегодня нужно набраться сил для дальнейшего пути.

Конан кивнула и вернулась к сундуку, а я вышел на веранду, чтобы подышать свежим воздухом. Ночной воздух был влажным и прохладным, туман стелился над землёй, скрывая очертания деревьев. Где-то вдалеке шумело море, действуя успокаивающе и напоминая о том, что даже в этом мире, полном боли и крови, есть место простым, вечным вещам.

На самом деле, я подумывал использовать Хаге для разведки, однако это было бы глупо, потому что я разобрался в том, как работает техника призыва. Если говорить грубо, есть общий свиток призыва и личный. Если твоя подпись стоит в общем свитке призыва существ – ты можешь призвать любое существо, которое подписало свиток ранее. То есть, подписав свиток призыва ворон, шиноби может призвать любого ворона.

Личный свиток призыва же позволяет призвать только одного конкретного призывного зверя — именно такой свиток призыва я и получил от Шисуи. Очевидно, пользователь полного свитка призыва сможет призвать и моего Хаги. Вот только я не думаю, что Шисуи знал, что я покину Коноху и предам их, когда делал этот подарок. Возможно, это была страховка на тот случай, если мы попадем в опасную ситуацию.

Благо три года назад, после смены имени и встречи с Хиси, я запечатал Хаги в специальный свиток, который блокирует любые призывы. Жаль, конечно, что Хаги сейчас оказался в таком положении, но я не мог позволить Шисуи продолжать шпионить за мной.

Распечатывание Хаги будет равносильно признанию: “Я здесь! Это я, Тенку Шимура!”. Потому что только Тенку Шимура имел связь с вороном Хаги. Возможно, когда-нибудь я выпущу Хаги на свободу, но это произойдет не в ближайшее время.

Глава 53

Мы покинули Страну Волн на рассвете. Туман ещё стелился над морем, скрывая очертания береговой линии. Конан двигалась рядом со мной. Её чакра спокойно циркулировала по телу, что в который раз показывало, что она доверяет мне.

Путь до Конохи занял у нас трое суток. Спешка в этом вопросе была излишней. Рисковать и гнать на пределе возможностей было бы глупо. Мы могли бы привлечь внимание, если бы использовали чакру. При помощи восприятия я оценивал обстановку. Это позволяло нам избегать патрулей АНБУ, которые специально не шли в нашу сторону, спеша по своим миссиям или направляясь наоборот в деревню.

Мелкие поселения мы решили обходить стороной, заходя в них только под техникой перевоплощения, если нужно было что-то купить. Ночевали в лесу под пологом листвы, которую Конан уплотняла в подобие кокона, защищавшего от влаги и ветра. Спал я беспокойно, вслушиваясь в ритмы окружающего мира. Я не чувствовал себя в безопасности, находясь в стране Огня, и оно было понятно. Именно шиноби этой страны вели на меня самую активную охоту. Конан молча клала голову мне на плечо и засыпала.

Границу Страны Огня мы пересекли в том месте, где горный хребет спускался к предгорьям, создавая естественный коридор. Он был слишком узкий для крупных патрулей и слишком неудобный для постоянного наблюдения. Я прекрасно ощущал сенсоров Конохи на дальних подступах. Патрули не дремали, постоянно сканируя местность на предмет наличия шпиона и диверсанта. Благо, дальность моих сенсорных навыков превосходила таковые у стандартных сенсоров Конохи.

С Конан у нас сформировался молчаливый паритет доверия. Она двигалась за мной, выполняя все указания, а я гарантировал, что мы доберемся до цели без серьезных происшествий. Конечно, способности разведки моей девушки тоже были брошены в ход. Бумажные птички летали по округе, высматривая засады со скрывающимися ниндзя. Это тоже помогло нам избежать немало проблем.

На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в густые оранжевые тона, я остановился у подножия скального выступа, поросшего мхом и корнями старых деревьев. Судя по карте, именно здесь находился один из запасных входов в систему подземелий «Корня».

— Мы на месте, — объявил я, проводя рукой по каменной поверхности. Под слоем земли и растительности находилась метка. — Вход должен быть прямо за этим слоем породы.

Конан подошла ближе и положила ладонь на камень рядом с моей рукой.

— А на вид обычная скала, — подметила она важную деталь. И вправду, подобных входов в катакомбы мы по пути видели уже с десяток. Вот только этот проход был специально скрыт и являлся единственным, который не вел в тупик или ловушку. — Ты уверен, что за ней вообще что-то есть?

— Да, — решительно кивнул я, начиная выводить на камне тонкие линии при помощи крови. — Здесь используется весьма хитрая печать сокрытия. Проход открывается только при использовании точной последовательности.

Моя чакра скользнула в невидимые пазы, и камень беззвучно дрогнул, уходя вглубь скалы.

“Кррр!” — со скрежетом камень отъехал, открывая тёмный зев тоннеля. В нос тут же ударил запах затхлости и сырости. Да, местечко выглядело полностью заброшенным. Конан выразительно осмотрела проход.

— Ты уверен, что мы сможем пройти без приключений? — уточнила она, с опаской косясь на черноту.

Я взял её за руку, заставив посмотреть в глаза.

— Не стоит волноваться. Я смогу провести нас, — решительно произнес я. Конан несколько секунд смотрела на меня, после чего её губы дрогнули, расползаясь в легкой улыбке.

— Тогда веди…

Мы шагнули внутрь, и каменная плита бесшумно встала на место за нашими спинами, отрезая последние лучи заходящего солнца.

Конечно, говорить о безопасности прохода не приходилось. У меня была устаревшая карта, а, учитывая паранойю Данзо, он обязательно должен был подготовить несколько неприятных сюрпризов для незваных гостей. Кричать о том, что он не сможет меня удивить, было бы наивно. Удивит, да еще как! Вот только я тоже уже являлся мастером печатей, а вместе с Распадом придумать ловушку, которая реально будет для меня смертельно, будет очень сложно. Тут нужно прям постараться и подготовить её конкретно под меня. Не могу сказать, что Данзо не сделал нечто подобное, так что стоит сохранять максимальную бдительность.

На несколько мгновений нас окружила непроницаемая тьма. Я подал чакру в глаза, и зрение обострилось. Мир обрёл очертания в серо-зелёных тонах.

— Не отходя от меня, — попросил я, крепче сжимая ладонь Конан. — Это место напичкано сюрпризами, которые могут быть очень смертельными для нас.

Она кивнула, хотя в темноте этот жест был скорее данью привычке, чем необходимостью. Её пальцы сжали мою ладонь с той особенной силой, которая появляется у людей, готовых довериться друг другу в самом опасном путешествии.

Мы двинулись вперёд.

Тоннель вился под землёй, иногда расширяясь до размеров небольших залов, иногда сужаясь до такой степени, что нам приходилось протискиваться боком, прижимаясь к холодному камню. Стены здесь были покрыты какими-то обрывочными фуиндзюцу. Наверное, во времена появления Конохи и союза с Узушио мастера печатей позаботились об этом месте, установив здесь внушительную защиту. Впрочем, на сегодняшний день подавляющее большинство этих фуиндзюцу было разряжено сунувшими в петлю ниндзя других деревень. А другая часть явно была недееспособна из-за пролетевшего времени. Наверное, именно по этой причине и установили заслон на входе от посторонних. организмом, дышащим в такт воле Данзо.

Конан рассматривала эти остатки с особым вниманием. В печатях она не сильно разбиралась, пусть я и пытался учить её, но все же дух исследователя начал пробуждаться и в ней. Хех, пожалуй, именно так я влиял на неё.

— Это место... — прошептала она, когда мы остановились на короткий привал в одном из залов, где сохранились деревянные скамьи и стол. — Неприятно давят… Наверное, у этого места есть своя страшная история.

Я оглядел помещение. Когда-то здесь, вероятно, была столовая для младшего персонала или комната отдыха между сменами. Сейчас от уюта не осталось и следа. Нас окружал голый камень, покрытый плесенью, да ржавые скобы, вбитые в стены.

— Ты права. История этого места до ужаса жуткая, — заговорил я мрачным тоном, который прокатился многократным эхом по помещению. — Когда на первой Мировой Войне ниндзя погиб Тобирама Сенджу, эти катакомбы использовали для переноски раненых с поля боя. Так что не удивляйся. Местные стены и вправду пропитаны кровью, болью и страданиями.

Рука Конан в моей дрогнула. Она явно представила, каким было прошлое этих катакомб, не забыв припомнить и то, что часть моего детства проходила в них. моё детство в этих коридорах. Я ничего не сказал ей. Слова здесь были бесполезны, поэтому я лишь покрепче сжал её руку, выражая поддержку.

Мы отдохнули около часа, перекусив сухими пайками, которые Конан предусмотрительно захватила из дома, и двинулись дальше. Ориентироваться в этих катакомбах было не очень легко. Да, я обучался в этих местах, но это было, кажется, в прошлой жизни. К тому же, эта часть катакомб была недоступна мне. Хорошо, что нарисованная мной по памяти карта оказалась достаточно точной.

Через несколько часов пути мы упёрлись в первую серьёзную преграду. Тоннель перед нами был полностью завален каменными глыбами, смешанными с землёй и корнями деревьев, проросшими сквозь трещины сверху. Я остановился, изучая завал. Моё восприятие скользнуло вглубь каменной массы, пытаясь оценить её объём и структуру.

— Здесь использовали ниндзюцу Земли, — констатировал я, проводя рукой по поверхности ближайшего валуна. — Кто-то специально обрушил свод, чтобы перекрыть проход. Возможно, это случилось при ликвидации «Корня» или во время каких-то внутренних разборок.

— Сможем обойти? — спросила Конан, оглядывая стены в поисках альтернативных ходов.

— На это уйдет слишком много времени, — ответил я, покачав головой. — Придётся расчищать. Отойди подальше.

Конан нехотя отпустила мою руку и отошла на десяток метров назад, укрывшись за выступом стены. Я остался один перед многометровой толщей камня, которая отделяла нас от выхода.

Я поднял руку и сосредоточился.

«Распад» — это тончайший инструмент, требующий абсолютного контроля и понимания того, что именно ты хочешь уничтожить. Сейчас было очень важно не переборщить с его использованием. Излишняя мощь могла привести к дополнительному обрушению, которое может привлечь внимание ниндзя. Лучше действовать максимально осторожно и не спешить. В идеале подобрать нужный объем чакры и создать проход, аккуратно разобрав каменную массу на фрагменты.

Я начал с края, постепенно вгрызаясь в толщу камня. Моя чакра пульсировала, формирую зону аннигиляции, которая превращала камень в мелкую крошку, оседающую у моих ног. Я работал медленно и методично, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы оценить устойчивость свода и направление следующего удара.

Прошло, наверное, около часа, прежде чем я пробил первый метровый слой. За ним оказалась небольшая полость, образовавшаяся при обрушении. В ноздри ударил спёртый воздух, насыщенный запахами гнили и сырости. Пришлось прервать работу еще на некоторое время и дать выветриться этой гадости.

Конан периодически подходила ко мне, принося воду. Она молча наблюдала за работой. Из-за постоянно концентрации, у меня лбу выступил пот, начавший смешиваться с каменной пылью на моём лице. Процесс, на удивление, оказался очень трудоемким, учитывая все условия. Хотя, если воспринимать это как тренировку контроля, то это было очень даже неплохо.

Второй слой поддавался сложнее. Здесь камни стали крупнее и держались на каком-то подобии каркаса из старых деревянных балок, которые когда-то укрепляли свод. Мне приходилось работать ещё осторожнее, чтобы не спровоцировать новое обрушение. Учитывая, что мы углубились в созданный мной туннель, небольшое обрушение могло вызвать каскадную реакцию, похоронив нас обоих под многометровой толщей породы.

Я использовал «Распад» точечно, вырезая балки по частям и давая камням возможность сползать вниз под собственным весом, а затем разбирал уже упавшие глыбы. Да, это была просто прекрасная тренировка контроля, но к тому моменту, когда я пробил второй слой, моя чакра была истощена наполовину.

— Отдохни, — тихо бросила Конан, когда я в очередной раз остановился, опираясь рукой о стену и тяжело дыша. — Ты не сможешь продолжать в таком темпе.

Я хотел возразить, но… она была права. Завал оказался серьёзнее, чем я предполагал, и если я выдохнусь до конца, мы застрянем здесь на еще больший срок, пока я буду восстанавливаться. Лучше не доводить себя до истощения. К тому же, нельзя было забывать о потенциальной охране.

— Да, часок отдыха не повредит, — согласился я, опускаясь на каменный пол и прислоняясь спиной к стене.

Конан села рядом и положила голову на мое плечо, доставая из печати-хранения бенто.

— Держи, — протянула она мне.

— Спасибо,— искренне поблагодарил я и приступил к трапезе.

Ровно через час я поднялся и продолжил.

Третий слой оказался последним. За ним открылся относительно чистый тоннель, уходящий вперёд, и я с облегчением выдохнул, чувствуя, как напряжение последних часов начинает отпускать мои мышцы. Конан подошла и вытерла моё лицо влажной тканью, которую достала из складок своей одежды.

— Ты справился, — с улыбкой заявила она, убирая с моего лица грязь.

— Ещё не совсем, — подметил я, улыбнувшись в ответ. — Но мы уже вышли на финальную прямую.

Мы двинулись дальше. Теперь тоннель пошёл вверх, постепенно поднимаясь к поверхности. Воздух становился свежее, насыщеннее кислородом и запахами хвои, влажной земли, цветущих трав. Ох, Коноха была уже близка.

Последние метры я шёл особенно осторожно, сканируя пространство впереди, и это было не зря. Моё восприятие обнаружило пару источников чакры небольшой пещере, служившей постом охраны.

— Чуунины, — прошептал я, останавливая Конан жестом. — Двое дежурят прямо у выхода.

Она замерла, отправляя вперед рой бумажных существ.

— Да, ты оказался прав. Охрану на входе все же выставили, — через минуту отметила Конан.

— Все хорошо, — успокаивающе заговорил я, — Не похоже, что они заметили наше продвижение по туннелю, иначе бы встречали нас точно не местные охранники, а кто-то посерьезнее.

— Это да, но все же, что будем делать? Ждать, когда они уснут? — спросила Конан, прикидывая в голове варианты.

Я повернулся к стене тоннеля и провёл по ней рукой, оценивая толщину породы.

— Мы не пойдём через их пост, — бросил я, понимая, что проскользнуть мимо этих двух вообще не проблема. Мое восприятие нащупало более вескую причину действовать иначе. У выхода стояли сигнальные печати, которые вполне могли сработать от нашего приближения.

— М? И как мы тогда… А-а! Ты хочешь создать новый проход? — быстро догадалась Конан.

— Верно.

Мы прошли чуть дальше по туннелю, и я начал работать Распадом с удвоенной осторожностью, создавая параллельный тоннель, уходящий в сторону от основного. Каждый сантиметр породы бесшумно исчезал, превращаясь в мельчайшую пыль, которую я тут же нейтрализовал, не давая ей распространяться по воздуху. Я вёл наш новый проход под небольшим углом, обходя зону, где дежурили чунины, и выходя к поверхности метрах в десяти от их поста.

Это была ювелирная работа. Я не мог позволить себе ни одного лишнего звука или вибрации, которая выдала бы наше присутствие. Каждое движение должно было быть точным до миллиметра, а каждое применение силы — дозированным до предела.

Конан стояла за моей спиной, не переставая наблюдать за охраной через свои оригами. Если что-то пойдет не так, и эти ребята заметят неладное, времени будет в притык, чтобы спрятаться. Кроме того, она создала бумажный барельеф, копирующий форму стены. В целом, если не вглядываться, отличить его от настоящей стены будет сложно, но… любое касание сразу раскроет подделку.

Когда мои пальцы уже ощущали приближение поверхности, сквозь камень начали пробиваться голоса. Тонкая прослойка породы отделяла нас от пещеры, где дежурили чунины. Мой обострённый слух, усиленный чакрой, улавливал каждое слово.

— ...и тогда Хокаге-сама лично вышел к воротам, представляешь? — говорил один молодым голосом, полным искреннего восхищения. — Говорят, он одним своим присутствием заставил послов из Кумо передумать начинать войну.

— Да ладно, не преувеличивай, — отвечал второй, чуть старше, но в его тоне тоже слышались нотки уважения. — Хотя да, Третий действительно легенда. Я когда на экзамене на чуунина его впервые увидел, у меня аж коленки задрожали. А он просто стоял и смотрел на нас, даже не пытаясь давить.

— А ты думаешь, мы когда-нибудь до такого уровня дорастём?

— Ну, до уровня Хокаге — вряд ли. Такие, как он, раз в двадцать лет рождаются. Но стать сильным джоунином и приносить пользу деревне... я ради этого и в ниндзя пошёл. Мои родители обязательно будут гордиться.

— Да, я тоже. Моя мать всегда говорит: “Воля Огня — это не просто слова. Это когда ты готов защищать своих близких, даже если придётся умереть”. И Хокаге-сама — живое воплощение этой воли. Говорят, он всех своих учеников лично с поля боя вытаскивал, рискуя собой постоянно.

Повисла короткая пауза, нарушаемая шорохом ветра где-то над нами.

— Слушай, а ты правда веришь, что мы когда-нибудь попадём в настоящий бой? Не на учениях, а по-настоящему?

— Надеюсь, что нет. Война — это кровь и грязь. Но если придётся... я готов пролить кровь, ради защиты Конохи и Хокаге.

Я слушал этот разговор, ощущая паршивый вкус горечи, иронии и, если честно, лёгкой зависти. Эти мальчишки, наивные, полные веры в свою правоту, даже не подозревали, как устроен мир на самом деле. Для них Хокаге был не просто политиком и главой деревни, а почти божеством, живым символом всего светлого и правильного. Они верили в Волю Огня так же искренне, как когда-то, в прошлой жизни, верили в героев простые люди в моём мире.

Пропаганда Воли Огня работала безотказно, превращая обычных парней в идеальных солдат, готовых умирать за идею, которую они даже не могли до конца сформулировать. Система, построенная на жертвенности и вере, была устойчивее любой диктатуры.

Конан, стоявшая рядом, должно быть, почувствовала моё состояние, потому что её рука легла мне на плечо, и она чуть сжала пальцы, безмолвно спрашивая, всё ли в порядке.

Я кивнул, возвращаясь к работе.

Через сорок минут моя рука пробила последний слой породы, и в образовавшееся отверстие хлынул живой воздух, пахнущий лесом и свободой. Я расширил проход настолько, чтобы мы могли пройти, и жестом пригласил Конан вперёд.

Она выбралась первой. Я последовал за ней, и через мгновение мы стояли на мягкой лесной подстилке, окружённые высокими соснами, сквозь кроны которых пробивались лучи утреннего солнца. Где-то вдалеке, за стеной деревьев, угадывались очертания горы с высеченными лицами Хокаге. Кажется, именно там Конан мечтала побывать, слушая рассказы Джирайи.

Я оглянулся назад. Наше отверстие выходило из-под корней старого дерева, в нескольких десятках метров от которого виднелся каменный выступ. Чунины даже не почесались. Это было хорошим знаком. Я повернулся к Конан, чтобы попросить её замаскировать наш выход, но слова застряли в горле.

Девушка улыбалась, а по её щекам бежали соленые дорожки слез, делая золотистые глаза еще более выразительными.

— Мы в Конохе? — каким-то детским голосом спросил она.

— Да, — ответил я, беря её за руку. — Мы в Конохе, и теперь нам нужно найти место, где можно затаиться и понять, что делать дальше.

Конан повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул огонь благодарности.

— Спасибо, Томура… — с этими словами она поцеловала меня в губы, застав меня врасплох. Короткий соприкосновение не продлилось и пары секунд, после чего девушка оторвалась и сделала шаг вперед, потянув меня за собой. — Пошли быстрее! Мне не терпится увидеть это место!

Глава 54

Утро в Конохе встретило нас запахом свежеиспечённого хлеба и далёкими голосами торговцев, зазывающих первых покупателей. Мы остановились в небольшой гостинице на окраине. Здесь хозяева не задавали лишних вопросов, если платишь вперёд. Я сидел на татами, прислонившись спиной к стене, и наблюдал, как Конан колдует над небольшим зеркальцем и набором баночек, которые она раздобыла ещё в Стране Волн.

– Закрой глаза, – попросила она. Выглядела девушка очень сосредоточенной, невольно вызывая улыбку.

Я подчинился. Её прохладные и уверенные пальцы коснулись моего лица. Лёгкими и невесомыми движениями она наносила какой-то состав, разглаживая то, что время и открытые узлы сделали с моей кожей. Глубокие складки у губ, следы постоянного напряжения на лбу и моя особенная жёсткость в чертах постепенно исчезали под её руками.

– Ты превращаешь меня в мальчика, – заметил я, когда она позволила мне открыть глаза и приступила к моим волосам.

– В молодого человека, – поправила она, и на её устах мелькнула улыбка. – Который просто путешествует со своей… спутницей. Нам же не нужно лишнее внимание, ведь так?

– Ага.

Краска для волос легла ровно, превратив мою седину в угольно-чёрную шевелюру. Я взглянул в зеркало и на мгновение замер. Оттуда на меня смотрел совершенно другой человек. Черты лица остались моими, но исчезла та глубокая, въевшаяся в кости усталость, которая выдавала во мне человека, прошедшего через десятки смертей. Если не всматриваться в манеру держаться и особую текучесть движений, которую выработана годами практики, меня можно было принять даже за кого-то из клана Учиха. Острота черт линий лица и разрез глаз у нас почти идентичные.

– Теперь моя очередь, – сказал я, поднимаясь.

Конан удивлённо приподняла бровь, но спорить не стала. Она вообще редко спорила по пустякам. Её длинные и синие, как ночное небо над Амегакурой, волосы легли в мои ладони. Я работал осторожно, стараясь не дёргать и не причинять дискомфорта, хотя в руках у меня была сила, способная крушить камни. Краска, которую я выбрал, была светлой, превращая одну особу в пепельную блондинку. Когда я закончил и Конан взглянула на своё отражение, она тихо рассмеялась.

– Я похожа на куклу, – заявила она без тени обиды.

– Ты похожа на девушку из хорошей семьи, которая решила посмотреть мир, – отметил я. – Именно такой образ нам и нужен.

Макияж, впрочем, являлся лишь цветочками. Основная работа по маскировки ложилась на меня, ибо обычной смены личины было недостаточно для закрытия личности в Конохи.

Хорошо, что у меня уже был опыт работы с фуиндзюцу в рамках задачи сокрытия чакры. На одной из миссий в Акацуки нам требовалось проникнуть в Сунагакуре, чтобы оценить силу джинчурики. Несмотря на то, что пройти через врата не являлось проблемой (связи Сасори творили чудеса), нам следовало сохранить инкогнито внутри поселения ниндзя. Для этого я разработал специальную печать, экспериментируя с разными конфигурациями практически целый месяц. Обычные печати подавления работали слишком примитивно, просто сжимая чакру и делая её менее заметной. Вот только опытный сенсор легко чувствовал сам факт «сжатия», из-за чего раскусить

Моя печать работала иначе. Идея заключалась в перераспределении энергии и закрытии источника.

Я нанёс тонкие линии на внутреннюю сторону предплечья Конан, где их легко было скрыть рукавом. Чакра потекла по новым каналам, которые я создал, равномерно распределяясь по всему телу, создавая иллюзию обычного, ничем не примечательного объёма. Со стороны казалось, что перед тобой стоит девушка с небольшим запасом сил.

Себе я нанёс такую же печать, спрятав линии под волосами у самого основания черепа. Когда я активировал её впервые, ощущение было странным. Я будто бы надел тесную одежду, которая сковывает движения, но терпеть можно. Моя чакра, привыкшая бить ключом, успокоилась, растеклась и приняла облик спокойной реки вместо бушующего водопада.

Утром мы отправились в резиденцию Хокаге.

Я думал, что процедура регистрации займёт час, ну максимум два, но я ошибался. Бюрократическая машина Конохи, которую я помнил ещё по прошлой жизни, работала неспешно и обстоятельно, перемалывая наши документы с той же методичностью, с какой жернова перемалывают зерно.

Сначала был длинный коридор с десятками окон, где мы заполняли бесконечные анкеты. Имя, возраст, место происхождения, цель визита, предполагаемый срок пребывания, наличие родственников в деревне, профессиональные навыки. Конан, наученная мной, писала спокойно и уверенно, нигде не задумываясь слишком надолго. Мы создали достаточно правдоподобную легенду, чтобы объяснить наши перемещения, и достаточно скучная, чтобы не привлекать внимание. По ней мы являлись торговцами редких трав.

После заполнения всех документов, настала очередь проверок на вшивость.

Все началось с сенсора из клана Яманака. Это был молодой человек с усталыми глазами и вечной чашкой чая в руке. Он попросил нас сесть напротив и закрыть глаза, а когда мы открыли их, удовлетворённо кивнул и поставил какую-то отметку в своих бумагах. Моя печать выдержала испытание. Он явно не смог нащупать полную мощь наших источников чакры, частично закрытых при помощи печати.

Затем нас отвели к эксперту по ниндзюцу, который проверял, не являемся ли мы ниндзя из вражеских деревень. Он задавал вопросы различного рода. Они касались базовых техниках шиноби и нашего общего представления о том, кто такие ниндзя. Ну и да, он записывал ответы в толстую тетрадь с регулярной периодичностью, проверяя нас на благонадежность, задавая похожие на предыдущие вопросы, но добавляя какие-то детали. Я отвечал достаточно уверенно, изображая человека, который имеет свое представление о мире.

Вопросы о том, отступники мы или нет, отпадали сами собой после проверки документов. Наши бумаги, которые я кропотливо подделывал через посредников, выглядели безупречно. Печати, подписи и даже потёртости на углах были выверены до мельчайших деталей.

К полудню нас проводили в комнату, которая заставила моё сердце на мгновение сбиться с ритма. Это была камера для допросов, представляющая небольшое помещение с бетонными стенами и единственным источником света, бьющим прямо в лицо. За столом напротив сидел человек, которого я помнил совсем другим. Это был Морино Ибики.

Когда-то, много лет назад, когда я ещё был Тенку Шимурой и проходил экзамен на чуунина вместе с Итачи, этот человек стоял в зале и объяснял правила первого этапа. Тогда на его голове не было шрамов, а в глазах горел тот особенный огонь, который отличает молодых и амбициозных ниндзя, уверенных в своей правоте. Сейчас передо мной сидел ветеран. Лицо пересекали глубокие морщины. На лбу залегли складки, а на голове, где раньше была копна роскошных волос, теперь виднелись следы старых ран, зашитых грубо и наспех.

– Садитесь, – вежливо попросил он, рукой указывая на стул. – Вопросов будет немного.

Я сел напротив, сохраняя на лице выражение вежливого недоумения. Конан осталась стоять у стены, изображая скромную спутницу, которая не лезет в дела своего компаньона.

Ибики начал с базы, уточняя детали о том, откуда мы, чем занимаемся, и почему выбрали именно Коноху. Я отвечал спокойно, нигде не сбиваясь. Легенда была отработана до автоматизма, и я чувствовал, как каждое моё слово ложится в общую картину, которую Ибики выстраивал у себя в голове.

Потом вопросы стали сложнее. Он спрашивал о моём прошлом, пытаясь вызнать, где я учился обращаться с чакрой, и в связи с чем выбрал профессию торговца, а не шиноби. Это было не очень приятно, но огромный опыт в манипуляциях и лжи у меня присутствовал, так что я уверенно держал натиск.

В какой-то момент Ибики остановился и посмотрел на меня изучающим взглядом.

– У вас знакомое лицо, – неожиданно огорошил он. – Мы раньше не встречались?

Внутри меня всё на мгновение сжалось, но я позволил себе лишь лёгкое удивление на лице.

– Вряд ли, – ответил я с вежливой улыбкой. – Я впервые в Конохе. Возможно, я просто похож на кого-то из местных.

Ибики кивнул, но взгляда не отвёл. Его глаза особенно сильно сощурились, явно пытаясь поймать меня на лжи. Кроме того, его чакра, которая на протяжении всего разговора и так исследовала меня, в этот момент стала более агрессивной. Благо, моя печать работала безупречно, а контроль над собственными эмоциями был отточен годами тренировок в «Корне» и Акацуки.

– Хорошо, – медленно произнес он, откидываясь на спинку стула. – Документы в порядке, проверки пройдены. Можете забирать свои бумаги и быть свободными.

Он протянул мне стопку листов, и я взял их. Напряжение последних часов начало постепенно отпускать мышцы.

– Спасибо за потраченное время, – любезно высказался я, поднимаясь.

– Постойте, – остановил меня Ибики. Я замер, готовый к любому развитию событий. – Если вы действительно торговцы травами, – продолжил он с какой-то человеческой заинтересованностью в голосе, – обратите внимание на лавку «Зелёный лист» в восточном квартале. Хозяйка там толковая, цены не дерёт. Скажете, от меня рекомендацию.

Я позволил себе искренне улыбнуться, насколько это было возможно в данной ситуации.

– Обязательно зайдём. Благодарю за совет.

Мы вышли из резиденции Хокаге, и солнечный свет ударил в глаза, заставив на мгновение прищуриться. Конан шла рядом. Её рука на секунду коснулась моей.

– Это было... – шепотом заговорила

– Да, – перебил я, не давая ей закончить. – Потом.

Мы углубились в улочки Конохи, и я позволил себе наконец выдохнуть. Регистрация оказалась позади. Проверки были пройдены. Мы легализованы в самом сердце вражеской территории.

Мы вернулись в гостиницу уже ближе к вечеру. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо над Конохой в тёплые оранжево-розовые тона. Хозяйка, пожилая женщина с добрыми морщинистыми руками, встретила нас приветливым кивком и поинтересовалась, не хотим ли мы ужин. Конан ответила за нас обоих, и я в очередной раз отметил, как естественно она вживается в роль моей спутницы, не перетягивая на себя внимание, но и не теряясь в тени.

В нашей комнате я первым делом скинул сандалии и растянулся на татами, прикрыв глаза. День выдался длинным, и хотя физически я не участвовал в бою, ментальное напряжение, связанное с необходимостью постоянно следить за каждым словом и контролировать каждое движение, выматывало не меньше, чем схватка с джинчурики. Конан присела рядом.

– Ты молодец, – похвалила она. – Сегодня всё прошло идеально.

– Ибики что-то почувствовал, – ответил я, не открывая глаз. – Он не подал виду, но тот взгляд в конце... Он что-то заподозрил.

– Он заподозрил, что твоё лицо ему знакомо, – поправила Конан. – Это не то же самое, что распознать в тебе опасного преступника. Люди часто видят знакомые черты в незнакомцах, особенно если те похожи на кого-то из их прошлого.

Я открыл глаза и посмотрел на неё. В сумерках, заползающих в комнату, её новые светлые волосы имели необычный серебряный окрас. Это зрелище на мгновение лишило меня дара речи. Она поймала мой взгляд и слегка смутилась, отвернувшись к окну.

– Что? – спросила она с лёгкой настороженностью.

– Ничего, – тепло отозвался я. – Просто ты красивая. Даже не верится, что такая девушка согласилась бежать со мной на край света.

Конан фыркнула, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

– На край света мы ещё не добежали, – заметила она. – А вот до ужина добежать стоит. Я слышала, как хозяйка говорила о каком-то особенном рагу, которое готовят только по пятницам.

Ужин подали в общей зале, где кроме нас сидело ещё несколько постояльцев. Двое пожилых торговцев увлечённо обсуждали цены на рис, а молодой парень в потрепанной форме молча поглощал лапшу, уткнувшись в газету. Мы заняли столик в углу, откуда хорошо просматривался вход, и я машинально отметил про себя все пути отступления, хотя разумом понимал, что в этой тихой гостинице нам ничего не угрожает.

Рагу оказалось действительно вкусным. Густое, наваристое и с крупными кусками мяса, правильно перемешанными с овощами. Эта еда просто таяла во рту. Конан ела как-то особенно изящно, будто пыталась пародировать какую-то аристократку.

– Ты будешь есть или так и будешь пялиться? – спросила она, не поднимая глаз.

– Успею, – отмахнулся я. – Знаешь, я никогда не думал, что буду сидеть в обычной гостинице, есть обычное рагу и чувствовать себя... нормально.

– Нормально? – переспросила она, поднимая на меня взгляд.

– Спокойно, – поправился я. – Без ощущения, что через минуту начнётся бой и мне придется кулаками выгрызать свое право на жизнь, – я усмехнулся, осознавая, насколько сильно я изменился. Паранойя, кричащая о том, что за любым углом меня ждет ловушка, тихо помалкивала где-то в углу сознания, совершенно не мешая наслаждаться этой… жизнью.

Конан отложила палочки и осторожно взяла мою руку.

– Хех, времена меняются, – медленно заговорила. – И люди тоже меняются. Когда-то ты даже спал с одним открытым глазом.

– С тех пор много воды утекла, и я сильно изменился.

– И что же изменилось? – с задорным ехидством уточнила Конан.

– У меня появилось сердце, благодаря тебе…

Она слегка покраснела, пробурчав что-то внятное себе под нос, после чего вернулась к трапезе.

После ужина, за окнами окончательно стемнело и на улицах зажглись первые фонари. Я предложил прогуляться. Конан удивлённо приподняла бровь, но согласно кивнула. Мы переоделись в более лёгкую одежду. Я накинул простую тёмную куртку и штаны, а она нырнула в лёгкое светлое платье, которое купила ещё в Стране Волн и до сих пор не решалась надеть. Сейчас, глядя на неё в этом наряде, я понял, почему она колебалась – она была прекрасна до невозможности, до лёгкой боли в груди.

Мы вышли в ночную Коноху.

Город жил своей жизнью, даже когда солнце скрылось за горизонтом. Лавки потихоньку закрывались, уступая место небольшим закусочным и чайным домам, откуда доносился смех и звон посуды. По улицам прогуливались парочки, спешили по домам запоздавшие прохожие, и где-то вдалеке слышались крики ночных торговцев, предлагающих жареные каштаны и сладкие рисовые шарики.

Я вёл Конан не по главным улицам, а тайными тропами, которые знал с детства. Мы поднялись на невысокий холм, откуда открывался вид на центральную площадь, всё ещё освещённую фонарями, и я показал ей здание Академии ниндзя, где должны учиться все будущие ниндзя.

– Там учат детей самым основам, – рассказывал я, глядя на тёмные окна. – Контроль чакры, базовые техники, теория. Жаль, что мне не довелось пройти обучение в этом месте, потому что... – я не закончил, погружаясь в воспоминания о сдаче экзамена и становлении генином.

– Ты скучаешь по тем временам? – спросила Конан.

– Нет, – ответил я честно. – Не скучаю. Я слишком хорошо помню, что было потом. Но иногда я думаю, каким бы я стал, если бы всё сложилось иначе. Если бы не Данзо, не «Корень», не все эти смерти.

– Ты бы не стал собой, – тихо подчеркнула она. – И мы бы никогда не встретились.

Я посмотрел на неё и понял, что она права. Все эти потери и бесконечные битвы привели меня сюда, на этот холм, рядом с этой женщиной. И если бы мне предложили выбрать другой путь, я бы отказался.

Мы двинулись дальше, и я продолжил показывать ей места, которые помнил с детства – старый мост через реку Нака, где мальчишки ловили рыбу, тренировочные полигоны, где генины отрабатывали удары, небольшую рощу за кварталом Учиха, которая теперь, после резни, стояла заброшенной и тихой. О клане Учиха я рассказывать не стал. Эти раны были еще слишком свежи, да и побаивался я пробудить призраков.

В какой-то момент мы вышли на небольшую улочку, где было неожиданно людно для позднего вечера. Присмотревшись, я понял причину – здесь располагался популярный онсэн, и посетители выходили из него распаренные, довольные, с влажными волосами. Конан с любопытством разглядывала вывески, и я поймал себя на мысли, что, возможно, стоит привести её сюда в один из дней, просто чтобы она почувствовала, каково это, расслабиться в горячей воде после долгого пути.

И тут мы услышали крик.

– ДА! ИМЕННО ТАК! ЕЩЁ ДЕСЯТЬ КРУГОВ, И МЫ ДОКАЖЕМ, ЧТО ЮНОСТЬ НЕ ЗНАЕТ ГРАНИЦ!

Я обернулся и увидел две фигуры, бегущие по улице с такой скоростью, словно за ними гнались все демоны этого мира. Впереди, широко улыбаясь и размахивая руками, бежал мужчина в зелёном обтягивающем трико, с нелепой, почти карикатурной причёской и густыми бровями, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. За ним, едва поспевая, нёсся мальчик примерно того же возраста, что и Наруто, одетый в такое же трико и с выражением фанатичной преданности на лице.

– Гай-СЕНСЕЙ! – кричал мальчик задыхаясь. – Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! МОИ НОГИ...

– НЕТ НИЧЕГО НЕВОЗМОЖНОГО ДЛЯ ТЕХ, КТО ВЕРИТ В СИЛУ ЮНОСТИ! ЕЩЁ ПЯТЬ КРУГОВ, И МЫ СТАНЕМ ЕЩЁ СИЛЬНЕЕ!

Они пронеслись мимо нас, подняв тучу пыли, и скрылись за поворотом, откуда ещё долго доносились их воодушевлённые крики.

Я замер, глядя им вслед, и почувствовал, как внутри меня что-то странное происходит. А потом Конан тихо хихикнула. Я повернулся к ней и увидел, что она прикрывает рот ладонью, пытаясь сдержать смех, но её глаза сияли.

– Это... это было... – начала она и не смогла закончить, потому что смех прорвался наружу.

Я смотрел на эту женщину, которая прошла через ад гражданской войны, став ангелом смерти в Акацуки, и испытывал озадаченность от её искреннего и звонкого смеха. Сейчас она так походила на девчонку, увидевшую что-то до невозможности нелепое.

И тогда я тоже засмеялся.

Мы стояли посреди ночной улицы и смеялись над двумя идиотами в зелёных трико, которые бегали кругами, прославляя силу юности. Это было так абсурдно и невозможно, не вписываясь ни в одну из картин мира, которые существовали в моей голове, что я не мог остановиться.

– Кто... кто это был? – спросила Конан, вытирая выступившие слёзы.

– Майто Гай, – ответил я, всё ещё улыбаясь. – Джоунин Конохи, специалист по тайдзюцу. Говорят, он – величайший мастер тайдзюцу в мире. А тот мальчик – это, по всей видимости, его ученик.

– Они всегда такие?

– Всегда, – подтвердил я. – Это вовсе не спектакль и не маска. Они действительно так живут каждый день.

Конан покачала головой, всё ещё посмеиваясь, и взяла меня под руку.

– Знаешь, – сказала она, – этот мир начинает мне нравиться.

Мы пошли дальше. Я вёл её к той самой горе, которую она мечтала увидеть. Дорога становилась круче, но мы не спешили, наслаждаясь ночной прохладой и тишиной, которая опускалась на город по мере того, как мы поднимались.

Гора Хокаге возвышалась над Конохой, как немой страж, хранящий память о тех, кто когда-то руководил этой деревней. Четыре лица, высеченные в камне, смотрели в ночное небо. В свете луны лики казались почти живыми, демонстрируя суровую мудрость правителей.

Мы остановились на смотровой площадке, откуда открывался вид на всю деревню. Огни Конохи мерцали внизу, как россыпь звёзд, упавших на землю. Где-то там, в этом море огней, спали шиноби, торговцы, дети, старики.

Конан стояла рядом, и её рука начала подрагивать в моей дрожит.

– Я мечтала об этом, – радостно зашептала она. – Когда Джирайя рассказывал о горе с лицами Хокаге, я представляла, как выглядит это место. Но реальность... она прекраснее любых слов.

Я обнял её за плечи, притягивая ближе, и она прильнула ко мне, положив голову мне на грудь.

– Спасибо, – прошептала она.

– За что?

– За то, что привёл меня сюда, не испугавшись рискнуть.

Я не нашёл слов, которые могли бы ответить на это. Вместо этого я просто стоял, обнимая её, и смотрел на Коноху, раскинувшуюся внизу. Деревня, которая когда-то была моим домом, была прекрасна.

Луна поднялась высоко, заливая всё вокруг серебристым светом. Огромные и яркие, как бывает только в чистом ночном небе, звезды усыпали небосвод. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, и ветер донёс запах цветущих вишен из деревни внизу.

– Томура, – позвала Конан.

– Ммм?

– Я счастлива.

Я посмотрел на её лицо, освещённое луной, и увидел отражение звезд в глазах. Впервые за всю свою жизнь, я тоже почувствовал это…

– Я тоже, – признался я.

Глава 55

Солнце уже клонилось к закату. Какаши Хатаке, оставив своих утомленных дальней дорогой учеников, поднялся по знакомым ступеням административного здания и направился к кабинету Третьего Хокаге. В коридорах было тихо. Рабочий день уже закончился, и лишь редкие сотрудники канцелярии попадались навстречу, провожая его короткими взглядами, полными любопытства. Вести о возвращении команды с задания еще не успели разлететься по округе.

Хирузен Сарутоби сидел за своим массивным столом, заваленным свитками и документами. В свете масляной лампы его лицо казалось еще более изрезанным морщинами, чем обычно. Он поднял взгляд на вошедшего Какаши и жестом указал на свободный стул напротив, откладывая в сторону длинную трубку, из которой еще вилась тонкая струйка дыма.

Какаши опустился на стул и позволил себе на мгновение откинуться на спинку, давая телу расслабиться после долгого пути. Он уже кратко доложил о выполнении основной миссии, используя свой призыв. Мост в Стране Волн был достроен, заказчик остался доволен, а команда была цела. Но главные новости, что заставили его ускорить возвращение и практически не останавливаться на привалах, он приберег для этого разговора, считая, что о таком лучше докладывать лично.

Хирузен молчал, выжидающе глядя на своего подчиненного поверх очков. В этом взгляде читалась привычная мудрость и спокойствие, но Какаши, знавший его достаточно долго, уловил и тень напряжения. Старик уже чувствовал, что разговор пойдет о чем-то серьезном.

– Шигараки Томура, – произнес Какаши без предисловий.

Хирузен медленно кивнул, словно ожидал именно этих слов. Он сложил руки перед собой на столе. Его пальцы на мгновение сцепились в замок, прежде чем он заговорил:

– Джирайя несколько месяцев назад тоже докладывал о встрече с ним. Он упоминал одну любопытную деталь — по его словам, Шигараки заявил, что больше не состоит в Акацуки. Тогда эта информация показалась мне не более чем тактическим ходом, попыткой усыпить бдительность или выиграть время. Мы не могли ей доверять, ведь слишком многое было поставлено на карту.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил:

– Но теперь, учитывая твой доклад, это начинает обретать иной смысл. Два независимых источника при двух разных обстоятельствах предоставляют одну и ту же информацию. Совпадение, конечно, возможно, но такое случается слишком редко.

Какаши слушал молча, давая Хокаге возможность высказаться до конца. Он знал эту манеру разговора еще с детства. Старик всегда прокручивал информацию со всех сторон, прежде чем перейти к вопросам, и перебивать его в такие моменты было не просто невежливо, но и тактически неверно.

– Что он делал в Стране Волн? – спросил наконец Хирузен. – Ты успел понять цель его присутствия там?

Какаши покачал головой, давая весьма однозначный ответ, который нельзя было трактовать как-то иначе.

– Никакой активности, – ответил он ровным голос, хотя внутри он сам до сих пор переваривал эту встречу. – Он не охотился за Наруто, не пытался завербовать местных и не вмешивался в политику строительства моста. Он просто... наблюдал. А вмешатлся только тогда, когда Забуза атаковал, и вмешался исключительно из-за Кубикирибочо.

Хирузен приподнял бровь, и Какаши счел нужным пояснить:

– Этот меч раньше принадлежал Джузо, одному из Семи Мечников Тумана, который состоял в Акацуки. По словам Томуры, Джузо был его первым напарником в организации. Судя по тому, с какой яростью он отреагировал на меч в чужих руках, между ними существовала связь, выходящая за рамки простого служебного партнерства.

– Значит, личные мотивы, – задумчиво произнес Хирузен. – Это интересно. Очень интересно. Шигараки Томура, судя по всем донесениям, всегда действовал с холодной расчетливостью, и вдруг такая эмоциональная вспышка.

– Я тоже обратил на это внимание, – подтвердил Какаши. – Он был готов уничтожить Забузу на месте, но в последний момент что-то остановило его. Он отпустил мечника, вернул ему меч и поставил условие — доказать, что тот достоин носить оружие Джузо. Это было... нерационально. С тактической точки зрения глупо оставлять врага в живых, особенно такого опасного, как Момочи Забуза. Но он сделал это.

Хирузен откинулся на спинку кресла, и его взгляд ушел куда-то в сторону. За окном уже сгущались сумерки. В наступившей тишине было слышно лишь потрескивание масляной лампы да далекие голоса с вечерних улиц Конохи.

– Если он действительно покинул Акацуки, – медленно произнес Хокаге, словно пробуя эту мысль на вкус, – то его появление в Стране Волн может означать многое. Возможно, он ищет убежища и пытается залечь на дно. Вероятно, у него есть какая-то своя цель, не связанная с интересами организации. Но возможно и другое — это приманка, чтобы отвлечь наше внимание от настоящей угрозы.

Какаши понимающе кивнул, давая старику возможность додумать эту мысль до конца. Хирузен не нуждался в подсказках, когда дело касается анализа подобных ситуаций.

– Ты считаешь, есть смысл отправить отряд для более тщательного расследования? – наконец спросил Хокаге, возвращая взгляд к Какаши.

– У меня не было времени на полноценное расследование, – признался Какаши, которому явно пришлось такое не по душе. – Мне нужно было доставить команду в деревню и доложить о выполнении контракта. Но если отправить группу сейчас, опросить местных жителей, проверить заброшенные дома в округе — возможно, удастся найти что-то, что укажет на его дальнейшие планы. Где он останавливался, с кем общался, куда направился после ухода. Такая информация может оказаться ценной.

Хирузен задумался, взвешивая все аргументы. На Сарутоби висел груз ответственности. Каждое решение — это потенциальные жизни, и он знал цену этим решениям лучше, чем кто-либо другой.

– Если он покинул Акацуки и просто хочет скрыться, – произнес Хокаге, – он сделает все, чтобы заметать следы. Ты сам сказал — он умен, расчетлив и обладает силой, способной противостоять даже джинчурики. Такой человек не оставит за собой простых зацепок. К тому времени, как наш отряд доберется до Страны Волн, его там уже не будет.

Он помолчал, поглаживая подбородок, и продолжил:

– С другой стороны, любая информация о перемещениях бывшего члена Акацуки может пролить свет на внутренние процессы в этой организации. Почему он ушел? Конфликт с руководством? Разочарование в идеологии? Или, быть может, его отправили с особой миссией, которая требует полной изоляции от структур организации? Все это важно понимать.

Какаши нахмурился. В его голове уже выстраивалась цепочка логических умозаключений, которая неизбежно вела к одному и тому же выводу. Он знал, что Хирузен придет к нему, и просто ждал, когда старик озвучит решение.

– У нас в деревне есть человек, который знает Тенку лучше, чем кто-либо другой, – сказал Хокаге. – Шисуи Учиха работал над делом Томуры и Тенку несколько лет. Если кто и способен заметить то, что упустят другие, найти следы там, где обычный глаз увидит лишь пустоту — то это он.

Какаши кивнул, соглашаясь с этим выводом. Шисуи действительно был одним из лучших в деревне, когда дело касалось тонкой работы в виде сбора информации, анализа, проникновения в чужие мысли и анализа намерений. Его способности, подкрепленные уникальным геномом клана Учиха, делали его идеальным кандидатом для такого рода миссий.

– Я отправлю его с небольшим отрядом, – продолжил Хирузен. – Пусть возьмет с собой одного-двух человек, не больше. Шумная операция с привлечением большого количества шиноби только привлечет ненужное внимание. Если Шигараки действительно затаился где-то поблизости, такое вторжение лишь спугнет его. Но если он уже ушел — а я почти уверен, что так оно и есть, — Шисуи сумеет восстановить картину его перемещений по тем крупицам, которые остались.

Он посмотрел на Какаши долгим, изучающим взглядом:

– Ты хорошо справился, мальчик мой. То, что ты привез эту информацию, может оказаться важнее, чем кажется сейчас. Мы слишком долго знали об Акацуки лишь то, что они сами позволяли нам знать. Любая трещина в их рядах — это возможность заглянуть внутрь и понять их слабые места. И если Шигараки Томура действительно стал такой трещиной, мы обязаны использовать этот шанс.

Какаши поднялся со стула, понимая, что аудиенция окончена, но, прежде чем направиться к выходу, он задержался на мгновение и произнес то, что вертелось у него на языке весь этот разговор:

– Хокаге-сама, он сообщил, что превратил того Тенку в пепел.

Хирузен замер. В старческих глазах мелькнула смесь боли, понимания и чего-то, похожего на горечь.

– Ты думаешь, это правда? – тихо спросил Хокаге.

– Не знаю, – честно ответил Какаши. – Но я знаю одно: когда он это говорил, в его голосе было что-то... личное.

Он поклонился и вышел, оставляя Хирузена одного в кабинете, где масляная лампа продолжала гореть ровным, спокойным пламенем, и тени от бумажных свитков плясали на стенах, словно призраки прошлого, которым никогда не суждено обрести покой.

***

Я проснулся от того, что солнечный свет уже вовсю лился в нашу маленькую комнату, пробиваясь сквозь щели в ставнях и рисуя на полу длинные, вытянутые полосы тепла. Конан спала рядом. Её ровное, спокойное дыхание касалось моего плеча. В этом уюте было что-то настолько непривычное для меня, что каждое утро я просыпался с легким удивлением от того, что все это не исчезло, и не растворилось, как утренний туман над морем.

Но сегодня что-то было иначе.

Я не сразу понял, что именно меня разбудило. Свет, звук и запах никак не изменились. Однако через мгновение я осознал, что у меня пробудилось то самое чувство, которое за годы в «Корне» и Акацуки въелось в подкорку глубже любых рефлексов. Ощущение чужого взгляда.

Я осторожно высвободил руку из-под головы Конан, стараясь не потревожить ее сон, и прикрыл глаза, сосредотачиваясь на своем восприятии. Моя чакра, спрятанная под слоями печатей и маскировки, тем не менее позволяла мне чувствовать эфир на достаточном расстоянии вокруг нашей гостиницы. Всего через несколько секунд концентрации я обнаружил, что на крыше соседнего дома, метрах в пятидесяти от нас, пульсировал слабый, но отчетливый источник чужой энергии. Кто-то сидел там и наблюдал, просто лежа пластом, вжимаясь в черепицу, и смотря в сторону нашего окна.

Я узнал этот почерк. Это была стандартная тактика наружного наблюдения, которой обучали в любой уважающей себя деревне. Тот, кто сидел на крыше, делал свою работу профессионально, но недостаточно хорошо, чтобы обмануть меня.

Конан пошевелилась во сне, ее рука инстинктивно потянулась ко мне, словно даже в забытьи она искала подтверждения, что я рядом. Я замер, не зная, будить ли ее сейчас или дать поспать еще немного. Решение приняла она сама. Через несколько минут ее глаза открылись, и она посмотрела на меня с улыбкой.

– Доброе утро, – прошептала она, потягиваясь.

– Доброе, – ответил я ровным голосом. – Только оно не совсем доброе. За нами следят.

Конан моргнула, и ее лицо изменилось за долю секунды. Сонная расслабленность исчезла, уступив место собранности. Она не стала задавать лишних вопросов, паниковать или выглядывать в окно. Конан просто посмотрела на меня выжидающе, словно считывая информацию с моего лица.

– Далеко? – тихо уточнила она.

– На крыше соседнего дома. Один сидит там уже какое-то время, судя по тому, как плотно его чакра вписалась в общий фон. Профессионал, но не из высшей лиги.

– Что будем делать?

Я на мгновение задумался, прокручивая в голове возможные варианты. Убрать наблюдателя было бы проще всего — спуститься вниз, подняться на ту крышу, и через минуту от него осталось бы лишь мокрое пятно. Но это значило бы привлечь внимание к нам, начав игру в кошки-мышки, от которой мы так старательно уходили.

– Ничего, – ответил я. – Пока ничего. Пусть сидит, если ему так хочется. Мы сегодня планировали прогуляться в тот район, который Ибики рекомендовал, помнишь? Вот и прогуляемся. Как обычные люди, которые ни о чем не подозревают.

Конан кивнула, и в ее глазах мелькнуло одобрение.

Мы оделись не спеша. Конан надела светлое платье, в котором ходила на прогулку к горе Хокаге, а я ограничился простой темной курткой и штанами, которые не привлекали внимания и в то же время не выглядели слишком бедно. Перед выходом я бросил короткое внимание сенсорику в сторону соседней крыши. Наблюдатель оставался на месте, а его чакра пульсировала в том же ровном ритме, что и раньше.

Завтракали мы в небольшой чайной через дорогу от гостиницы. Хозяйка, пожилая женщина с морщинистыми руками и добрыми глазами, уже знала нас в лицо и каждое утро встречала приветливым кивком и вопросом, не хотим ли мы чего-нибудь особенного. Сегодня она подала нам рис с овощами и рыбу, приготовленную по какому-то местному рецепту. Хех, , я начинаю привыкать к этому всему.

Наблюдатель переместился. Я почувствовал это, когда мы уже доедали завтрак. Его чакра сместилась ближе. Теперь он сидел на крыше здания прямо напротив чайной, и я даже мог разглядеть краем глаза его силуэт, вжавшийся в черепицу за трубой. Он явно пытался оставаться в зоне видимости, чтобы не упустить нас из виду, когда мы выйдем.

– Он перебрался поближе, – тихо сказал я Конан, допивая чай.

– Знаю, – ответила она, не поднимая глаз от своей чашки. – Я чувствую его уже минут десять. Да, дышит он ровно и практически не шевелится, но позу меняет слишком часто. Видимо, это неопытным молодняк, ибо опытные шиноби так не делают.

Я усмехнулся про себя. Конан всегда умела замечать такие детали. Годы работы в Амегакуре, где требовалось очень осторожно ступать по земле, научили ее видеть то, что оставалось незаметным для других.

Мы расплатились и вышли на улицу. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы растопить утреннюю прохладу. Воздух наполнился запахами, которые стали нам уже привычны — свежий хлеб из пекарен, влажная пыль, которую разносят метлы уборщиков, и едва уловимый аромат цветущих где-то вдалеке садов. Я взял Конан под руку, и мы медленно двинулись в сторону восточного квартала, где, по словам Ибики, находилась лавка с многообещающим названием «Зеленый лист».

Наблюдатель следовал за нами. Он не особо скрывался от сенсорики, явно принимая нас за простых гражданских. Впрочем, молодой ниндзя старался держаться на расстоянии, не приближаясь слишком близко. Стоит отдать ему должное. Для молодого разведчика он работал неплохо.

Восточный квартал оказался именно таким, каким его описывал Ибики — не слишком богатым, но и не бедным, с аккуратными домиками и чистыми улицами, где местные жители уже открывали свои лавки и заведения. Здесь пахло травами и специями, деревом и кожей. А царившая в этом районе атмосфера отличалась от других. Здесь люди явно занимались своим делом, не тратя время на развлечения.

«Зеленый лист» нашелся почти сразу. Он представлял собой небольшую лавку с широкими витринами, заставленными горшками с растениями и пучками сушеных трав, свисающих с потолка. Над входом висела вывеска, на которой зеленой краской был изображен кленовый лист.

Мы вошли внутрь. Колокольчик над дверью звякнул, возвещая о нашем появлении. Внутри лавка оказалась больше, чем казалась снаружи. Длинные стеллажи тянулись вдоль стен, уставленные банками, коробками и мешочками с самыми разными травами, кореньями и высушенными цветами. Воздух здесь был настолько густым от ароматов, что у неподготовленного человека могла закружиться голова, но я, привыкший к самым разным запахам за годы скитаний, лишь вдохнул поглубже, отмечая про себя богатство ассортимента.

Из подсобки вышла женщина лет пятидесяти, с аккуратно уложенными седыми волосами. Её пальцы были испещрены мелкими шрамами и пятнами от соков, которые въелись в кожу. Она окинула нас быстрым, оценивающим взглядом. Мне почти сразу стало понятно, что перед нами умудренный опытом человек.

– Чем могу помочь? – спросила она ровным голосом, который совсем не вязался с тоном продавца. Те всегда говорили с какой-то слащавой ноткой, пытаясь подлизаться к покупателю.

– Нас рекомендовал к вам один человек, – начал я, решив не ходить вокруг да около. – Морино Ибики сказал, что вы торгуете честно и цены не дерете.

При имени Ибики женщина слегка приподняла бровь. Она еще раз окинула нас взглядом, теперь уже более внимательным, словно пыталась понять, кто мы такие, если сам глава допросного отдела Конохи дает нам рекомендации.

– Ибики, значит, – задумчиво протянула она. – Давненько он ко мне никого не присылал. Обычно его знакомые — народ специфический, с проблемами. А вы на проблемных не похожи.

– Мы торговцы травами, – вступила в разговор Конан. – Недавно в деревне, ищем, где можно закупаться оптом, и заодно присматриваем место, где можно было бы работать — помогать по хозяйству там, разбираться в ассортименте. У нас есть опыт.

Женщина сосредоточила проницательный взгляд. Ох, не нравится мне этот взгляд палача-инквизитора. Кажется, что она буквально насквозь видит то, что мы являемся ниндзя. Надеюсь, она не заметит то, как Конан умеет держать спину прямо и смотреть в глаза без страха. Женщина улыбнулась. Морщины на лице разгладились, сделав лицо даже красивым.

– Опыт, говорите, – медленно начала она. – А ну-ка, скажите мне, что это за трава?

Она указала на пучок сушеных растений, висящий прямо над ее головой, и я мысленно поблагодарил те месяцы в Стране Волн, когда Конан собирала и изучала местную флору, а я помогал ей классифицировать находки.

– Ромашка аптечная, – ответила Конан без запинки. – Сушили в тени, судя по цвету, дней пять назад. Хорошо подходит для успокаивающих сборов и как противовоспалительное при наружном применении.

Женщина кивнула, явно удовлетворенная таким ответом.

– А это?

– Полынь горькая. Но собрана поздно, когда уже начала цвести — вон, видите семенные коробочки? Для лечебных целей лучше брать до цветения, а эту, скорее всего, использовали для окуривания помещений.

– Неплохо, – признала хозяйка лавки. – Для любителей знаете прилично. А что скажете вот об этом?

Она достала с полки небольшую коробочку, в которой лежали темно-коричневые кусочки коры, и протянула нам. Конан взяла один, понюхала, даже лизнула кончиком языка, и в ее глазах загорелся исследовательский интерес, который она всегда испытывала к новым образцам.

– Кора ивы, – уверенно произнесла она. – Но не простая. Судя по запаху и вкусу, ее вымачивали в чем-то кислом, возможно, в рисовом уксусе. Это усиливает жаропонижающие свойства, но делает слишком агрессивной для желудка. Хорошо для компрессов, но плохо для внутреннего применения.

Хозяйка лавки негромко, но вполне искренне рассмеялась. Она явно была рада встретить человека, способного говорить на одном с ней языке.

– Вы действительно разбираетесь, – сказала она, убирая коробку обратно на полку. – А я уж думала, что Ибики пришлет мне очередных проходимцев, которые и ромашку от крапивы не отличат. Ладно, уговорили. Работа у меня есть и по закупкам, и по сортировке, и по уходу за растениями. Место найдется, если вы не против, что платить много не смогу.

– Нам много и не надо, – ответил я, и это было чистой правдой. Денег, вырученных за проданные в Стране Волн травы, нам хватило бы еще на несколько месяцев безбедной жизни. Работа была нужна не столько для заработка, сколько для легализации и создания бытовой рутины, в которой можно будет легко раствориться, став незаметными.

– Тогда договорились, – кивнула женщина, протягивая мне руку. — Меня зовут Харуко. Добро пожаловать в «Зеленый лист». Завтра можете выходить, я покажу, что к чему. А сегодня отдыхайте и осваивайтесь.

Мы пожали ей руки, и я почувствовал, как мозоли на ее ладони трутся о мои собственные, въевшиеся в кожу за годы тренировок и боев. Она тоже что-то почувствовала, я видел это по тому, как на мгновение замер ее взгляд, но она не подала виду и не задала лишних вопросов. Просто кивнула нам на прощание и скрылась в подсобке, оставив нас вдвоем в ароматном полумраке лавки.

Мы вышли на улицу. Солнце ударило в глаза, заставляя на мгновение прищуриться. Я огляделся, активировал сенсорику, на месте ли наш наблюдатель, и обнаружил его на том же самом месте, что и полчаса назад. Он затаился на крыше через три дома от лавки.

– Работаем на Харуко с завтрашнего дня, – тихо сказала Конан, беря меня под руку. – Знаешь, мне это даже начинает нравиться. Притворяться обычными людьми.

– Это не притворство, – слова вырвались сами собой, прежде чем я успел их обдумать. – Это и есть мы.

– Пойдем домой, – сказала она. – Я хочу есть.

Мы двинулись обратно, наблюдатель последовал за нами на безопасном расстоянии, тенью скользя по крышам и карнизам. Он был частью этого города, частью системы, которая никогда не перестанет искать, выслеживать и подозревать. И в этом было что-то даже успокаивающее. Мир продолжает вращаться, подчиняясь своим законам и правилам. Волей судьбы мы оказались в рамках этой системы, которую сами когда-то пытались разрушить.

Но теперь у нас было преимущество. Мы знали, что за нами следят, и могли действовать соответственно. И пока наш наблюдатель докладывал своим начальникам о том, что два странных торговца устроились работать в лавку Харуко, мы с Конан просто жили своей жизнью — завтракали, обедали, ужинали, разговаривали ни о чем и чувствовали тепло друг друга по ночам.

Глава 56

Ночь в Конохе опускалась медленно, словно нехотя уступая натиску тьмы, которая подбиралась к деревенским окраинам со стороны леса. Уличные фонари уже зажглись, разгоняя сумрак на главных улицах, но старое кладбище за кварталом Акимичи оставалось в тени, скрытое от посторонних глаз густыми кронами вековых деревьев. Здесь царила особенная тишина, которая бывает только в местах упокоения — не мертвая, а скорее затаившаяся, словно сам воздух прислушивался к шепоту тех, кто приходил почтить память ушедших.

Фигура в черном плаще с красными облаками возникла из пустоты бесшумно, материализовавшись из сгустка тьмы между двумя могильными камнями. Обито, скрывающий свое лицо за вихревой маской уже столько лет, что сам сбился со счета, сейчас стоял без неё, позволяя прохладному ночному воздуху касаться кожи, которую никто не видел уже более десятилетия. В правой руке он держал скромный букет полевых цветов.

Он опустился на колени перед небольшим надгробием, на котором было высечено всего одно имя: «Нохара Рин». Не было никаких трогательных эпиграфов. Рин не любила такого. Так что на нем красовалось только имя, которое когда-то значило для него больше, чем весь остальной мир. Обито аккуратно положил цветы на холодный камень и замер, всматриваясь в буквы, которые за долгие годы выучил наизусть до мельчайших изгибов.

– “Рин”.

Он произнес это имя про себя, не рискуя нарушать тишину кладбища звуками голоса. Столько лет прошло, а боль не утихала. Она просто трансформировалась, превратилась из острой, режущей в тупую, ноющую, которая стала фоном для всего его существования. Каждое решение, шаг и убийство, сделанные Обито, имели один единственный смысл: создать мир, в котором она могла бы жить. Мир, где не будет войн, предательств и необходимости жертвовать теми, кто дорог.

– Я всё еще делаю это, Рин, – прошептал он хриплым от долгого молчания голосом. – Я всё еще иду по этому пути. Иногда мне кажется, что я уже забыл, как ты смеешься. А иногда я слышу его так отчетливо, что оборачиваюсь.

Он провел пальцами по прохладному камню, стирая ночную росу, которая успела осесть на поверхности.

– Мадара думает, что я просто инструмент, который обязан воскресить его, дабы он завершил свой план. Глупый старик. Он не понимает, что за эти годы я стал тем, кто держит нити. Да, его глаза мне нужны. Риннеган — ключ к Бесконечному Цукиёми. Но я не собираюсь отдавать этот ключ кому-то другому.

Он замолчал, прислушиваясь к далекому лаю собаки где-то в деревне и шороху листьев над головой.

– Нагато уверен в том, что он не какой-то там лидер, управляющий опаснейшей организацией в истории. В его глазах Пейн — это бог, несущий миру боль, которая объединит людей. Как же это наивно и глупо. Из-за своего фанатизма он не способен понять простую вещь: каждый его шаг давно просчитан, а каждое решение предопределено. Я вкладывал в его голову эти идеи годами, капля за каплей, пока он не поверил, что они его собственные.

Уголки губ Обито тронула горькая усмешка.

– Но даже в самом идеальном плане случаются сбои. Одним таким сбоем стал Шигараки Томура.

Он поднялся с колен, но не ушел, продолжая стоять у могилы и глядя куда-то в темноту между деревьями, словно видел там события двухмесячной давности.

Обито помнил тот день в Амегакуре так отчетливо, будто это было вчера. Дождь лил как из ведра, превращая улицы города-крепости в сеть бурлящих потоков, когда он, скрытый в измерении Камуи, наблюдал за тем, как Конан покидает башню Пейна. Её лицо было разбито. Следы от пощечин Нагато еще не сошли, оставляя багровые отметины на бледной коже. Она шла быстро, но не бежала, сохраняя то достоинство, которое было в ней всегда, даже в минуты самого глубокого отчаяния.

Обито мог остановить её тогда. Одно движение — и пространственная воронка затянула бы бывшую девушку-ангела в его измерение, где она стала бы пленницей до конца своих дней. Он даже подумывал об этом, просто чтобы сохранить контроль над ситуацией, не выпуская из поля зрения элементы, которые могут нарушить хрупкое равновесие его плана.

Но он не стал.

И причин для этого было несколько. Каждая из них, взятая по отдельности, возможно, не перевесила бы чашу весов, но вместе они сложились в ту самую картину, которая заставила его остаться наблюдателем.

Первая и самая важная причина заключалась в самой Конан. Она была не просто членом Акацуки. Эта девушка являлась тенью Нагато, воплощавшей остатки его совести. Она представляла собой последнюю связь Бога Пейна с тем человеком, которым он когда-то являлся. Пока Конан находилась рядом, в голове Нагато всегда теплился огонек сомнения, который мог в любой момент разгореться в пламя бунта. Она могла заставить его вспомнить Яхико, их общие мечты и ту первоначальную идею мира через понимание, которую они вынашивали в детстве.

Несмотря на то, что Обито годами вплетал свои идеи в сознание Нагато, присутствие Конан действовало как противоядие. Она была якорем, удерживающим его в реальности и не дающим окончательно превратиться в ту бездушную марионетку, которая требовалась для плана. Но теперь, когда она ушла, этот якорь был выброшен в море вместе с цепью.

Нагато остался совсем один, если не считать шести трупов, которыми он управлял как марионетками. В его распоряжении остались только боль, гнев и та самая идеология, которую Обито так старательно в него вдалбливал. Теперь ничто не мешало Пейну стать идеальным инструментом в руках Обито. Это была сильная фигура, которая пугала остальных своей силой, при этом являясь практически полностью изолированной, чтобы не иметь собственной воли.

Обито смотрел, как Конан уходит в дождь, и видел в этом приобретение. Цена — один бывший член организации — была ничтожно мала по сравнению с тем, что он получал: полный, безраздельный контроль над обладателем Риннегана.

Вторая причина была связана с тем, кто ждал Конан у выхода из Амегакуре.

Шигараки Томура стоял под проливным дождем, не пытаясь укрыться, и смотрел на приближающуюся женщину с выражением, которое Обито видел у него лишь однажды — в момент убийства Ягуры, когда тот, окровавленный и умирающий, смеялся тем самым смехом, от которого у Обито внутри всё похолодело.

Томура был проблемой. Большой проблемой.

Обито наблюдал за ним с самого первого дня, когда завербовал этого странного ниндзя с разрушительной силой, не похожей ни на одну из известных техник. Он надеялся получить опасный, но управляемый инструмент, но вместо этого он получил стихийное бедствие, обладающее разумом.

Влияние Томуры на членов Акацуки росло с каждым годом, и это было незаметно лишь для тех, кто не хотел замечать. Циничный старый монстр Какузу, для которого деньги были единственным богом, вдруг начал проявлять нечто похожее на уважение к Томуре. Но не к силе Шигараки. Какузу видел шиноби и более опасных, перед которыми так и не склонил головы. Какузу испытывал уважение к Томуре из-за стабильности, предсказуемости и особого внутреннего стержня, который был в Томуре. Они могли часами говорить о деньгах, контрактах и цене жизни и смерти. Пожалуй, в этих разговорах Какузу впервые за десятилетия находил собеседника, понимающего его логику.

Дейдара был отдельной историей. Этот молодой, взрывной ниндзя, помешанный на искусстве, боготворил Томуру со страстной одержимостью, на которую способны только художники, нашедшие свой идеал. Для Дейдары Томура был воплощением того самого искусства, которое Дейдара искал всю жизнь. Искусства окончания, искусства формы ничего, искусства абсолютной красоты в миге уничтожения. Обито видел, как горят глаза Дейдары, когда тот говорит о Томуре, и понимал, что если встанет вопрос выбора между ним и Томурой, Дейдара не будет колебаться ни секунды.

Хидан... с Хиданом всё было проще и сложнее одновременно. Этот фанатик, не боявшийся ни смерти, ни боли, ни самого дьявола, откровенно побаивался Томуры. Но и тут вопрос стоял не в силе. Хидану вообще было плевать на силу. Он даже Пейна не особо и уважала. Но Мацураши боялся Томуру, как верующий боится встретить существо, стоящее вне его религии. Для Хидана Томура был чем-то непознаваемым. Он не вписывался в его простую картину мира, где есть Джашин и все остальные. И этот страх порождал странную форму уважения, смешанного с желанием держаться подальше.

А Кисаме... О Кисаме даже говорить было излишне. Этот человек, прошедший через предательство собственной деревни, смерть всех, кого он считал близкими, и превращение в монстра, которого боялись даже союзники, вдруг увидел в Томуре того, кого ни в ком ранее не видел — настоящего напарника. Хошигаке множество раз выполнял миссии с различными с шиноби, но впервые он повстречал человека, которому мог доверить свою спину, будучи уверенным в том, что тот прикроет его, не бросив в беде. Обито видел, как Кисаме нарушил прямой приказ Пейна, отправившись спасать Томуру из Ивагакуре, и понимал, что это уже не просто служебные отношения.

В связи со всем этим, уход Томуры из Акацуки был подарком судьбы.

Обито не нужно было убивать его, рискуя в смертельной схватке собственной жизнью. А ведь даже так исход был далеко не очевиден. Достаточно было просто позволить ему уйти. И тогда вся та сложная паутина влияния, которую Томура сплел за годы, начала распадаться сама собой. Какузу вернулся к своим деньгам и контрактам, Дейдара остался с Сасори, Хидан с Какузу, Кисаме... Кисаме был проблемой, но проблемой решаемой. Со временем боль утраты притупится, и он снова станет просто мечом, который Обито может направить куда угодно.

А главное — Пейн остался без двух самых влиятельных фигур, которые могли оспорить его авторитет. Конан и Томура ушли. Теперь Нагато был один, полностью зависимый от той системы верований, которую Обито в него встроил. Идеальная марионетка, обладающая силой бога и не имеющая собственной воли.

Обито смотрел, как две фигуры растворяются в пелене дождя, и чувствовал странное облегчение. Пусть идут. Пусть живут свою маленькую, тихую жизнь, думая, что сбежали от большой игры. Они даже не подозревают, что их бегство — тоже часть этой игры. Каждый их шаг приближал их вовсе не к счастью, а лишь ускорял тот самый момент, когда Обито наконец завершит свой план.

– Ты бы видела их, Рин, – сказал он, возвращаясь мыслями к могиле и девушке, чей камень освещала луна. – Она — ангел, который перестал верить в своего бога. Он — монстр, который научился любить. Забавно, как всё переплетается, правда?

Ночь на кладбище становилась всё глубже. Луна поднялась уже высоко, заливая могильные камни серебристым светом, который делал их очертания почти призрачными. Обито всё ещё стоял перед надгробием Рин. Его мысли текли медленно, как смола, цепляясь за каждое воспоминание и образ, который годы не смогли стереть из памяти. Он думал о тех двоих, что нашли друг друга в мире, построенном на ненависти и крови, и в этом было что-то до боли знакомое. Из-за этого внутри груди поднималась глухая, тягучая тоска.

Но тоска эта быстро сменилась холодным расчётом. Обито давно уже научился не позволять эмоциям управлять своими решениями. Он мог позволить им уйти тогда, в Амегакуре, наблюдая за тем, как они растворяются в пелене дождя, думая, что обрели свободу. Но это не значило, что он собирался дарить им эту свободу вечно.

Обито прекрасно понимал, что рано или поздно он соберёт всех биджу. Без этого невозможно было завершить план и создать тот самый мир, в котором Рин могла бы жить вечно. Но собрать девять хвостатых демонов без полномасштабной войны было задачей, не имевшей решения. Деревни не отдадут своих джинчурики добровольно. Каждая из них будет сражаться до последнего шиноби. Так что намечалась страшная война, в которой сойдутся все великие державы. Четвёртая мировая война шиноби была неизбежна, и Обито готовился к ней годами, собирая силы и просчитывая каждый шаг.

И в этой войне было одно обстоятельство, о котором он не позволял себе думать слишком долго, потому что само его существование заставляло внутренности сжиматься в тугой узел.

Где окажутся Конан и Томура, когда начнётся эта война?

Ответ был очевиден. Они не присоединятся к Акацуки. Слишком далеко зашли их разногласия с Пейном, а глубина ран, которые Нагато нанёс Конан в тот последний день, была слишком чувствительна. Но они не останутся и в стороне, потому что война такого масштаба не щадит нейтралов. Им придётся выбирать, и если они выберут не ту сторону — если они выберут защищать Коноху, или вообще окажутся в стане врагов, которые объединятся против общего зла, — баланс сил пошатнётся самым катастрофическим образом.

Обито знал силу Томуры лучше, чем кто-либо. Он лично наблюдал, как тот убил Ягуру, а затем тоже самое постигло и Килера Би. Битву с Легендарным Саннином он не застал, но слышал от Кисаме восторженные описания этого боя. Этого было более чем достаточно, чтобы Обито признал силу Томуры. Этот человек был способен в одиночку переломить ход крупного сражения, а Конан, хоть и уступала ему в мощи, обладала таким тактическим мышлением и опытом, что при определенном стечении обстоятельств могла стать командующим целой армией.

Само их существование было угрозой. И чем дольше Обито размышлял об этом, тем яснее понимал: он не может позволить им дожить до войны.

Он не хотел этого признавать даже себе. В каком-то извращённом смысле он даже испытывал нечто похожее на симпатию к этому странному дуэту. Томура был единственным человеком в Акацуки, который никогда не пытался втереться к нему в доверие, строя интриги за спиной или выспрашивая о планах. Он просто делал своё дело, исследовал мир и искал ответы на вопросы, которые Обито даже не всегда мог сформулировать. А Конан... Конан была последним напоминанием о том, каким Нагато был когда-то, и в её уходе было что-то от той самой чистоты, которую Обито давно растерял.

Но сантименты были роскошью, которую он не мог себе позволить. Рин ждала.

Поэтому, когда несколько недель спустя Белый Зецу материализовался из земли прямо у его ног и сообщил, что двое беглецов объявились в Конохе, Обито почувствовал, как по губам скользит холодная, удовлетворённая улыбка.

– Точно? – переспросил он, хотя знал, что Зецу никогда не ошибается в таких вещах.

– Собственными глазами видел, – прошелестел Зецу, и его разделённое надвое лицо растянулось в мерзкой ухмылке. – Зарегистрировались как торговцы травами, прошли все проверки, включая допрос Ибики. Поселились в старой гостинице на окраине. Живут тихо, ни во что не лезут. Такие вот примерные.

Коноха.

Обито не мог придумать более удачного места, если бы выбирал его сам. Эти двое, сами того не подозревая, загнали себя в ловушку, из которой не было выхода. Он мог бы явиться туда лично и попытаться схватить их или убить, но это было бы глупо и рискованно. Сражение с Томурой на территории вражеской деревни, где каждый шиноби бросится защищать свой дом, а Третий Хокаге, Какаши, Гай и чёртова куча элитных джоунинов могут вмешаться в любой момент — нет, такой вариант не подходил.

Но был другой путь. Гораздо более простой и эффективный.

Обито не нужно было самому марать руки. Ему достаточно было дать намёк.

Маленький, почти незаметный намёк, который упадёт на благодатную почву. В Конохе уже знают о Томуре. Какаши доложил о встрече в Стране Волн, и Хокаге отреагировал, отправив Шисуи на расследование. Если подкинуть им информацию о том, что двое бывших членов Акацуки спокойно живут в их собственной деревне, зарегистрированные под чужими именами... Совет старейшин, да и сам Третий не смогут проигнорировать такую угрозу. Они начнут действовать и попытаются захватить или уничтожить пришельцев, а тогда...

Обито представил себе эту картину. Томура, загнанный в угол шиноби Конохи, вынужденный защищаться. Конан, которая не позволит тронуть того, кого полюбила. Кровь, разрушения, и главное — идеальный момент, чтобы вмешаться, когда обе стороны будут истощены, и покончить с проблемой раз и навсегда.

Но всему своё время. Сейчас было слишком рано. Томура находится на пике силы, и, если Коноха нападёт на него сейчас, неизвестно, кто выйдет победителем. Нужно было дождаться момента, когда он будет ослаблен, а обстоятельства сложатся против него. Может быть, после очередной миссии, может быть, когда Шисуи подберётся достаточно близко, чтобы нанести удар из тени.

Обито умел ждать. Он ждал годами, даже десятилетиями. Ещё несколько месяцев или даже лет ничего не поменяют.

– Продолжай наблюдать, – приказал он Зецу. – Я хочу знать о каждом их шаге. И не вздумай вмешиваться. Пусть живут своей тихой жизнью, пока я не решу, что пришло время.

Зецу кивнул и бесшумно растворился в земле, оставляя Обито одного под луной.

Глава 57

Трибуны гудели. Десятки, а может, и сотни глоток сливались в единый, многослойный гул, который то нарастал до оглушительного рёва, то спадал до возбуждённого шёпота. Над ареной колыхались самодельные флаги, в воздух летели шапки. Даже строгие шиноби в форме АНБУ, застывшие на крышах окружающих зданий, иногда поворачивали головы в сторону центрального помоста. Здесь пахло жареными каштанами, потом и предвкушением. Хех, как забавно. Вся эта толпа, жаждущая крови и зрелищ, сегодня собралась здесь, чтобы взглянуть на то, как сражаются дети с убийственными техниками.

Мы с Конан сидели в третьем ряду, среди зажиточных торговцев и их жён, которые то и дело обмахивались веерами. Хозяйка лавки Харуко достала нам эти места по знакомству. “У меня там племянник в комитете по организации”, — вот что она сказала нам тогда, и теперь мы сливались с пёстрой массой зрителей, напоминая очередных обывателей, пришедших поглазеть на юные дарования Конохи.

Конан надела простое кимоно с мелкими цветами, а волосы собрала в низкий пучок. Без своего ангельского обличья она выглядела как жена мелкого чиновника или дочь зажиточного ремесленника. Её чакра, придавленная печатями, пульсировала на уровне генина, не прошедшего полноценной школы.

Мои собственные мышцы практически не ощущались под тканью куртки. Каждый шаг и движение требовали усилия. Стоит признать, что работало это лучше любых изолированных тренировок. Постоянное давление на мышцы и кости — лучший способ не терять форму, когда нельзя даже показать, что умеешь ходить по потолку.

– Идёт, – тихо сказала Конан, кивая в сторону прохода, откуда должны были выходить участники.

Первым на арену выбежал мальчишка в ярко-оранжевом. Не узнать в нем Наруто было весьма сложно. Блондин вытянулся, плечи стали шире, но дурацкая улыбка и огонь в глазах никуда не делись. Толпа встретила его сдержанно, даже холодно. Кто-то зашикал, а некоторые и вовсе отвернулись. Я вспомнил ту детскую площадку, где сидел изгой, которого никто не звал играть. Теперь этот изгой вышел на арену перед сотнями людей. Неплохо для мальчишки с демоном в животе.

Следом, под громкий, почти истеричный визг женской половины зрителей, появился Саске Учиха. Тёмные волосы падали на лицо, колючий, надменный колючий не обратил внимание на овации. Чем-то взгляд напоминал Итачи в его возрасте. Только в Итачи тогда уже читалась усталость взрослого человека, а здесь была видна чистая, незамутнённая гордость. Мальчишка ещё не знал, что его старший брат пережил, и не понимал, какой груз ляжет на его плечи, если он действительно хочет стать сильным.

– Вылитый Итачи, – прошептала Конан.

Я кивнул, не отрывая глаз от арены. Конан не была лично знакома с Итачи, однако я ознакомил её с небольшой сводкой личностей из Конохи, с которыми стоило держать ухо востро. В этот список входили такие ниндзя, как Итачи, Шисуи, Какаши, Джирайя и Хирузен. Да, с остальными ниндзя тоже нужно было быть осторожным при общении, но эти пятеро обладали выдающейся проницательностью, о которой я был прекрасно осведомлен. Желательно вообще было избегать разговора с ними, потому что Шаринган мог даже в мимике найти несостыковки. Даже я не был уверен в том, что смогу не выдать свое истинное Я.

Толпа вокруг захлёбывалась в обсуждениях:

– Гений из нового поколения Учиха.

– У него талант, как и у брата.

– Интересно, он тоже пробудил Шаринган?

Люди ждали представления. Они хотели увидеть подтверждение того, что новое поколение клана Учиха ничем не уступает предыдущему.

Я же ждал другого. Первая причина, почему я решился посетить это место – Наруто. Встреча на мосту в Стране Волн показала, что мальчишка вырос, но настоящую проверку даёт только бой. Хотелось взглянуть, насколько далеко он продвинулся, как шиноби и джинчурики. Второе было даже интереснее, ибо выброс демонической чакры весьма редкое явление само по себе. Конечно, далеко не факт, что блондин прибегнет к этой силе, но шансы есть. Так что понаблюдать со стороны за джинчурики Девятихвостого в действии, когда тебе не нужно с ним сражаться, дорогого стоило.

На втором месте в списке причин стоял Саске. За несколько недель в Конохе я насобирал слухов: его постоянно сравнивают с Итачи, ждут таких же успехов, как и от старшего брата. Это, с точки зрения психологии, у паренька может легко сформироваться одержимость на поставленной цели, которая будет поддержана общественным мнением. Да, Саске делал вид, что ему плевать на окружающих, и в какой-то степени это было так. Учиха ставил себя выше остальных, но он все еще был молод. Подростковый период – самый сложный. Здесь окончательно формируется личность человека, так что любые колебания вокруг подростка в этот момент вызывают у него реакцию. Хотя не буду отрицать, мне и самому было интересно взглянуть на то, насколько сильно отличается уровень 12-летнего Итачи и его брата.

Но были и третья причина, самая тревожная. В последние дни в деревне появилось напряжение, которое тщательно пытались скрыть от местных. Количество патрулей увеличилось вдвое, а то и втрое. По ночам над крышами проносились тени АНБУ, а днём на главных перекрёстках дежурили сенсоры, которые раньше сидели в казармах. Наружное наблюдение за мной прекратилось через полторы недели после устройства в лавку. Причин я не знаю. Может быть, нас сочли безопасными, или, что вероятнее, ресурсы перебросили на что-то более важное. Экзамен на чуунина — идеальное прикрытие для чего угодно, и я хотел понять, что именно затеяли шиноби Конохи.

Гул трибун перекрыл звонкий, визгливый девичий голос прямо над ухом.

– Саске-кун! Давай! Покажи им, на что способен клан Учиха!

Я повернул голову. Прямо за нами сидела девушка лет семнадцати-восемнадцати. Чёрные волосы, собранные в высокий хвост, тёмные глаза, которые светились восторгом и гордостью. Обычная фанатка, каких много, но что-то в её лице показалось смутно знакомым.

Она поймала мой взгляд и замерла на секунду, а потом виновато улыбнулась, опускаясь на место.

– Извините, – уже тише извинилась она, слегка засмущавшись. – Просто очень переживаю за него. Саске — новая надежда нашего клана. Не сдержалась.

Она говорила так, будто извинения были для неё привычным делом, что совсем несвойственно представителям клана Учиха. Это даже сбило меня с толку. Девушка расправила складки кимоно и представилась:

– Изуми Учиха.

Внутри что-то щёлкнуло. Изуми… О-о-о, нет! Какое ужасное совпадение, что мы оказались так близко на этой арене. Сердце неприятно кольнуло, ибо в голове сразу всплыло обещание, которое я дал ей перед тем, как уничтожил клан Учиха. Она просила приглядеть за Итачи и… кажется, я справился.

В отличие от других знакомых, я не виделся с этой особой с того момента, как покинул Коноху после стирания квартала Учиха. За эти несколько лет девушка выросла, черты лица заострились, но взгляд остался прежним: живым, любопытным и самую малость наивным.

Мысленно я выругался. Из всех людей, с кем можно столкнуться на трибунах, именно она — одна из немногих, кто знал Тенку Шимуру лично, так что она вполне могла заметить сходство, несмотря на маскировку.

Я протянул руку.

– Арата. А это моя спутница, Юмико.

Конан кивнула с лёгкой улыбкой, идеально вживаясь в роль скромной травницы. Её новое имя — Юмико — мы выбрали еще до переезда, обыгрывая «весну» и «свет». Оно было достаточно безликим, чтобы не привлекать внимания.

– Приятно познакомиться, – Изуми пожала мою ладонь. Её пальцы на мгновение задержались. – Вы, двое… очень хорошо смотритесь вместе. Как будто созданы друг для друга.

Комплимент прозвучал искренне, без той приторной слащавости, которой грешат местные купцы. Конан слегка опустила ресницы, изображая смущение.

– Спасибо, – ответил я, убирая руку.

Изуми помолчала пару секунд, а потом вдруг прищурилась, склонив голову набок. В её взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с попыткой вспомнить.

– А мы раньше не встречались? – спросила она. – Ваши черты… кого-то мне напоминают. Не могу понять, кого именно.

Холодок пробежал по спине. Маскировка, грим, печати, изменённая походка — всё это могло сработать против случайного прохожего, но не против человека, который знал Тенку Шимуру лично. Изуми Учиха видела его мальчишкой, но память цепляется за странные детали: разрез глаз, линию скул, манеру держать голову.

Я отрицательно мотнул головой, демонстрируя абсолютную расслабленность.

– Вряд ли. Мы с Юмико перебрались в Коноху чуть больше месяца назад. До этого жили в Стране Волн, торговали травами. Ваши края мы видим впервые.

Изуми кивнула, но взгляд не отвела. Она улыбнулась, словно отмахиваясь от навязчивой мысли.

– Простите, наверное, показалось. Здесь столько народу, лица мелькают…

Она не договорила, потому что динамики на арене ожили голосом судьи:

– Первый бой: Узумаки Наруто против Хьюги Неджи. Участникам приготовиться.

Толпа взорвалась. Крики, свист и хлопки смешались в единый гул, от которого закладывало уши. Я перевёл взгляд на арену, где в противоположных углах замерли два мальчишки. Один ёрзал и прыгал на месте, не в силах успокоиться. Второй, с белыми глазами и длинными тёмными волосами, стоял неподвижно, как статуя.

Судья поднял руку, и тишина накрыла арену.

Я смотрел на мальчишек, но мысли крутились вокруг другого. Изуми сидела прямо за моей спиной. Я слышал её дыхание и чувствовал лёгкое движение воздуха, когда она поправляла волосы. Она была слишком близко, а её появление, мягко говоря, было неожиданным.

Внутри разрасталось напряжение, которое всегда предшествует ошибке. Появление девушки из прошлого, да ещё в день, когда вся деревня собралась на арене, не могло быть случайностью. Вопрос только в том, чья это случайность — моя или тех, кто за мной охотится.

За последние дни атмосфера в деревне сильно накалилась. Складывалось впечатление, что кого-то ловили или готовились ловить. этот кто-то вполне мог быть мной. Если шиноби Конохи раскрыли наше убежище И вычислили, кто скрывается под личиной торговца травами, то сегодня — идеальный момент для захвата. Многолюдное мероприятие, все шиноби стянуты к арене, а зрители могут послужить отличным прикрытием для спецоперации.

Тогда зачем подсаживать ко мне Изуми? Это ведь могло выдать засаду, поставив под вопрос выполнение всей миссии.

Ответ пришёл почти сразу. Если информация о нашем местонахождении поступила из непроверенного источника, руководству Конохи нужны доказательства. Кто-то, кто знал Тенку Шимуру лично, мог подтвердить или опровергнуть сходство. А Изуми — идеальный свидетель. Она видела меня мальчишкой, помнила мои черты, манеры и голос. Если она узнает в «Арате» того, кого ищет деревня, цепочка замкнётся.

Я сделал вид, что поправляю воротник куртки. На самом деле, за этим движением я скрыл жест, который мы отработали с Конан заранее. Мои два пальца скользнули по ключице, давая сигнал: “Внимание, угроза рядом. Будь готова”.

Конан не повернула головы, но я почувствовал, как её чакра перетекла из пассивного режима в активное ожидание. Печати не дадут ей использовать полную силу, но для быстрого рывка или защиты этого будет вполне достаточно.

Мысленно я пробежался по вариантам отхода. Первое, что пришло на ум, естественно были метки Хирайшина. Я оставил их на окраине города, у старого склада, и ещё одну — у входа в подземелья «Корня». Если ситуация выйдет из-под контроля, можно попытаться вытащить нас обоих. Пространственное восприятие за последние месяцы продвинулось не так далеко, как хотелось бы. Прыжок на несколько километров мог закончиться тем, что мы застрянем в стене или потеряем конечности. Но это лучше, чем петля или камера допросов. Единственное, мне нужно было сконцентрироваться и подготовиться к прыжку на такое расстояние. Прыгнуть, не ощущая метки, – это равносильно смертельному приговору.

Прямо сейчас встать и уйти — значит подписать себе приговор. Если за нами следят, любое резкое движение станет сигналом к началу операции. Остается только сидеть, наблюдать за боями и ждать, ведь нельзя отрицать того, что это может быть просто моя паранойя и разыгравшиеся воображение, которое годами выживания доведено до автоматизма. Возможно, Изуми действительно купила билет на этот ряд случайно, а напряжение в деревне связано с чем-то другим. Например, с приближающейся войной или внутренним переворотом.

На арене Наруто наконец перестал прыгать и принял стойку. Неджи повернул голову, и его белые глаза, лишённые зрачков, уставились на противника с пугающей пустотой. Он явно был уверен в своем превосходстве.

– Начало! – крикнул судья, и мальчишки сорвались с мест.

Я следил за боем краем глаза, сосредоточив большую часть своего внимания на Изуми и на том, что происходило вокруг. На крышах по-прежнему стояли АНБУ. Их чакра пульсировала ровно, без намёка на движение. Толпа кричала, свистела и топала. Всё выглядело обычным — слишком обычным для засады.

Вот только мне прекрасно было известно, что в этом мире спокойствие перед бурей всегда выглядит именно так.

Бой Наруто с Неджи оказался короче, чем ожидала толпа. Белоглазый мальчишка из побочной ветки Хьюги двигался плавно. Каждый удар его ладоней перекрывал каналы чакры, выключая конечности противника одну за другой. Классический Мягкий Кулак, доведённый до совершенства. Мне не довелось иметь дело с Хьюгами, но вряд ли для меня они бы стали большой проблемой. Думаю, мне не составит труда сбить блок на закрытых тонкецу, по которым били эти ребята. Но не буду отрицать, что против любого противника, не обладающего должной защитой или навыками иръенина, Мягкий Кулак был весьма серьезным аргументом. Только вот Наруто не был обычным противником.

Когда Неджи попытался заблокировать тенкецу в груди, из мальчишки ударила волна чакры такого объёма, что у многих на трибунах перехватило дыхание. Демоническая энергия на мгновение окутала фигуру в оранжевом, и техника Хьюги рассыпалась, не сумев перекрыть поток, который лился из самого центра печати. Глаза Неджи расширились. Впервые за весь бой он выглядел растерянным.

Толпа ахнула. Кто-то воодушевленно закричал, а кто-то, наоборот, притих, втягивая голову в плечи. Демон внутри мальчишки напомнил о себе, и даже обычные люди, не чувствующие чакры, инстинктивно отпрянули.

Я скользнул взглядом по трибунам, отмечая тех, кто не вписывался в общую картину. В третьем ряду, через пять мест от нас, сидел мужчина в рабочей одежде строителя — грубая куртка, мозолистые руки, стоптанные сандалии. Только реагировал он на происходящее с задержкой в полсекунды: когда толпа взрывалась криками, он открывал рот чуть позже остальных, а в момент, когда все затихали, он продолжал хлопать. Он слишком старался слиться с общей массой, и именно это его выдавало.

Слева, двумя рядами выше, женщина в дешёвом кимоно поправляла причёску, но движения были слишком резкими. Пальцы сжимали шпильки с силой, которая ломала бы настоящие женские заколки. Несколько таких же «старателей» я насчитал по всему сектору. Их чакра пульсировала подавленно, придавленная знакомым почерком печатей, который я узнал бы из тысяч.

Агенты. Но это были не АНБУ. Этим ребятам не было смысла маскироваться под торговок и строителей. Это был кто-то другой. Кто-то, кто готовил засаду, но ещё не отдал приказ к её началу.

На арене Наруто добил Неджи. Не в прямом смысле, конечно, просто отправил в нокаут мощным ударом, когда противник не успел восстановить равновесие после провалившейся атаки. Судья поднял руку, объявляя победу. Толпа загудела, но уже не так восторженно, как до этого. Демоническая чакра явно произвела неизгладимое впечатление на них.

Следующий бой объявили, как поединок между Канкуро из Суны и Шино Абураме из Конохи. На трибунах зашептались, делая ставки, но кукольник из Песка даже не вышел на арену, просто подняв руку и признав поражение. Толпа разочарованно зашумела, засвистев и закричав что-то нелицеприятное в адрес сунского ниндзя. Бой отменили, и следующей парой оказались Шикамару Нара и Темари из Суны.

Вот это было интересно.

Шикамару вышел на арену ленивой походкой, не вытаскивая руки из карманов. Лицо у парня было сонное, будто его оторвали от послеобеденного отдыха. Темари, напротив, двигалась собранно, веер за спиной казался продолжением её тела.

За первые три минуты Шикамару продемонстрировал, что уступает девушке в скорости, силе и запасе чакры. Темари гоняла его по арене, заставляя уклоняться от режущих потоков ветра. Толпа уже списала мальчишку со счетов, но я видел другое. Каждое его отступление было выверенным, а каждое падение походило на часть плана. Он загонял её в тень, отрезая пути к отступлению, и когда Темари наконец поняла, что оказалась в ловушке, было уже поздно. Техника Теней сомкнулась на её ногах, фиксируя положение.

Шикамару поднялся, отряхнул колени и произнёс фразу, которая заставила Темари поднять руки в знак сдачи. Я не расслышал слов, но сам подход заслуживал уважения. Стратегическое мышление на уровне опытного джоунина, мгновенная адаптация к меняющимся условиям, терпение и хладнокровие. Если бы этот парень обладал ещё и резервами чакры ниндзя S-ранга, его следовало бы опасаться всерьёз.

Толпа аплодировала, но без особого энтузиазма. Люди пришли смотреть на ниндзюцу и кровь, а не на интеллектуальные шахматы.

Затем судья объявил следующий бой: Саске Учиха против Гаары из Суны. Пауза затянулась. Саске не появлялся. Толпа загудела, высказывая свое негодование в адрес «новой надежды Учиха, который даже не вышел на арену». На лицах появилось разочарование, граничащее с презрением.

Но в последнюю секунду, когда судья уже открыл рот, чтобы объявить техническое поражение, на арену вылетела фигура в синем. Саске приземлился в центре. Парень был весь взъерошенный, глаза пылали каким-то внутренним огнём, которого я не замечал в нём раньше. Его противник — рыжеволосый мальчишка с тёмными кругами под глазами — даже не шелохнулся.

Бой начался с бешеной скорости. Саске атаковал первым. Серия ударов, от которых у обычного генина закружилась бы голова, обрушилась на его врага. Гаара даже не пытался уклоняться. Песок сам вставал на пути кулаков, образуя щит, который невозможно было пробить при помощи обычного тайдзюцу. Мальчишка из Суны двигался как сомнамбула, но песок страховал его ото всех ошибок, реагируя на все атаки.

Я напрягся. Чакра внутри Гаары кипела и клокотала, как лава в жерле вулкана, готовая выплеснуться при малейшей трещине в контроле. Джинчурики Однохвостого явно не относился к тем, кто научился управлять своим зверем. Если он потеряет контроль здесь, на переполненных трибунах, количество жертв будет исчисляться сотнями.

Именно в этот момент я ощутил взгляд.

Это был тяжелый, как свинцовая плита, взор, который упёрся мне в затылок. Такое внимание не могло принадлежать любопытному зрителю. Слишком уж он был оценивающим и пронзительным. Я просто выпустил восприятие в пространство, ощупывая источник.

На ложа каге расположилось двое: Хокаге и Казекаге. От последнего исходила чакра, но какая-то... неправильная. Слишком слабая и блеклая для Каге. Она колебалась с ритмом, который я мгновенно распознал. Так работали печати сокрытия чакры высокого уровня. Очевидно, что Каге вообще нет смысла прятать свою силу на публичном мероприятии. Даже наоборот, он должен продемонстрировать свое величие остальным, чтобы выставить себя в лучшем свете!

Бровь поползла вверх. Казекаге смотрел на меня. Его взгляд пристально впился в меня, не отрываясь, будто ждал чего-то.

А потом с неба начали падать белые, пушистые перья. Они кружились в воздухе, медленно опускаясь на трибуны. Кто-то из зрителей потянулся поймать одно. Еще один засмеялся, приняв это за часть представления. А потом люди начали засыпать прямо на местах, с открытыми глазами и глупыми улыбками на лицах. Тела обмякали, головы падали на грудь, и через десять секунд вокруг воцарилась тишина.

Кажется, началось…

Глава 58

Перья всё ещё падали с неба, когда сквозь дремотную пелену пробился первый звон металла. Лёгкое прикосновение стали к стали произошло где-то на краю сознания, где сенсорика никогда не отключается, даже когда веки сомкнуты.

Я не открывал глаз. Тело оставалось расслабленным, дыхание — ровным. Маскировка требовала жертв, а наблюдатель на трибунах (теперь уже бывший наблюдатель) давно потерял сознание вместе с остальными зрителями. Только редкие всхрапывания нарушали тишину. Запах перьев смешивался с ароматом жареных каштанов и чужого страха.

Второй удар был громче. Чакра Изуми вспыхнула за спиной как факел. Девушка двигалась, и каждое её движение сопровождалось характерным свистом рассекаемого воздуха. Кунаи и сюрикены летели в сторону трибун, но не в нас, а в пространство над головами. Кто-то атаковал сверху.

– Все вниз! В убежище под ареной! – голос Изуми сорвался на крик, но в нём не было ноток паники. Куноичи говорила по-командирски чётко.

Я приоткрыл один глаз. Над ареной, перекрывая тускнеющее небо, мелькнули силуэты. Несколько шиноби в масках и странных плащах. Их чакра имела какие-то агрессивные тона и была мне не знакома.

Конан рядом со мной тоже открыла глаза. Мы переглянулись и без слов, одним коротким взглядом, поняли друг друга. Она потянулась, изображая пробуждение от сонной техники, и я последовал её примеру. Вокруг уже поднимались первые гражданские. Они явно были перепуганы происходящим, однако, пока что, страх не давал о себе знать из-за дезориентации. Кто-то из них протирал глаза, пытаясь прийти в себя, а другие хватались за соседей, осознав, что это не сон.

– Сюда! – Изуми махнула рукой в сторону служебного входа в здание под трибунами. Её лицо было бледным, но руки не дрожали. Она держала в каждой по сюрикену, готовая прикрывать отход.

Мы влились в поток. Толпа неслась по узким коридорам. Люди реагировали на стрессовую ситуацию по-разному. Некоторые не могли сдержать слез и плакали. Были и те, кто что-то вопил о долге ниндзя, призывая шиноби защищать гражданских. Но все же, подавляющая часть толпы просто молча бежала, подчиняясь древнему инстинкту выживания. На втором повороте, когда основные массы хлынули вниз по лестнице, я потянул Конан за рукав в боковой проход. За ним обнаружилась подсобка, представляющая собой тесную кладовку с мётлами, вёдрами и запахом побелки. Щёлкнул замок.

Внутри я наконец позволил себе выдохнуть. Сенсорика работала на полную мощность, сканируя пространство в радиусе нескольких сотен метров. На трибунах творился хаос, а на крышах начались схватки ниндзя, но не это привлекло мое внимание. В центре всего этого я засек два мощнейших источника чакры, столкнувшихся в смертельном танце.

– Это Орочимару, – сказал я, не тратя время на вступления. – Он возглавляет нападение.

Конан не удивилась. Она только кивнула, прижимаясь спиной к стене и прислушиваясь к отдалённым взрывам. Её новая внешность — пепельные волосы, бледное лицо — в полумраке подсобки выглядели по-особому обаятельно.

– Если я правильно все понимаю, на Коноху напала Суна и Звук. Это явно спланированная операция.

– Тогда нам стоит переждать атаку, – Конан произнесла это как утверждение, и я понимал почему. Логика подсказывала: мы не должны вмешиваться, ибо спасение Конохи и её защита вообще не входили в наши планы. Мы просто хотели затеряться, став частью фона, чтобы выжить.

Я и сам так думал. В первые секунды после пробуждения именно этот холодный, прагматичный расчёт крутился в голове. Используя толпу в качестве прикрытия, мы могли укрыться в убежище. Едва ли кто-то сможет заметить две лишние тени в таком хаосе. Можно сказать, что все было выверено до последней запятой.

Но потом чакра Хирузена дрогнула.

Старый Хокаге сражался. Я узнавал его стиль. Мощные, но уже не такие быстрые удары, экономные движения выдавали возраст. А напротив него находился Орочимару. Кто бы что не говорил, но в сравнении с Сарутоби Змей был молод и полон сил. Пожалуй, он находился даже на пике своей силы. Более того, Орочимару знал своего учителя и мог использовать в бою его слабости, привычки и возрастные болячки.

Я неожиданно вспомнил тот день. Маленький кабинет, запах табака и старых свитков. Хирузен смотрел на меня поверх очков, и в его глазах была усталая мудрость и, кажется, что-то похожее на жалость. Он мог бы отдать меня Данзо. Мог бы закрыть глаза на жалобу родителей Онсэя, списав всё на неизбежные издержки. Но вместо этого он протянул мне руку помощи, предложив выход из тяжелейшей ситуации.

Тот старик дал мне время, которого у меня не было в «Корне». И оно сыграло решающую роль в моей жизни. Я повстречал Итачи и Шисуи, впервые узнав, что такое настоящая команда. А также я провел несколько лишних месяцев рядом с женщиной, которая назвала меня сыном.

И ведь Хокаге заплатил за это немалую цену. Данзо не прощал подобных вещей, и Хирузен знал, на что идёт, когда вписался за беглого агента «Корня». Самое удивительное в этом было то, что старик хокаге вовсе не являлся святым человеком. За десятилетия правления в его шкафу накопилось много скелетов. И да, я знал о части из них, ибо у меня имелся доступ к секретным архивам, однако важно здесь иное. Несмотря на свою темную сторону, Хирузен решился мне помочь. Пользы от этого в моменте было немного, а вот проблем – целая тележка, так что рациональным его решение язык не поворачивается назвать.

– Я помогу Конохе, – отчеканил я. – А тебе следует укрыться в убежище вместе с гражданскими.

Конан перевела на меня удивленный взгляд, явно не ожидая услышать чего-то подобного. Конечно, она знала, что я начал меняться, но подобное заявление стало для неё неожиданностью. Впрочем, девушка быстро взяла себя в руки, спросив:

– Ты уверен?

– Хирузен силён, но возраст не щадит никого. Орочимару находится на пике. Он учился у старика и знает все его приёмы. Если я не вмешаюсь... исход битвы будет не так очевиден, как хотелось бы шиноби Конохи.

Конан не стала спорить со мной или пытаться переубедить. Она шагнула вперёд, коснулась губами моей щеки, даря быстрый и невесомый поцелуй, словно боялась, что это касание сделает прощание слишком реальным.

– Не умирай, – прошептала она.

– Это не входит в мои планы.

Я дождался, пока её фигура растворится в коридоре, увлекаясь общим потоком беженцев, и только тогда вышел из подсобки.

Через минуту я тенью выскользнул в коридор. Соседний проход вёл к выходу на арену. Я двинулся по нему, не приближаясь к открытому пространству. Решение отдать долг Хирузену не означало желания раскрывать фальшивую личность перед всей деревней.

Пальцы коснулись лица, стирая остатки грима. Под ними проступали старые черты, что принадлежали Томуре Шигараки. Седина в волосах, жёсткие линии скул, пустота во взгляде, которую не скрыть никакой краской. Конан бы расстроилась, увидев, как быстро я избавился от её работы, но времени на сантименты не оставалось.

В боковом проходе мелькнула фигура в маске. Молодой АНБУ спешил к эпицентру событий, даже не пытаясь скрывать панику в движениях. Я подгадал момент. Когда он поравнялся с выступом стены, рука сама сделала короткое, экономное движение. Послышался глухой стук, и обмякшее тело повалилось на пол. Я подхватил его до того, как оружие звякнуло о каменный пол.

Снимать броню и маску с бедного новобранца пришлось быстро, но без лишней спешки. Серая форма АНБУ оказалась почти впору. Широковатая в плечах, но так она даже лучше скрывает движения. Маска села идеально, скрыв лицо от чужих глаз. Я оставил оглушённого парня в тени запасного выхода. К тому времени, как он очнётся, всё уже закончится.

Выход на арену встретил меня запахом гари и криками. Толпа рассосалась, только редкие тела остались лежать на трибунах — то ли убитые, то ли всё ещё под действием сонной техники. Я не останавливался, чтобы проверить. Ноги несли меня через песок арены в направлении крыши административного здания, где кипела битва.

По пути мелькали знакомые силуэты. Какаши в поединке с каким-то шиноби в маске сражался очень технично. Гай с учениками отбивался от группы захвата. Но я не останавливался. Даже когда краем глаза заметил Шикаку, удерживающего тенью сразу троих противников, я просто прошёл мимо. У каждого своя война, и моя сейчас — наверху, за фиолетовой стеной, которая мерцала на крыше как злая усмешка.

Барьер. Орочимару подготовился основательно, обучив своих людей четырёхсторонней печати, блокирующей вход и выход. У края стены суетились несколько АНБУ, беспомощно тыкая в него своими техниками. Их чакра билась о фиолетовую поверхность и рассыпалась искрами, не оставляя даже царапин.

– Синица? – один из них обернулся на звук шагов. Он тут же определил меня по маске. – Ты что тут делаешь? Это же не твой сектор.

Я подошёл ближе, вглядываясь в мерцающую стену. За ней Хирузен сражался с тем, кого когда-то называл лучшим учеником. Старик двигался тяжелее, чем в моей памяти, пропускал удары, которые раньше отбил бы не глядя. Орочимару, напротив, казался ожившим кошмаром. Скользкие и быстрые движения тяжело было предвидеть и блокировать.

– У нас нет времени взламывать эту печать, – произнёс кто-то из отряда. Я уловил в его голосе нотки отчаяния.

Они были правы. Стандартное снятие печати такого уровня заняло бы не меньше четверти часа. У Хирузена столько времени не было.

Правая рука поднялась сама собой. Маленький импульс «Распада» вырвался из руки и направился вперед. Фиолетовая поверхность дрогнула и пошла рябью. Через мгновение в ней открылась брешь размером с человеческое тело. Края разрыва светились белым, пытаясь затянуться обратно.

Я шагнул внутрь.

Сзади кто-то закричал, АНБУ рванулись к дыре, но не успели. Барьер схлопнулся за моей спиной, отрезая путь к отступлению. Остался только я, Хирузен и змеиный оскал Орочимару.

Старик бросил быстрый взгляд в мою сторону. В его глазах мелькнуло напряжение. Он не мог определить, являюсь я врагом или союзником, да и он не видел, как я проник за барьер, но понимание того, что остальные подчиненные остались за фиолетовой стеной, явно говорило не в мою пользу.

Орочимару тоже заметил нового гостя. Его змеиные глаза сузились, на тонких губах заиграла улыбка, предвещая интерес к новому экспонату в коллекции.

– Неожиданное пополнение, – заговорил он сорванным, шипящим, как у пресмыкающегося, голосом. – А я уже подумал, что ты решишь остаться в тени и не явишься на такое прекрасное представление.

Лезвие выскользнуло из ножен с тихим шелестом, который на фоне боя казался почти неприличным. Уж слишком спокойным и обыденным было это движения для места, где решались судьбы. Танто легло в ладонь привычным весом, и я поднял его на уровень груди, не целясь ни во что конкретное, а просто обозначая присутствие.

Орочимару изучал меня взглядом. Его змеиные зрачки скользили по маске АНБУ, позе и тому, как пальцы сжимали рукоять. Он узнал меня — я не сомневался в этом ни секунды. Тот, кто охотился за секретами бессмертия и перебрал тысячи тел, никогда не забывает уникальные образцы.

– Зачем такой личности вмешиваться в чужие разборки? – голос Орочимару сочился ядом и любопытством в равных пропорциях. Он даже не пытался скрывать, что говорит со мной как с равным.

Хирузен переводил взгляд с одного на другого. Старик тяжело дышал, но держался прямо. Его замешательство ощущалось. Он не понимал, кто скрывается за маской Синицы, но обращение Орочимару не оставляло сомнений: перед ним не простой АНБУ. Кого-то настолько сильного старик должен был знать, но память молчала.

Я пожал плечами. Жест вышел расслабленным и ленивым.

– Скучно было сидеть и наблюдать, как всё веселье проходит мимо, – глухо ответил я, стараясь слегка изменить свой голос. – Плюс стало интересно: зачем ты вообще пришёл в Коноху?

Орочимару рассмеялся тем самым смехом, от которого у обычных шиноби кровь стынет в жилах.

– Всё тот же Разрушитель Скуки. Являться в самый неожиданный момент и задавать неудобные вопросы… Это в твоем духе.

Хирузен вздрогнул. Пусть имя и не прозвучало вслух, однако догадаться о том, кого так можно было называть, сложности не составило. Пусть маска и скрывала мое лицо, однако Сарутоби отшатнулся, явно испытывая еще большее напряжение, чем ранее. Его чакра на мгновение сбилась с ритма, но быстро восстановилась вместе с невозмутимостью на лице. Сразу было видно профессионала до мозга костей.

– А почему я напал? – Орочимару растянул губы в улыбке, обнажая заострённые зубы. – Всё просто. Мне захотелось убить своего сенсея. Старик знатно мне задолжал.

Он говорил это так, будто речь шла о затянувшемся споре из-за денег или о старой обиде, которую пора смыть кровью. Змей не испытывал и тени сомнения, хотя перед ним находился человек, который учил его читать и писать, вкладывая в него знания, недоступные большинству ниндзя. Кажется, Орочимару совсем позабыл, что такое благодарность.

Я медленно кивнул, принимая ответ. Не знаю, лукавил Змей или говорил правду, да и это не имело особого значения. Орочимару пришёл убивать, и только это сейчас было важно.

– Тогда не буду мешать, – заговорил я опустошенным голосом, от которого Хирузен вздрогнул. – Я просто сделаю так, чтобы у тебя ничего не вышло.

Лезвие танто блеснуло в лучах заката, и я сделал первый шаг в сторону Орочимару.

Саннин выдал сухой, каркающий смешок, больше похожий на кашель курильщика, чем на проявление эмоций.

– Даже вместе у вас не так много шансов остановить меня, – он отрицательно покачал головой, источая такую уверенность, что становилось тошно.

Пальцы Орочимару сложились в последовательность печатей. Я не успел отследить порядок — слишком быстро и плавно, будто руки жили собственной жизнью. Ладони прижались к черепице крыши, и мир под ногами дрогнул.

Трещины разбежались от точки касания, как паутина, пожирающая камень. Из разломов полезли чёрные доски, и через мгновение перед Орочимару стояли три вертикальных гроба, как двери в иной мир, с табличками, на которых я не успел прочитать имена.

Голова сама склонилась набок. Такая техника не встречалась в архивах «Корня». Вызов чего-то из земли — да, но не в таком исполнении. Гробы дышали древностью, от них веяло чакрой, которая не принадлежала живому человеку. Мёртвой, холодной, но отчего-то всё ещё опасной.

Хирузен сорвался с места быстрее, чем я ожидал от человека его возраста. Посох врезался в крышку одного из гробов, блокируя открытие, и не давая тому, кто внутри, сделать шаг наружу. Старик что-то крикнул, но слова утонули в скрежете дерева и камня.

Орочимару развёл руки в стороны, и его тень на фоне заката стала похожа на распятую птицу.

– Посмотрим, как вы справитесь с двумя величайшими хокаге в истории.

Крышки с треском полетели на черепицу. Из гробов шагнули фигуры в доспехах, с лицами, которые я никогда не видел вживую, но изучал по свиткам и статуям. Тот, что слева, обладал длинными волосами и усталым взглядом. Это была легенда прошлого – Хаширама Сенджу, носивший титул Бога Шиноби. Тот, что справа, носил необычный протектор деревни, напоминающий шлем. У него были острые черты лица и белоснежные волосы, а выделяло его на фоне прочих ниндзя еще и полоски на лице, чем-то напоминающие боевой раскрас Инузука.

Перед нами был Первый и Второй Хокаге. Да, они уже давно покинули мир живых, однако это никак не помешало Орочимару вернуть их с того света и… использовать против нас.

Это нарушило законы природы. Честно говоря, я был не так сильно удивлен, потому что у меня был опыт взаимодействия с огромным количеством причуд. Учитывая Причуду высшего эшелона, некоторые из которых были способны манипулировать пространство и временем, я не удивился тому, что воскрешение мертвых возможно.

Чакра двух каге давила на плечи, как гравитация. В их глазах не наблюдалось какой-либо осмысленности. Зрачки были наполнены абсолютной пустотой забытия.

– Интересная техника, – заговорил я ровным голосом, в котором, впрочем, были нотки уважения. Освоить технику такого уровня должны быть непросто, иначе бы любой ниндзя спокойно пользовался бы ею. – Действительно интересная, однако…

В этот момент мои губы дрогнули, и по лицу поползла безумная улыбка от предвкушения. Печати увеличения веса начали ослабевать одна за другой, а чакра внутри моего тела забурлила с новой, невиданной ранее силой. Печать сокрытия была сломана за считанные мгновения.

– Их силы недостаточно для моего сдерживания! – с этими словами я исчез со своего места.

Глава 59

Мир взорвался гулом атак.

– Стихия Воды: Ударная Волна Воды!

Первым начал наш танец Тобирама. Сложив печати на невероятной скорости, он выпустил поток воды изо рта. Всего за несколько секунд атака приобрела устрашающий масштаб. Второй полностью оправдывал звание мастера водных техник. Впрочем, техники мне были не так страшны.

Я скользнул в сторону, ускоряясь при помощи открывшихся трех узлов. Восприятие тут же вышло на новый уровень. Ограничивать себя в бою, возможно, с сильнейшими каге прошлого было глупо. Волна Тобирама поглотила большую площадь и даже задела меня. Пришлось использовать Распад, чтобы нейтрализовать урон от суйтона.

Затем я сразу попытался выйти из зоны поражения водных ниндзюцу. Оставаться в воде было слишком опрометчиво, однако, как только мои ноги оттолкнулись от водной глади, в меня устремился буквально град древесных шипов.

Так вот, зачем нужно было использовать такую масштабную технику. Тобирама дал возможность своему брату сформировать ниндзюцу. При этом сам Второй не отсиживался в стороне, начав заходить ко мне с правого фланга, используя деревья Хаширамы, как прикрытие. Только обострившееся восприятие позволило мне быстро оценить ситуацию и принять единственное верное решение.

Четвертый узел податливо открылся, и в тело хлынул поток энергии. Кожу покрыла сложная вязь усиления Импульса. Я ринулся ко Второму, голыми кулаками на ходу отбивая летящие древесные снаряды.

Вот только не я один являлся сенсором.

– Стихия Воды: Разрывная Волна!

Пробив три дерева, ко мне устремилась струя воды под страшным давлением. К такому я не был готов. Пришлось использовать Распад. Невидимый щит из аннигиляции принял на себя удар техники, однако я недооценил Тобираму.

Слева мелькнул кунай, и, если бы я замешкался хотя бы на секунду, то уже был бы серьезно ранен. Второй появился справа от меня, проводя невероятно быструю атаку. Я успел отпрянуть назад, но даже так мою левую руку, которая и формировала Распад, была отрезана по запястье.

Четвертый узел прекрасно справился со своей задачей, поэтому я даже не дернулся от потерянной конечности. Тобирама же не остановился на одной быстрой атаке, хотя, учитывая его позу, именно для этого и была предназначена его изначальная атака. Впрочем, это не помешало ему быстро перестроиться и набросить на меня с градом быстрых атак, за которыми я спокойно поспевал.

Невероятно! Я уже открыл 4 узла и использую Импульс, а Второй лишь чуть-чуть уступает мне в скорости! Просто немыслимо! Каким страшным потенциалом обладал этот шиноби прошлого…

Атака Хаширамы со спины не застала меня врасплох. Я прекрасно ощущал приближение огромных объемов чакры Бога Шиноби и до последнего делал вид, что атака сможет достать меня.

За секунду до столкновения я открыл Пятый Узел. Моя скорость значительно выросла. Ударом ноги я отбросил Тобираму, явно не готового к такому развитию событий, а затем развернулся к Первому.

“Пуф-пуф!” – по округе разносились удары от столкновения наших кулаков вместе с ударными волнами. Да-аааа! Покажи мне силу сильнейшего шиноби прошлого! Я хочу увидеть все!

Кулак Хаширамы встретился с моим — и мир содрогнулся.

Я не преувеличиваю. Ударная волна, родившаяся в точке соприкосновения, разметала черепицу в радиусе десятка метров, обнажая деревянные перекрытия крыши. Воздух загудел, как натянутая струна, и где-то внизу, под нами, послышался треск рушащихся стен.

Пятый узел пел в моей груди. Он не выл, как четвёртый, не требовал крови и разрушения — он просто ровно, мощно работал, словно хорошо смазанный механизм, который наконец-то запустили на полную мощность.

Хаширама не отступал. Его кулак, только что встретившийся с моим, разжался. Его рука преобразовалась в корни деревьев, которые оплели мою руку. Я почувствовал, как моя чакра начала втягиваться корнями деревьев.

– Прекрасно! – я не смог сдержаться от восклицания. Как и описывалась во многих историях и свитках, мокутон способен вытягивать чакру при касании.

Я резко подался назад, вырывая руку, и одновременно с этим ногой ударил его в колено. Послышался странный хруст. Пепельная плоть поддалась, но Хаширама не упал. Он просто перенёс вес на другую ногу и продолжил атаку.

Три последующие удара я едва успел заблокировать, но четвёртый пропустил. Его кулак врезался мне в ребра. Я услышал, как ломаются кости, и почувствовал, как второй узел бросает всю свою энергию на их восстановление.

Но я тоже не стоял на месте.

Мой правый кулак, что недавно был изуродован, но уже сросся благодаря второму узлу, влетел Хашираме в челюсть. Голова Первого дёрнулась, а по лицу разошлись мириады трещин.

Первый сделал пару шагов назад. А его регенерация не перестает меня удивлять! За считанные мгновения он восстановил ногу! Продолжить мне не позволила техника, печати для которой Хаширамы складывал при отступлении.

– Стихия Дерева: Рождение Мира Деревьев!

Голос Хаширамы прозвучал глухо, словно из-под земли. Его руки сложились в печать, и я почувствовал, как вся крыша под нами вздрагивает. Из-под черепицы и деревянных балок начали прорастать толстые, узловатые корни, покрытые шипами размером с мою ладонь. Они тянулись ко мне, пытаясь обвивать и прижать к земле, чтобы другие могли добраться до моего тела.

Я ушёл вверх. Обычный прыжок, усиленный пятым узлом и Импульсом, подбросил меня метров на пятнадцать. Корни рванулись следом, но я уже менял траекторию, отталкиваясь от воздуха, используя Левитацию для перемещения.

Тобирама ждал меня внизу.

Его нога врезалась мне в позвоночник, когда я начал снижаться. Я перевернулся в воздухе, принимая удар на лопатки, и почувствовал, как что-то хрустнуло внутри. Второй узел взвыл, пытаясь справиться с повреждениями, но их становилось слишком много.

Я приземлился на четвереньки, выплёвывая кровь, и успел увернуться от нового потока воды, который Тобирама выдохнул мне в лицо. Холодная, тяжёлая струя пронеслась мимо, сметая обломки деревьев, которые успел вырастить его брат.

Двое против одного.

Даже с пятым узлом это был очень сложный бой.

Я поднялся на ноги, ощущая, как чакра в теле начинает понемногу иссякать. Второй узел требовал всё больше энергии на регенерацию, первый — на поддержание физической силы, третий — на обострённое восприятие. Четвёртый и пятый жрали остатки, как два голодных зверя.

Если так продолжится, через пару минут я просто рухну без чакры.

Нужно было заканчивать.

Я посмотрел на Орочимару, который весьма лениво отбивался от нападок своего учителя. Хирузен старался достать Саннина, однако его природная гибкость змеи вкупе с обостренным восприятием делали его слишком неприятным противником. Более того, регенерация Орочимару тоже была на высоком уровне. Тяжелые ранения не были для него опасны из-за какой-то запретной техники.

– Восхитительно, – произнес он, заметив мое внимание на себе. – Ты используешь технику, похожую на Восемь Врат, но другую, более грубую и эффективную, сохраняя при этом ясность ума. Кто же тебя научил, мой таинственный друг?

Я не ответил.

Вместо этого я рванул к нему.

Если запечатать его — или хотя бы прервать его контроль над техникой — тела двух Хокаге рассыплются в прах. Так работала любая техника, имеющая здравый смысл, однако мне не позволили.

Тобирама встал на моём пути.

Его кулаки замелькали перед глазами, создавая сплошную стену из ударов. Я уходил, блокировал и пропускал, с каждым движением приближаясь к Орочимару на какие-то сантиметры. Мои рёбра трещали, мышцы рвались, но второй узел работал без остановки, затягивая раны быстрее, чем они появлялись.

Хаширама ударил сбоку. Его ладонь, сложенная в форме когтистой лапы, врезалась мне в бок. В одно мгновение у меня было сломано три ребра, и одновременно с этим понял, что это то, что нужно.

Я схватил руку Первого и дёрнул.

Используя его же инерцию, я развернулся и бросил его в Тобираму. Два призрака столкнулись, на мгновение запутавшись в собственных конечностях, и этой секунды мне хватило, чтобы оказаться рядом с Орочимару.

Моя рука вцепилась в его одежду. Пальцы сжали ткань, за которой билось сердце одного из самых опасных людей в этом мире.

– Отменяй технику, – прорычал я, чувствуя, как каждый удар сердца выплескивает остатки чакры в иссечённое тело. – Или я убью тебя раньше, чем твои марионетки успеют вмешаться.

Орочимару улыбнулся.

Эта растянутая улыбка с заострёнными зубами не сулила ничего хорошего. Но я видел в его глазах любопытство.

– Боюсь, это невозможно, – прошипел он. – Печать, контролирующая их души, находится не у меня. Она в свитке, который я спрятал. И даже если ты убьёшь меня, техника продолжит работать. Эдо Тенсей не так прост, мой нетерпеливый друг.

Я стиснул зубы. Где-то за спиной Хаширама и Тобирама уже поднимались на ноги. Их пустые глаза вновь сфокусировались на мне. Через секунду они будут здесь. А еще через две — я снова буду драться с двумя легендами.

Но в эту долю секунды, когда я перевёл взгляд с Орочимару на приближающихся призраков, случилось то, чего я не ожидал.

Что-то маленькое, скользкое и невероятно быстрое метнулось из рукава Орочимару. Маленькая змея размером с мой мизинец впилась мне в живот.

Нет — не впилась! Она пронзила его.

Из её пасти выстрелило тонкое, длинное лезвие, покрытое зеленоватой слизью. Меч удлинился и пронзил меня насквозь.

Холодная сталь вошла в мышцы, разрезая внутренности, и вышла где-то у позвоночника. Четвёртый узел отключил боль, но я всё равно ощутил это как-то иначе. Пустота внутри начала расти, высасывая тепло и жизнь.

Я посмотрел вниз. Клинок торчал из моего живота, окрашенный кровью, которая уже начала капать на черепицу. Моя собственная кровь растекалась по животу, заливала пояс и капала на ноги.

Орочимару отступил на шаг, и его маленькая змея, выполнив свою задачу, скользнула обратно в рукав. Саннин улыбался шире, чем прежде.

– Ты слишком живучий для обычного ниндзя S-ранга, – заметил он, склонив голову набок. – Даже сейчас, с клинком в животе, ты продолжаешь стоять. Кто же тебя создал таким, интересно?

Я молчал. Говорить было нереально. Изо рта вместо слов вырвался сгусток тёмной, густой крови. Она просочилась сквозь маску, залила подбородок и упала на грудь.

Силы уходили. Я чувствовал это каждой клеткой, нервом и угасающим импульсом чакры. Пятый узел всё ещё работал, но его энергия утекала на заживление ран, пытаясь залатать повреждения, которые невозможно было закрыть так быстро. Второй узел выл, перегруженный, требуя чакры, которой больше не было.

Тело немело.

Сначала пальцы ног перестали чувствовать черепицу. Затем икры, колени, бёдра. Холод поднимался всё выше, забирая с собой чувствительность, и оставляя только онемение и тупую, давящую тяжесть в груди.

Но я не упал.

Я стоял, глядя на Орочимару сквозь пелену, которая застилала глаза, и чувствовал, как на губах расплывается тихая, спокойная улыбка. Да, змеюка… тебе удалось загнать меня в угол, но я не сдамся так просто. Даже не думай, что все будет идти по твоему гениальному плану!

Маска уже была покрыта трещинами, так что Орочимару мог видеть эту улыбку. Его торжество дрогнуло и сменилось настороженностью. Он инстинктивно попятился назад, почуяв опасность.

– Ты совершил ошибку, – выдавил я хриплым, почти неузнаваемым голосом. Каждое слово давалось с трудом, потому что горло заполняла кровь. – Самую страшную ошибку в своей жизни.

Орочимару прищурился. Его пальцы, сложенные в какую-то защитную печать, дрогнули.

– О чём ты? – спросил он без прежней самоуверенности. В голосе расчётливое любопытство смешалось с чем-то очень похожим на беспокойство.

Я шагнул вперёд.

Клинок, торчавший из живота, вошёл глубже. Я чувствовал, как его конец царапает позвоночник изнутри. Но четвёртый узел делал своё дело: боль была просто цифрами, сигналами, которые не мешали двигаться.

И в то же мгновение, когда лезвие ещё не замерло в моём теле, мои руки взметнулись вверх и вцепились в плечи Орочимару.

Пальцы сжали ткань плаща, под которой напряглись мышцы. Я не отпускал. Даже когда чакра Орочимару рванулась к месту касания, пытаясь блокировать, оттолкнуть, защитить — я держал его, впившись ногтями в его плоть и сжав с силой, которую не мог сломать никто из живых.

– Ты подошёл слишком близко, – проговорил я, и из-под маски снова хлынула кровь, заливая подбородок, и падая на грудь, плащ и руки, которые не отпускали его. – Ты думал, что ранишь меня, ослабишь и заставишь отступить. Но ты не понял главного.

Орочимару дёрнулся, пытаясь отшатнуться. Его руки взметнулись вверх, чтобы разорвать захват, но я уже врос в него, приковал к себе мёртвой хваткой.

– Со мной нельзя сближаться.

Я широко оскалился, показывая зубы, перепачканные кровью. В этой улыбке не было ничего человеческого. Только то, что осталось от Томуры Шигараки, разрушителя, который проснулся в тот день на руинах квартала Учиха и с тех пор никогда не засыпал до конца.

– Распад.

Я не произнёс это вслух. Не нужно было. Способность, доставшаяся мне из другого мира, жила в моей крови, в моём дыхании, и в каждом вздохе, который я делал с того момента, как оказался здесь.

Она вырвалась наружу.

Невидимая волна прошла сквозь тело Орочимару, и я увидел, как его глаза расширяются. В них мелькнуло что-то, чего я не видел никогда прежде — даже когда он проигрывал.

Это был настоящий, животный, всепоглощающий ужас.

Он понял. В последнее мгновение, когда его тело уже начинало рассыпаться, пальцы превращались в серый пепел, а кожа отслаивалась от костей, он понял, кто перед ним.

– Ши... Шигараки... – его голос прозвучал как предсмертный хрип. – Ты... тот самый...

Он не договорил.

Губы Орочимару рассыпались в пыль. За ними — зубы, язык, гортань. Его лицо пошло трещинами, и сквозь эти трещины хлынул серый и безжизненный пепел.

Но я не отпускал.

Даже когда его плечи начали оседать под моими пальцами, а тело рухнуло на колени, я продолжал сжимать то, что ещё секунду назад было Орочимару. Мои руки погрузились в пепел, сомкнулись в пустоте, но я не разжал их, пока последняя частица не осыпалась на черепицу.

Только тогда я позволил себе отступить на шаг.

Ветер подхватил серую пыль, закружил и разметал по крыше, унося прочь.

Я стоял над тем местом, где только что был один из Легендарных Саннинов, и чувствовал, как из моего живота всё ещё торчит лезвие Кусанаги. Кровь текла по нему и капала на черепицу, смешиваясь с пеплом.

Потом я выдернул клинок одним движением, не обращая внимания на то, как вздрогнуло все тело от страшнейшей перегрузки. Кровь хлынула сильнее.

Я выбросил меч в сторону и поднял голову.

Хаширама стоял прямо передо мной... и что мне делать?

Орочимару не соврал. Они не развеялись после его смерти. Как же проблемно…

– Кхе-кхе… – кровавый кашель сорвался с губ. Вообще, единственная причина, по которой они не успели защитить Орочимару – Хирузен. Третий Хокаге, пусть и был уже в преклонном возрасте, смог задержать двух каге прошлого. Я же почувствовал, как внутри живота начинает сдвигаться с места шестой узел. О-о да, дело сдвинулось с мертвой точки, вот только у меня нет чакры его открытия. Хотя… попробовать можно.

Стискиваю зубы, отключая все узлы. Удар Хаширамы принимаю на сдвоенный блок, и меня пушкой уносит назад. Находясь в полете, и испытывая зверскую боль от перегрузки все организма, направляю все остатки чакры в Шестой узел и… слышу щелчок.

Глава 60

Щелчок внутри моего тела прозвучал как спуск курка, и мир вокруг меня перестал быть последовательностью событий, превратившись в единый, застывший кадр, в котором я видел всё и сразу.

Шестой узел открылся не так, как предыдущие. Не было волны боли, взрыва ярости, или отчаянного рывка через «не могу». Он раскрылся медленно, словно цветок, который ждал своего часа годами, и из него хлынула чакра такого качества, о котором я не смел даже мечтать. Она заполнила каждую клетку моего тела, мышцу и нерв. В этом заполнении не осталось места для страха, сомнения или усталости.

Хаширама Сенджу атаковал меня. Его кулак, покрытый корой древесной стихии, двигался сквозь воздух с пугающей скоростью, но для моего нового восприятия он казался медленным, как камнепад в глубоком ущелье. Я ушёл с линии атаки простым шагом в сторону, и моё левое плечо скользнуло мимо его кулака на расстоянии, не превышающем толщину листа бумаги.

Его пустые глаза на мгновение расширились. Воскрешённое тело Первого Хокаге, казалось, удивилось тому, что его атака не достигла цели.

Я не стал дожидаться его следующего движения. Моя правая рука взметнулась вверх и схватила Хашираму за запястье, пальцы впились в пепельную плоть с такой силой, что она треснула, как старая штукатурка. Я потянул его на себя, одновременно разворачивая корпус, и мой локоть врезался ему в позвоночник с хрустом, от которого по крыше разлетелись куски бумаги и высохшей плоти.

Тело врага дёрнулось, пытаясь перестроиться для защиты. Он попытался отступить, создавая дистанцию для своей древесной стихии, но я не позволил этого сделать. Моя левая нога метнулась вперёд и приземлилась между его ступнями, блокируя отход, а правый кулак врезался в солнечное сплетение со страшной мощью. Тело сложилось пополам.

Следующие удары обрушились на него как лавина. Левый хук в челюсть отправил его голову в сторону, правый апперкот в подбородок приподнял его над черепицей, колено в пах заставило тело согнуться в третий раз, и я завершил эту серию двойным ударом локтями в обе его почки, раздробив пепельные позвонки в крошево.

Хаширама отлетел к парапету крыши и врезался в фиолетовую стену барьера. Фуиндзюцу такое издевательство не оценило, и по нему поползли трещины, напоминающие паутину. Он попытался подняться. Его тело уже регенерировало, затягивая трещины и восстанавливая сломанные кости, но я был рядом быстрее, чем его чакра успевала срастить повреждённые ткани.

Я схватил его за горло и приподнял над землёй.

В его пустых глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее удивление — или, может быть, это было узнавание. Не моей личности, а той силы, которая только что обрушилась на него. Странно, её же не существовало в его мире, когда он был жив. Или… существовала?

У меня не было времени наслаждаться моментом. Шестой узел жрал мою чакру с невероятной скоростью, и если я не закончу с Хаширамой в ближайшие секунды, я просто рухну от истощения, и тогда его регенерация довершит начатое.

К сожалению, даже воскрешенный Хаширама обладал на порядок большими объемами чакры, чем Орочимару. Использовать Распад на нем бессмысленно… Мне не хватит силы стереть его.

Мои руки сложились в последовательность печатей, которую я учил годами, но никогда не использовал в реальном бою из-за чудовищной сложности и требований к точности контроля чакры. Печать Восьми Триграмм была техникой клана Узумаки, украденной «Корнем» много лет назад, и я видел в ней идеальный способ запечатать того, кого нельзя уничтожить физически.

Ладони описали круг, и из его центра вырвались потоки чакры, которые вонзились в тело Хаширамы, блокируя каждый из его тенкецу. Я видел, как бумага внутри Первого Хокаге начала сворачиваться. Его пепельная плоть осыпалась хлопьями, а тело дёрнулось в последней конвульсии, пытаясь сопротивляться запечатыванию.

– Восемь Триграмм: Запечатывание.

Пространство вокруг Хаширамы сжалось, свернулось в точку, и через мгновение на том месте, где только что стоял легендарный Бог Шиноби, не осталось ничего, кроме черепицы, покрытой сложными символами фуина.

Его чакра исчезла из моего восприятия, словно её никогда и не существовало, и вместе с ней исчезла гнетущая тяжесть, которая давила на меня весь этот бой.

В тот же миг фиолетовый барьер, который Орочимару установил в начале битвы, дрогнул, пошёл рябью и рассыпался тысячами светящихся осколков, растворившихся в утреннем воздухе. Я почувствовал, как давление снаружи исчезло, и ворвавшийся ветер коснулся моего лица, покрытого маской, испещрённой трещинами.

Я припал на колени, тяжело дыша, и почувствовал, как шестой узел начинает закрываться. Я не хотел этого, но я достиг своего предела. Моё тело больше не могло поддерживать его работу. Чакра упала практически до минимума. Я ощущал, как пустота внутри меня расширяется, засасывая остатки тепла и жизни.

С крыши соседнего здания и окружающих карнизов посыпались фигуры в масках и броне АНБУ. Я насчитал не меньше пятнадцати. Они двигались слаженно, как единый организм, окружая меня полукольцом. Их руки уже складывались в боевые печати, а чакра пульсировала с особенной частотой, которую я научился распознавать ещё в «Корне», — готовность к атаке по первому приказу.

– Стоять.

Голос, который я узнал из тысяч, перекрыл шум приближающихся шиноби. Из-за спин АНБУ вышел Джирайя, один из Легендарных Саннинов. Именно с ним я сражался в Стране Горячих Источников.

Он был без своего боевого облачения. На плечи была накинута простая, тёмная куртка. Лицо выглядело усталым и сосредоточенным одновременно. Джирайя не сводил с меня глаз, и в его взгляде читалась смесь настороженности, любопытства и чего-то ещё, что я не мог определить с первого раза.

– Барьер пал, – сказал он, обращаясь скорее к своим, чем ко мне. – Шестой, Третий и Первый отряды помогите Хокаге! Отряд запечатывания, готовьте печать для Тобирамы!

Около половины агентов сорвались с места и исчезли в направлении, где я слышал последние звуки схватки Хирузена с Тобирамой. Остальные остались на своих позициях, сжимая кольцо вокруг меня.

Я попытался подняться на ноги, но тело не слушалось. Шестой узел закрылся окончательно, и вместе с этим на каждую мышцу, кость и нерв обрушилась страшная тяжесть. Казалось, гравитация увеличилась в тысячу раз в мгновении ока, пригвоздив меня к крыше. Откат был намного серьезнее, чем я думал изначально.

Я осел на черепицу, прислонившись спиной к парапету, и посмотрел на Джирайю снизу вверх. Кровь из многочисленных порезов и ушибов текла по моей шее, заливая воротник брони АНБУ, которую я позаимствовал у оглушённого агента несколько минут назад. Маска на моём лице, испещрённая глубокими трещинами после ударов Хаширамы и Тобирамы, держалась буквально на честном слове, готовая рассыпаться от любого неосторожного движения.

Джирайя сделал два шага вперёд и остановился на расстоянии, которое позволяло ему среагировать на любую мою попытку движения. Его руки висели свободно, но я знал, что за долю секунды они могут сложиться в любую печать, а его чакра — даже без режима отшельника — была на уровне, который мог сокрушить меня в моём текущем состоянии.

– Сними маску, – потребовал Джирайя. – Ты не какой-то рядовой АНБУ, и мы оба это знаем. Сними маску, и тогда мы поговорим как разумные люди.

Моя рука медленно потянулась к лицу, пальцы коснулись края треснувшей маски, но в последний момент я отдёрнул их, словно обжёгся. Нет, снимать её сейчас — значит лишиться последнего клочка анонимности, который отделял меня от всего этого мира, полного врагов и тех, кто когда-то называл меня другом. Мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями и, главное, чтобы восстановить хотя бы крупицу чакры для одного единственного прыжка.

Я поднял взгляд на Джирайю и позволил своим губам растянуться в кривой усмешке. Напряжение в моём голосе передало мое состояние безошибочно.

– Разве так великие и уважаемые шиноби Конохи относятся к тому, кто только что спас вашего Хокаге от неминуемой смерти и помог отбить внезапную атаку? – спросил я с нарочитой лёгкостью, за которой скрывалась тщательная работа по перераспределению остатков энергии внутри моего опустошённого тела.

Джирайя замер на мгновение. Его брови поползли вверх, словно он не ожидал услышать подобное от человека, который только что за минуту разобрал Хашираму Сенджу на запчасти и запечатал его в никуда. Удивление на его лице сменилось чем-то более жёстким, и он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию.

– Ты мог бы просто снять барьер, – ответил он с металлическими нотками, которые я хорошо помнил по нашей прошлой встрече. – Мог бы позволить нашим шиноби самим решить проблему. Вместо этого ты влез в самое пекло, уничтожил Орочимару собственноручно и в одиночку запечатал Первого. Это ненормальное поведение для того, кто якобы случайно оказался рядом.

Я не стал отводить взгляд. Моя чакра медленно, капля за каплей, собиралась в центре моего тела. Мне нужно всего несколько секунд тишины, чтобы сформировать пространственный прыжок. Но секунды эти следовало заполнить словами, чтобы иметь их. Да и настройку на пространственную печать никто не отменял.

– Снятие барьера заняло бы у меня столько же времени, сколько и у ваших лучших специалистов по фуиндзюцу, – ответил я без промедления. Каждое слово давалось мне с трудом, но я не позволял этому отразиться на голосе. – А один отряд АНБУ, который я мог бы пропустить через пролом, ничего бы не решил против двух воскрешённых Каге. Вы и сами это знаете, Джирайя-сан.

Он скривился, словно я задел его за живое, и я понял, что попал в точку. Джирайя всегда был достаточно умён, чтобы признавать неприятную правду, и сейчас эта правда заключалась в том, что без моего вмешательства битва могла закончиться совсем иначе.

Саннин глубоко вздохнул, и его лицо приняло более спокойное выражение, хотя напряжение в плечах никуда не делось. Он сменил тактику, как опытный переговорщик, понявший, что прямым давлением ничего не добьётся.

– Тогда хотя бы сними маску, – произнёс он уже более ровным тоном. – Коноха должна знать того, кто спас её лидера, в лицо. Это вопрос уважения, если не благодарности.

Я хрипло рассмеялся, но смех быстро перешёл в кашель. Мои лёгкие всё ещё восстанавливались после ударов Хаширамы. Кровь выступила на губах, но я вытер её тыльной стороной ладони и снова посмотрел на Джирайю.

– Лицо — это просто лицо, – сказал я с непривычной для себя уверенностью, которая родилась на грани истощения и отчаяния. – Оно делает человека смертным и уязвимым, привязывает его к прошлому, ошибкам и тем, кого он потерял. А вот маска, Джирайя-сан, маска может стать символом. Символом того, что не важно, кто ты под ней. Важно только то, что ты делаешь.

Я замолчал, потому что мои глаза, скользнувшие по толпе шиноби, собравшейся на крышах и земле вокруг здания администрации, наткнулись на три фигуры, которые заставили моё сердце пропустить удар.

Шисуи Учиха стоял на карнизе соседнего дома, его руки были скрещены на груди, а пара глаз смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать — слишком много всего смешалось в этом взгляде: боль, ярость, любопытство и что-то ещё, отдалённо напоминающее надежду. Никаких сомнений, он практически был уверен, что именно Я скрываюсь под маской.

Рядом с ним замер Итачи, чьё лицо оставалось непроницаемой маской, но его пальцы слегка подрагивали, и это дало мне пониманием, что и он узнал меня. Не по лицу, которого не видел, а по позе, по манере держать голову и микродвижениям, которые, пусть и претерпели некоторые изменения за годы моего отсутствия, но не изменились полностью.

А чуть позади, прижав руки к груди, стояла Изуми Учиха. Её глаза были широко раскрыты, и в них читался ужас, смешанный с непониманием. Она смотрела на залитого кровью человека в разбитой броне АНБУ, и я видел, как её губы беззвучно шевелятся, повторяя какое-то имя — скорее всего, то самое, которое я носил много лет назад.

Моё восприятие, даже ослабленное после закрытия шестого узла, уловило движение в другом конце крыши. Хирузен, тяжело дыша, опираясь на посох, направлялся в мою сторону. За его спиной отряд запечатывания складывал последние печати, и я понял, что Тобирама больше не угроза — Второй Хокаге либо запечатан, либо вот-вот будет.

Время истекло.

Те несколько капель чакры, которые я сумел собрать за время этого разговора, наполнили мою метку Хирайшина, оставленную на окраине деревни у заброшенного склада, где мы с Конан условились встретиться в случае опасности. Этого объёма хватит ровно на один прыжок, и если я не сделаю его сейчас, то следующая попытка станет невозможной — Джирайя или АНБУ просто не дадут мне второй возможности.

Я поднял руку в прощальном жесте, обращённом не столько к Саннину, сколько к тем троим, кто смотрел на меня с соседней крыши. Мои пальцы шевельнулись в ленивом, почти насмешливом приветствии, и я позволил себе последнюю улыбку, скрытую под треснувшей керамикой.

– Прощайте, – произнес я без злости и вызова. Я специально сделал свой голос абсолютно холодным и безжизненным, подтверждая мысли трех людей, начавших уже обо всем догадываться. Скрывать правду не имело смысла.

Жёлтая вспышка погасла, и реальность ударила меня в лицо холодным бетоном заброшенного склада, запахом плесени и старой крови, которая когда-то впиталась в эти стены. Моё тело рухнуло на пол, потому что колени отказались держать вес, а руки я не успел выставить вперёд для смягчения падения. Я лежал на спине, глядя в высокий потолок, где сквозь дырявую крышу пробивались лучи утреннего солнца, и чувствовал, как сознание начинает уплывать из меня, словно вода сквозь пальцы.

Чакра иссякла полностью, и даже второй узел, который всё это время поддерживал моё тело на плаву, закрылся, оставляя меня один на один с болью, которую я сдерживал последние полчаса. Кости трещали при каждом вдохе, внутренности горели огнём, а голова раскалывалась на тысячи осколков, каждый из которых пульсировал в такт ударам моего сердца.

В тишине склада, нарушаемой только моим хриплым дыханием и шорохом крыс где-то в углу, я услышал торопливые, лёгкие шаги.

– Томура.

Голос Конан прозвучал как спасательный круг, брошенный утопающему в бушующем море. Он был наполнено спокойной, железной решимостью и теплом, которое я научился узнавать даже сквозь пелену боли и истощения.

Я попытался ответить, но из горла вырвался только сдавленный хрип, и я понял, что даже на одно слово у меня не осталось сил.

Её руки подхватили меня под плечи, и моя голова оказалась на её коленях. Её пальцы сжали ткань разорванной брони АНБУ, чтобы приподнять меня хотя бы на несколько сантиметров над холодным бетоном. Конан была невероятно сильной для своего телосложения.

– Я найду место, где можно переждать, – её голос звучал прямо над моим ухом, тёплый и живой, такой близкий, что я мог чувствовать её дыхание на своей щеке. – Ты только не отключайся, слышишь? Держись.

Она начала двигаться, волоча меня к боковому выходу из склада. Каждый шаг отдавался в моём теле новой волной боли, потому что мои ноги беспомощно волочились по бетонной крошке, а спина цеплялась за торчащие из пола куски арматуры. Я хотел сказать ей, чтобы оставила меня и бежала одна, потому что с таким грузом она не сможет уйти далеко, но язык не слушался, а горло сжималось от каждого нового приступа кашля, выплёвывающего капли крови на её светлую одежду.

Мы выбрались через пролом в стене на задворки склада, где старые контейнеры ржавели под открытым небом, а высокая трава скрывала следы. Конан тащила меня к густым кустам, росшим вдоль забора, за которым начинался лес. Я понимал, что она ведёт меня к тому тайнику, который мы приготовили на случай экстренного отхода — маленькой пещере в двух километрах от деревни, где лежали запасные свитки, еда и вода.

Трава шелестела под её ногами, где-то вдалеке послышались крики и звуки погони, но Конан не останавливалась и не оглядывалась. Её дыхание стало тяжелее. Руки, державшие меня, начали подрагивать от напряжения, но она продолжала идти, вкладывая в каждый шаг всю свою волю, упрямство и ту любовь, которую она редко выражала словами, но которую я чувствовал в каждом её прикосновении.

Я попытался сжать её пальцы в ответ, чтобы показать, что я ещё здесь, борюсь и я не сдаюсь, но моя рука безвольно упала вдоль тела, и темнота начала затягивать края моего зрения, сужая мир до маленького тоннеля, в конце которого пульсировал слабый свет.

– Томура, не смей закрывать глаза, – голос Конан стал резче, и в нём появились нотки, которых я никогда раньше не слышал — мольба, смешанная с отчаянием, прикрытого стальной маской контроля. – Я вытащу тебя, слышишь? Мы почти у цели.

Я хотел ответить, что верю ей, всегда верил, но сознание окончательно покинуло моё тело, и последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в чёрную бездну беспамятства, — это тепло её рук, сжимающих меня всё крепче, словно она пыталась удержать мою ускользающую душу в этом мире одним только своим прикосновением.

Глава 61

– Ты просто безнадежен, – на выдохе произнесла Конан, заметив, что Томура все же потерял сознание. Девушка понимала мотивацию своего возлюбленного. Ходить с долгом на душе всю жизнь – не очень приятно, но все же девушка ощущала смешанные чувства, глядя на Томуру.

И вот, вроде, он правильно поступил, отдал долг и даже помог деревне отбить атаку, но! Не слишком ли много он взвалил на свои плечи? И нет, Конан признала, что Шигараки невероятно силен, однако стоило ли доводить себя до крайнего состояния битвой, если рядом находилось столько ниндзя?

– Это не имеет значения, – Конан мотнула головой. – Как только мы покинем Коноху, то заживем спокойно и будем счастливы.

И в этот момент, когда Конан уже была близка к отверстию в скале, через которое они попали в Коноху, используя подземные ходы Корня, перед ней упали три куная со взрывными печатями. Куноичи моментально отреагировала, отступив при помощи пары взмахов крыльев. Раздалась череда оглушительных взрывов, заставивших девушку нахмуриться.

– Так и знал, что вы попытаетесь сбежать, – подметил шиноби в черном плаще с красными облаками. Он вышел из завесы пыли расслабленной походкой. На лице ниндзя красовалась спиральная оранжевая маска, из единственной прорези которой на девушку сосредоточенно взирал Шаринган.

– Это проблема... – пробубнила себе под нос Конан, прекрасно понимая, что взрыв уже привлек внимание. Их и так уже искали, а сейчас масочник буквально повесил маяк, к которому стекутся все силы ниндзя Конохи. – И зачем тебе все это, Мадара? Мы же покинули Акацуки!

– Зачем? – Обито сделал театральный жест, приложив пальцы к подбородку. – Даже не знаю. Может быть, потому что вы очень много знаете об организации? А, может быть, я лично заинтересован в вашей смерти? – Учиха не мог сдержать ехидства в голосе.

Его забавляла сама возникшая ситуация. Ему же буквально и пальцем шевелить не нужно было, чтобы уничтожить своего врага. Орочимару сам создал идеальные условия для его победы. Обито же достаточно было лишь чуточку подкорректировать все, чтобы одна аномалия не успела скрыться с места событий.

– “Он вновь стал сильнее... какой же проблемный, однако, парень”, – подчеркнул про себя Учиха, который имел возможность понаблюдать за битвой Томуры и двух Хокаге. Вообще, Обито бы и сам не справился с Хаширамой и Тобирамой, будь они на пике своей силой, но признавать этого ему не хотелось. Томура уже стал сильнее его, а его сила... она вполне могла достать его даже в Камуи. Такого врага нужно было ликвидировать.

– Видимо, разговоры тут бессмысленны, – Конан тяжело выдохнула и аккуратно опустила Томуру на бумажный брезент. Проведя по щеке парня рукой, она улыбнулась уголками губ.

Обито передернуло от этой сцены. Внутри все мерзко сжалось от воспоминаний детства. Когда-то Рин также улыбалась, смотря на него и Какаши. Тогда Обито был искренне счастлив. Да, он был счастлив! Влюбленное сердце требовало большего, но сейчас, спустя годы, Учиха Обито прекрасно понимал, что отдал бы все, чтобы оказаться на руках Рин в тот день, когда рассказал ей о своей мечте стать Хокаге.

– “Этого не будет! Рин уже мертва!” – глаз Обито ярко вспыхнул. Три томоэ слились в узор Мангекьё, и он сорвался вперед.

Конан встретила его атаку стеной из тысяч бумажных лепестков, каждый из которых был острее бритвы. Они взметнулись в воздух, образуя кружащийся смерч, который должен был изрезать любого, кто осмелится приблизиться. Но Обито просто прошёл сквозь них. Его тело стало неосязаемым на долю секунды, и бумага рассекла лишь пустоту.

– Детские игры, – хмыкнул он, появляясь у неё за спиной.

Конан развернулась, выпуская веер сюрикенов, но Обито вновь ушёл в Камуи, и металл пролетел сквозь него. Он материализовался сбоку. Его нога врезалась ей в бок. Конан отлетела в сторону, но успела трансформироваться в россыпь бумажных листов, рассыпавшись по воздуху и собравшись вновь в нескольких метрах.

– Ты думаешь, это сработает? – Обито покачал головой,не скрывая насмешку. – Я видел твои техники в Амегакуре. Мне известны все твои трюки.

Конан стиснула зубы. Она знала, что он прав. Её бумажные техники, столь эффективные против большинства противников, были почти бесполезны против того, кто мог становиться нематериальным по желанию. Любая атака, удар и ловушка могли быть проигнорированы им.

Она попыталась создать бумажный кокон вокруг него. Тысячи листов закружились вокруг противника, начав смыкаться и образуя герметичную сферу. Но Обито просто шагнул вперёд и вышел из неё с другой стороны, не испытав никаких трудностей.

– Жалко, – произнёс он. – Если бы у тебя был хотя бы час на подготовку, возможно, ты бы смогла придумать что-то действительно опасное. Но здесь и сейчас... – он развёл руками, – ты всего лишь птица в клетке.

Конан отступала, прикрываясь бумажными щитами, которые Обито проходил насквозь. Её дыхание сбивалось. Она чувствовала, как каждая секунда боя истощает её чакру, в то время как Обито, казалось, даже не напрягался. Его атаки были расчётливыми и методичными. Масочник не пытался добить её одним ударом, а медленно, но верно загонял в угол, перекрывая пути к отступлению.

В голове пронеслась мысль: “Если бы мы были в Амегакуре, я бы взорвала его вместе со всем районом. У меня там были заготовлены тонны взрывчатки. Но здесь...” – она огляделась. Вокруг были лес, скалы, подземный ход позади. Здесь ни о какой подготовки речи и не шло. Приходилось сражаться тем, что было у неё на руках сейчас.

Обито нанёс очередной удар. Его кулак, обёрнутый чакрой, пробил бумажную защиту и задел её плечо.

– Ай! – Конан почувствовала, как ломается ключица, и вскрикнула от боли. Она откатилась в сторону, оставляя за собой кровавый след на траве.

– Ты умрешь, Конан, – констатировал Обито, приближаясь медленным, размеренным шагом. – И твой драгоценный разрушитель не сможет тебя спасти. Посмотри на него, – он кивнул в сторону бесчувственного тела Томуры. – Он даже не знает, что скоро потеряет тебя.

Конан поднялась на ноги, пошатываясь. Её правая рука безвольно висела, но левая уже складывала печати. Она понимала, что такими темпами бой не продлится долго, но она не могла позволить себе сдаться. Только не сейчас, не когда Томура был без сознания и не мог защитить себя.

– Я не дам тебе тронуть его, – прошептала она с явной злобой в голосе.

Она выпустила последнюю мощную волну бумажных лепестков, создавая хаотичный вихрь, который должен был хотя бы на мгновение ослепить противника. И в это самое мгновение, когда Обито вновь собирался уйти в Камуи, пространство за его спиной пронзила молния.

– Чидори!

Голос Какаши прозвучал резко и властно. Тысячи птиц запели в унисон, когда рука, обёрнутая электричеством, вонзилась в то место, где только что стоял Обито. Но масочник, успевший заметить угрозу, среагировал быстрее. Он сместился на полшага, и молния прошла в сантиметре от его плаща, вспарывая землю и оставляя за собой обугленную борозду.

Какаши приземлился между Конан и Обито. Протектор уже был приподнят, открывая вид на вращающийся Шаринган.

– “Что здесь происходит?” – Хатаке мрачным взглядом окинул поле битвы, испытывая недоумение. От его взора не ушел шиноби, валяющийся неподалеку от места схватки. Какаши сразу же признал в нем того, кто помогал Хирузену.

Он прибыл первым на место нового сражения только по той причине, что ему пришло сообщение от Пакуна, которого он оставил сторожить подозрительный проход в катакомбы.

– Какаши, – Обито небрежно пожал плечами. – Ты всегда приходишь в самый неподходящий момент.

– Э? Мы знакомы? – слова масочника вызвали у копирующего ниндзя непонимание.

– Конечно, нет. Просто я наслышан о репутации УБИЙЦЫ ДРУЗЕЙ. – Обито не смог сдержать свой язвительный тон. Образовавшаяся ситуация была ему совсем не по душе. Отношения Конан к Томуре задели старые раны, и внутри парня разгорелось непреодолимое желание покончить с парочкой здесь и сейчас.

– Давненько меня так не называли... – Хатаке улыбнулся уголками губ. – “Странно, что ему вообще известно это прозвище. Оно вроде отвязалось от меня лет пять назад”, – мысленно подметил Какаши, которому не очень понравилось такое обращение к себе, впрочем, это не мешало ему сохранять холодный рассудок и анализировать.

– Забавно выходит... – Конан не смогла сдержать усмешки, чем заставила двух ниндзя обратить на себя внимание. Девушка выглядела потрепанной боем, но все еще боеспособной. – Великий и ужасный Учиха Мадара отступает перед шиноби S-ранга? Даже как-то не верится... Ты вообще являешься Учихой? Или ты внебрачное клановое отродье?

– Что? – единственный глаз Обито наполнился кровью. – Ты что о себе возомнила, потаскуха? Да я тебя... – в этот момент Обито почувствовал всем своим нутром опасность и мгновенно применил Камуи. Танто, объятый острейшей стихией ветра, прошел сквозь Учиха, который тут же отпрыгнул в сторону, вставая боком к еще одной персоне, прибывшей на поле боя.

– Нематериальность? Как интересно, – Шисуи был озадачен способностями врага. Он видел много техник за годы службы в АНБУ, но с таким сталкивался впервые.

– Неплохая попытка, – честно признал масочник и даже с уважением посмотрел на Конан. – Эта стерва реально смогла вывести меня на эмоции парочкой предложений? Что ей вообще известно обо мне? – Учиха одернул себя.

Ситуация сильно изменилась, и Обито, справившийся со своими эмоциями, неохотно признал, что сегодня ему не удастся лично поучаствовать в смерти бедствия и его половинки. Неприятно и досадно, но ничего непоправимого не случилось от этого.

– На этот раз тебе повезло, – произнёс он с явным разочарованием. – Лично мне хотелось прикончить вас обоих. Но ничего, пусть Коноха разбирается с вами. Вряд ли они станут возиться с отступниками.

Обито выпустил свою силу, и вокруг него начала закручиваться воронка. Какаши и Шисуи напряглись, готовясь к уклонению. Они впервые видели масочника, поэтому им были неизвестны его способности.

– Да ты что?! Реально убежишь, поджав хвост, Мадара? – Конан не скрывала своего презрения к этой личности. Теперь она окончательно убедилась в том, что под маской скрывается не сильнейший Учиха.

Если раньше, она еще с натяжкой могла в это поверить. Все же время могло сыграть злую шутку с великим ниндзя, да и его знания о Риннегане помогли Нагато стать сильнее. Безусловно, нежелание возглавить Акацуки вызывало вопросы, ибо... ну не верила Конан, что Учиха Мадара был скрытным и боязливым человеком. История рисовала совершенно иной образ главного противника Хаширамы Сенджу, и да, образ Ханзо Саламандры совсем не соответствовал истории, написанной в учебниках, однако по записям о Ханзо можно было сделать вывод о том, каким он являлся. Введенные при нем законы и его действия во время войны – все это формировали образ диктатора и параноика. А что можно было сказать по действиям Мадары?

Битвы с Хаширамой, образование Великой Деревни Ниндзя, подавление других деревень при помощи силы, и это только то, что смогла раскопать Конан. Разве трус так себя вести? История рисовала Мадару, как боевого маньяка с особым кодексом чести и принципами.

Впрочем, некоторые события и вправду могли повлиять на характер легендарного Учиха. Конан допускала до сегодняшнего дня, что под маской скрывается Мадара, но теперь все стало ясно. Учиха Мадара бы не отступил перед сильным противником.

– Еще увидимся, Конан, – это были последние слова масочника перед тем, как он скрылся в воронке.

Конан стояла, тяжело дыша, прижимая к груди сломанную правую руку. Её бумажные крылья медленно опали, превращаясь в обычные листы, которые безжизненно упали на землю. Она смотрела на то место, где только что стоял масочник, и чувствовала, как внутри неё разливается ледяная пустота.

Он ушёл. Но он был прав – Коноха теперь знала о них. И эти двое, стоящие напротив, не дадут им просто уйти.

– Кто это был? – голос Какаши прозвучал жёстко. Он всё ещё держал руку, готовую в любой момент метнуть кунай или сложить печать.

– Ты и сам знаешь, – ответила Конан, не сводя глаз с Шисуи, который медленно обходил её, оценивая ситуацию. – Он представился как Учиха Мадара. Но, как ты мог заметить, это не он.

– Ты знаешь его истинную личность? – спросил Шисуи. Его Шаринган вращался, сканируя каждое движение Конан.

– Не знаю, – коротко ответила она. – Да и это не имеет значения для вас. Он – враг вашей деревни, и это всё, что вам нужно знать. А мы... – она взглянула на бесчувственное тело Томуры, – не ваши враги. Мы просто хотим уйти.

Какаши нахмурился. Он перевёл взгляд с Конан на Томуру, лежащего на бумажном брезенте. Его лицо было бледным, а дыхание – поверхностным.

– Я не могу вас отпустить, – произнёс он с капелькой сожаления. – Этот человек, – он кивнул на Томуру, – только что сражался с двумя воскрешёнными Хокаге и уничтожил Орочимару. Он спас Хокаге-саму. Я видел это собственными глазами, когда мы прорвали барьер. Так что мы обязаны выяснить, кто вы такие и зачем это сделали. Шиноби с такими способностями нельзя оставлять без внимания.

– Я понимаю, – обреченно выдавила Конан. – Но он сражался за вашу деревню. Он рисковал жизнью, чтобы спасти Хокаге. Разве так относится к своему союзнику?

Шисуи остановился. Взгляд Шарингана был прикован к лицу Томуры. Он приблизился на шаг, и Конан инстинктивно встала между ним и своим возлюбленным.

– Шисуи, – предупредила она тяжелым голосом.

– Вы из Акацуки, – тихо произнёс Шисуи. – Мне знакомо это лицо. Это Томура Шигараки. – Он замолчал на мгновение. Глаза Учиха наполнились смешанными чувствами.

Какаши вздрогнул. Ему знакомо было это имя, успевшее навести шорох в мире ниндзя за последние несколько лет.

– Значит, у нас нет выбора, – выдохнул Какаши. – Прошу, не оказывайте сопротивления. Мы не хотим вам навредить, – лицо Копирующего ниндзя стало максимально серьезным, и он посмотрел в глаза Конан с требованием.

Конан закрыла глаза. Она чувствовала, как силы покидают её. Сломанная рука пульсировала тупой болью, дыхание становилось всё более тяжёлым, а чакра, которую она использовала в бою с Обито, почти иссякла. Она могла бы попытаться бежать, используя последние остатки сил создать бумажный вихрь и исчезнуть в лесу. Но она знала, что это бесполезно.

Против неё стояли два элитных шиноби Конохи. Какаши Хатаке – один из сильнейших джоунинов деревни, известный в мире ниндзя, как Копирующий ниндзя. И Шисуи Учиха – легендарный «Шисуи Телесного Мерцания», обладатель Мангекьё Шарингана, чья скорость и мастерство были известны по всему миру шиноби.

Конан прекрасно понимала, что в её текущем состоянии у неё нет ни единого шанса.

– Хорошо, – произнесла она с горькой покорностью. – Я сдаюсь.

Какаши удивлённо приподнял бровь. Он не ожидал, что всё будет так просто. Шисуи тоже замер. Его Шаринган на мгновение замер, словно переваривая услышанное.

– Ты сдаёшься? – переспросил Какаши, испытывая недоверие от ответа девушки.

– У меня нет выбора, – ответила Конан, опуская взгляд на Томуру. – Я не могу защитить его в таком состоянии и не могу победить вас обоих. Я знаю, кто вы, и я знаю, на что вы способны. Даже если бы я была на пике своих сил, я бы не была уверена в победе. А сейчас... – она покачала головой. – Сейчас я просто хочу, чтобы его не убили. Он не заслуживает смерти. Не после того, что он сделал сегодня для вашей деревни.

Шисуи смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он видел её усталость, боль и отчаяние. Но он также видел что-то ещё – ту самую решимость, которая заставила её сражаться с Обито до последнего.

– Я не собираюсь его убивать, – сказал Шисуи. – Но я обязан допросить и его, и тебя. Вы оба – ценные источники информации об Акацуки.

Он шагнул вперёд, и Конан не остановила его. Она просто стояла, опустив плечи, позволяя Шисуи приблизиться.

– Руки, – потребовал он, вытаскивая из-за пояса прочную верёвку.

Конан медленно подняла свои руки вперёд, позволяя Шисуи обвязать их верёвкой. Она не сопротивлялась и не пыталась вырваться, смотря на безжизненное тело Томуры, лежащее в нескольких метрах от неё.

– Он без сознания, – заметил Какаши, приближаясь. – Потеря чакры и физическое истощение. Судя по его ранам, он был на грани смерти после боя с Каге и Орочимару. Ему нужна медицинская помощь.

– Я знаю, – ответил Шисуи, затягивая узел. – Мы доставим их в госпиталь. Хокаге-сама должен решить, что с ними делать.

Закончив с верёвкой, Шисуи достал из кармана небольшой лист бумаги, испещрённый сложными символами. Это была печать подавления чакры – стандартная техника, используемая АНБУ для нейтрализации пленных ниндзи.

– Этого не нужно, – заговорила Конан, но без протеста. – Я не буду сопротивляться.

– Я знаю, – ответил Шисуи. – Но это стандартная процедура. Это нужно для твоей же безопасности и для нашей.

Он приложил лист к груди Конан, и та почувствовала, как её чакра, и без того почти иссякшая, мгновенно блокируется. Техника сработала мягко, но эффективно. Теперь она не могла использовать ни одной техники.

– Готово, – подметил Шисуи, отступая на шаг. Он повернулся к Какаши. – Вызывай подкрепление. Нам нужно доставить их в деревню, но перед этим я хочу осмотреть место боя и убедиться, что масочник не оставил никаких сюрпризов.

Какаши кивнул, доставая свиток для экстренной связи.

– Я вызову отряд АНБУ и медицинскую бригаду. Парень явно нуждается в лечении, иначе он может не выжить.

Конан опустилась на колени рядом с Томурой, игнорируя боль в сломанной руке. Она коснулась его лица, стирая капли крови с его щеки. Он был холоден на ощупь.

– Мы ещё вернёмся к этому разговору, – тихо прошептала она, обращаясь к бесчувственному Томуре. –Я не позволю тебе умереть. Мы выберемся из этого, как выбирались раньше.

Шисуи, услышав её слова, на мгновение задержал взгляд на её лице. Он видел в этом взгляде любовь, отчаяние и непоколебимую решимость. Внутри Учиха неприятно зашевелился червячок сомнений. Такие чувства он испытывал сам, когда он пытался спасти свой клан, передав свою силу Итачи.

– Поднимайся, – сказал он Конан. – Мы идём в деревню. И надеюсь, что у тебя и у него найдётся, что сказать Хокаге-саме.

Конан медленно поднялась. Её руки были связаны, чакра заблокирована, но в глазах всё ещё горел огонь, который не могли погасить ни верёвки, ни печати.

Она сделала шаг, спотыкаясь, но удержалась на ногах. Позади неё, на бумажном брезенте, лежал Томура, которого уже начали поднимать прибывшие санитары. Она смотрела в сторону Конохи, где её ждал неизвестный суд.

– Я вернусь за тобой, – беззвучно прошептала она. – Мы вернёмся друг к другу. Я обещаю.

Глава 62

Стоило мне открыть глаза, как я почувствовал странную, совсем непривычную легкость в теле. Я прощупал свое тело, и с удивлением осознал странность происходящего еще раз. Как после смертельного боя я мог быть полностью целым и невредимым? При всем уважении к навыкам Конан, она бы не смогла меня излечить, а мое истощение не позволило бы ранам затянуться самостоятельно.

Только после оценки своего состояния, я решил оглядеться по сторонам. Окружающий меня мир был странным? Даже не знаю, что и сказать. Это было белое пространство, простирающееся от одного горизонта до другого. Под ногами плескалась вода на уровне щиколотки.

– Ну, вот мы и встретились, дитя из иного мира, – за спиной раздался старческий голос, и я моментально обернулся, отпрыгнув назад и приняв боевую стойку. Что с моими сенсорными способностями? Как ко мне смогли незаметно подкрасться?

Я замер, вглядываясь в фигуру, которая парила в воздухе прямо передо мной. Она сидела, скрестив ноги в позе лотоса, на высоте примерно двух метров над водной гладью. От неё исходила такая бездна чакры, что моё восприятие, привыкшее к любым уровням силы, на мгновение дало сбой, словно я пытался измерить океан чайной ложкой.

Длинные белые волосы спадали на плечи, обрамляя лицо с глубокими морщинами и двумя короткими, закруглёнными рогами, торчащими из-под прядей. На лбу алели два пятна. По всей видимости, это родимые отметины. Одеяние напоминало монашеское, расшитое сложными символами, в которых я с трудом узнал некоторые элементы фуиндзюцу из архивов «Корня». Шею охватывало ожерелье из крупных тёмных бусин, а на груди висел символ из шести колец – Гёкудо, Путь Богов.

Так, стоп! Этот образ и поза...

– Уже догадался? – старик добродушно улыбнулся.

– Надеюсь, у меня сон при лихорадке с высокой температурой, иначе... – мрачно зашептал я, касаясь своего лба. Вроде, холодный...

– Меня зовут Ооцуцуки Хагоромо, но тебе и остальным в мире ниндзя я более известен, как Мудрец Шести Путей.

После этого, мои руки медленно опустились, и я вышел из защитной стойки. Сопротивление просто бессмысленно. В этом белом пространстве, где я даже не чувствовал собственной чакры, я находился в полной власти собеседника, хотя сомневаюсь, что ситуация улучшилась бы, будь мы в реальном мире.

– Расслабься, дитя, – голос звучал мягко, но с необъяснимой властностью, от которой хотелось подчиниться. – Если бы я хотел причинить тебе вред, ты бы даже не понял, что умер.

Я пристально изучал старика, который уж очень сильно напоминал мне тех существ, которые отправили меня в этот мир. У них были очень схожие черты лица.

– Ты назвал меня «дитя из иного мира», – произнёс я, придавая голосу твердости. – Откуда тебе это известно?

Хагоромо тихо рассмеялся, вызвав у меня напряжение. Я вообще-то не рассказал какую-то шутку, а напрямую задал ключевой вопрос. Или у этого старика какое-то больно чувство юмора?

– О, если знать основы, понять это было не так уж и сложно, – он слегка наклонил голову, и рога блеснули в несуществующем свете. – Твоя душа… не отсюда. Её отпечаток отличается от всех, что я когда-либо видел за тысячелетия моего существования. В мире шиноби едва ли хоть что-то способно меня по-настоящему удивить, но ты… – он сделал паузу, словно смакуя слово, – стал исключением. Когда я заметил сильную душу с необычным оттенком силы, которая начала ощутимо влиять на этот мир, я не мог остаться в стороне.

Моё сердце забилось быстрее. Значит, он знает о моём происхождении, и о том, что я чужак, перенесённый сюда после смерти. Эта информация, если она станет известна кому-то ещё, могла уничтожить всё, что я построил. Мои планы, отношения с Конан и даже моё право на существование в этом мире.

Я напрягся сильнее, хотя и понимал, что это бесполезно.

– И что теперь? – спросил я, все еще удерживая бесстрастное лицо. – Неужели ты хочешь убить меня? Стереть аномалию, как ошибку в системе?

Хагоромо снова рассмеялся, но на этот раз в его смехе сквозило понимание.

– Поначалу эта мысль действительно посещала меня, – признался он. Его глаза на мгновение стали серьёзными. – Тысячи лет я охранял баланс этого мира. Постороннее вмешательство и появление души извне могло нарушить хрупкое равновесие, которое я пытался сохранить. Я рассматривал тебя как вирус, который следовало удалить до того, как он распространится.

Он замолчал, и его взгляд стал мягче.

– Но потом я увидел другое. Я увидел, как закрытый, сломленный ребёнок, который нёс в себе тьму, способную поглотить всё вокруг, начал меняться. В самом начале процесс был медленным, почти незаметным, но затем изменения резко ускорились. Ты нашёл причину не срываться в пропасть. Ты полюбил.

Я вздрогнул. Слово «любовь» прозвучало из уст бога так просто и обыденно, будто он говорил о погоде. Но внутри меня отозвалось нечто тёплое и одновременно болезненное. В голове всплыли образы Конан, её холодные руки, её мелодичный и нежный голос.

– Да, ради этих изменений пострадали многие хорошие люди, – продолжал Хагоромо, не скрывая печаль. – Мир преобразился из-за твоих действий. И даже мне неведомо, к чему это приведёт. Возможно, к лучшему. Возможно, к худшему. Я не пророк, дитя. Я всего лишь наблюдатель, который вмешивается, когда видит необходимость.

Я перевёл дыхание, пытаясь переварить услышанное. Кажется, передо мной все же был не враг, по крайней мере, сейчас. Но тогда возникает закономерный вопрос.

– Тогда зачем ты решил поговорить со мной? – прямо спросил я. – К чему вся эта встреча? Ты мог бы наблюдать дальше, не раскрывая себя. Зачем ты явился?

Хагоромо выпрямился, и его лицо стало серьёзным, почти торжественным.

– Я хочу знать, как ты попал сюда, – заговорил он максимально сосредоточенным голосом. – Мне нужно понять механизм. Если одна чужая душа смогла просочиться в этот мир, то могут и другие. А я не могу позволить опасным сущностям заглядывать на огонёк в мой мир, дитя. Ты – исключение, но исключение должно остаться единственным. И для этого мне нужно знать, как ты оказался здесь.

Я посмотрел на него в упор. Передо мной было могущественное существо, которое по легенде основало путь ниндзя и подавило хвостатых зверей. В его глазах отчетливо читалась необходимость. По всей видимости, эта информация и вправду имела для него значения. Впрочем, не сомневаюсь, что если я не дам ему ответа, он найдёт другой способ все узнать.

– Это началось с моей смерти, – произнёс я. Каждое слово давалось с трудом. – В моём мире… в том мире, откуда я родом, меня убили. А затем пришли существа с рогами, похожими на твои. Они сказали, что я могу искупить свою вину, если проживу новую жизнь в другом мире. И я оказался здесь, в теле ребёнка по имени Тенку Шимура.

Я замолчал, ожидая реакции.

Хагоромо медленно кивнул, словно проверяя полученную информацию на соответствие своим догадкам.

– Существа с рогами… – повторил он задумчиво. – Видимо, клан Ооцуцуки накопил достаточно сил, чтобы изменять правила перерождения душ, – сделал не до конца понятный мне вывод Мудрец Шести путей. – Боюсь, я не понимаю, зачем им нужно это, так что...

Он поднял руку, и в воздухе перед ним замерцал сложный, многомерный символ, состоящий из бесконечных пересекающихся линий.

– Я оставлю на тебе отпечаток, чтобы быть в курсе происходящего, – объяснил он.

Он опустил руку, и символ двинулся ко мне. Однако по лицу старика я сразу понял, что кое-что пошло не плану. Символ замер у моей кожи, и буквально осыпался мелкой пылью, упавшей в воду.

– Эм... – протянул Мудрец, находясь в замешательстве.

– Основа моей силы заключена в душе, так что... вряд ли на меня могут подействовать фокусы с душой, – нехотя ответил я, примерно понимая, в чем тут причина.

– Это проблема... – нахмурился старик, который явно не ожидал такого. – В таком случае я не смогу защитить тебя.

– Защитить? Отчего? – разговор свернул совсем не в ту сторону, которую я планировал. Нет, серьезно, как вообще эти Ооцуцуки связаны со мной?

– Тебя непросто так пустили в этот мир... – Хагоромо тяжело выдохнул, после чего натянул на лицо добродушное выражение и заговорил. – Боюсь, члены моего клана делают все лишь ради своей выгоды.

– И-и? – поторопил старика я. Как-то любит он делать неуместные паузы. Это старческая особенность какая-то? Или что?

– Вероятно, они хотят использовать тебя в своих планах. Моя власть в мире живых очень ограничена, так что в час нужды я не смогу тебе помочь.

Я скептически посмотрел на него. Не то, чтобы я доверял этому старику, однако причин не верить ему тоже как-то не было. Так или иначе, его правда очень ровненько ложилась на мою историю, хотя, быть может, он просто все хорошо продумал на ходу, а я не смог раскусить его.

– Ну, спасибо, что предупредил, – я махнул рукой и развернулся, раздумывая над тем, как покинуть это странное место. Нет, беседа с этим стариком, конечно, интересная, но в реальном мире меня ждут важные дела.

– Ты не понял, Томура, – Хагоромо схватил меня за плечо, заставив обернуться.

– Чего я не понял? – возмутился я. – Мне угрожают какие-то мифические боги, позволившие мне переродиться в твоем мире. Ты попытался мне помочь, но увы, не вышло. Так что давай я вернусь в мир и продолжу тренировки.

Я дёрнул плечом, пытаясь высвободиться из его хватки, но пальцы старика сжались с силой, которая не соответствовала его дряхлому виду. Или, скорее, мой собственный организм в этом белом пространстве подчинялся другим законам.

– Ты всё ещё не понимаешь, – произнёс Хагоромо. Его голос потерял добродушные нотки, став жёстким и серьёзным. – Даже если ты раскроешь весь потенциал своего тела, постигнешь все пределы Инь-энергии, которой так щедро наделена твоя душа, – ты не сможешь противостоять Ооцуцуки. Их родословная, сама их суть стоит выше тебя и любого смертного. Это фундаментальное различие в самой природе существования.

Я замер. Мне как будто только что вынесли смертельный приговор, от которого не получится отмахнуться. Не очень приятное чувство.

– И что же мне делать? – спросил я, вырывая руку из его хватки и делая шаг назад. – Сдаться? Позволить этим рогатым ублюдкам использовать меня как марионетку?

Я скрестил руки на груди, ожидая пояснений. Мне всё ещё не нравился этот странный старик. Его манера говорить загадками, эти паузы и всезнающий взгляд – всё это раздражало. Но в его словах была логика, и это заставляло меня слушать, даже вопреки желанию.

Хагоромо тяжело вздохнул, и его плечи поникли.

– Есть путь, дитя. Путь, который может дать тебе шанс. Это не гарантия победы, но без него у тебя не будет даже призрачной возможности.

Он поднял руку, и в воздухе между нами возник образ. Парящая фигура, окутанная мерцающей энергией, переливалась всеми цветами радуги. Она была похожа на человека, но в ней чувствовалось что-то первозданное, древнее, слитое с самой природой.

– Путь Отшельника, – торжественно произнёс он. – Это искусство, которое позволяет смертному черпать силу не только из собственной чакры, но и из самой природы. Это совершенное новое состояние бытия. Гармония с миром, которая позволяет тебе стать его частью.

Я нахмурился. Путь Отшельника... м-м, я слышал о нем и ни раз. Джирайя владел этой силой, и я прекрасно видел различия, даруемые режимом Отшельника.

– Да, мне знаком этот путь, – медленно произнес я. – Джирайя использовал эту технику в бою со мной.

– Верно, – кивнул Хагоромо. – Джирайя был одним из немногих в вашем поколении, кто постиг это искусство. Но даже он не достиг его вершин. Путь Отшельника требует мудрости, терпения и готовности слиться с миром, а не противостоять ему. Для тебя, с твоей разрушительной природой, это станет величайшим испытанием.

Я задумался. Новые знания всегда были моей слабостью. Ими меня и купили в Акацуки, и ими же привязали к организации. Каждый раз, когда передо мной открывалась возможность узнать что-то новое, я не мог устоять. Даже когда это было опасно, или вело к смертям людей...

– И как же можно обучиться этому пути? – спросил я равнодушным голосом. Внутри разгоралось любопытство, но я не хотел его показывать старику. – Есть какие-то свитки? Специальные техники? Или это передаётся только от учителя к ученику?

Хагоромо улыбнулся добродушной улыбкой, в которой теперь сквозила тень одобрения.

– В мире существует три священных места, где можно обучиться сендзюцу, – начал он, и в воздухе перед ним начали формироваться три образа. – Первое – гора Мёбоку, обитель жаб-мудрецов. Там учился Джирайя, и это место наиболее известно среди шиноби. Второе – пещера Рьючи, где обитают великие змеи-мудрецы. Туда когда-то заходил Орочимару. И третье – место, о котором почти никто не знает, – Шиккоцу. Когда-то это было прекрасное место, однако среди всех жителей познать суть сендзюцу смогла лишь Кацуя. Она является единственным жителем этого места по сей день.

Образы мерцали передо мной: каменные статуи жаб в тумане, тёмные, влажные пещеры с гигантскими змеями и, наконец, внушительный лес, в недрах которого то и дело появлялись огромные кости.

– Каждое из этих мест хранит свои секреты, – продолжал Хагоромо. – Но суть одна: чтобы обучиться сендзюцу, ты должен найти учителя среди этих мудрецов. Но, как ты и сам понимаешь, они не берут в ученики всех подряд. Тебе придется доказать свою готовность, продемонстрировать волю и открыть намеренья.

Я внимательно слушал, впитывая информацию. Кажется, мне только что дали ключ к возможности противостоять тем, кто стоял выше меня по природе.

– И как я могу их найти? – спросил я. – Координаты? Печати призыва? Или просто пойти искать по карте?

Хагоромо поднял руку, и я почувствовал, как его бездонная, древняя и почти осязаемая чакра коснулась моего сознания. В моей голове вспыхнули образы: горные хребты, скрытые долины, подводные течения, скрытые за печатями, которые не увидишь обычным глазом.

– Я заложу координаты в твою память, – сказал он, и я почувствовал, как знание вплавляется в мои нейроны, становясь таким же естественным, как дыхание. – Ты всегда сможешь найти эти места. Но помни: путь Отшельника – это образ жизни. Ты должен быть готов измениться, дитя. По-настоящему измениться. Иначе сендзюцу отвергнет тебя, как инородное тело.

Изменения. Снова это слово. Сначала я изменился ради Конан, ради любви. Теперь этот старик говорит, что мне нужно измениться ради того, чтобы просто выжить. Что же, я уже привык перестраивать себя под обстоятельства.

– Допустим, я соглашусь, – произнёс я, глядя на Хагоромо. – Но как это поможет мне против Ооцуцуки? Ты сказал, что их родословная выше меня. Как сендзюцу может это изменить?

Хагоромо наклонил голову, и в его глазах зажглась искра.

– Позволь мне объяснить природу чакры, – заговорил он на грани с шепотом. – Ты знаешь, что чакра возникает из соединения духовной и физической энергии. Инь и Ян. Но есть и третий компонент, который большинство шиноби игнорируют, – природная энергия. Она не принадлежит никому и каждому одновременно. Это сама жизнь планеты, её дыхание и течение.

Он поднял руку, и в его ладони заклубился вихрь энергии, который я мог видеть даже без своих сенсорных способностей.

– Обычный шиноби использует только свою чакру, – продолжил он. – Это как черпать воду из своего собственного колодца. Но сендзюцу – это когда ты учишься подключаться к океану. Природная энергия бесконечна, но она требует баланса. Слишком много – и ты окаменеешь, потеряв себя. Слишком мало – и техника просто не сработает.

Я начал понимать, куда он клонит.

– А Ооцуцуки? – спросил я напрямую. – Они используют природную энергию?

Хагоромо покачал головой.

– Не совсем, – сказал он. – Ооцуцуки – это по своей сути поглотители. Им не нужно находиться в гармонии, потому что их сила стоит выше. Они питаются планетами, высасывая из них жизнь. Их сила – это сила паразита. А сендзюцу – это сила симбиоза. Когда ты овладеешь ею, ты станешь частью мира, который они пытаются уничтожить. И в этом мире ты будешь не чужаком, как сейчас, а его защитником.

Я переварил эту информацию. Это было логично: выстроить защиту на том, что враг не может использовать. Интересно, вот только теперь я понял, зачем весь этот разговор нужен. Этот старикан собирается сделать из меня защитника мира, у которого буквально нету иного выбора. Либо я умру, пытаясь достигнуть силы собственными способами, либо освою его режим и неизбежно стану зависим от природы. А ловко это он придумал.

– Предположим, я соглашусь, – произнёс я, решив еще немного поиграть. – Как долго займёт обучение?

Хагоромо усмехнулся.

– Это зависит от тебя, дитя. Некоторым требуются годы. Другие тратят десятилетия. Но есть и те, кто постигает суть за месяцы. Это вопрос таланта и воли.

Он опустил руку, и образы трёх священных мест начали тускнеть.

– У тебя есть выбор, Томура. Ты можешь остаться тем, кто есть, и рискнуть стать игрушкой в руках Ооцуцуки. Или ты можешь стать чем-то большим – тем, кто способен бросить им вызов. Выбрав этот путь, ты берёшь на себя ответственность за себя и тех, кто тебе дорог.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Кажется, он и вправду пытается повесить мне несколько тонн лапши на уши. Впрочем, в эту игру можно сыграть и вдвоем. Сила никогда не будет лишней. Я изучу этот путь, чтобы быть уверенным в своей силе.

– Тебе пора возвращаться в свой мир, дитя, – произнёс он. – Пусть твой путь будет долгим и правильным. Ты уже сделал один шаг от тьмы к свету. Сделай следующий.

Я открыл рот, чтобы задать ещё один вопрос, но белое пространство вокруг меня начало сворачиваться, как бумага, брошенная в огонь. Свет становился всё ярче и ослепительнее. Я почувствовал, как проваливаюсь вниз, теряя сознание, но теперь с чётким пониманием того, куда мне нужно идти дальше.

Последнее, что я услышал, прежде чем окончательно провалиться в темноту, – тихий, почти неслышный шёпот Хагоромо:

– И береги себя, дитя. Ты нужен этому миру.

А затем всё исчезло, осталось только тепло чьих-то рук, сжимающих мою ладонь.

Глава 63

Я вновь открыл глаза и хотел было потянуться к Конан, как замер. На меня смотрела женщина с карими глазами, темными волосами, среди которых уже проскакивали седые пряди. Я открыл было рот, чтобы задать вопрос, как мой мозг наконец-то соотнес старый, давно позабытый образ с тем, кто был передо мной.

– Как я рада, сынок! – на меня накинулись с объятиями, не дав ни малейшего шанса на раздумья. Акира буквально сдавила меня в своих объятиях до хруста в позвонках. Вот тогда я, к удивлению, понял, что мое тело двигается вполне сносно. Ничего не болело и не ныло. Это кто меня так хорошо вылечил? Хотя, учитывая полный запас чакры, тут скорее стоит вопрос иного рода.

– Как долго я провалялся? – спросил я, аккуратно высвобождаясь из объятий Акиры. Она неохотно отпустила меня, но руки всё ещё держали за плечи, будто боялась, что я исчезну.

– Как долго я провалялся? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишних эмоций. Женщина, которая сжимала меня в объятиях, наконец-то ослабила хватку и отстранилась, но её руки всё ещё держали меня за плечи.

– Три дня, Тенку, – ответила она с искренней радостью, от которой у меня внутри что-то дрогнуло. – Три дня ты был без сознания. Мы так волновались...

Я перевёл дыхание и посмотрел на неё в упор. В её карих глазах блестели слёзы, и я прекрасно понимал, что она видит во мне того самого Тенку, которого растила много лет назад. Но я больше не был тем мальчишкой.

– Женщина, вы, должно быть, обознались, – произнёс я с холодной вежливостью, на которую был способен. – Я не знаю, кто вы. Меня зовут Арата.

Она замерла. Её руки дрогнули на моих плечах, и в глазах мелькнула растерянность, смешанная с болью.

– Тенку... – прошептала она. – Это же я, Акира. Твоя мама. Неужели ты не помнишь?

Я покачал головой, стараясь сохранять невозмутимость, хотя внутри всё сжималось от этого родного взгляда. Моё восприятие тем временем работало на полную мощность: за дверью стояли минимум два десятка чакр, несколько на крыше, и я чувствовал каждое их движение, каждое биение сердца. Наблюдение было плотным, и любое неверное слово могло стать ловушкой.

– Простите, но вы меня с кем-то путаете, – произнёс . Мой голос прозвучал на удивление убедительно. Годы лжи и маскировки не прошли даром. – Я торговец травами. Моя спутница где-то здесь, мы приехали в Коноху по делам...

Я не успел договорить. Дверь в палату открылась, и в помещение вошла женщина, которую я узнал мгновенно. За годы нашей разлуки она не изменилась те же очки, та же аккуратная седина и та же спокойная, пронизывающая манера держаться, от которой невозможно было спрятаться. Ёрихимэ.

Она закрыла за собой дверь и посмотрела на меня поверх очков с выражением, которое я помнил слишком хорошо. Это была смесь усталой мудрости и лёгкого раздражения от того, что её время тратят на глупые игры.

– Хватит притворяться, Тенку, – произнесла она ровным голосом. – Или, правильнее будет сказать, Томура Шигараки?

Я замер, не давая себе ни малейшей реакции. Но Ёрихимэ и не ждала ответа. Она шагнула ближе и скрестила руки на груди.

– Твоя спутница, Конан, уже всё рассказала, – продолжила она, не скрываясь язвительной ухмылки. – О том, кто вы, откуда пришли и зачем скрывались. Она описала и твою внешность до маскировки, и твою технику, и твою... трансформацию. Так что отпираться просто бесполезно.

Я медленно выдохнул. Все внутренние щиты, которые я выстраивал последние минуты, рухнули в одно мгновение. Конан... Зачем ты сделала это? Неужели, ты решила пожертвовать своей тайной, чтобы я мог жить.

Акира смотрела на меня с надеждой и болью, и я понял, что больше не могу продолжать этот фарс. В конце концов, если они уже знают всё – какой смысл врать?

Я тяжело вздохнул и, подняв руки, сделал то, что должно было выглядеть как признание поражения. Я шагнул к Акире и обнял её почти так же крепко, как она обнимала меня минуту назад. Это был жест, который не требовал слов. Он говорил громче любых признаний: “Да, это я. И я не могу это отрицать”.

Акира вздрогнула, а затем её руки сомкнулись на моей спине, и я почувствовал, как её плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Она ничего не говорила, просто прижималась ко мне, и в этом молчании было столько лет разлуки, боли и внезапного облегчения, что у меня самого на мгновение перехватило дыхание.

Я мягко отстранился и посмотрел на Ёрихимэ.

– Хорошо, – произнёс я, подавляя все эмоции в голосе. – Допустим, я признаю, кто я. Но я хочу понять одну вещь.

Я поднял руки, показывая, что на них нет ни верёвок, ни печатей подавления чакры.

– На мне нет никаких ограничений, а вокруг не стоят сдерживающие барьеры. Вы знаете, кто я, и на что я способен, – я посмотрел Ёрихимэ прямо в глаза. – Так почему я не закован в цепи?

Ёрихимэ коротко, без тени злорадства усмехнулась.

– Потому что мы не считаем тебя врагом, – сказала она. – По крайней мере, не сейчас. Ты спас Хокаге-саму и сражался плечом к плечу с шиноби Конохи против Орочимару. Ты рисковал жизнью, чтобы защитить деревню.

Ёрихимэ сняла очки и начала протирать их платочком.

– И Конан рассказала нам о вашем уходе из Акацуки, – добавила она. – О том, что вы ищете покоя, а не войны. И о том, что ты изменился.

Я смотрел на неё, и в голове проносились десятки мыслей одновременно. Это могла быть ловушка, проверка или искусная игра, чтобы усыпить мою бдительность. Но моё восприятие не чувствовало лжи. Да, моя бывшая наставница была напряжена, но не более того.

– И что же меня ждёт? – прямо спросил я. – Суд? Тюрьма? Изгнание?

Ёрихимэ открыла было рот, чтобы ответить, но в этот момент за дверью послышались шаги. Я почувствовал их чакры до того, как они вошли, и внутри меня вновь кое-что поежилось.

Я знал эти две чакры слишком хорошо.

Дверь открылась, и на пороге показались фигуры Итачи и Шисуи. Они вошли почти синхронно. Их лица были непроницаемы, но я чувствовал, как их чакра пульсирует в неровном ритме. За спокойным поведением скрывалась целая буря эмоций.

Шисуи окинул взглядом помещение: меня, Акиру, Ёрихимэ. Его взгляд остановился на мне, и я прочитал в нём усталость, боль, и то самое узнавание, которое я не мог отрицать.

– Выйдите все, – приказал он ровным голосом командира. – Нам нужно поговорить с подозреваемым по секретному делу.

Акира открыла было рот, чтобы возразить, но Ёрихимэ положила руку ей на плечо.

– Пойдём, – настойчиво произнесла она. – У тебя еще будет время. Твой сын уже никуда не убежит.

Акира посмотрела на меня, и в её взгляде была тревога, смешанная с мольбой. Я чуть заметно кивнул, тем самым подтверждая слова наставницы. Она неохотно разжала руки и направилась к двери, бросив на меня последний взгляд.

Ёрихимэ вышла следом, закрывая за собой дверь. Щёлкнул замок. Я остался наедине с двумя призраками из прошлого, которые стояли напротив и смотрели на меня так, будто видели призрака.

Итачи молчал. Шисуи шагнул вперёд, и его руки медленно поднялись к лицу. Он снял маску АНБУ, которую носил, обнажая живые, уставшие глаза, в которых читалось столько боли, сколько я не видел ни у кого за все годы.

– Тенку, – произнёс он, и это имя упало между нами как камень. – Или... теперь ты предпочитаешь Томуру?

Я смотрел на него и понимал, что годы не стёрли ту связь, что была между нами когда-то. Он был моим наставником, другом и тем, кто впервые показал мне, что значит доверять.

– Шисуи, – произнёс я. Мой голос не дрогнул. – Итачи.

Итачи стоял неподвижно, его карие глаза буравили меня невыносимым взглядом.

– Ты уничтожил большую часть нашего клана, – заговорил тяжелым голосом Итачи. – Ты стёр с лица земли почти всю мою семью, наших родных и близких... И теперь ты говоришь нам, что изменился?

Я посмотрел ему в глаза.

– Я не буду просить прощения, – спокойно произнес я. – Это ничего не изменит. Но я могу сказать тебе правду.

Он молчал, ожидая продолжения. Я перевёл дыхание.

– Я сделал это, потому что другого выхода не видел, – прикрыв глаза, я начал вспоминать те события. – Боюсь, вы слишком поздно рассказали мне о вашей проблеме. Ваш клан находился уже на пороге восстания, и как-либо повлиять на это было невозможно. Я мог лишь попытаться уменьшить потери с вашей стороны.

– А как же наш план? Хокаге бы начал расследование и... – по щекам Итачи побежали слезы, и он уставился на меня с яростью дикого зверя. Ох, кажется, смерть матери и отца сильно ударила по нему.

– И на это бы ушло слишком много времени, – закончил я его же мысль. – Через сколько вы смогли посадить Данзо за решетку? Через неделю? Через две? Учти, что на расследовании также сказались и события со стиранием вашего квартала, так что... я же говорю! Будь у нас больше времени, все можно было бы исправить! – зло процедил я, чувствуя раздражение на своего старого товарища.

– Остыньте, – Шисуи отодвинул Итачи от кровати, явно поняв, что сейчас кто-то не сдержится. – Это уже случилось, и вы никак не измените это. Данзо мертв, а наш клан... – Шисуи мрачно посмотрел на меня. – Уже начал восстанавливать свою численность.

– Ладно, хорошо, допустим! – Итачи поднял руки в жесте капитуляции. – Но что было в Цукиеми? Почему твоя душа тогда отличалась от тела? – нервным голосом продолжил он.

– Это уже никак не касается нашего с вами конфликта, – без тени эмоций в голосе ответил я. Рассказать им, кто я на самом деле? Да черта с два!

– Ага, а твои слова по поводу сосуда были просто шуткой? Игрой? – с явным раздражением добавил Итачи.

– Итачи, – строгим голосом заговорил Шисуи.

– Да ты разве не видишь, Шисуи? Он опять темнит и что-то скрывает! Как мы вообще можем доверять такому человеку? – Итачи откинул руку друга, который пытался поддержать его, и вышел в коридор, явно очень недовольный результатом разговора со мной.

Шисуи закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий вдох и выдох, а затем открыл их и повернулся ко мне.

– Тенку... то есть, Томура, я понимаю, что ты пытался выбрать наилучший вариант из возможных, но все же тебе следовало посоветоваться с нами перед тем, как... – я не выдержал и перебил его.

– И на что бы это повлияло, Шисуи? Нет, серьезно, мне очень интересно, как ты бы отреагировал на мой план, подразумевающий просто вырезать большую часть твоих близких?

– Мы бы что-нибудь придумали.

– Что, например?

– Ну, – Шисуи замер на несколько секунд, после чего его лицо стало мрачным.

– Ты и сейчас не видишь иного выхода из ситуации, – по его лицу я понял, что он не знает, как ответить. – Есть ситуации, которые невозможно решить без жертв.

Наступила тишина на несколько секунд. Шисуи что-то задумчиво обдумывал, после чего неуверенно заговорил.

– Мы могли бы уничтожить Корень, – высказал неожиданно дельную мысль он, вызвав у меня усмешку.

– И... на что бы это повлияло? – уточнил я.

– Ну, Данзо бы перестал форсировать конфликт клана и деревни, а дальше можно уже было искать точки соприкосновения, – высказался он, заставив меня покачать головой.

– Есть целых две причины, почему этот план неизбежно обречен на провал.

Шисуи склонил голову набок, явно демонстрируя заинтересованность.

– Во-первых, Данзо готовился к этому явно не две недели, а несколько месяцев или лет. Изменить мнение жителей о клане Учихе за день невозможно. Хотя... – я посмотрел на Шисуи более пристально. – Если ты используешь гендзюцу на всей деревне, то наверняка добьешься успеха.

– Нет, так я не поступлю, – быстро отрезал этот вариант Шисуи. – Я не могу буквально заставить людей думать, как я захочу. Это слишком... неправильно.

– Ага-ага, – я махнул рукой, догадываясь о таком ответе. – Короче говоря, ваш клан уже несколько месяцев сидел на огне, и остудить ваш пыл простыми словами было банально невозможно. Опять же, будь у нас время или влияния...

– Давай без этих игр, Тенку, – Шисуи, кажется, начал понимать ход моих мыслей. – Какая еще причина?

– Ах да, – я закатил глаза, подумав, что этот парень удовлетворится и первой, но ладно, придется еще немного разбить иллюзии правильного человека. – Тут все еще банальнее. Вот скажи, Шисуи, а ты уверен, что за всем конфликтом стоит только Данзо?

– Эм, ты намекаешь на то, что Данзо мог кто-то помогать? – уточнил он.

– Ага.

– Мы проверили расследование. Конечно, старейшины Хомура и Кохару взаимодействовали с Данзо, однако проверка их лояльности показала, что они не причастны к этому, – быстро отчитался Шисуи.

– А кто тебе сказал, что речь идет о внутреннем враге? – я с интересом наблюдал, как лицо Учиха начинает меняться на глазах.

– Ты считаешь, что в Конохе был шпион, проводящий такую длительную диверсию по подрыву доверия к клану Учиха? – спросил Шисуи. – Это звучит, мягко говоря, сомнительно. Специалистов такого уровня просто не существует в мире, а если бы и существовало, то он же буквально всю жизнь потратил на эту миссию?

– Ну-ну, ты слишком широко берешь, Шисуи, – я покачал головой. – Никто бы не смог скрываться в Конохе на протяжении нескольких месяцев, распространять слухи и уничтожать репутацию Учиха. Это слишком опасный и глупый план. К тому же, такого человека не так сложно найти.

– Тогда я не понимаю, – честно признался Шисуи.

– Возможно, кто-то со стороны действовал незаметно, используя уникальную пространственную технику, – я собирался продолжить мысль, но глаза Шисуи загорелись, и он заговорил.

– Человек в спиральной маске! Но подожди, если он участвовал в этом, то какой смысл?

– Стой! – я жестом притормозил его. – А откуда вы вообще знаете о нем?

– А, ой, ты же только проснулся, – Шисуи ударил себе рукой по лицу, не сдержав эмоции. – Этот человек напал на тебя и Конан, когда вы пытались покинуть Коноху.

– Что он сделал? – не сумев сдержать злобный рык, поинтересовался я.

– Томура, сейчас с Конан все хорошо. Какаши вовремя подоспел, так что ничего страшного не произошло, – попытался успокоить меня Шисуи.

Вот же засранец! Да я ему палки в задницу запихаю за такое! Как он вообще посмел вылезти из своей конуры! Так, спокойно, Шигараки, спокойно. Все уже позади.

– А ты и вправду изменился, – подметил Шисуи, пока я делал дыхательную гимнастику, чтобы успокоить нервы. – Ты любишь её, – констатировал он.

– Так, мы сейчас не об этом говорим, – я посмотрел на собеседника с раздражением. Не хватало мне еще ему душу изливать. – Так вот, масочник. Я думаю, и тебе, и мне очевидно две вещи. Под маской скрывается Учиха, – я загнул первый палец. – Но это не Учиха Мадара.

– Ну да, этот парень использовал Мангекьё Шаринган. Какаши даже с тремя томоэ кое-как справляется, так что шиноби не из клана Учиха просто умрет от использования Мангекьё, – высказался Шисуи.

– И вот в связи с этим, – продолжил я свою мысль, – у меня появился ряд вопросов: кто этот Учиха? Почему он покинул клан? Что он забыл в Акацуки и какова его цель?

– И ты можешь ответить на все вопросы? – Шисуи был реально заинтересован.

– Нет, я не могу ответить ни на один вопрос, – поубавил его пыл я. – Но давай действовать от обратного. Акацуки состоят из отступников. Возвращение в клан Учиха – это усиление клана Учиха, потому что в ваших рядах появится еще один обладатель Мангекьё. Ну и его цель... с этим у меня проблемы, ибо я мало разговаривал с ним, однако у него точно она есть. У таких философских людей она обязана быть, – раскрыл я свою позицию.

– Томура, ты же понимаешь, как это звучит? – скептически уточнил Шисуи, склонив голову. – Вся твоя теория строится на двух вариациях – истины и лжи. Ты не допускаешь варианта, что есть другие факторы. Впрочем, это неважно. Этого масочника все равно нужно искать и разбираться. – Шисуи поднялся со своего места и направился к выходу. – И да, Тенку, теперь я понял, зачем ты это сделал, – остановившись у самой двери, Шисуи тихо прошептал, после чего покинул помещение.

– Как же с вами все сложно... – тяжело выдохнув, я спрятался под одеяло. Сначала Мудрец, потом мама и Ёрихимэ, а теперь еще и Учиха. Может быть, мне хватит на сегодня душевных разговоров? Дайте мне возможность просто отлежаться денек.

“Тук-тук!” – будто читая мои мысли, в дверь палаты постучали.

– Входите... – обреченно выдавил я, вылезая из-под одеяла.

Глава 64

Дверь открылась, и в помещение вошел знакомый мне старик. Третий хокаге держал в руках свою излюбленную трубку, выпуская кольца дыма. Ну его, наверное, стоило ожидать в первую очередь. За ним двигалась еще одна личность. Стоило мне прищуриться и распознать девушку, как интуиция забила тревогу.

– Стой! Тебе нельзя здесь находиться! – я выскочил из кровати и прикрыл девушке глаза. – Она не должна меня видеть! – попытался я объяснить ситуацию Хирузену, но он лишь тепло улыбнулся мне, заставив замереть от непонимания.

– Все хорошо, Тенку-кун, – Хиси медленно отодвинула мою руку с глаз и как-то грустно посмотрела на меня. – Шисуи-сан снял гендзюцу, влиявшее на мое восприятие мира. Теперь тебе не угрожает опасность.

– А-а, – вот тут я слегка осунулся. Неудобно вышло. Все же я был в трусах и действовал исходя из того, что проблему Хиси не только не решили, но и вообще не поняли. – Извините, – выдавил я, возвращаясь в кровать.

– Это мне надо извиняться! – девушка схватила меня за руку, заставив нахмуриться. Ох, сейчас начнется. – По моей вине ты чуть не погиб!

– Ты ни в чем не виновата, – поспешил я прервать задрожавшую дамбу. Я уже видел, как Хиси могло прорвать, так что вновь видеть её слезы сейчас мне совсем не хотелось. – Есть вещи, на которые мы не можем повлиять, да и это я виноват, что не пришел за тобой, когда должен был.

– Тенку, я...

– Довольно, – как ни странно, нас прервал строгий голос Хирузена. Хиси тут же отстранилась от меня, сглотнув ком, подступивший к горлу. – Хиси-чан, ты сможешь пообщаться с пациентом после моей аудиенции, а сейчас, будь добра, покинь палату и проследи, чтобы сюда никто не входил.

– Есть, Хокаге-доно! – Хиси быстром шагом скрылась за дверью, напоследок бросив на меня извиняющийся взгляд. Ну чего она? Мы же вроде все обсудили... Ох, не стоило мне возвращаться в Коноху. Чувствую, здесь мозги мне будут выносить очень долго.

Я проводил взглядом закрывшуюся дверь и перевёл дыхание. Хиси, конечно, была важной частью моего прошлого, но сейчас, в этой палате, окружённой десятками чакр за стенами, мне нужен был холодный расчёт, а не эмоциональные сцены.

Хирузен тем временем неторопливо прошёл к единственному стулу у окна. Он тяжело сел, с едва заметным кряхтением, и я отметил про себя, как изменилась его осанка за эти годы. Плечи опустились, спина ссутулилась, будто груз десятилетий власти и потерь давил на них с новой силой.

Старик извлёк из рукава кимоно кисет с табаком и принялся методично набивать трубку. Пальцы двигались медленно, но уверенно, говоря о привычке, въевшейся в плоть за полвека курения. Я молчал, давая ему время. В этой тишине, нарушаемой лишь шорохом табачных листьев и далёкими голосами в коридоре, повисла какая-то особенная неловкость.

Наконец, чиркнула спичка, и над чашей трубки взвился тонкий дымок. Хирузен сделал первую, глубокую затяжку, задержал дым в лёгких на мгновение и выпустил его ровным, спокойным облаком. Только тогда он поднял на меня взгляд поверх очков.

– Ты, наверное, ждёшь официальной речи, – произнёс он с помесью усталости и тепла в голосе. – Приказов, угроз, допросов.

Я криво усмехнулся.

– Признаться, ожидал чего-то подобного. Меня не первый раз пытаются допрашивать.

Хирузен покачал головой, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

– Нет, мальчик. Я слишком стар для спектаклей. – Он сделал ещё одну затяжку и посмотрел куда-то в стену, словно видел сквозь неё прошлое. – Знаешь, я всегда гордился своей выносливостью. Думал, что проживу ещё лет двадцать, тридцать... Буду стоять на страже Конохи, пока у меня не выпадут последние зубы. Но возраст, – он горестно усмехнулся, – все же берет свое. Когда чакра уже не слушается тебя так быстро, ноги немеют после часа стояния, и ты просыпаешься от боли в спине, становится понятно, что тебе пора на покой.

Я молчал, впитывая его слова. Это признание было неожиданным. Хокаге, легендарный «Профессор», говорил о своей слабости без прикрас и попытки сохранить лицо перед бывшим врагом.

– После того боя с Орочимару... – продолжил он, и трубка чуть дрогнула в его пальцах. – Я понял это окончательно. Если бы ты не вмешался, я бы, возможно, уже лежал в земле. А Коноха осталась бы без лидера в момент, когда враги у её ворот.

Я перевёл дыхание. Слова застревали в горле, но я заставил себя ответить с той же прямотой.

– У Конохи есть достойные преемники. Джирайя, например. Или Какаши. Проблем с выбором нового Хокаге у тебя быть не должно.

Хирузен опустил трубку. Его лицо, ещё секунду назад озарённое слабой улыбкой, вдруг стало серым, почти каменным. Глубокие морщины на лбу собрались в складки, и я увидел в его глазах тяжесть, которую он так старался скрыть.

– Если бы всё было так просто, – тихо произнёс он. Голос осел, став хриплым, словно каждое слово давалось с трудом. – Джирайя... гений, но он не хочет этой ноши. Он сбежал от неё тридцать лет назад и не вернётся. Какаши — великолепный шиноби, но он слишком сломлен внутри, чтобы вести за собой деревню. А Совет... – он махнул рукой, будто отгоняя муху, – Совет состоит из людей, которые видят лишь свои выгоды.

Он замолчал, докуривая трубку, и я заметил, как дрожат его пальцы, когда он выбивает пепел в принесённую с собой пепельницу. Затем Хирузен тряхнул головой, словно стряхивая наваждение, и снова посмотрел на меня. Взгляд старика стал спокойнее и собраннее.

– Но я пришёл не для того, чтобы грузить тебя стариковскими проблемами, – сказал он со знакомой мне твердостью в голосе. – Ты спас мою жизнь, Томура. И не только мою. Ты спас Коноху от катастрофы, которая могла бы стоить нам сотен жизней.

Я нахмурился, не понимая, куда он клонит.

– Я просто сделал то, что должен был.

– Нет, – Хирузен покачал головой, и в его взгляде появилась та самая мудрость, которую я помнил с детства. – Ты сделал больше. Ты поступил так, как должен был поступить я, но у меня не хватило смелости или решимости.

Он наклонился вперёд, заговорив тише, почти исповедально.

– Клан Учиха... Я знал, что они на грани восстания. Я догадывался и об интригах Данзо, однако мне не хватило желания и стремления начать действовать. Я до самого конца надеялся, что время само рассосёт конфликт, а дипломатия и терпение решат проблему. Я боялся принимать жёсткие меры, ведь мог потерять контроль над кланом.

Он замолчал, и в тишине палаты я слышал только его дыхание и своё собственное сердцебиение.

– А ты пришёл и одним ударом решил проблему, которая могла уничтожить Коноху изнутри. – Голос Хирузена дрогнул. – Если бы резня произошла в открытую, если бы клан начал войну внутри деревни, сколько бы погибло ниндзя? Сколько бы семей потеряло кормильцев? Враги за пределами деревни точно воспользовались бы этим моментом. Коноха могла бы пасть.

Я смотрел на старика и не мог поверить своим ушам. Третий Хокаге, который всегда был для меня символом осторожности и мудрости, сейчас говорил слова, которые я никогда не ожидал услышать. Он не оправдывал меня, а просто признавал факты? Это было весьма неожиданно.

Я поднял руку, прерывая его.

– Это всё дела прошлого, Хокаге-сама. – Мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Да, я сделал то, что сделал. Да, это было радикально и жестоко. Но я не ищу оправданий и не жду благодарности. Я просто хочу знать, что будет дальше. Меня волнует сейчас только настоящее.

Ну, и будущее, связанное с тем, что по мою душу прибудет какие-то божественные твари, но я все же надеюсь, это произойдет не завтра и не послезавтра.

Хирузен выпрямился. Его взгляд стал острым, и я понял, что сейчас он будет говорить, как лидер Конохи.

— Хорошо, — произнёс он, и трубка в его руке на мгновение замерла. — Тогда скажу тебе прямо, Томура Шигараки. У меня есть одна мысль, которую я обдумывал последние несколько дней, с тех пор как пришёл в себя после боя.

Он перевёл дыхание, и я почувствовал, как напряжение в комнате сгущается.

— Я хочу, чтобы ты вернулся в Коноху, как ниндзя. Твои способности, твой ум и опыт могут стать для деревни бесценным ресурсом. Ты уже доказал свою лояльность на деле, причём в самый критический момент.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он остановил меня жестом.

— Я не буду давить на тебя, — сказал он, и в его голосе прозвучала та искренность, которую я редко слышал от политиков. — Я понимаю, что твой путь был сложным. Ты прошёл через ад и не хочешь снова становиться чьим-то оружием. Коноха не будет тебя держать силой. Если ты откажешься, я признаю это и позволю тебе остаться обычным жителем. Ты можешь быть торговцем, травником, кем угодно. Дело твое. У нас не принято благодарить предательством.

Он замолчал, давая мне время переварить услышанное. Я сидел на кровати, чувствуя, как чакра внутри меня пульсирует в неровном ритме. Ситуация была очень необычной.

— Ты даёшь мне выбор, — медленно проговорил я, глядя ему в глаза. — Это неожиданно.

Хирузен усмехнулся, и в его усмешке промелькнула тень того уверенного, сильного и знающего цену каждому слову человека.

— Ты заслужил этот выбор, Томура, больше, чем кто-либо другой в этой деревне. Теперь решай сам.

Тишина в палате затянулась. Я смотрел на Хирузена, и в голове проносились обрывки мыслей, словно осколки разбитого зеркала. Возвращение в Коноху. Быть частью системы, от которой я бежал. Иметь доступ к ресурсам, информации, защите для Конан. И одновременно — снова надеть намордник, подчиняться правилам, которые я презирал.

Но был ещё один фактор, о котором я не говорил никому. Тот, что заставлял моё сердце биться быстрее всякий раз, когда я вспоминал белое пространство и старца с рогами.

— Я согласен, — наконец произнёс я. — Я стану ниндзя Конохи.

Хирузен приподнял бровь, явно удивлённый моей решительностью. Но я поднял руку, останавливая его прежде, чем он успел что-то сказать.

— Но не сразу. Сначала я должен посетить одно важное для меня место.

Старик нахмурился, и его пальцы снова потянулись к трубке.

— Какое же место настолько важно, что ты готов отложить возвращение? — спросил он с неподдельным любопытством.

Я замялся на мгновение. Стоит ли говорить ему правду? Но Хирузен только что доказал свою искренность, и я чувствовал, что если мы собираемся работать вместе, то полуправда здесь не поможет.

— В одном из прошлых сражений я истратил огромное количество жизненной силы, — начал я, и моя рука инстинктивно коснулась виска, где седина была особенно заметна. — Именно это повлекло за собой ускоренное старение. Ты видишь меня сейчас, но я чувствую, как тело изнашивается быстрее, чем должно. Чакра восстанавливается, а жизненная сила — нет. Отчасти поэтому мне нужен иной способ усиления.

Хирузен слушал внимательно, не перебивая. Его глаза сузились, когда я упомянул жизненную силу. Он явно понимал, о чём идёт речь.

— И какой же способ ты нашёл? — спросил он, не скрывая своей заинтересованности.

Я перевёл дыхание. Этот момент был ключевым. Если я скажу правду, то раскрою перед Хокаге свои истинные намерения. Но если я солгу, то подорву доверие, которое только начало выстраиваться между нами.

— Я хочу посетить Пещеру Рьючи, — произнёс я. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. — Хочу обучиться Режиму Отшельника Змей.

Лицо Хирузена мгновенно изменилось. Морщины стали глубже, взгляд — острее, а рука с трубкой замерла в воздухе. Напряжение, которое повисло в комнате, можно было резать ножом.

— Пещера Рьючи... — медленно повторил он, будто пробуя каждое слово на вкус. — Ты понимаешь, о чём говоришь, Томура?

— Понимаю, — спокойно ответил я, хотя внутри всё сжалось от его реакции. — Я знаю, что это опасно.

— Опасно? — Хирузен усмехнулся без веселья. — Ты даже не представляешь, насколько это опасно. За всю историю мира шиноби никто не смог овладеть Режимом Отшельника Змей. Змеи-мудрецы не обучают гостей, а убивают их. Они проверяют, испытывают, и те, кто не выдерживает, превращаются в камень или в пищу. Это не школа, Томура, а смертельная ловушка.

Я молчал, давая ему выговориться. Его слова не были похожи на преувеличение. По всей видимости, Рьючи и вправду очень опасное место.

— Даже Орочимару, — продолжал Хирузен более мрачным голосом, — даже он, несмотря на свою одержимость бессмертием и змеиной природой, не смог постичь этот режим до конца.

Он сделал глубокую затяжку и выпустил облако дыма, которое повисло между нами, словно стена.

— Если ты хочешь изучить сендзюцу, есть более безопасный способ. — Его голос смягчился, став почти отеческим. — Гора Мёбоку, обитель жаб-мудрецов. Джирайя владеет этим режимом, хотя и не достиг его совершенства. Он может помочь тебе. Жабы более терпимы к людям и обучают тех, кто готов учиться. Это всё ещё опасно, но вероятность выжить там в разы выше, чем в Рьючи.

Я задумался. Его слова звучали разумно, и я знал, что Хирузен не пытается меня обмануть. Он действительно беспокоился. Но... Джирайя и Мьёбоку? Не уверен, что хорошая идея полагаться на человека, которого я едва не убил несколько лет назад. Он вряд ли будет гореть желанием помочь мне, да и жабы, участвовавшие в том сражении, наверняка меня тоже запомнили.

Можно ли быть добрым к тому, кто почти убил тебя? Ну, наверное, можно, но верилось в это с большим трудом. Конечно, Джирайя не был похож на злопамятного человека, но все же лучше перестраховаться. К тому же, если я правильно понял из координат священных мест, переданных мне Хагоромо, ближайшим из них является именно Рьючидо. Коли верить моему внутреннему компасу, гора Мьёбоку находится где-то в стране Молний, Рьючидо расположена в какой-то маленькой стране, граничащей со страной Огня, а вот лес Шиккоцу... он где-то на берегу страны Огня. Странно, как лес может находиться на берегу?

Ладно, сейчас немного не об этом.

— Я подумаю над этим, — наконец ответил. — Возможно, вы правы, Мъёбоку — лучший выбор.

Отказывать напрямую доброму старику не хотелось, да и это могло подпортить впечатление.

Хирузен посмотрел на меня долгим взглядом. Он явно видел, что я что-то не договариваю, но решил не настаивать. В конце концов, я заслужил право на свои тайны.

— Хорошо, — произнёс он, поднимаясь со стула. — Подумай, но не затягивай с принятием решения. Время, Томура, — это ресурс, которого у нас обоих осталось не так много.

Он направился к двери, но у порога задержался и обернулся.

— И ещё кое-что, — его голос заметно смягчился. — Конан сейчас в безопасном месте. Я распорядился, чтобы ей предоставили комнату в доме для почётных гостей.

Я почувствовал, как внутри меня разливается тёплая волна облегчения. Конечно, я знал, что Хирузен не станет держать её в заложницах — это было бы слишком глупо для человека его ума. Но услышать это лично, от него самого, было приятно.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

Хирузен кивнул и вышел, оставляя меня одного в тишине палаты.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Мысли кружились в голове, как стая обеспокоенных птиц. Впервые за долгое время будущее заиграло какими-то новыми красками. Сложно сказать, плохо это или хорошо, однако я четко вижу, как сильно Конан повлияла на меня, буквально задушив моего внутреннего аналитика на корню. Плохо это или хорошо – я не могу ответить, однако сейчас я чувствую себя намного лучше. У меня буквально груз с плечей упал. Еще бы на голову не свалились проблемы этого Мудреца, и жизнь бы вообще в Рай превратилась. Впрочем, судьба, по всей видимости, решила держать меня в тонусе. Оставлять меня в покое сегодня вовсе не собирались. Через пять минут (словно специально отсчитывала секунды!), ко мне вернулась Хиси.

Глава 65

Ближе к вечеру, я вышел из госпиталя. Настроение было отвратительным. Сначала мне пришлось обстоятельно пообщаться с Хиси, чтобы она не давила на мою жалость, вынуждая остаться в Конохе. Затем вернулась Акира. С ней разговор был попроще. Все же она не являлась шиноби, хотя по ощущениям менее легким в эмоциональном плане он не стал от этого. Ну, тут скорее сыграло чувство моей вины. Хочется сказать, что не стоило покидать Коноху, но... боюсь, это было бы нереально в то время.

Меня бы Данзо закопал раньше, чем его засадили за решетку. Да и объясняться разгоряченными Учиха тогда... не-не, эти ребята даже спустя несколько лет не полностью остыли, а тогда меня бы и слушать не стали. В теории, можно было понадеяться на защиту Хирузена, но до него еще нужно было добраться и все объяснить под нужным углом, на что у меня не было ни желания, ни сил.

Когда мне удалось выставить маму за пределы госпиталя, каким-то образом убедив, что я не свалю из Конохи, не предупредив её, ко мне пожаловал еще один гость. И нет, это была не моя прекрасная, молчаливая и все понимающая Конан... ко мне заявилась Изуми. Учиха вообще не скупилась на выражения, весьма лестно высказавшись о том, как я обманул её. Ну да, было дело. И что с того? Вот только признание привело к сломанному носу. Неприятно, и, пусть Изуми потом извинилась за вспыльчивость, настроение окончательно пробило дно.

– Я смотрю, ты буквально сияешь от возвращения домой, – протянула Конан, встречавшая меня у выхода из госпиталя.

– Ни капельки не смешно, Конан, – мрачно отозвался я. Меня заключили в объятия и нежно поцеловали, слегка вернув былой настрой. Ладно, признаю, кажется, я полностью зависим от этой красавицы.

Я позволил себе задержаться в её объятиях на несколько секунд дольше, чем следовало бы. Где-то в глубине души я понимал, что выгляжу со стороны жалко. Бывший член Акацуки, уничтоживший целый клан, сейчас стоял и просто вдыхал запах её волос, как мальчишка, впервые влюбившийся в девушку.

– Пойдём, – тихо сказала она, беря меня за руку. – Нам нужно устроиться на ночлег. Я нашла нам комнату в общежитии для временных работников.

Я молча кивнул, позволяя ей вести меня. Голова гудела после всех этих разговоров и сломанного носа, который Изуми, к счастью, не выбила мне окончательно. Внутри царила какая-то странная пустота, но не та, что была раньше, когда я смотрел на мир глазами разрушителя, а другая уставшая и какая-то человеческая?

Мы вышли на главную улицу, и я сразу почувствовал неладное.

Взгляды людей, как только мы появлялись в поле их зрения, менялись. Старушка, торгующая овощами, остановилась и посмотрела на меня с такой тёплой улыбкой, что я едва не споткнулся. Мужчина с ребёнком на руках кивнул мне, приподнимая шляпу. Двое подростков, сидевших на лавочке, переглянулись и зашептались, показывая в мою сторону пальцами. Женщина, тащившая два пакета с продуктами, улыбнулась так искренне, будто я был её родным сыном, вернувшимся с войны.

Я нахмурился, замедляя шаг. Моё восприятие, пусть и ослабленное после боя, не фиксировало никакой угрозы. Не было ни скрытой агрессии, ни напряжённой чакры ниндзя. Я ощущал только странное, непривычное, почти чужеродное тепло.

– Конан, – тихо спросил я, наклоняясь к ней. – Что происходит? Они что, издеваются?

Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой, но ничего не ответила. Просто сжала мою руку чуть крепче и продолжала вести вперёд.

На перекрёстке нас нагнал мальчишка лет десяти. Он был в простой, потрёпанной одежде, с растрёпанными волосами и веснушками на носу. Он остановился прямо передо мной, тяжело дыша, и замер, глядя снизу вверх широко открытыми глазами.

– Вы… вы тот самый ниндзя? – спросил он, сглатывая. – Тот, который сражался с тем злым Орочимару на крыше?

Я непонимающе уставился на него, не зная, что ответить. Рядом остановились несколько прохожих, и я почувствовал, как их внимание сосредотачивается на мне. Моя рука инстинктивно потянулась к поясу, где обычно висел подсумок с оружием, но я вовремя одёрнул себя.

– Эм… – начал я неуверенно.

– Он! Он точно это! – закричал мальчишка, оборачиваясь к толпе. – Я видел его! Он был там, когда упал барьер! А эта красивая тётя с бумажными крыльями его суженная!

Толпа загудела. Кто-то начал аплодировать, кто-то подошёл ближе, и я почувствовал, как внутри меня нарастает паника. Я не был готов к этому. Никогда не был готов к чему-то подобному. Всю свою жизнь в этом мире я был либо инструментом, либо угрозой, либо беглецом. Но герой? Нет-нет-нет, я не мог стать тем, кому противостоял всю прошлую жизнь. Или же все-таки мог?

– Благослови вас Ками, юноша! – воскликнула старушка с соседней лавки, подходя ко мне и протягивая руку. – Вы спасли нашего Хокаге-саму! Нашу деревню!

Я сделал шаг назад, но Конан, не отпуская моей руки, осталась на месте.

– Возьми, – старушка сунула мне в ладонь свежеиспечённую булочку. – Ты такой худой, сынок. Поешь и набирайся сил.

Я смотрел на булочку. Мой растерянный взгляд бегал от её лица к булочке. Мозг погрузился в полный хаос.

– Спасибо… – выдавил я глухим голосом.

Она улыбнулась и вернулась к своей лавке. Я ощутил, как ещё несколько человек коснулись моего плеча. Кто-то просто кивнул, кто-то говорил слова благодарности. Мальчишка, что подбежал первым, широко улыбнулся и убежал, явно собираясь рассказать всем своим друзьям о встрече с настоящим героем.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Моё восприятие, привыкшее сканировать окружение на предмет угроз, бессильно фиксировало только доброжелательность. Здесь не было ни намека на ложь или скрытый умысел. Эти люди просто улыбались мне... человеку, уничтожившему их сограждан несколько лет назад.

Я не выдержал. Я схватил Конан за руку и потащил её вперёд, ускоряя шаг.

– Томура, – мягко сказала она, пытаясь поспевать за мной. – Они просто хотят поблагодарить тебя.

– Я не заслуживаю этого, – процедил я сквозь зубы.

– А ты думаешь, я заслуживаю того, что имею? – тихо спросила она, и я замедлился. – Я тоже когда-то убивала людей, и даже не ради мечты, как Нагато, а просто потому, что мне приказывали. Но это не мешает мне сейчас быть рядом с тобой.

Мы свернули в узкий переулок, ведущий к общежитию. Здесь людей было меньше, и я наконец-то смог перевести дух. Моё дыхание сбилось от странного, давящего чувства в груди.

Когда мы подошли к старому, но аккуратному зданию, я остановился и прислонился спиной к стене, закрывая глаза.

– Объясни, – коротко потребовал я, открывая глаза и глядя на Конан. – Что это было? Зачем они так…?

Конан вздохнула и, взяв меня за руки, посмотрела прямо в глаза. Её взгляд был спокоен. Именно этому взгляду я научился доверять больше, чем собственным инстинктам.

– Пока ты был без сознания, Хирузен принял решение, – начала она. – Он понимал, что твоё прошлое — это груз, который уничтожит любую попытку начать новую жизнь. Люди, узнав правду о клане Учиха, никогда бы не приняли тебя, поэтому, – она сделала паузу, – он объявил официальную версию.

Я замер.

– Какую версию?

– Что ты — ниндзя-одиночка, путешествующий по миру, который случайно оказался в Конохе во время вторжения. Ты вмешался, чтобы спасти деревню, потому что не мог остаться в стороне. Да, твоё прошлое покрыто тайной, но ты доказал свою преданность делом. Хокаге лично подтвердил, что ты не являешься врагом, и запретил любые расследования твоей личности без его прямого разрешения.

Я смотрел на неё, переваривая услышанное. Хирузен... Вот же старый лис! Он использовал свой авторитет, чтобы создать для меня новый образ, переписав историю.

– А те, кто знают правду? – спросил я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, которого я не испытывал очень давно.

– Они будут молчать, – ответила Конан. – Итачи и Шисуи понимают, что правда разрушит остатки их клана. Изуми… ну, она девушка умная, и тоже не станет говорить. Хиси просто хочет, чтобы ты был жив. А Хирузен, – она слегка улыбнулась, – он сказал, что ты «заслужил право на второй шанс».

Я опустил взгляд на свои руки, которые стёрли с лица земли квартал Учиха... руки, что убивали джинчурики и сражались с легендарными шиноби. Руки, которые сейчас слегка подрагивали от переполнявших их эмоций.

– Он не должен был… – начал я.

– Ты спас ему жизнь, – перебила Конан. – Ты уничтожил Орочимару и запечатал Первого Хокаге. Ты рисковал собой, защищая Коноху. Для Хирузена это перевешивает твои прошлые ошибки. Он политик, Томура, и вопреки своему статусу он умеет быть благодарным.

Я кивнул, понимая логику. Хирузен не просто прощал меня — он делал стратегический ход. Сделать меня героем значило привязать меня к деревне, дать мне причину остаться и защищать Коноху в будущем. Но даже зная это, я чувствовал благодарность.

– И что теперь? – спросил я, глядя на неё.

Она шагнула ближе, прижимаясь ко мне.

– Теперь мы сами решаем, что делать дальше, – сказала она, не скрывая радости в глазах. – Хочешь ли ты остаться? Принять его предложение? Или мы снова уйдём в тень?

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Внутри меня всё ещё бушевал тот самый монстр, который привык видеть в мире только врагов. Но теперь, когда я чувствовал тепло её тела рядом с собой, вспоминал улыбки людей на улице и булочку в руке, этот монстр казался… не таким всепоглощающим.

Мы поднялись на второй этаж старого здания. Коридор пах сыростью и деревом, половицы скрипели под ногами, а тусклые лампы на стенах создавали уютный полумрак. Конан открыла дверь в комнату, которую нам выделили, и я увидел небольшое, но чистое помещение с двумя кроватями, столом и окном, выходящим во двор. Просто и без излишеств. Но после всего, что случилось, эта комната казалась мне настоящим дворцом.

Я скинул с себя лёгкую куртку, которую оставили мне на стуле в госпитале, и опустился на край кровати, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. Конан присела рядом и положила голову мне на плечо. Так мы сидели несколько минут, и я впервые за долгое время позволил себе просто молчать, не прокручивая в голове тактические схемы и не сканируя окружение.

– Томура, – тихо позвала она, нарушая тишину. – Ты так и не ответил на мой вопрос. Что мы будем делать?

Я вздохнул, чувствуя, как её тепло согревает меня изнутри. Мой взгляд упал на окно, за которым уже сгущались сумерки.

– Я принял решение, – спокойно объявил я. – Я покину Коноху.

Конан напряглась. Я почувствовал это по тому, как её плечи стали жёстче, а дыхание на мгновение замерло.

– Один, – добавил я, не давая ей возможности перебить.

Она резко подняла голову и посмотрела на меня с широко раскрытыми глазами. В них читалась смесь удивления, боли и гнева, который она с трудом сдерживала. Её брови сошлись на переносице, и я почти физически ощутил, как внутри неё закипает буря.

– Ты серьёзно? – спросила она. – После всего, через что мы прошли, ты хочешь оставить меня здесь?

Я поднял руку, останавливая её, и посмотрел прямо в глаза. Этот разговор был слишком важен, чтобы позволить эмоциям взять верх.

– Выслушай меня, Конан, – мягко, но твёрдо произнёс я. – Это не потому, что я хочу оставить тебя. Просто я должен сделать это в одиночку. Место, в которое я направляюсь, требует полного уединения. Я не могу взять тебя с собой, потому что там… там я должен найти гармонию внутри себя. И если мне это удастся, то я смогу контролировать ту жажду разрушения, которая сидит во мне. Я обязан усмирить монстра, проснувшегося в бою с Орочимару.

Она молчала. Её пальцы сжались в кулаки на коленях. Губы дрогнули, словно она хотела возразить, но сдерживалась.

– Я не хочу, чтобы ты снова рисковала жизнью, – продолжил я. – В Конохе ты будешь в относительной безопасности. Хирузен дал слово, что тебя не тронут. Ты сможешь жить здесь спокойно, пока я не разберусь с тем, что меня мучает.

– Ты думаешь, я позволю тебе уйти одному? – вырвалось у неё. Голос стал выше, и в нём проявилась обида. – Я же не какая-то беспомощная гражданская, Томура! Я – ниндзя S-ранга. Я могу защитить себя!

Я грустно усмехнулся и покачал головой.

– Ты удивительно сильная, Конан. И именно поэтому я не хочу, чтобы ты шла со мной. Там, где я окажусь, твоя сила не поможет. Это не место для битвы. Это место для поиска ответов, которые я должен найти сам. И если я возьму тебя с собой, я буду отвлекаться и переживать за тебя, и вместо того, чтобы сосредоточиться на главном, я буду думать о том, как защитить тебя от опасностей, которых может и не быть.

Она отвела взгляд, и в её глазах блеснули слёзы. Я знал, что она борется с ними, не хочет показывать свою слабость. Но я видел, как ей тяжело.

– А если я не хочу ждать? – тихо спросила она.

– Тогда ты докажешь, что я был прав, боясь за тебя, – мягко ответил я, касаясь её щеки. – Конан, ты нужна мне живой здесь, в безопасности. Без тебя я не смогу вернуться. Ты – мой якорь. Но якорь не должен находиться в пучине. Он должен быть на берегу, чтобы я знал, куда возвращаться.

Она подняла на меня взгляд. Слёзы уже стекали по её щекам, но в глазах горела решимость. Она не хотела соглашаться, но понимала, что я прав.

– Это нечестно, – прошептала она. – Ты говоришь, что я сильная, но отказываешься взять меня с собой. Ты говоришь, что я могу защитить себя, но оставляешь здесь, как ребёнка.

– Я оставляю тебя не потому, что ты слабая, – сказал я, привлекая её к себе. – Я оставляю тебя потому, что ты – единственное, ради чего я хочу вернуться. Если я потеряю тебя там, я потеряю всё.

Она уткнулась лицом мне в грудь, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. Это были судорожные вздохи, которыми она пыталась успокоиться.

– А если ты не сможешь найти ту гармонию? – спросила она, не поднимая головы. – Если монстр внутри тебя окажется сильнее?

Я провёл рукой по её волосам, вдыхая знакомый запах.

– Тогда я найду другой способ, – ответил я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал. – Я всегда нахожу выход. Но для этого мне нужно попробовать. И я не хочу, чтобы ты была рядом, если этот выход окажется тупиком.

Она подняла голову и посмотрела на меня покрасневшими глазами. В них больше не было гнева. Страх и любовь переплелись в тугой узел.

– Ты обещаешь, что вернёшься? – вопросила она почти по-детски, без стальной ноты, которую я привык у неё в голосе.

– Обещаю, – ответил я, глядя ей прямо в глаза.

Она долго смотрела на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли, удостовериться, что я не лгу. А потом, выдохнув, кивнула.

– Хорошо, – сказала она с горечью. – Я останусь. Но только потому, что я люблю тебя. Если бы не это, я бы пошла за тобой хоть в преисподнюю.

Я улыбнулся, чувствуя, как внутри меня разливается тепло, смешанное с болью.

– Я знаю, – сказал я, целуя её в лоб. – И поэтому я вернусь.

Она слабо улыбнулась, и я увидел в этой улыбке ту самую Конан, которая когда-то мечтала о мире, в котором не будет боли.

– Ты хотя бы скажешь, куда направляешься? – поинтересовалась она.

– Конечно, знаю, – отозвался я, уже приняв решение посетить пещеру Рьючи.

Она прищурилась, но не стала настаивать. Возможно, она поняла, что я что-то не договариваю, но решила не давить. Это было похоже на неё. Она умела доверять, даже когда видела, что правда не вся.

– Тогда иди, – тихо произнесла она. – И возвращайся. Я буду ждать.

Мы сидели в тишине, глядя на закат за окном. Где-то вдалеке слышались голоса людей, смех детей, лай собак. Жизнь Конохи продолжалась, не обращая внимания на нашу драму.

Но я знал, что завтра я уйду. И что это будет одно из самых трудных решений в моей жизни.

Глава 66

– Хокаге-доно, разве вы не говорили, что отпустите меня в случае чего? – я находился в кабинете Хирузена, сидящего за своим столом с кучей бумаги, и начинал выходить из себя. А ведь все так хорошо начиналось. Буквально с утра я посетил дом матери, которой рассказал о том, что покидаю Коноху. Да, мозг мне изрядно вынесли, однако я заслужил прощения, когда мама увидела Конан.

Немного неловко вышло, ибо Акира тут же вцепилась в девушку, буквально зубами утащив в соседнюю комнату, якобы такие разговоры не касаются мужчин. Мне как-то не особо интересно было все это, поэтому, собрав манатки, я попытался потихому свалить, но и тут меня ждал облом.

Выяснилось, что героем я стал не только для жителей, но и для ниндзя, так что банально свалить по крышам, не привлекая к себе внимания, не вышло. Как итог, АНБУ вынудили меня пройти на ковер к Третьему, и вот сейчас случилось это...

– Старик-извращенец, когда ты уже обучишь меня крутому дзюцу? Ты же обещал! – один до боли неугомонный блондин буквально вился вокруг Джирайя, вызывая у меня нервный тик.

– Наруто! Веди себя достойно, иначе я тебя вообще не возьму с собой и технике не обучу! – пригрозил легендарный Саннин, косившийся на меня с изрядной долей напряжения. Ну вот, о чем я и говорил. Он не отпустил ту ситуацию и сейчас, мягко говоря, не настроен на построение диалога.

– Ага, а когда мы уже пойдем? – Наруто был в своем репертуаре. Прошло столько лет, а этот мальчишка вот вообще не изменился. Такой же открытый, добрый и прямолинейный. Хех, даже завидую ему.

– Прости, Томура, но так реально будет безопаснее, – Хирузен обнажил извиняющуюся улыбку.

– Эм, я все понимаю, джинчурики, сопровождение, все дела, но разве разумно отправлять его в путь с одним Джирайей, да и мной? – уточнил я, пытаясь всеми возможными и невозможными силами отбрыхаться от лишней головной боли. Нет, общество Саннин-извращенца (какое правильное определение подобрал, Наруто!) я стерпеть еще смогу. Так и Хокаге убедится в том, что я не лгал, однако Наруто... нет, я не выдержу этот словарный пулемет. У меня за эти десять минут уже голова разболелась, будто бы я весь день провел в разговорах и объяснениях, как вчера, а что будет за полный день? Ставить подобный опыт над своей психикой категорически не хотелось.

– Коноха подверглась масштабной атаке, Томура. Наша защита некоторое время будет уязвима для проникновения. Не забывай, что Корень полностью расформирован, а новое подразделение еще не набрало сил, чтобы обеспечивать защиту требуемого уровня. Множество ниндзя пострадало и все еще находится на лечении. Если я правильно понял, Акацуки охотится на биджу, так что сейчас самое подходящее время для их атаки, – поведал мне текущую ситуацию Хирузен.

Я сдержал закатывание глаз от раздражения. В словах Хокаге имелся смысл. Можно было укрыть джинчурики, банально выпроводив его из деревни, вот только проблема заключалась в том, что осведомленному врагу будет намного проще справиться с одним Джирайей, чем со всей деревней ниндзя.

– А Конан рассказала вам о базе и способностях всех членов организации? – уточнил я, почти сразу получив положительный кивок от Джирайи и Хирузена.

– Если я правильно понял малышку Конан, Нагато стал очень сильным противником. Соваться в Амегакуре в одиночку слишком опасно, а на подготовку отряда уйдет время. К тому же, мы должны учесть, что на базе могут оказаться все члены вашей организации, включая и обладателя пространственно-временной техникой, – заговорил серьезным голосом Джирайя, который всучил в руки Наруто какой-то свиток, и джинчурики с остервенением ученого начал его изучать, напрочь позабыв обо всем.

Я же не мог проигнорировать на его обращение к моей возлюбленной, и через секунду понимающе кивнул. Кажется, понятно, кто смог разговорить Конан. Джирайя во время Второй Мировой Войны ниндзя некоторое время обучал Конан вместе с Нагато и Яхико. Конечно, у неё была обида на наставника за то, что он бросил их, но не думаю, что сквозь годы она сохранила свою силу.

– Если мы соберем такой большой отряд в текущей ситуации, то сильно откроемся для удара других Великих Деревень ниндзя, а этого допускать нельзя, – добавил Хирузен важную политическую деталь.

Как ни странно, они были правы. Третья Мировая Война закончилась уже более десятка лет назад. Деревни полностью оправились от последствий. Экономика стабилизировалась, а численность шиноби, как минимум, должна была успеть восстановиться. Короче говоря, если история циклична, по идее, мы были очень близки к началу Четвертой Мировой войны ниндзя. Пока что, обострений на политической арене не было, но все может измениться в любую секунду. Мне ли не знать, как можно погрузить мир в войну за несколько недель?

– Впрочем, мы уже разослали предупреждения об организации Акацуки остальной четверке Великих Деревень, – высказался Сарутоби, который прекрасно понимал, что держать такую опасную тайну в рукаве чревато неприятными последствиями.

– Так, я все понимаю, дела-дела-дела, но давайте все-таки решим мой вопрос, – я вырвал двух ниндзя из беседы, которая начинала уходить не в ту степь.

– Томура, что тебе не нравится? Я с Наруто просто сопровожу тебя до нужного тебе места, и всё. Считай, что это обоюдная выгода. Мы будем использовать прикрытие миссии по сопровождению, чтобы спокойно разыскать Цунаде, а ты же получишь надежного товарища на время пути. Разве это плохо? – Джирайя явно не понимал, почему я пытаюсь отказаться от их помощи.

Ну, стоит признать, что Наруто, пусть и был важным фактором в принятии решения, был далеко не решающим.

– Акацуки не жалуют предателей. Вы буквально собираете группу из трех человек, два из которых являются целью врага. Я все еще считаю, что это глупое решение, – настоял я на своей позиции.

Хирузен медленно выдохнул облако дыма, и в его глазах мелькнул стальной блеск, демонстрирующий мне то, что у него все это время был план. Он отложил трубку в сторону и сложил руки на столе, пристально глядя на меня поверх очков.

– Ты прав, Томура. Это рискованно. Но ты упускаешь одну важную деталь, – он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. – Акацуки ходят парами. И Джирайя, как бы ты к нему ни относился, способен сдержать двоих ниндзя S-ранга в одиночку.

Я хотел было возразить – личный опыт боя с Джирайей давал мне основания сомневаться в этом утверждении, – но старик поднял руку, останавливая меня.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты сражался с ним и вышел победителем. Но ваша битва, скажем так, была не совсем честной. Все же Джирайя подсознательно держал в голове факт, что ему придется сражаться еще и с Кисаме после битвы с тобой, так что он экономил силы. К тому же, Джирайя – один из немногих, кто владеет Режимом Отшельника, и в этом состоянии он может противостоять даже двоим противникам уровня S-ранга. – Хирузен говорил спокойно, просто констатируя факты. – Но я не собираюсь полагаться только на него.

Он развернул передо мной свиток с набросанной схемой. На ней были отмечены Коноха, предполагаемые маршруты движения и несколько помеченных точек – возможных мест для засады.

– Если я правильно помню рассказ Конан, Акацуки иногда объединяются в группы по двое для особо важных миссий. Ты, вроде, однажды работал вместе с Джузо, Орочимару и Сасори одновременно, – он поднял на меня взгляд, и я молча кивнул, подтверждая. – Значит, возможность того, что на Джирайю и Наруто выйдет не одна, а сразу две пары все же есть. В этом случае ему понадобится помощь.

– И вы хотите, чтобы эту помощь оказал я, – закончил я за него, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. – По сути, вы хотите использовать меня как живую приманку и одновременно как подстраховку.

– Не совсем, – в разговор вмешался Джирайя. – Я предлагаю тебе сыграть роль двойного агента.

Я приподнял бровь, давая ему возможность продолжить.

– Официально, ты останешься под присмотром в Конохе, будешь восстанавливаться после боя с Орочимару и якобы давать показания. Мы даже найдём двойника, которого замаскируем под тебя. Он будет сидеть в твоей комнате, изредка показываться на глаза и создавать видимость, что ты никуда не уходил. Чакру мы подделаем иллюзией и печатями. Конечно, затратно выйдет, но таков план.

Хирузен кивнул, подхватывая мысль:

– Тебя же мы замаскируем под торговца травами. У нас есть несколько старых контактов в торговой гильдии, которые предоставят тебе документы, легенду и даже небольшой груз для убедительности. Грим, смена причёски, одежда – и никто не узнает в тебе бывшего члена Акацуки. А твои печати сокрытия чакры довершат дело. Даже сенсор с близкого расстояния не пробьёт эту защиту, если ты не будешь использовать силу.

– Джирайя и Наруто получат миссию по сопровождению торговца до границы Страны Огня. Ничего примечательного – обычный контракт на охрану каравана, таких сотни каждый месяц. Акацуки, даже если они следят за перемещениями Джирайи, не увидят в этом ничего подозрительного. Это будет выглядеть, как наставник и ученик выполняют миссию. Они не ожидают, что в группе будет третий игрок.

Я задумался, прокручивая в голове эту схему. Действительно, это было изящно. Вместо того чтобы прятаться в тени или идти отдельно, я становлюсь частью пейзажа в виде обычного торговца, которого никто не заподозрит. Даже если Акацуки устроят засаду на группу, они будут нацелены на Джирайю и Наруто, а я, находясь рядом, смогу вмешаться в самый неожиданный момент.

– А если враги не высунутся? Что если Акацуки проигнорируют такую возможность для захвата? – уточнил я, все еще испытывая некоторые сомнения. Идеальных планов не существует, а если складывается идеальная ситуация для атаки, враг вполне может заподозрить неладное.

– В это слабо верится, – честно признался Джирайя. – Упускать такую возможность было бы глупо с их стороны.

– И все же, не стоит отвергать такой вариант.

Джирайя и Хирузен обменялись взглядами.

– Тогда ничего страшного не случится, – заговорил Третий. – Вы доберетесь до условленной точки, после чего Джирайя и Наруто отправятся дальше на поиски Цунаде, а ты же отправишься по своим делам.

Я медленно выдохнул. План был дерзким, держась на нескольких важных факторов. Во-первых, враг не ожидает, что я так быстро оправлюсь от боя, потому что ранее моя регенерация была ограничена ресурсами организма. Сейчас же меня вылечила Ёрихимэ. Во-вторых, устраивать ловушку на охотников... это весьма неожиданно. Конечно, некоторые члены Акацуки попадали в засады, но под такую подставу попадали, разве что, мы с Кисаме, когда выполняли заказ с предателем Ивагакуре. Тогда я и в плен угодил... Ох, кажется, это было в прошлой жизни.

– И что насчёт Конан? – спросил я, уже зная ответ.

– Она останется в Конохе, – спокойно сказал Хирузен. – Для убедительности. Её присутствие здесь – дополнительное доказательство того, что ты тоже в деревне.

– Хорошо, – произнёс я, чувствуя, как внутри укладывается этот план. – Но я ставлю два условия.

– Какие? – спросил Хирузен, и в его глазах мелькнула искорка интереса.

– Первое: никто, кроме вас, Конан и, возможно, одного проверенного агента, не знает о моей роли. Если информация просочится, наш план легко смогут обернуть против нас же самих. Второе: я хочу свободы действий в случае нештатной ситуации. Если всё пойдёт не по плану, я не буду ждать ваших приказов, а буду действовать по обстановке.

Джирайя нахмурился, явно собираясь возразить, но Хирузен опередил его. Старик медленно кивнул, прекрасно понимая, почему я выдвинул такие условия.

– Принимается. Джирайя, ты обеспечишь ему канал связи для экстренных случаев. Томура, ты будешь действовать по ситуации, но помни: твоя главная задача – оставаться незаметным до момента, когда твоё вмешательство станет решающим. Не раскрывай себя раньше времени.

Я кивнул, чувствуя, как внутри медленно, но верно формируется план. Если всё пройдёт удачно, мы сможем не просто отбиться от атаки, но и нанести серьёзный урон Акацуки. Если же они окажутся хитрее…

Мысль о Дейдаре мелькнула в голове. Наш разговор о «искусстве окончания» остался в прошлом, но я знал, что этот парень всё ещё ищет своё место в мире, раздираемом войной. Если я смогу до него достучаться, может быть, я смогу вытащить его из тени. Хотя это будет непросто. Дейдара предан своему «искусству» и организации, что помогла ему в час беды, но я помню блеск в его глазах, когда он впервые увидел «форму ничего». Возможно, мне удастся сыграть на этой одержимости.

Я отогнал эти мысли в сторону. Сначала нужно разобраться с текущей ситуацией.

– Когда мы выступаем? – спросил я, поднимаясь со стула.

– Завтра на рассвете, – ответил Джирайя. – Ты будешь ждать нас у восточных ворот со своим «товаром». Мы подойдём официально, как группа сопровождения. Документы уже готовы, легенду я тебе передам сегодня вечером. С этого момента ты – Рёта, торговец травами.

Я коротко кивнул и направился к выходу. У двери я задержался на мгновение и обернулся.

– Джирайя, – сказал я, глядя на Саннина. – Если Наруто что-то почувствует или его демон отреагирует на меня, ты сможешь справиться с этим самостоятельно?

На губах Саннина появилась тень раздражительной улыбки.

– Конечно! Я же Легендарный Саннин, так что я без проблем смогу запечатать его чакру в случае необходимости.

– А подавить вырвавшегося зверя сможешь?

– Эм, – Джирайя растерялся от такого вопроса. – Ну, я это... постараюсь.

Я не стал уточнять, как именно он постарается. Это была его забота. Желаемую свободу действий я получил, так что, если будет крайняя ситуация, я подавлю джинчурики. Спрашивал об усмирении зверя я не просто так. Киллер Би был значительно сильнее Ягуры, и единственная причина, по которой это было возможно – хвостатый зверь. А чем они отличаются? Конечно же количеством хвостов. В таком случае, Девятихвостый должен быть сильнейшим из них.

Я не сомневался, что смогу подавить Наруто с восемью хвостами своими силами, однако полноценного Кьюби победить у меня вряд ли получится. По крайней мере, если я правильно представляю ту силу, которой тот обладает.

Конан ждала меня у входа в госпиталь. В её глазах читался немой вопрос, но она просто взяла меня за руку и пошла рядом. Я сжал её пальцы в ответ, чувствуя, как этот простой жест возвращает меня в реальность, вырывая из водоворота тактических схем и холодных расчётов.

– Всё хорошо? – тихо спросила она, когда мы отошли подальше от чужих ушей.

– Пока да, – ответил я. – Завтра я ухожу с Джирайей и Наруто, как торговец. У нас есть план, как немного подпортить планы Мадары и Акацуки.

Она остановилась и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, в котором читалась спокойная, твёрдая уверенность.

– Ты справишься, – сказала она. – Ты всегда справляешься. Но если что-то пойдёт не так…

– Я знаю, – перебил я. – Я вернусь. Я не забыл про обещание.

Она просто прижалась ко мне. Мы стояли так несколько мгновений, чувствуя тепло друг друга в холодном вечернем воздухе Конохи. Где-то вдалеке слышались голоса людей, смех детей, лай собак – жизнь деревни продолжалась, не обращая внимания на тихую драму, разыгрывавшуюся в тени госпиталя.

Я не знаю, что задумали мои враги, однако у меня есть четкое понимание того, что им нужно для достижения цели – хвостатые звери. Именно на этом я и сыграю. Посмотрим, рискнут ли они сделать свой ход или же останутся в тени, ожидая более подходящего случая, которого может и не подвернуться.

Глава 67

Ночка выдалась бурной, как и ранее утро. Сон оказался понятием относительным. И, вроде, я должен радоваться, раз Конан отдала всю себя мне, однако двигаться сейчас было очень тяжело. Веки неприятно слипались. В голове стоял легкий гул от бурной ночной деятельности, а ведь ранним утром тоже не получилось и глаз сомкнуть.

Мне пришлось устанавливать на себя печать сокрытия чакры, которой я пользовался ранее. Конан же в это время создавала мой новый образ, и, учитывая лица двух сопровождающих меня ниндзя, все вышло, как нельзя кстати.

– Рёто-сама, это вы? – уголки губ Джирайи нервно подергивались, когда я смотрел на него со снисхождением.

– Старик-извращенец, ты чего так пялишься на тётю? У тебя новая муза появилась? – невозмутимо спросил Наруто, даже не поняв, что тут происходит. Видимо, весь вчерашний разговор он пропустил мимо ушей. Впрочем, так даже лучше. Не придется объяснять генину всю сложность ситуации, требуя его выдать актерскую игру на уровне.

Я медленно поднес веер к лицу, прикрывая нижнюю половину, и позволил себе легкий, почти застенчивый наклон головы. Голос, который я извлек из гортани с помощью тонкой настройки чакры, прозвучал высоким, мелодичным, с легкой хрипотцой. Именно так, по мнению Конан, должна говорить «скромная травница, видавшая виды».

– Джирайя-сама, Наруто-кун, – произнесла «Рёто», и внутри меня всё сжалось от того, насколько естественно это прозвучало. – Прошу прощения за столь ранний сбор. Мне сказали, что вы будете сопровождать меня до границы.

Наруто, услышав мой голос, на мгновение замер, потом его глаза округлились, и он выпалил:

– Ого! А ты красивая, тётя! И голос у тебя приятный! А почему ты прячешь лицо веером? Тебе жарко? А у тебя есть парень? А...

– Наруто! – рявкнул Джирайя, перебивая словесный поток. Он уже взял себя в руки, хотя в глубине его глаз всё ещё плясало что-то среднее между ужасом и восхищением. – Не приставай к клиентке! Мы на задании, а не на прогулке!

– Но старик-извращенец, она...

– Помолчи, – Джирайя положил тяжелую ладонь на голову Наруто, заставляя того замолчать, и повернулся ко мне. В его взгляде читался немой вопрос: “Ты серьёзно?”.

Я чуть приподнял веер, чтобы он видел только мои глаза, и едва заметно пожала плечами. Мол, не я это придумал. Джирайя перевел взгляд на Конан, которая стояла чуть поодаль, прислонившись к стене гостиницы, и смотрела на всю сцену с выражением абсолютного, почти божественного удовлетворения. Её губы дрогнули в легкой улыбке, и она просто кивнула, словно говоря: “Да, я это сделала, и мне нравится”.

Джирайя вздохнул, провел ладонью по лицу и, наконец, взял себя в руки. Он резко развернулся и зашагал к восточным воротам, бросив через плечо:

– Ладно, Рёто-сама, прошу за мной. Наруто, не отставай и поменьше болтай.

– Эй, а почему ты так быстро переключился? – заныл Наруто, но послушно потрусил следом.

Я двинулся за ними, чувствуя, как кимоно непривычно стягивает плечи, а накладная грудь из ваты слегка смещается при каждом шаге. Пришлось идти мелкими, плавными шагами, стараясь, чтобы подол не цеплялся за дорогу. Веер я держал раскрытым, прикрывая лицо от утреннего солнца и заодно от посторонних взглядов.

Конан подошла ко мне, когда мы уже почти достигли ворот, и тихо, так чтобы не услышал Наруто, произнесла мне в самое ухо:

– Ты восхитителен, Томура. Я бы даже сказала, очень натурален. Если бы не знала, что там под кимоно, сама бы влюбилась.

Я скосил на неё взгляд сквозь веер и прошептал в ответ:

– Ты ещё заплатишь за это. Когда я вернусь, мы обсудим твою любовь к экспериментам.

Она тихо рассмеялась. В этом смехе было столько тепла и озорства, что я на мгновение забыл о неудобной одежде. Но тут Джирайя обернулся и громко кашлянул, привлекая внимание.

– Рёто-сама, мы выдвигаемся. Прошу вас держаться рядом со мной или Наруто, чтобы мы могли обеспечить вашу безопасность. И, эм... – он замялся, оглянувшись на пустую улицу, – если вам станет душно в кимоно, мы можем сделать привал пораньше.

– Благодарю за заботу, Джирайя-сама, – ответила я, прикрывая улыбку веером. – Я привычна к долгим переходам.

Наруто, который всё это время вертел головой, вдруг остановился и ткнул пальцем в мою сторону:

– А ты, тётя Рёто, случаем, не знаешь, где здесь можно найти рамен? Я ужасно голоден, а старик-извращенец запретил мне брать с собой припасы!

– Наруто! Мы только что вышли! – взвыл Джирайя.

– Но я хочу есть!

Я смотрел на этот дуэт и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное, тёплое. Этот белобрысый мальчишка, который не знал своего отца, и которого ненавидела половина деревни, всё равно сиял, как маленькое солнце. В нём было столько жизни, что даже моя уставшая душа на мгновение оттаяла.

– Наруто-кун, – я негромко окликнул его, и он обернулся. – Я слышала, что в ближайшем городке на пути есть отличная лапшичная. Если мы пойдём быстрым шагом, то успеем к обеду.

Глаза Наруто загорелись, как у ребёнка, которому пообещали праздник.

– Правда? Ура! Ты самая лучшая тётя! – он подбежал ко мне и попытался обнять, но я ловко увернулся, пряча лицо за веером.

– Наруто, не прикасайся к клиентке! – рявкнул Джирайя с безнадежными нотками в голосе. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул, словно признавая: “Хорошо сыграно”.

Мы двинулись дальше. Солнце поднималось всё выше, кимоно начинало прилипать к телу, а ватная грудь, кажется, решила жить своей жизнью, но я стиснул зубы и продолжал идти, изображая грациозную походку. Конан стояла у ворот и смотрела мне вслед. Я не оборачивался, но знал, что она улыбается. И почему-то это знание придавало сил, даже несмотря на всё унижение этого образа.

***

Джирайя, Наруто и «Рёто» скрылись за поворотом дороги, и Конан ещё долго стояла у восточных ворот, глядя им вслед. Ветер шевелил её синие волосы, и на губах играла лёгкая, довольная улыбка. Она думала о том, как Томура сейчас мучается в своём кимоно. Наверное, его лицо, скрытое за веером, наверняка искажает гримаса отчаяния, и он при этом продолжает идеально играть роль. Ей стало почти жаль его. Почти.

В Амегакуре в это же самое время шёл дождь. Серые струи обрушивались на башню Пейна, стекали по стенам и собирались в лужи на мостовых. Город-крепость жил своей обычной жизнью, пропитанной влагой и отчаянием.

В тронном зале, где вместо трона возвышалась гигантская статуя, стоял Пейн. Одно из шести тел, которое он использовал, оставалось неподвижным. Он смотрел на бесконечный дождь за окном и ждал.

Из пола бесшумно вылезла половинка тела. Белая часть Зецу отделилась от чёрной и заговорила своим шелестящим, почти безжизненным голосом:

– Пейн-сама. Носитель Девятихвостого покинул Коноху.

В тронном зале повисла тишина. Дождь за окном барабанил по стеклу.

– Девятихвостый, – медленно произнёс Пейн, не поворачиваясь. Его голос звучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась тяжесть. – Наруто Узумаки отправился в путь с Джирайей?

Зецу кивнул, хотя его лицо оставалось бесстрастным.

– Да. Они покинули деревню около часа назад. С ними также была неизвестная женщина, торгующая травами. Но, судя по всему, она лишь клиент. Джирайя взял обычную миссию по сопровождению.

Пейн медленно развернулся. Его глаза с концентрическими кругами Риннегана смотрели сквозь Зецу, словно видели что-то за пределами этой комнаты. В этот момент из тьмы шагнул Обито, который все это время не переставал размышлять над случившемся несколько дней назад.

– У нас есть преимущество, – проговорил он. – Девятихвостый вне стен Конохи. Это редкая возможность, которой нельзя пренебрегать. Джирайя силён, но он один, да и у него на руках ребёнок, которого нужно защищать.

Обито сделал паузу, размышляя над ситуацией под новым углом. Вода стекала по его волосам и падала на пол.

– Однако у нас есть и другие цели, – продолжил Пейн, подходя к карте мира, разложенной на каменном столе. – Девятихвостый — не единственный джинчурики, который представляет проблему.

Он провёл пальцем по карте, останавливаясь на обозначениях великих деревень.

– Восьмихвостый всегда находится под наблюдением. Киллер Би редко покидает Кумагакуре, а если и выходит, то в сопровождении элитных отрядов. Его сила и опыт делают его сложной целью. То же самое касается и Двухвостой. Её обладательница, Югито Нии, слишком хорошо охраняется.

Зецу молчал, ожидая продолжения. Обито сдержал тяжелый вздох. Им не хватит рук захватить все цели разом, а его действия форсировали события. Он даже и помыслить не мог, что Итачи и Шисуи смогут продвинуться в инциденте клана Учиха так далеко и раскопать всю правду. Ну, почти всю правду.

Итогом их трудов стало превращение одного бедствия в героя Конохи. Теперь руки Томуры и Конан были развязаны, так что они банально раскроют планы Акацуки, их состав и способности каждого отдельно взятого члена. Это могло стать неприятной проблемой, если дать Конохе время оправиться и подготовиться к удару.

– Но другие джинчурики не так защищены, – Пейн провёл пальцем по южным землям, совсем не замечая задумчивого взгляда масочника. – Носитель Однохвостого, Гаара, находится в Суногакуре. Деревня Песка так и не оправилась после Третьей Мировой Войны. Их ресурсы на исходе, а экономика едва держится. Сасори уже подтвердил, что среди жителей есть те, кто готов помочь нам.

Он перевел взгляд на Зецу.

– Некоторые из них ненавидят Гаару. Другие боятся. Третьи просто хотят денег. Суногакуре станет лёгкой добычей. Схватить Шукаку не составит труда, если действовать аккуратно.

Зецу издал тихий, едва слышный смешок.

– А что насчёт остальных?

Обито бросил раздраженный взгляд на своего товарища, который почему-то решил, что сейчас уместно увидеть известную им обоим картину. Большую часть информации и так собрали они вдвоем, используя свои техники перемещения и маскировки. Пейн сосредоточил внимание на северо-востоке, где находилась Страна Земли.

– Четырёххвостый и Пятихвостый находятся за пределами своих деревень. Ооноки не ограничивает их передвижения, хотя и настаивает на том, чтобы они оставались в пределах Страны Земли. Они сильны и хорошо обучены, но это не проблема. Одиночные цели всегда легче, чем те, что прячутся за стенами.

Он сделал паузу.

– Шестихвостый сбежал из Тумана. Он сейчас скрывается, но его легко найти. Пожалуй, это легчайшая цель из всех. А Семихвостый... – Пейн усмехнулся. – Он в малой деревне ниндзя. Защита таких мест смехотворна.

Он отступил от карты и сложил руки за спиной.

– Трёххвостый переродится в ближайшее время. Его убил Томура несколько лет назад, и сейчас биджу восстанавливает свою форму в водах Страны Воды. Когда он появится, мы будем готовы захватить его.

Пейн поднял голову и посмотрел на чёрное небо за окном.

– Только Девятихвостый, Восьмихвостый и Двухвостый создают реальные проблемы. Но даже они — лишь вопрос времени. Если мы захватим остальных, у нас будет достаточно силы, чтобы сломить сопротивление.

Пейн замолчал. Дождь за окном продолжал свой бесконечный ритм, и в тронном зале повисла тягучая тишина. Он смотрел на карту, разложенную на каменном столе, и его пальцы бессознательно постукивали по краю, выдавая внутреннее напряжение.

– Зецу, – голос Пейна прозвучал резче, чем обычно. – Кто из наших сейчас находится в Стране Огня?

Белая половина существа чуть приподнялась, словно прислушиваясь к чему-то невидимому.

– Какузу и Хидан, – ответил Зецу своим шелестящим голосом. – Они выполняют контракт в столице Страны Огня. Заказ на ликвидацию одного из советников даймё. Уже почти закончили.

Пейн медленно кивнул, и его глаза сузились.

– Хорошо. Передай им новый приказ. Они должны перехватить группу Джирайи и захватить носителя Девятихвостого живым.

Зецу склонил голову в знак согласия, но прежде чем он успел раствориться в полу, вмешался Учиха.

– Подожди, – голос Обито прозвучал глухо. – Ты уверен, что это разумно?

Пейн повернулся к нему. В его глазах мелькнуло едва заметное раздражение.

– Что именно тебя смущает?

Обито остановился у карты, скрестив руки на груди. Его единственный глаз, видимый через прорезь маски, внимательно изучал обозначенные маршруты.

– Коноха выводит свой главный актив из-под защиты, – медленно произнёс он. – Джирайя, один из Саннинов, сопровождает джинчурики практически без прикрытия. И ты не находишь это странным? Они буквально преподносят нам Девятихвостого на блюдечке.

Пейн нахмурился.

– Джирайя силён, но он не всесилен. Двое членов Акацуки справятся с ним. Тем более Какузу и Хидан — опытные бойцы. Их слаженность и бессмертие сделают своё дело.

– А если это засада? – Обито повысил голос, и в нём впервые проскользнули нотки раздражения. – Они знают, что мы охотимся за биджу. Им известно, что мы ходим парами. Зачем рисковать джинчурики, если не для того, чтобы выманить нас?

Пейн задумался. Его взгляд упал на карту, потом снова поднялся на Обито.

– Ты предполагаешь, что Коноха специально подставила Девятихвостого, чтобы устроить нам ловушку?

– Я предполагаю, что это слишком просто, – резко ответил Обито. – Слишком удобно. Мы не можем позволить себе действовать вслепую.

Зецу, который всё это время неподвижно стоял у стены, вдруг издал тихий, шипящий смешок.

– Мадара-сама, я всё проверил, – произнёс он с самодовольством. – За группой Джирайи не следовало никаких дополнительных отрядов. Я лично проследил путь от Конохи до их текущего местоположения. В радиусе пятидесяти километров нет ни одного шиноби, кроме них троих и случайных патрулей.

Обито дёрнулся. Его кулаки сжались под плащом.

– А женщина? Травница, которая идёт с ними?

– Уровень её чакры не превышает гражданский, – отрезал Зецу. – Никаких печатей сокрытия или искажений я не заметил. Это обычная торгующая травами девушка, нанявшая их для сопровождения. Она даже не шиноби.

Обито замолчал. Его единственный глаз сузился, и он перевёл взгляд на карту, словно пытался найти там ответ, который ускользал от него. Всё выглядело логично, безупречно, и именно от этого становилось только тревожнее.

– Что-то здесь не так, – тихо, почти про себя, произнёс он. – Я чувствую это.

– Ты чувствуешь паранойю, – холодно ответил Пейн. – Это не аргумент.

Он повернулся к Зецу.

– Сколько времени потребуется Сасори и Дейдаре, чтобы добраться до точки перехвата?

Зецу прикрыл глаза, словно вычисляя расстояние.

– Они сейчас в Стране Рек. Только-только завершили задание. Если выдвинутся немедленно, им понадобится около трёх-четырёх суток, чтобы соединиться с Какузу и Хиданом в Столице Огня.

Пейн кивнул. Его решение созрело окончательно.

– Тогда пусть объединяются. Четверо против Джирайи и одного мальчишки – это гарантия успеха. Пусть Какузу и Хидан начинают преследование, не вступая в бой до подхода Сасори и Дейдары. Когда все будут на месте, атакуют одновременно.

Он поднял руку, останавливая возможные возражения Обито.

– Это приказ. Девятихвостый не должен вернуться в Коноху. Я не приму никаких оправданий и отговорок.

Обито стоял неподвижно, и в его глазу бушевала буря. Он не верил в эту идеальную картину. Эта "случайная" травница, и этот "удобный" выход джинчурики — всё это пахло ловушкой, но доказательств не было.

– Ты принимаешь риск, – наконец произнёс он. – Если это ловушка, мы потеряем четверых.

– Если это не ловушка, мы получим Девятихвостого, – отрезал Пейн. – И это перевешивает любые риски.

Он повернулся к Зецу.

– Передай приказ. Пусть все четверо выдвигаются немедленно. Я хочу видеть Девятихвостого в клетке до конца недели.

Зецу кивнул и начал медленно погружаться в каменный пол, растворяясь в тенях. Через секунду он исчез, оставив в зале только Пейна и Обито.

Дождь продолжал идти. Вода стекала по стёклам, и за ними простирался серый, мокрый мир, который не знал о том, какие решения принимаются в этой башне.

Обито не уходил. Он стоял и смотрел на карту, на отмеченный маршрут, на точку, где сейчас шли трое путников. Его пальцы слегка подрагивали, демонстрируя, что внутри него кипела ярость.

– Ты ошибаешься, – тихо выдал он, не оборачиваясь. – Я не знаю, в чем именно, но ты ошибаешься.

Пейн не ответил. Он просто смотрел в окно, в бесконечный дождь, и ждал. Ждал, когда принесут вести о начале охоты.

Глава 68

Путешествие вместе с Джираей и Наруто, как я и думал, превратилось в пытку. Единственное, в чем я реально ошибся, так это в сути этой пытки. Джирайя всерьез решил обучить одного блондина с языком без костей технике высокого ранга. Учитывая, что делать мне было нечего, я был вынужден сначала слушать этапы обучения Расенгана, а затем и вовсе наблюдать за тем, как один парнишка пытается пройти первый этап.

Успехи у Наруто были пугающими. Да, техника у него не получалась, однако даже на первом этапе обучения контроль парня начал расти, как на дрожжах. Вообще, вся техника была завязана на ювелирный контроль чакры, и стоит признать, четвертый хокаге реально был гением, раз смог изобрести нечто столь необычное.

Для Наруто повышение контроля чакры было очень важно, потому что его объемы лишь немногим уступали моим. Это был просто ненормальный показатель для подростка его возраста. Пожалуй, даже не будь в нем Кьюби, мне бы банально не хватило сил распылить такую батарейку своим Распадом (к слову, Орочимару удалось распылить только из-за того, что он потратил до этого немало сил на призыв Первого и Второго, а также сражался с Третьим).

В чем же заключалась моя пытка? Да все было очень просто. Мне было скучно... Да, все было именно так. Находясь в пути так продолжительно, я успел обдумать кучу вещей, и у меня банально закончились идеи для размышлений. К тому же, Расенган был интересен и мне. Все же тут не нужно было обладать стихийной чакрой, чтобы использовать технику, поэтому Расенган идеально подходил мне. Честно, руки чесались просто взять и изучить эту технику, однако мне не только приходилось сдерживаться, но и показывать полнейшее непонимание того, чем занимаются ниндзя, поддерживая свой образ.

— Рёто-сама, может, всё-таки присядете? — Джирайя похлопал по поваленному бревну рядом с собой, изображая на лице самую обаятельную из своих улыбок. — Мы уже два часа стоим на этом привале. Наруто вон, видите, даже не заметил, как мы остановились. У него сейчас период гиперфокуса, он может так до вечера шарик крутить.

Я скосил взгляд на парнишку. Тот действительно стоял в десяти метрах от нас, сосредоточенно пытаясь взорвать шарик с водой в ладони. Его лицо было перекошено от напряжения, язык высунут, а по лбу катился град пота. Удивительное упорство, учитывая, что у него не получалось ровно ничего. Похоже, он понятия не имел, что делает, и просто вкладывал чакру в шар с такой силой, будто пытался взорвать его к чертям собачьим.

— Благодарю, Джирайя-сама, но я предпочту постоять, — ответил я тем самым мелодичным, чуть хрипловатым голосом, который Конан так старательно отрепетировала со мной. — К тому же, у меня есть подозрение, что ваша забота — лишь предлог, чтобы я оказалась рядом.

Джирайя закашлялся ни капельки не наигранно. Я видел, как его глаз дёрнулся.

— Что вы, что вы, Рёто-сама! — взмахнул он руками, создавая комичный образ невинности. — Я просто беспокоюсь о здоровье своей клиентки! Мы уже третьи сутки в пути, а вы ни разу не присели, не пожаловались, не...

— Не упала в обморок, не попросилась в город, не устроила истерику от вида крови на ваших рукавах? — перебила «Рёто» и прикрыла нижнюю часть лица веером. — Мне казалось, я плачу вам именно за то, чтобы вы обеспечивали мою безопасность, а не докучали расспросами о моём самочувствии.

Джирайя сдулся, как проколотый воздушный шар. В его глазах, на секунду, мелькнуло что-то почти умоляющее. Чёрт, он реально хотел, чтобы я перестал изображать эту стерву. Да я бы и сам был не против, если бы не ощущение, что вчера вечером кто-то смотрел на нас из леса.

Это было едва уловимо. Никакой чакры, движения и даже тени я не заметил. Просто... Интуиция, заточенная до состояния рефлекса, прошептала: "Ты под прицелом". Я проверил периметр через Хаге (да-да, мой пернатый друг теперь мог спокойно путешествовать со мной), сидевшего в кроне в трёхстах метрах от нас. Ворон не видел ничего подозрительного. Жабьи разведчики Джирайи тоже вернулись ни с чем. И именно это было самой тревожной частью: если враг умеет скрываться от сенсорных способностей Джирайи, это либо очень опытный ниндзя, либо кто-то с уникальными способностями.

— Эй, старик-извращенец! — раздался вопль от пылающего энтузиазмом Наруто. — У меня не получается!

— Я вижу, — устало ответил Джирайя, моментально переключаясь с "обиженного ребёнка" на "терпеливого учителя". — Ты просто пытаешься взорвать шар чакрой. Это не так работает. Чакра должна вращаться, а не давить изнутри.

— Но я же кручу!

— Ты крутишь шар, а не чакру внутри него. Чувствуешь разницу?

Наруто замер с глупым выражением лица, которое, казалось, говорило: "Я вообще нихрена не понимаю". Потом его взгляд упал на меня, и он вдруг радостно заорал:

— А тётя Рёто! Она же не шиноби! Может, она объяснит мне, как это делается? Я же слышал, вы с ней весь день разговариваете! Может, она знает какой-то секретный способ?

Джирайя побледнел. Я видел, как на его лбу выступила испарина, а руки замерли в полужесте, которым он собирался отмахнуться. Мой внутренний голос застонал. Нет, ну что за неудачное время!

Я медленно повернулся к Наруто, изображая на лице лёгкую растерянность.

— Наруто-кун, я не владею техниками шиноби. Я всего лишь травница.

— А ты посмотри! — не унимался он. — Если у тебя получится сделать, то у меня точно уже должно выйти?

В его голосе звучала такая искренняя, детская вера в то, что "взрослая тётя" точно знает всё на свете, что я на мгновение растерялся. Как ответить, чтобы не разрушить этот образ и в то же время не выдать себя?

— Наруто, оставь клиентку в покое, — рявкнул Джирайя резче, чем он, вероятно, планировал. — Она оплатила сопровождение, а не уроки по ниндзюцу. Иди обратно и попробуй снова. Я подойду через пять минут.

Наруто насупился, но послушно побрёл обратно к своему шару. Он явно обиделся, но быстро переключился. Стоило ему сосредоточиться на технике, весь мир исчезал. Удивительное свойство, которое я в нём замечал и раньше. Этот парень мог бы стать великим ниндзя, если бы его демон не испоганил ему контроль чакры.

Я подошел к Джирайе, когда тот уже собирался пойти к ученику.

— Джирайя-сама, — негромко сказал я. Он обернулся и, увидев серьёзный взгляд над веером, остановился.

— Что? — спросил он без привычной игривости.

— Ваши жабы нашли что-нибудь? — я задал вопрос, который должен был звучать как "вы нашли тех целебных трав?" для случайного уха.

Джирайя нахмурился. Его глаза, хоть и были прикованы к моему лицу, проследили за моим жестом. Веер на мгновение опустился, и он увидел, как мои пальцы сложились в знак "источник". Он понял.

— Ничего, — ответил он с тенью раздражения в голосе. — Абсолютно ничего. Ваших трав поблизости нету.

— Как это так? Разве вы не называли себя лучшим искателем в мире? — не переставая отыгрывать роль, продолжил я. — Если ваши нахваленные жабы ничего не нашли, может быть, вы сами тогда попробуете?

Джирайя перевёл взгляд в сторону леса. Его рука сжалась в кулак, а затем разжалась. Он долго смотрел туда, где, по моим ощущениям, скрывался наблюдатель, и я видел, как в нём борются два желания: проверить самому или остаться с Наруто.

— Вы уверены? — спросил он одними губами.

— Более чем, — ответил я.

Он кивнул и, вздохнув, повернулся к Наруто. Я следил за его спиной. Лёгкое покалывание в затылке становилось более интенсивным. Наблюдатель был здесь, на границе леса, и он, казалось, не собирался уходить, как делал это последние два дня. Просто наблюдал и ждал, изучая наши привычки.

Джирайя подошёл к Наруто и начал что-то объяснять, показывая жестами, как правильно направлять чакру. Я смотрел на них, а в голове прокручивал варианты. Если враг уже на месте, то почему он не атакует? Он ждёт подкрепления? Или проверяет, не засада ли это? В любом случае, время работало против нас. Или против них, если я правильно просчитывал ситуацию.

— Рёто-сама, — Джирайя повысил голос. — Извините, но давайте поищем травы в другой раз. Время уже близится к вечеру. Нам лучше поспешить, если вы не хотите, конечно, ночевать в лесу.

Я не ответил, просто поправив складки кимоно и подняв веер. Мой взгляд на мгновение задержался на той стороне леса, где затаился наблюдатель. Я позволил себе лёгкую, чуть заметную улыбку.

Джирайя с Наруто уже собирали вещи. Я, стараясь не выдавать своих мыслей, медленно пошел за ними, чувствуя, как каждая секунда пути приближает нас к той черте, за которой маскировка может оказаться бесполезной.

Мы двинулись дальше по лесной дороге, оставляя за спиной поляну с поваленным бревном. Наруто, всё ещё бурча что-то себе под нос о несправедливости мира, где старик-извращенец не даёт ему спросить совета у доброй тёти Рёто, периодически пытался крутить свой несчастный водяной шар на ходу. У него ничего не выходило, но он упорно продолжал, словно надеялся, что чудо случится само собой.

Джирайя шёл чуть впереди, настороженно оглядывая лес. Я видел, как его плечи напряжены, а пальцы то и дело касались пояса, где висел свиток с призывом. Он чувствовал то же, что и я. В воздухе висело присутствие, которое не исчезало, но и не проявляло себя.

Примерно через час пути дорога начала сужаться. Лес с обеих сторон смыкался плотнее, кусты становились выше, а тени — гуще. Идеальное место для засады. Я мысленно отметил это и усилил внимание, но внешне продолжал изображать усталую травницу, которая то и дело поправляет край кимоно и шумно вздыхает.

— Долго ещё? — капризно протянула «Рёто», прикрываясь веером от солнца, пробивающегося сквозь кроны.

— К ночи доберёмся до деревни, — ответил Джирайя, не оборачиваясь. — Если, конечно, никто не…

Он не договорил. В ту же секунду из кустов справа вылетели три куная с привязанными к ним дымовыми шашками. Джирайя среагировал мгновенно. Его рука метнулась вперёд, перехватывая два из них, а третий он сбил ногой в воздухе, прежде чем тот успел взорваться. Ловкость и скорость, достойные Саннина.

Из лесной чащи с дикими криками высыпали люди. Их было человек двенадцать, одетых в рваную, неопрятную одежду, с грубыми мечами и зазубренными кинжалами. На лицах красовались звериные оскалы, а глаза горели голодом и жаждой лёгкой добычи. Это были обычные бандиты. Их чакра была слабой.

— Кошелёк или жизнь, путники! — рявкнул здоровенный детина с татуировкой на лысой голове, потрясая топором. — Девку оставьте, нам она пригодится, а старика и сопляка можем и прикончить!

Наруто, который до этого возился со своим шаром, замер на мгновение, а затем его глаза вспыхнули яростью. Он сжал кулаки и сделал шаг вперёд, заслоняя меня.

— Эй, вы! — крикнул он со стальной ноткой в голосе, которую я не слышал раньше у него. — Только попробуйте тронуть тётю Рёто!

Я, как и требовала моя роль, издал испуганный писк и бросился за спину Джирайи, прикрывая лицо веером. Мои плечи дрожали от напряжения, потому что мне стоило огромных усилий не разорвать этих жалких бандитов в клочья за одно мгновение. Но я сдерживался, сжимая веер до хруста пальцев и заставляя себя смотреть, как жалкие люди с криками бегут на нас.

— Не приближайтесь! — закричал я, ломая голос, когда один из бандитов рванул ко мне. — Я заплачу, заплачу!

— Не надо платить, Рёто-сама, — спокойно ответил Джирайя. Он сделал один шаг вперёд, заслоняя меня собой, и, не вынимая оружия, просто поднял руку. — Наруто, покажи им, чему ты научился.

— Сейчас! — выкрикнул Наруто и рванул с места.

Дальше всё произошло быстро и почти комично. Наруто двигался резко, угловато и без какого-либо изящества, но его скорости с лихвой хватало на битву с этими бандитами. Те банально не успевали реагировать на его атаки. Он влетел в толпу, словно ураган, разбрасывая взрослых мужиков, как щепки. Один удар в челюсть, и бандит с топором отлетел в дерево. После подсечки ещё двое упали лицом в грязь. Кулак в солнечное сплетение настигнул третьего, заставив сложиться пополам и потерять сознание.

Оставшиеся шесть бандитов ошарашено замерли, глядя, как их товарищи корчатся на земле. Они явно не ожидали, что мальчишка окажется такой проблемой. Но отступать было поздно.

— Держи его! — заорал лысый, и они всей толпой накинулись на Наруто.

— Ха! — выдохнул тот и вместо того, чтобы уклоняться, просто поймал кунай, занесённый над его головой, голой ладонью. Лезвие звякнуло о его кожу, но не оставило даже царапины. Тонкий слой чакры, который он рефлекторно наложил на руку, сработал как броня. — Это всё, на что вы способны?

Джирайя, наблюдая за происходящим, одобрительно хмыкнул. Он просто стоял, скрестив руки, и следил за боем. Он знал, что Наруто справится, и хотел дать ему возможность проверить себя в реальной схватке.

Я, стоя за его спиной, продолжал изображать ужас. Мои пальцы цеплялись за рукав Джирайи, а лицо было искажено гримасой страха настолько убедительной, что я сам себе поверил на мгновение. Но в голове уже прокручивался холодный анализ.

Какого черта? На нас напали самые обычные бандиты, которые не имели ни единого шанса на победу. Засада была устроена просто бездарно и явно выполнена какими-то недалекими родственниками обезьяны. В жизни не поверю, что эти ребята не смогли опознать протекторы на голове Джирайи и Наруто, хотя... ладно. У Джирайи же не совсем обычный протектор, а Наруто явно не походит на сильного противника. Быть может, эти ребята и вправду решили напасть на нас просто так.

Впрочем, все это наводило на мысль: где же те, кого мы ждали?

Наруто тем временем закончил разбираться с бандитами. Он стоял среди дюжины поверженных тел, тяжело дыша, но с победоносной ухмылкой на лице. Его кулаки были сжаты, а глаза горели азартом.

— Ну что, старик-извращенец, видел? — крикнул он, оборачиваясь. — Я справился!

— Видел, видел, — кивнул Джирайя, пряча улыбку. — Но ты слишком много болтал, а не бил. В реальном бою тебя бы убили за эту паузу.

— Да ну, они же слабаки! — Наруто ткнул пальцем в бессознательное тело. — Такие не убьют!

— Они убили бы Рёто-саму, если бы я не прикрыл её, — парировал Джирайя, и Наруто виновато потупился.

Я медленно вышел из-за спины Саннина, опуская веер. На лице «Рёто» всё ещё сохранялась тень испуга, но в голосе зазвучала дрожь, которую я тщательно контролировал.

— О-о-о… они… они мертвы? — спросил я, заикаясь.

— Просто без сознания, — успокоил меня Джирайя. — Не волнуйтесь, я свяжу их и оставлю у дороги. Кто-нибудь из патруля заберёт их.

— Но… но почему они напали? — продолжал я, делая вид, что не понимаю происходящего. — Мы же просто шли по дороге!

Наруто подбежал ко мне и похлопал по плечу, пытаясь утешить.

— Тётя Рёто, не бойтесь! Мы же с вами! Никто вас не тронет!

Я вздохнул, изображая облегчение, и позволил себе опуститься на корточки, прислонившись к стволу дерева. Это был хороший способ выиграть время и обдумать ситуацию.

Пока Джирайя связывал бандитов, а Наруто суетился рядом, я размышлял. Засада бандитов была слишком примитивной для Акацуки. Если за нами действительно следят опытные шиноби, они бы не стали использовать обычных разбойников как пушечное мясо. Это ведь бессмысленно! Такой отряд не сможет даже ранить Джирайю, не говоря уже о том, чтобы захватить Наруто.

Значит, это была проверка. Кто-то послал этих неудачников, чтобы проверить, как мы отреагируем. Или, что более вероятно, чтобы посмотреть на реакцию «травницы». Если бы я проявил боевые навыки, они бы узнали меня. Если бы я запаниковал по-настоящему, это было бы подозрительно. Но я сыграл идеально: испуганная девушка, которая прячется за спиной более сильных мужчин.

Джирайя вернулся ко мне, отряхивая руки.

— Всё в порядке, Рёто-сама. Мы идём дальше. Наруто, не забудь свои вещи.

Я поднялся, поправляя складки кимоно, и двинулся вперед. Оставаться на ночь в лесу не очень хотелось. Джирайя, конечно, уверял, что жабы не пропустят неожиданную атаку, но верилось это с трудом. Да, атаковать могли и в гостинице, но там хотя бы есть четыре стены. Уже какая-то защита.

Глава 69

Планы, планы, планы... Как это часто бывает, любые планы идут по одному месту, и план Джирайи и Хокаге вовсе не стал каким-то исключением из правил. Мы уже вторую неделю путешествовали по стране Огня, ощущая чужое присутствие.

Мои старые товарищи то ли догадались о засаде, то ли это вообще были не они. Так или иначе, они явно выжидали подходящего момента для атаки. За это время на нас уже трижды нападали простые бандиты, однако это ничего не дало. Наруто и Джирайя самостоятельно справлялись с проблемами подобного рода.

Нужно было как-то выманить их, но как? Как заставить группу действовать? Ответ лежал на поверхности. Учитывая, что мы достаточно отдалились от Конохи, и никакого подкрепления к нам не придет, оставался лишь один вариант. Они ждут, когда джинчурики останется без максимальной защиты. Не уверен, что меня раскусили, ведь играл я просто шикарно, но все же, по всей видимости, противник был тем еще параноиком, видя в простой травнице опасность.

– Значит, так, – заговорил я, когда мы остановились на очередном привале в небольшой городке, сняв комнату в старом трактире. Я сразу же защитился от прослушки при помощи печатей, так что проблем не было.

Наруто, как обычно, возился со своим водяным шаром, на этот раз уже с некоторым успехом. Чакра внутри начинала крутиться, пусть и сбивалась через пару секунд. Джирайя сидел на кровати, настороженно поглядывая в окно.

– Нам нужно разделиться.

Джирайя поднял бровь. Его лицо, скрытое за маской ленивого странника, на мгновение стало острым и профессиональным.

– Объясни.

Я прикрыл лицо веером, изображая застенчивость, хотя внутри уже прокручивал тактическую схему.

– Они не атакуют, пока я рядом. Для них я являюсь неизвестной переменной. Они ждут, когда джинчурики останется с одним сопровождающим, или вообще без защиты. Поэтому я уйду. Мы скажем, что моя миссия закончена, якобы я достиг пункта назначения, и вы получили подтверждение от заказчика. Я останусь в ближайшем городе, а вы двинетесь дальше. Если они клюнут, я использую печать Хирайшина и вмешаюсь в нужный момент. Если не клюнут... – я пожал плечами, – значит, я не знаю...

Джирайя задумчиво пожевал губу. Его пальцы барабанили по колену.

– Ты уверен, что они поведутся?

– Они параноики, – ответил я. – Они ждут идеального момента. Идеальный момент – это когда джинчурики один, а его защитник отвлечён. Я уберу себя из уравнения, и они увидят тот самый момент.

Наруто, услышавший краем уха, отвлёкся от своего шара и нахмурился:

– А тётя Рёто уйдёт? Но она же с нами! Мы её охраняем!

– Наруто, – мягко, но твёрдо сказал Джирайя, – у нас есть план. Когда Рёто-сама действительно достигнет пункта назначения, наши пути разойдутся. У нас же все-таки есть еще одно задание.

Я видел, как в глазах мальчишки мелькнуло замешательство, смешанное с нежеланием расставаться. По всей видимости, малец привык к моему присутствию, тихой поддержке, и в целом к тому, что я не ругался и не кричал, как старик-извращенец. Это было даже трогательно.

– Не волнуйся, Наруто-кун, – заговорил я, опуская веер на мгновение, чтобы он увидел мою улыбку. – Мы ещё встретимся. Я просто задержусь в городе на пару дней, а потом отправлюсь дальше по своим делам.

Узумаки кивнул, всё ещё хмурясь, но в его глазах зажглась решимость. И все же, какой он простой и искренний мальчик. Он ведь действительно верит, что защищает меня.

Прошло чуть более суток, и мы добрались до следующего города, коим оказался небольшой, но оживлённый торговый центр на перекрёстке нескольких путей. На главной площади я официально «получил подтверждение» от курьера (которого Джирайя, по счастливой случайности, встретил на въезде) и вручил им плату за сопровождение. Мы распрощались с церемонными поклонами и подобающей благодарностью. Наруто махал мне до тех пор, пока их фигуры не скрылись за поворотом, а я, вздохнув, направился к гостинице, которую присмотрел заранее.

Но уже через час, устроившись в комнате и сняв верхнее кимоно, я понял, что наблюдение никуда не делось. Оно было прежним. Легкое, почти неощутимое присутствие все еще присутствовало. Я чувствовал его краем сознания из-за особого восприятия, которое открылось после третьего узла. И, что самое странное, враждебности я не ощущал.

И это было странно. Если они следили за Джирайей и Наруто, то зачем продолжать следить за мной? Я ведь простая травница, оставшаяся в городе. И, даже если они раскусили мою суть, какой смысл было продолжать слежку? Я немного не понимал логики своих бывших товарищей. Зарытая собака с ответами все никак не хотела показывать мне свою мордочку, чтобы прояснить ситуацию.

– Ладно, – прошептал я, глядя в потолок. – Поиграем.

Я выждал до вечера. Переоделся в более простое, но всё ещё женственное платье, которое Конан упаковала в мою сумку, и вышел на улицу. Город зажигал огни, запахи жареного мяса и свежей выпечки смешивались с вечерней прохладой. Я выбрал небольшой ресторанчик на тихой улочке. Он был достаточно людным, чтобы не быть подозрительным, но достаточно уединённым, чтобы враг мог действовать без свидетелей. Идеальное место для засады или для встречи.

Я заказал рис с овощами и зелёный чай, сев за столик у окна, и принялся ждать. Играть роль – это целое искусство, которым я не овладел в совершенстве, но все же мой опыт и психология позволяли моей маскировки быть весьма хорошей. Каждый жест, взгляд и даже то, как я держал палочки – всё говорило о том, что я просто уставшая путница, которая наслаждается тихим вечером.

Но внутри я чувствовал, как напряжение сгущается. Чакры в ресторане было немного: несколько местных шиноби, пара торговцев с охраной. Но за дверью, на улице, я улавливал четыре знакомых источника силы.

Они вошли не одновременно. Сначала дверь открылась, и в помещение шагнула фигура в чёрном с красными облаками. Это был сгорбленный старик, закутанный в плащ Акацуки с ног до головы. Не знай я мастерства Сасори, то и не распознал бы в этом хорошую куклу, работающую на нитях чакры. Он скользнул к бару, не глядя в мою сторону, и заказал сакэ, словно обычный посетитель.

Следом, буквально через минуту, вошёл Какузу. Массивная фигура в том же плаще, но с капюшоном, скрывающим лицо, заняла столик в углу. Он даже не взглянул на меня, но я знал, что он видит всё.

Третьим появился Хидан. Он был шумным и нарочито небрежным. Верующий громко поздоровался с хозяином и плюхнулся за столик у стены. Его взгляд скользнул по залу и на мгновение задержался на мне. Ох, Хидан, никудышный из тебя шпион. Сразу выдал своей цели то, что она цель... Ладно, я тебе подыграю. Я сделал вид, что не заметил этого взгляда, поправляя волосы.

Подрывник вошёл последним. В груди шевельнулось что-то тёплое и одновременно опасное. Дейдара выглядел точно так же, как в последний раз, когда я видел его в Амегакуре – белокурые волосы собраны в хвост, повязка на глазу скрывает левый глаз, а правая рука засунута в карман. Но в его движениях появилась та особая, почти танцующая лёгкость, которую я знал слишком хорошо. Он был возбуждён.

Он осмотрел зал, и его взгляд упал на меня. На мгновение я подумал, что он узнает меня, но нет. Он видел только хрупкую девушку с изумрудными волосами и веером в руке.

И тогда он сделал то, чего я не ожидал.

Дейдара направился прямо к моему столику. Его улыбка была широкой, почти озорной, а в глазах плескался огонь, который я знал по нашим разговорам о «форме ничего». Он подошёл и, вместо того чтобы угрожать, склонился в лёгком поклоне, прижимая руку к груди.

– Прошу прощения, прекрасная леди, – его голос звучал мягко, с лёгкой хрипотцой, – не позволите ли вы мне разделить с вами этот вечер? Я так давно не встречал столь очаровательной спутницы, и мне кажется, что этот ресторанчик слишком хорош, чтобы сидеть в нём в одиночестве.

Я замер на мгновение, а затем позволил себе застенчиво, чуть смущённо улыбнуться. Эту манеру поведения я скопировал у Конан.

– О, вы меня смущаете, господин... – я наклонил голову, давая ему возможность представиться.

– Дейдара, – ответил он, усаживаясь напротив меня без приглашения, хотя, признаться честно, выглядело это вполне естественно, будто мы были старыми знакомыми. – Просто Дейдара. Я путешествующий художник. Ищу вдохновение. И, смею заметить, сегодня я его нашёл.

Я прикрыл лицо веером, скрывая усмешку. Он всё такой же – непосредственный, одержимый искусством и не способный пройти мимо чего-то, что кажется ему прекрасным или необычным. И он, кажется, понятия не имел, что перед ним – его бывший соратник, человек, который когда-то в Ивагакуре показал ему «форму ничего».

– Рёто, – ответил я мягким, чарующим голосом. – Торговка травами. Путешествую по делам.

– Травы? – Дейдара поднял бровь, и в его глазах мелькнул неподдельный интерес. – Я всегда думал, что травы – это скучно. Они просто растут и умирают. Разве в них есть какое-то искусство?

Я качнул головой, позволяя вееру опуститься на стол, и посмотрел ему прямо в глаза.

– Вы ошибаетесь, Дейдара-сама. В травах есть своя красота. Они рождаются из земли, впитывают свет и дождь, а затем, в нужный момент, их можно использовать, чтобы исцелить или... – я сделал паузу, – чтобы завершить.

Его глаза сузились. Он наклонился вперёд, изучая меня с жадным любопытством, которое я помнил так хорошо.

– Завершить? – переспросил он. – Это интересный выбор слов для торговки травами.

Я выдавил загадочную улыбку. Кажется, он заинтересовался, но ничего не заподозрил.

– Каждое растение имеет свой срок. Оно растёт, достигает пика, а затем увядает. Я помогаю ему завершить этот путь с пользой. Разве это не искусство – видеть красоту в конце?

Дейдара откинулся на спинку стула, и по его лицу пробежала тень удивления. Я знал, что я попал в точку. Он услышал эхо моей старой философии, даже если не понял, откуда она пришла.

– Чудесно, – выдохнул он. – Вы, Рёто-сан, просто невероятны. Позвольте мне угостить вас ужином. Это будет мой скромный дар за удовольствие вашей беседы.

Он щёлкнул пальцами, подзывая официанта, и сделал заказ, не спрашивая меня. Но я знал, что он закажет то, что я любил – жареную рыбу с пряным соусом и рисовое вино. Он не мог знать, но его интуиция, подстегнутая манией к искусству, вела его правильным путём.

В углу Какузу, казалось, не обращал на нас внимания, но я чувствовал, как его чакра слегка пульсирует, оценивая ситуацию. Сасори, сидевший у бара, тоже поглядывал в нашу сторону. А Хидан, который шумно пил сакэ, разглядывал меня с откровенным любопытством, явно не понимая, что его товарищ затеял.

– Вы здесь не случайно, Дейдара-сама, – вновь заговорил я, когда официант ушёл. – Ваши друзья... выглядят слишком серьёзно для простых путешественников.

Губы Дейдары дрогнули, и в его улыбке мелькнула тень безумного художника, которого я знал.

– Они просто сопровождают меня, – легко ответил он. – Мы выполняем одно задание. Но сейчас, встретив вас, я понимаю, что это не самое важное, что могло случиться со мной сегодня.

Я прикрыл глаза, делая вид, что смущена. Но внутри я готовился. Если Дейдара здесь, то остальные трое – тоже. И они явно охотятся на Наруто. Значит, их план – либо перехватить группу дальше по маршруту, либо они уже поняли, что я не просто травница, и решили проверить меня через него.

Но Дейдара не знал. Он видел только ту, кто говорила о красоте конца. И он был очарован.

Я взял палочки и поднес к губам кусочек рыбы, наслаждаясь вкусом и игрой. Четыре члена Акацуки в одном ресторане. И я, сидящий с одним из них, как будто на свидании. Если бы Конан видела это сейчас...

– Дейдара-сама, – сказал я, откладывая палочки, – а вы верите, что у всего есть своё завершение? Даже у самых прекрасных вещей?

Он замер, и я заметил, как в его глазах вспыхнул огонь, который я разжигал в нём годами.

– Я верю, – тихо ответил он. – Я верю, что момент, когда форма перестаёт существовать, – это высшая точка искусства. Это то, к чему я стремлюсь.

Я кивнул, улыбнувшись краешком губ, и уже собирался ответить, как вдруг почувствовал тяжёлую, давящую чакру за своей спиной. Она приближалась медленно, уверенно и без намёка на скрытность. Какузу больше не играл в безразличного посетителя. Он шёл прямо ко мне.

Я не обернулся. Нельзя было выдавать свою личину. Травница не ощутила бы угрозы за спиной, потому что травница не была сенсором. Я продолжал улыбаться Дейдаре, держа веер в руке, и изображая лёгкое смущение от комплиментов. Но внутри всё сжалось в тугую пружину.

– Прошу прощения, что прерываю вашу... беседу, – голос Какузу прозвучал безэмоционально, как всегда. – Но у меня есть вопрос к этой леди.

Тяжёлая ладонь опустилась на моё правое плечо. Жёсткие пальцы, покрытые старой, потрескавшейся кожей, как у мумии, сжались с силой, которая не оставляла сомнений: меня взяли в захват. Его большой палец надавил на точку чуть выше ключицы, где пульс бился ближе всего к поверхности кожи, и я понял, что он считывает мой ритм.

– Эй! – Дейдара вскочил из-за стола, отодвигая стул с громким скрежетом по деревянному полу. Его лицо исказилось от возмущения, а правая рука дёрнулась в резком жесте. – Какузу! Ты что творишь?! Это моя новая знакомая, мы...

– Заткнись, – оборвал его Какузу без тени раздражения. – Ты забыл, зачем мы здесь, художник.

Дейдара замер. Его глаз дёрнулся, и в нём началась борьба двух начал: искреннее возмущение вторжением в его личное пространство и внезапное, почти болезненное осознание того, что он на задании. Его губы сложились в тонкую линию, кулаки сжались, но он не двинулся с места, только вперив в меня растерянный, почти извиняющийся взгляд.

А я сидел неподвижно, стараясь игнорировать то, как пальцы Какузу ощупывают моё плечо. Он изучал моё тело через прикосновение. Его тёмная и могущественная чакра просачивалась через одежду, касаясь моих внутренних потоков. Он не видел моей чакры из-за печатей, но он явно ощутил её эхо. Более того, Какузу нащупал мой пульс и начал считывать ритм биения сердца.

– Травница, – произнёс Какузу, не скрывая лёгкой, почти незаметной насмешки. – Торговка травами. Рёто-сан.

Он наклонился ближе, и я почувствовал его дыхание у своего уха.

– У травницы из захолустья, которая торгует на дорогах, пульс должен быть спокойным и ритмичным. Она не должна бояться людей в плащах, потому что она слишком часто встречала их на своём пути. Она не должна чувствовать опасность, потому что она привыкла к опасности. Так ведь?

Я молчал. Моё сердце билось ровно. Я контролировал его, как контролировал всё в своём теле после тренировок у Ёрихимэ. Оно делало ровно один удар в секунду, не выдавая страха или паники.

– Но вот что интересно, – продолжил Какузу, и его пальцы сжали плечо чуть сильнее, почти до боли, – твой пульс не ускоряется, Рёто-сан. Он не колеблется, когда я подхожу. Он не сбивается, когда я беру тебя за плечо. Он даже не дёргается, когда я говорю о твоей смерти.

Он замолчал, давая мне время ответить. Дейдара замер в ожидании. Хидан настороженно притих в углу. Сасори, не оборачиваясь, налил себе ещё одну порцию сакэ. Весь ресторан, казалось, затаил дыхание.

– Ты либо мертва внутри, – выдохнул Какузу, – либо ты настолько хорошо контролируешь себя, что пульс не выдаёт страха. И в обоих случаях это ненормально для травницы. Так что я спрошу один раз, Рёто-сан...

Он развернул меня за плечо, заставляя посмотреть ему в глаза. На меня взирали знакомые зеленые зрачки с ненормальной красной радужкой. Он выждал несколько мгновений, нагнетая атмосферу. Кажется, Какузу уже все понял, и ему нужно было лишь услышать подтверждение моих слов.

– Кто ты на самом деле?

Я посмотрел на него в упор. Моё лицо сохраняло выражение лёгкого замешательства. Я не переставал играть роль до конца, даже понимая, что игра подходит к финалу. Но внутри я уже перебирал варианты. Сражаться? Попытаться сбежать? Или же можно договориться? Как же интересно!

Глава 70

– Я уже ответила на этот вопрос, – не переставая улыбаться с закрытыми глазами, ответил я. Какузу притянул меня к себе. Его вторая рука впилась во второе плечо, и мои кости жалобно затрещали.

– Эй, полегче! Она же не шиноби! – возмутился Дейдара, которому явно было не по душе такое.

– Завались, малец! – рявкнул Какузу. Ох, кажется, моя реакция и вправду его задела. – Разве ты не видишь? Эта травница слишком ненормальна!

Небольшое количество народа, которое было в ресторанчике, тут же начало покидать его. Тут сказалось и давление от чакры Какузу, и его агрессия.

– А чего ты хотел от той, что путешествовала вместе с Легендарным Саннином? – встрял в разговор Сасори. – Неужели, ты думал, что она сломается от твоих вопросов или давления? Ты слишком наивен.

– Отдайте её мне! – подскочил радостный Хидан. – Я-то точно смогу развязать язык этой грязной сучке!

– Хидан! – вновь попытался возразить Дейдара, однако его прервали.

– Заткнитесь! – рыкнул Какузу, которому явно надоели эти перебранки. – Давай-ка я проясню один момент, травница, – зеленые глаза вновь впились в меня, – я застал в живых еще Узумаки, так что я могу отличить мастерство печатей закрытия от ровного ритма гражданской чакры.

– Оля-ля-ля, неудобненько вышло, – улыбка тут же спала с моего лица. Как-то из головы выпало, что я так-то имею дела с одним из опытнейших ниндзя нынешней эпохи.

Какузу напрягся. Его пальцы на моих плечах сжались сильнее, готовясь либо сломать мне кости, либо отшвырнуть в сторону. Он ждал моего хода, и он его получил.

Но не так, как он ожидал.

Мои руки, всё это время безвольно висевшие вдоль тела, взметнулись вверх. Ладони сомкнулись на его запястьях, и я с силой, умноженной кратковременным включением Импульса, дёрнул его на себя, одновременно разворачивая корпус. Мой локоть врезался в его грудь, выбивая дыхание. Затем я оттолкнулся от пола, используя мгновение его замешательства, и мощным ударом ноги в солнечное сплетение отправил Какузу в полёт.

Он пролетел через половину зала и с глухим грохотом врезался в стену, оставляя на ней паутину трещин. Штукатурка посыпалась, а сам он на мгновение замер, впечатанный в камень.

Я не стал смотреть на результат.

Коса Хидана уже свистела в воздухе, целя мне в шею. Я ушёл в перекат, чувствуя, как лезвие скользит в миллиметре от кожи, срезая несколько прядей волос. Вскочив на ноги, я рванул вверх, стягивая самую неудобную часть одежды. Кимоно, сковывавшее движения, полетело на пол.

– Что за... – только и успел выдохнуть Дейдара.

Я не дал им времени на осмысление. Сорванная одежда, пропитанная фуин-утяжелителями, которые делали мои движения плавными и неуловимыми для взгляда, комком полетела в сторону Сасори. Кукловод, только начавший подниматься со своего места, не ожидал такой атаки. Ткань накрыла его с головой, сбивая с ног и на мгновение лишая обзора.

Дейдара, наконец, пришёл в себя. Его правая рука уже дёрнулась ко рту, готовясь выплюнуть глину для взрывной техники.

– Давайте сыграем с вами в салочки, ребята, – громко и провокационно выпалил я, влетая плечом в оконную раму. Стекло брызнуло осколками в ночь, и я оказался снаружи, разрывая пространство коротким и мощным рывком. За секунду я очутился на крыше соседнего здания.

Прохладный ветер ударил в лицо. Где-то внизу послышались крики. Шум битвы встревожил ходящих по улице людей.

Я не стал оглядываться. Сражение в центре города, где полно гражданских, было бы глупостью. Даже если мне плевать на их жизни, у меня теперь есть репутация в Конохе. Да, она фальшивая и создана политическими играми Хирузена, но она стала моим щитом. Если я устрою бойню на глазах у толпы, весь план Хокаге рухнет, а вместе с ним – моя легализация.

Я услышал, как позади разбилось ещё одно окно. Кто-то из них вылез следом.

Я сорвался с места. Ночной город принял меня в свои объятия. Крыши, карнизы и водосточные трубы смешались в единую полосу серого и тёмного. Позади, на дистанции, я слышал, как воздух рассекают тысячи тонких игл.

Сасори не терял времени даром. Его кукла, должно быть, трансформировалась в боевую форму, и теперь за моей спиной свистел настоящий град отравленных металлических нитей. Я менял скорость рывками, то ускоряясь, то резко тормозя, заставляя его тратить боезапас впустую. Иглы вонзались в черепицу, стены и деревянные балки, оставляя за собой чёрные, шипящие следы.

– Стой, сукин сын! – голос Хидана гремел где-то справа. Он нёсся по параллельной крыше, размахивая своей косой и изрыгая проклятия во славу Джашина. – Я отрежу тебе ноги и заставлю молиться моему богу! Ты пожалеешь, что родился на свет!

Я не смог сдержать усмешки. Все же, забавно, когда у тебя под рукой есть радио с матерными анекдотами.

Внезапно воздух за спиной раскалился. Я почувствовал спиной характерное изменение давления, предшествующее мощной стихийной атаке. Какузу, восстановившийся после удара, наконец-то решил применить ниндзюцу. Я скосил глаза. С его рук вырвался столб пламени, пронизанный голубыми разрядами молний. Огненно-электрический поток нёсся прямо в меня, прожигая воздух и оставляя за собой запах озона.

Благо, скорость атаки была посредственной.

Я просто изменил траекторию, свернув узкую улочку, и огненная лавина пронеслась над моей головой, оплавляя черепицу на крышах. Какузу что-то злобно выдохнул, поняв, что его техника не достала цели.

Сверху на меня упала тень, и я тут же поднял взгляд. Дейдара уже сидел на своей глиняной птице, нависая надо мной, как хищник. Его рука была занесена для броска.

– Извини, красавица, но я не могу позволить тебе сбежать, – крикнул он, не скрывая сожаления в голосе.

В его ладони уже формировался глиняный шар, готовый превратиться в очередной взрывной шедевр. Я чуть ускорился, бросаясь вперёд. Снаряд упал позади, оставляя воронку в мостовой. Где-то зазвенели стёкла. По всей видимости, ударная волна задела соседний ресторан. Впрочем, это уже не моя забота. От меня здесь вообще нет никакого ущерба.

Три узла работали на полную мощность. Восприятие было обострено до предела. Я видел каждую иглу, заряд и движение Дейдары в воздухе, слышал дыхание Хидана и чувствовал, как Какузу перестраивает свою чакру для новой атаки. Они были быстрыми. Очень быстрыми. Но я был быстрее.

Преследование длилось пять минут. В течение этого промежутка времени я не атаковал, просто уводя четырех противников за собой. Уворачивание, прыжки, рывки и анализ вместе позволяли мне и такую роскошь. И вот, когда городские кварталы сменились окраиной, я увидел реку. Тёмная, холодная вода блеснула в лунном свете, огибая лесной массив.

Я влетел в неё без колебаний, сложившись в стремительное ныряние. Холод обжёг кожу, смывая часы грима, краску с волос и остатки маскировки. Вода приняла меня в свои объятия, глуша звуки погони, и унося прочь всё, что было Рёто.

Я вынырнул через несколько секунд, отбрасывая мокрые, поблёкшие пряди с лица. Седые волосы без следов краски сверкали под лунным светом. Серая кожа лица без следов румян и теней покрывало мое жилистое тело. Я больше не был травницей.

На берегу, в десяти метрах от меня, стояли четверо. Какузу, тяжело дыша, уже успел восстановиться. Сасори транформировал свою куклу в нечто, напоминающее скорпиона. Все иглы были нацелены в мою грудь. Хидан, застывший с косой на плече, не скрывал улыбки маньяка. И лицо Дейдары, спрыгнувшего с птицы, застыло при виде меня, отражая шок и узнавание.

Я медленно вышел из воды, ступая по мокрым камням. Вода стекала с моего тела, по каплям падая на землю. И вперил в них холодный, спокойный взгляд.

– Ну что, парни, – произнёс я голосом, в котором не было ни капли прежней игривости. – Теперь, когда вы все меня узнали, может быть, поговорим как взрослые?

Наступила тишина. Вода плескалась у моих ног, а ветер шевелил листву.

– А нам есть, о чем говорить? – разрушил молчание Какузу, который быстрее всех смог подавить свое удивление. Сказывался огромный опыт и выдержка ветерана.

– Конечно, – я оскалился, разводя руки в стороны. – Каждый из вас стремится к своей цели, но задумывались ли вы о том, совпадают ваши цели с целями Пейна и организации?

– Какая грязная манипуляция, – подкчернуто нейтрально отметил Сасори.

– Да хули вы вообще слушаете его понос? Он же буквально вам ссыт в уши? – разгневанно вопросил Хидан, который никогда не отличался терпением. Запрокинув косу, он явно собирался сорваться ко мне, однако я заставил его остановиться.

– А разве бы ты не хотел открыть храм Джашина, Хидан? – фанатик запнулся на втором шаге и чуть не рухнул в воду. Благо Какузу успел поддержать его.

– Чё? – лицо парня исказилось гримасой непонимания.

– Разве ты не хочешь продвигать религию своего Бога? – поинтересовался я, не скрывая своего предвкушающего оскала.

– Эм, ну, да, епты. Джашин обязан стать главным Богом! – искренне выпалил джашинист.

– Тогда просто доверься мне. Я помогу тебе открыть свой храм, и ты получишь возможность приносить людей в жертву своему Богу почти каждый день, – я протянул руку в известном жесте, и Хидан даже сделал шаг ко мне, однако Какузу перехватил его.

– Хидан, ты серьезно? Тебя реально смогли купить при помощи обещания построить храм? – глаз Какузу подергивался от таких новостей.

– Ой, да пошел ты! – обиженно буркнул фанатик, отступая за спины своих товарищей.

Я усмехнулся. Хидан всегда был простым и предсказуемым, как и его вера. Если ты уловил её суть, то, даже не зная догмы, можно легко найти диалог с фанатиком. Поняв, что разговор с ним завершен, я переключился на следующую жертву своего длинного языка.

Я перевёл взгляд на Какузу. Тот стоял, скрестив руки, с лицом, на котором читалось смесь раздражения и холодного расчёта. Он не атаковал, но и не собирался уходить. Он ждал, оценивая и просчитывая варианты.

– Какузу, – начал я, делая шаг вперёд, – ты используешь финансовую систему мира, чтобы накопить богатства, которые переживут тебя. Но скажи мне, старик...

Я остановился, глядя ему прямо в глаза.

– Какую ценность будут иметь твои деньги, когда Пейн разрушит старый мир и создаст новый?

Какузу замер. Его зелёные глаза сузились, и в них мелькнуло что-то, похожее на неуверенность.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил он с расчётливой осторожностью.

– Ты думаешь, в мире, где все познали боль и страдания, будут существовать рынки? Торговля? Золото и серебро в качестве валюты? – я развёл руки, изображая недоумение. – Он построит мир, где боль будет единственным мерилом. Мир, в котором бессмысленны любые накопления. Все твои сбережения, контракты и долги превратятся в пепел. Потому что в новом мире не будет нужды в деньгах. Будет только боль. И ты, Какузу, будешь таким же нищим, как любой гражданский, если просто выживешь.

Он молчал. Его пальцы, которые он держал скрещёнными, чуть дрогнули. Я видел, как в его глазах прокручиваются цифры, расчёты, вероятности. Именно это и представляло его суть. Я знал, что я попал в точку.

– И даже если твои деньги каким-то чудом сохранятся, – добавил я тише, – кто будет торговать с тобой в мире, где не осталось торговцев? Ты станешь самым богатым мертвецом в пустоте. Искусство накопления без возможности траты – это просто коллекционирование бесполезных побрякушек.

Какузу не ответил. Он просто опустил руки и отступил на полшага. Этого было достаточно. Он больше не представлял угрозы, по крайней мере, прямо сейчас.

– Хватит тратить время на этого болтуна, – раздался голос Сасори, лишённый эмоций. – Он просто играет на наших слабостях.

Я повернулся к нему. Кукла-скорпион застыла, все её иглы всё ещё были направлены на меня, но я не чувствовал немедленной опасности. Сасори был слишком умён, чтобы атаковать в тот момент, когда Какузу колебался, а Хидан уже сдался.

– Сасори, – продолжил я, не скрывая уважения в голосе, – твоё искусство великолепно. Твои куклы, которые никогда не умрут и не увянут – это действительно прекрасно.

Кукла чуть шевельнулась. Я не мог видеть лицо Сасори внутри, но знал, что он слушает.

– Но вот в чём вопрос, – продолжил я, делая ещё один шаг вперёд. – Ты запечатываешь красоту в вечность, но кто будет за ней наблюдать? Кто будет ценить её, когда ты сам являешься куклой? Красота, лишённая зрителя, перестаёт быть красотой. Она становится просто безжизненным и бесполезным объектом.

Сасори молчал. Его разум работал, впитывая каждое слово.

– Даже самая совершенная кукла требует ухода, – продолжал я. – Ты создаёшь шедевры, но кто будет создавать новые, когда ты уйдёшь? Если ты отдашь всю свою жизнь поддержанию того, что уже создано, – кто продолжит твоё дело? Разве ты готов, чтобы твоя величайшая работа просто застыла в вечности?

В тишине раздался тихий, почти неслышный скрежет. Металлические пальцы Сасори чуть сжались.

– Искусство не должно умирать вместе с художником, – закончил я. – И ты это знаешь.

Сасори не ответил, но и не атаковал. Его иглы опустились на миллиметр, и я осознал, что попал в самое яблочко.

Я перевёл взгляд на Дейдару.

Он стоял на своей птице и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде было смятение, восхищение и боль. Всё это я когда-то разбудил в нём в той темнице Ивагакуре.

– Дейдара, – сказал я, и мой голос стал мягче. – Ты всегда хотел, чтобы твоё искусство видели. Чтобы оно взрывалось, освещая небо, и люди замирали в изумлении от его мощи. Ты не ищешь разрушения ради разрушения – ты ищешь красоту в том мгновении, когда форма перестаёт существовать.

Он кивнул, не в силах говорить.

– Но скажи мне, – я наклонил голову, глядя на него со спокойной искренностью, – если ты вынужден создавать своё искусство через насилие, принуждение и страх, тогда что остаётся от искусства? Оно становится орудием, инструментом. Но истинное искусство, Дейдара, – это когда ты показываешь другим мир под другим углом. Не когда ты разрушаешь, а когда ты заставляешь людей видеть, слышать и чувствовать то, чего они никогда не замечали раньше.

Его глаз замерцал. В нём боролись сомнение и что-то похожее на прозрение.

– Ты хочешь, чтобы твоё искусство жило? – спросил я. – Тогда дай ему жить через восхищение. Пусть люди помнят твои взрывы, потому, что они видели что-то вечное в том мгновении, когда глина превращалась в свет.

Дейдара молчал. Его правая рука, всё ещё сжимающая глину, медленно опустилась.

Я сделал шаг назад и встал на камни, глядя на четыре фигуры, окружившие меня. Ветер шевелил мои седые волосы, вода стекала по телу, и я чувствовал, как ночной холод впитывается в кожу.

– У вас есть выбор, – сказал я, окидывая их взглядом. – Вы можете продолжать служить организации, которая использует вас как инструменты для чужой мечты. Или вы можете найти свой собственный путь, который принесёт вам то, что вы действительно ищете.

– Хм... – протянул Какузу, нарушая мгновение осознания. – Даже забавно. Я думал, что ты опасен своим улучшенным геномом и тайдзюцу, однако, кажется, я чертовски ошибался, – эти слова вывели из оцепенения и всех остальных.

Я нахмурился, понимая, к чему он ведет.

– Язык – твое самое главное оружие, – объявил Какузу, сверкнув своими изумрудными глазами. Он принял боевую стойку, явно собираясь начать сражение.

– Какузу, ты ебанулся? – с раздражением зашипел на него Хидан.

– Поработай извилинами, тупица, – огрызнулся обладатель пяти сердец. – Это все слова! Томура лишь чудом смог легализоваться в Конохе, так что его речь не стоит и выеденного яйца. Он просто голову тебе затуманил!

– Вот же пидор! – лицо Хидана тут же переменилось, став озлобленным. – Ты что удумал, ублюдок? Я не поведусь на такую херню! – с яростным ревом джашинист бросился на меня. Я же краем глаза отметил, как речь Какузу подействовала на остальных. Руки куклы Сасори вновь поднялись, и из них вылетел шквал ядовитых сенбонов. А вот Дейдара... мешкал, и это было хорошим знаком, ибо я говорил искренне, желая помочь, и он был единственным, кто это осознал.

Глава 71

Сделав шаг навстречу Хидану, я точечным ударом двух пальцев по руке не позволил ему закончить движение. Схватив свободной рукой противника за плащ, я корректирую его положение в пространстве.

– Ах ты уебок! – не удержался фанатик от матерной тирады, получив более десятка отравленных игл в спину. Я же, пинком отправив матершиника в Сасори, развернулся на цыпочках, принимая страшный удар Какузу.

Меня буквально сносит от силы удара. Интересно, он усилил удар при помощи какой-то земляной техники? Необычно, но этого следовало ожидать от древнего монстра.

Сальтом в воздухе я загасил инерцию от удара. Мелкие трещины в костях моментально заживают под действием второго узла, однако передышку мне никто давать и не собирался.

Хвост Сасори уже мчится ко мне с правой стороны. Кукольник вовремя заметил угрозу и отпрыгнул от летящего в него фанатика, так что времени этими маневрами почти и не выиграл. Спереди же ко мне несется Какузу, который, пожалуй, прекрасно знает мои слабые и сильные места. Ну, хотя, как знает? Он знал, в чем я был очень хорош раньше, и к чему я уязвим.

Впрочем, уязвим – громкое слово. Да, у меня есть проблемы с дальними атаками, однако это вообще мелочи на общем фоне. Меня невозможно застать врасплох при помощи ни дальних, ни ближних атак. Я уже полноправно могу считать себя мастером ближнего боя, а все дальние атаки я просто невилирую Распадом.

Его кулак, обёрнутый плотным слоем каменной коры, прорезал воздух с глухим свистом. Я просто выставил ладонь, и в точке соприкосновения вспыхнула серая дымка. Камень рассыпался в пыль за миллисекунду до того, как коснулся моей кожи. Какузу дёрнулся, явно не ожидая такого пассивного, но абсолютного сопротивления. Второй рукой я перехватил его запястье, заставляя развернуться, и с разворота всадил ему колено в бок. Раздался хруст сломанных ребер.

– Чёрт! – выдохнул Какузу, отступая. Я же заметил, что его тёмная чакра заструилась к повреждённому месту. Одно из пяти сердец работало на регенерацию.

Я не дал ему времени. Рывок с использованием левитации на полметра над землёй, и я уже вишу над ним, нанося серию быстрых, рубящих ударов ребром ладони. Каждый удар сопровождался микроскопической вспышкой Распада, снимающей его защитный слой чакры как кожуру с фрукта. Какузу блокировал и уходил, но он не поспевал за всеми моими движениями. Его опыт и техника всё ещё на высоте, но скорость, которую даёт мне третий узел, делает его просто медленным.

Я снова отпрыгнул.

– Какузу! – раздался визгливый, полный ненависти голос Хидана. – Убей этого ублюдка! Убей!

Фанатик пытался подняться, но из его спины торчали десятки игл Сасори. Он всё ещё двигался и дышал, но это была лишь ярость зверя. Без достаточного уровня чакры и навыков это все не стоило и гроша.

– Так и быть, – холодно ответил я, делая ещё один шаг в сторону Какузу. – Заткну тебя насовсем.

Две секунды концентрации, и между ладоней засветилось тонкое, почти невидимое лезвие. Я редко использовал скальпель чакры, потому что в подавляющем большинстве случаев он был бесполезен, однако эта техника, которой обучила меня еще Ёрихимэ в госпитале, сейчас идеально подходила для боя.

Хидан попытался вскочить, но я уже был рядом. Первый взмах отделил его левую руку от плеча. Конечность с глухим чавканьем упала на траву. Кровь хлынула чёрным потоком, и фанатик зарычал, как раненый зверь. Впрочем, оставлять вторую конечность, которой Хидан мог держать косу, было глупо, так что я последовательно провел и вторую атаку, лишая джашиниста и правой руки. Он рухнул на колени, глядя на свои культи с выражением чистого, неверящего бешенства.

– Вот и всё, – произнёс я, отступая на шаг. – Молись своему богу. Может быть, он услышит тебя без рук.

– СУКА! – заорал Хидан, трясясь от своей слабости. – Я УБЬЮ ТЕБЯ! Я ВЫРВУ ТВОЁ СЕРДЦЕ И ПРИНЕСУ ЕГО В ЖЕРТВУ! ДЖАШИН ВИДИТ ВСЁ! И ОН ПОКАРАЕТ ТЕБЯ ЗА ТАКУЮ ДЕРЗОСТЬ!

Лишившись возможности атаки и защиты, Хидан переключился на то, в чем он был по праву лучшим. Стоя на коленях, он изливал поток яда в воздух, не скрывая ненависти и презрения ко мне. Это было не особо приятно, но терпимо. Многие собаки лают, но не кусаются. Просто не стоит обращать на него внимания.

– Сасори, – позвал я, не оборачиваясь. – Ты тоже планируешь стоять в стороне?

– Ты изменился, Томура, – донёсся голос кукольника, лишённый эмоций. – Раньше ты был интереснее. Сейчас ты похож на домашнюю кошку, которая пытается показать когти, но боится поранить хозяина.

– Я просто не хочу пачкать руки о бесполезных фанатиков, – ответил я, поворачиваясь к нему. – А ты? Ты готов вступить в бой по-настоящему, или тоже будешь прятаться за спинами своих кукол?

Он не ответил. Вместо этого его кукла-скорпион начала трансформироваться. Металлические пластины складывались, перестраивались, а затем раздался хлопок и поднялось облако пыли. Техника призыва? Нет, слишком мало чакры для такого. Тут либо слабый призыв, либо... Сасори что-то распечатал из свитка.

Через несколько секунд из облака дыма вышла невероятно реалистичная кукла, обладающая темными волосами, собранными в пучок на затылке, жёлтыми глазами и белым плащом поверх синей формы. Я, конечно, не так часто видел одежду каге, однако распознать её было несложно. Мои догадки подтверждал и черный песок, начавший подниматься рядом с фигурой, формируя огромные клубящиеся облака.

– Третий Казекаге, – тихо произнёс я, испытывая смешанные эмоции от увиденного. – Ты создал куклу из Каге.

– Его считали сильнейшим, – голос Сасори звучал с гордостью, лишённой тепла. – Теперь он мой.

Железный песок взметнулся вверх, формируясь в чёткие, почти математически выверенные формы. Прямо над головой Сасори зависла огромная пирамида, вращающаяся на острие. Слева образовалось три клинка, заострённых до невидимой тонкости, а справа повисла плотная сфера, покрытая шипами, каждый из которых дрожал, готовый выстрелить.

— Красиво, — признал я, делая шаг назад и активируя левитацию. — Но не уверен, что эффективно.

Пирамида обрушилась на меня первой. Я ушёл вверх, пропуская её под собой, и она врезалась в землю с глухим грохотом, оставляя ровную трёхгранную воронку. Три клинка рванули следом, рассекая воздух под разными углами, загоняя меня в коридор, где меня уже ждала шипастая сфера. Я блокировал два клинка Распадом. Серая дымка съела железный песок на подходе, но третий клинок пришёлся вскользь по бедру, оставляя глубокую царапину. Рана затянулась за секунду.

Какузу, тем временем, уже приступил к зашивке ран Хидана. Я заметил, как его чёрная чакра перетекала в тело фанатика. Он делился с ним своей жизненной силой, чтобы тот не истёк кровью. Он успевал и лечить, и за мной.

К слову, забавно, что Хидан так сильно ослаб после вступления в организацию. Его все еще было сложно убить, однако раны не затягивались с такой скоростью, как раньше. Ответ, как ни странно, лежал в самой сути Хидана. Откуда фанатик черпает силы? Очевидно, что от своего Бога, Джашина, однако, что будет, если верующий перестанет поставлять души на ковер к своему Богу? Ну, как минимум, Бог обидется, а в худшем случае может и лишить своего благословения. В общем и целом, когда Хидан был на свободе, он буквально рубил всех направо и налево, из-за чего Божество щедро делилось со своим последователем силой, но в Акацуки такой подход был неприемлем, так что аппетит Хидана подавили, оставив буквально на сухпайке.

Песок снова обрушился на меня. В этот раз атака состояла из десятка мелких конусов, которые взрывались при столкновении, разлетаясь острыми осколками. Я уклонялся, левитируя над самой землёй, но один из них задел плечо, раздирая одежду и плоть. Второй узел мгновенно включился, заживляя рану, но я понял, что не могу больше экономить.

— Ты хорошо держишься, Сасори, — произнёс я, опускаясь на землю и вытирая кровь с щеки. — Но если я открою четвёртый узел, здесь не останется ничего, кроме пыли.

— Ты можешь только угрожать? — насмешливо спросил Сасори. — Покажи мне своё «искусство», Томура. Или ты потерял вкус к разрушению?

Я промолчал. Дейдара всё ещё стоял в стороне, не двигаясь. Я видел его лицо. Подрывник он смотрел на меня, явно погруженный в своё прошлое, колебался. Если я открою четвёртый узел, он либо вмешается, либо сбежит. Я не мог рисковать.

— Я не дам тебе умереть здесь, Дейдара, — тихо произнёс я одними губами, давая ему понять меня даже без слов.

Песок начал двигаться снова. Сасори не скупился на чакру, так что черная волна ускорилась и стала даже агрессивнее. С двух сторон ко мне приближались целые массивы, а сверху начал падать гигантский куб. Сама кукла ожидала спереди вместе с длинным клинком из черного песка. Сзади же меня уже ждал Какузу. Беспорядочный град обрушился на меня со всех сторон, не давая и шанса обдумать ситуацию. Я закружился в этом аду, сжигая каждую конструкцию Распадом, но они рождались заново, словно песок был бесконечен. Земля вокруг превратилась в лунный кратер, а воздух звенел от напряжения.

И тогда случилось это.

Тишина над нами разорвалась. Я почувствовал резкое изменение давления, за которым последовал оглушительный грохот. Огромная огненная волна пронеслась над вершинами деревьев, и где-то вдалеке взметнулся столб дыма. Сложно было перепутать масштабную взрывную технику с чем-то еще.

Я повернул голову в сторону источника.

— Дейдара, — хрипло выдал Какузу, поняв то же, что и я.

С глиняной птицы, нависающей над поляной, медленно спускался блондин. Его правая рука была занесена, а на лице застыла странная, почти безумная улыбка. Он смотрел на опустевшее пространство между нами, где только что стояли его товарищи… и где я едва не оказался.

— Простите, парни, — голос Дейдары звучал легко, почти небрежно. — Но я решил, что ваше «искусство» слишком… скучное.

Какузу вцепился пальцами в плечо Хидана, вытаскивая того из зоны поражения.

— ТЫ ПРЕДАЛ НАС? — заорал он.

Дейдара пожал плечами. Глаза блондина горели фанатичным блеском, как и при последней нашей встрече в Амегакуре.

— Томура показал мне, что искусство может быть другим. Я просто решил присоединиться к правильному художнику.

Взрывная серия ударила с новой силой, и мир вокруг меня раскололся на огонь, грохот и пыль. Я стоял в центре, глядя на то, как песок Казекаге разлетается осколками. Какузу быстро отступил, покидая опасную зону. Сасори застыл на мгновение, явно не веря в происходящее. А Дейдара... Дейдара громко и искренне смеялся.

В груди начало подниматься тепло. Все же мои игры были не зря. Дейдара смог сделать шаг ко мне, и это был очень хороший знак. Он сможет послужить примером другим членам Акацуки, что выбор у них есть.

Я не стал терять времени. Два коротких прыжка с использованием левитации, и я уже стоял на глиняной птице рядом с Дейдарой. Мои ноги нащупали устойчивое положение на шероховатой поверхности, и я наконец-то позволил себе выдохнуть, глядя сверху на поле боя. Отсюда открывалась полная картина происходящего.

Какузу стоял на коленях рядом с Хиданом, и его пальцы двигались с ювелирной точностью, сшивая культи фанатика. Чёрная чакра пульсировала вокруг раны, буквально приращивая конечности обратно. Через минуту Хидан, оскалившись, начал разминать восстановленные руки, сжимая и разжимая пальцы. Его взгляд, полный ненависти и жажды мести, устремился туда, где мы зависли над поляной.

– Я тебя достану, ублюдок! – зарычал он, потрясая кулаками в пустоту. – Ты думаешь, что высота тебя спасёт? Да хрена и с два!

– Заткнись, Хидан, – усталым голосом проговорил Какузу. Он поднялся, отряхивая плащ, и медленно поднял голову, окидывая нас тяжёлым, оценивающим взглядом.

Я видел, как его зелёные глаза просчитывают варианты и сопоставляют силы. Холодный расчёт ветерана, пережившего не одну сотню боёв, блеснул в очах противника.

– Мы отступаем, – принял весьма неожиданное решение он.

– ЧТО?! – заорал Хидан, резко разворачиваясь на месте. – Ты серьёзно? Мы просто дадим им уйти? После всего, что этот уебок сделал с моими руками? Я вырежу ему печень, я...

– Хидан, – тихо, но с металлическими нотками в голосе перебил Сасори. Кукла Третьего Казекаге уже исчезла, свернувшись в свиток, который кукольник спрятал в рукав. – Остынь. Ты не видишь, в каком положении мы находимся?

Фанатик замер, ошеломлённый таким спокойствием товарища. Его глаза бегали от Какузу к Сасори, не веря услышанному.

– Какое ещё положение? – выдавил он с едва сдерживаемой яростью. – Нас трое против двух!

– В воздухе, – ровно заговорил Сасори. Его кукольное лицо не выражало ни единой эмоции. – Достать их может только железный песок моего Казекаге или дальнобойное ниндзюцу Какузу. Но Томура, как ты мог заметить, довольно легко нейтрализует наши атаки Распадом. Он не даст нам сбить эту птицу.

Какузу мрачно кивнул, подтверждая слова кукольника.

– Он прав, – добавил он, скрещивая руки на груди. – На земле мы можем навязать ему ближний бой, и он ограничен пространством и вынужден реагировать на атаки со всех сторон. Но в воздухе... – он покачал головой, – он хозяин положения. Мы не сможем достать его, а он сможет атаковать нас сверху, используя Дейдару как прикрытие.

– Так я и не против подраться! – взревел Хидан, делая шаг вперёд. – Я постою за себя! Мне не нужна ваша защита!

– Ты снова потеряешь руки, Хидан, – холодно отрезал Какузу, не скрывая нотки раздражения. – Во второй раз я не буду тебя собирать. У меня есть более интересные вещи, чем чинить твоё бесполезное тело.

Фанатик открыл рот, чтобы выдать очередную порцию проклятий, но земля под его ногами дрогнула. Из-под травы, с тихим шипением, начала подниматься ещё одна массивная кукла. Она была почти вдвое выше человеческого роста. Её рот разверзся, и в нём открылась тёмная, бездонная полость.

– Эй, что за... – только и успел выдохнуть Хидан, как кукла наклонилась и буквально проглотила его целиком. С металлическим скрежетом фанатик исчез внутри железного чрева.

– Так будет спокойнее, – произнёс Сасори, подходя к своей творению. – Пока он внутри, не сможет наделать глупостей.

Какузу хмыкнул, но не стал возражать. Он ещё раз поднял голову, встречаясь со мной взглядом.

– Томура, – обратился он ко мне голосом, в котором прозвучали совершенно новые нотки. – Ты действительно изменился. Раньше ты бы не остановился, не уничтожив всех нас до единого.

Я промолчал, не давая ему подтверждения или опровержения.

– Если ты когда-нибудь решишь создать свою организацию, – добавил он, демонстрируя тень улыбки, – у тебя будет хороший шанс переманить меня на свою сторону. Пока у тебя есть деньги, конечно.

Сасори, не дожидаясь продолжения, развернулся и направился вглубь леса. Кукла-пожиратель, внутри которой бушевал и изрыгал проклятия Хидан, поплелась следом, подчиняясь нитям кукольника. Какузу задержался на мгновение, бросив последний взгляд на нас, а затем тоже растворился в тени деревьев.

Я стоял на птице, глядя им вслед, и чувствовал, как напряжение постепенно покидает моё тело.

– Преследовать их? – голос Дейдары раздался рядом. Он стоял на краю глиняного творения, сжимая в ладони новый комок глины. – Я могу догнать их за пару минут. Пара взрывов, и от них ничего не останется. Ну, кроме Какузу. Его вечно проблематично добить.

Я покачал головой, не отрывая взгляда от линии леса, куда скрылась троица.

– В этом нет смысла.

Дейдара нахмурился, явно не понимая моего решения.

– Почему? – спросил он с явными нотками обиды. – Я ради тебя предал организацию. Я выбрал твою сторону. И ты хочешь просто отпустить их? Они расскажут Пейну, что я переметнулся. Мне теперь нет пути назад.

Я наконец повернулся к нему. Блондин стоял, сжимая глину, и в его глазах плескалась смесь решимости и страха. Он действительно сделал выбор, и теперь боялся, что этот выбор окажется ошибочным.

– Пейн и так рано или поздно узнает о твоем предательстве. Разве для тебя так уж важно время?

– Ну, как бы, да, – огорошил меня Дейдара своим ответом. – Я хочу оказаться подальше от Амегакуре, когда это случится, – быстро пояснил он.

– Поспешу тебя огорчить, но расстояние вряд ли имеет значения, – мрачно заговорил я.

– Э? Ты о чем?

– Пейн не покидает Амегакуре только из-за отсутствия потребности. Как только его план войдет в активную фазу, можешь не сомневаться, он полетит хоть на край света за джинчурики.

– Но я же не джинчурики, – с блеском в глазах подметил подрывник. – К тому же, ты вряд ли собираешься защищать джинчурики, а значит и встреча с Пейном не состоится.

– Хех, мне бы твою наивность... – я грустно опустил взгляд вниз, заставив Дейдару нахмуриться. – Лети на север. Возможно, позже ты и сам все поймешь.

Пусть я так и сказал, но откровенно не понимал, что тут нужно понимать. Пейн собирался изменить весь мир и, даже если его план удастся хотя бы на 20%, ты будешь вынужден вылезти из норы и встать на его пути.

Глава 72

Обито стоял перед могилой Рин, вспоминая о прекрасных деньках, когда его команда тренировалась под руководством Минато-сана.

– Мадара-доно, – за спиной раздался скрипучий голос Черного Зецу, вырвавший Учиху из раздумий. Он не особо следил за окружением, потому что совсем недавно Какаши Хатаке слег в больницу из-за того, что случайно попал под его гендзюцу. Обито пришлось сократить дистанцию наблюдения до опасной близости, чтобы убедиться в том, что Томура и вправду находится в Конохе. Дежуривший у дома Какаши заметил его, и Обито, не желая рисковать, использовал на нем гендзюцу Шарингана, чтобы побыстрее покинуть место событий.

А остальные шиноби, помимо Какаши, не так часто посещали подобные места. По крайней мере, идти на кладбище, скрывая свое присутствие, было бы странно.

– Как все прошло? – холодно спросил Обито, не отрывая взгляда от нагробной плиты своей возлюбленной.

– Травница оказалась подставной. Под её личиной скрывался Томура Шигараки, – поведал Черный Зецу, после чего сделал паузу, ожидая реакции Учиха.

– Понятно, все погибли? – уточнил масочник, ни капли не удивившись такому развитию событий. Обито видел парня в бинтах в доме, однако тот не покидал четырех стен. Казалось бы, это было логично, ведь ему нужно лечиться, однако это уже подтвердило смутные догадки Обито. Человек, который постоянно двигался вперед, банально не мог на целую неделю застрять в доме. Конечно, в последней битве он пострадал, однако раньше это вообще не мешало тому двигаться вперед. После сражения с Ягурой Томура вообще практически не отдыхал, выдвинувшись в деревню Скрытого Дождя.

– Мадара-доно, вы переоцениваете его. Разве он достиг такого уровня, чтобы одолеть сразу четверых шиноби S-ранга? – поинтересовался Белый Зецу.

– После битвы с Орочимару и воскресшими Хокаге? – Обито повернулся лицом к черно-белому созданию. – Боюсь, он уже на голову превзошел того же Какузу. Если бы он захотел их уничтожить, это бы не стало для него большой проблемой, – Учиха на секунду замолчал. – Так, сколько выжило?

– Выжили все, – этот ответ заставил масочника напрячься. Он был готов услышать разные варианты, но такого просчитать он не мог.

– Как это произошло? – собравшись с мыслями, Обито все же огласил вопрос.

– Думаю, стоит начать с самого начала, – Черный Зецу уже приготовился изложить события последних часов, но внезапно оба замерли. Где-то в глубине кладбища, за рядом старых надгробий, раздался тихий, неуверенный напев. Мелодия была простой, детской и какой-то до боли знакомой. Обито не мог вспомнить, где слышал её раньше.

Они синхронно переместились на ветви старого клена, росшего у самой ограды. Обито подавил свою чакру до едва уловимого фона, а Зецу и вовсе слился с корой дерева, став почти неотличимым от тени. С высоты открывался идеальный обзор на аллею, ведущую к свежим могилам.

Из прохода между кипарисами вышла Изуми Учиха. На ней было простое тёмное кимоно без клановых символов. В руках девушка несла небольшую корзинку с полевыми цветами – ромашками, васильками, несколькими астрами. Девушка двигалась медленно. Её шаги были тихими, благоговейными.

Она остановилась перед длинным рядом могильных плит, где были высечены десятки фамилий Учиха. Обито насчитал не меньше сорока. Все эти шиноби погибли в ту страшную ночь. Изуми опустилась на колени перед первой плитой и аккуратно положила на неё один цветок. Потом повторила процедуру перед следующей. Она двигалась вдоль ряда, и каждый раз её рука задерживалась на мгновение, словно она мысленно произносила имя.

Обито смотрел на это с холодным любопытством. Он не испытывал к этим людям ни жалости, ни вины. Для него они были лишь частью плана, пешками на доске, которую перевернул Томура. Но что-то в этой размеренной, ритуальной заботе заставило его напрячься. Он знал, что Изуми одна из немногих, кто пережил резню не потому, что была слишком слаба или слишком сильна, а потому, что Томура пощадил её из-за связи с Итачи. Обито тогда не придал этому значения, ну, выжила девчонка и выжила. Что с того? Но теперь, когда стало ясно, что Томура не добил врагов, а, наоборот, отпустил их, это приобретало совсем иной смысл.

Изуми добралась до конца ряда. Там, с краю, стояли две отдельные плиты чуть меньше и скромнее, чем остальные. На одной было выбито: «Учиха Такео», на другой – «Учиха Мидори». Она присела перед ними на корточки и, достав из корзинки два последних цветка, положила их на могильный камень – по одному на каждую плиту.

– Мама, папа, – заговорила она. Голос слегка дрогнул, но в нём чувствовалось тепло и лёгкая, почти девичья радость. – Я снова к вам. Простите, что не приходила две недели, была на миссии. Ничего интересного там не произошло, – она усмехнулась, поправляя цветы на камне. – Сопровождали караван с лекарствами в Страну Травы. Все прошло тихо и мирно. Даже бандиты не нападали, что весьма странно. Хокаге-сама сказал, что я должна отдохнуть, но вы же знаете меня – я не умею сидеть без дела.

Она замолчала, провела пальцами по высеченному имени отца, затем перевела взгляд на материнскую плиту.

– У нас в клане… – она запнулась, потом продолжила, – у нас произошло кое-что важное. Итачи сделал мне предложение. – Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что Обито на мгновение отвёл взгляд. – Да, я знаю, вы всегда думали, что он слишком замкнутый и серьёзный. Но он изменился. Мы оба изменились. Он сказал, что не хочет больше ждать, и хочет построить что-то новое на том, что осталось. Я согласилась.

Она замолчала, и ветер шевельнул её волосы.

– Мы хотим, чтобы наш род не угас. Однако я расскажу нашим детям правду, какой бы жестокой она ни была. Они имеют право знать, кто они такие, и через что мы прошли. – Она провела рукой по гравировке. – Я знаю, что вы бы гордились мной. И им. Итачи всегда был для вас как сын – я помню, как вы хвалили его за успехи в академии. Теперь он будет моим мужем. И я обещаю, что мы сделаем всё, чтобы клан Учиха снова стал великим.

Она помолчала ещё несколько секунд, затем поднялась, отряхнула кимоно и снова посмотрела на плиты.

– Ну всё, мне пора. Завтра у меня дежурство в госпитале, надо выспаться. – Она улыбнулась, махнула рукой могилам и, развернувшись, бодрым шагом направилась к выходу с кладбища.

Её шаги затихли за поворотом. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы да где-то далёким лаем собак. Обито и Зецу бесшумно спрыгнули с дерева, приземлившись на мягкую траву рядом с могилами.

– Забавно, – негромко произнёс Черный Зецу, не скрывая едва заметную усмешку в голосе. – Она же всерьез не считает, что дети смогут понять тот ужас, что они пережили?

Обито был бы не против разговоров, но сейчас его занимало кое-что другое. Он закрыл глаза на секунду, позволяя потоку информации от Белых Зецу захлестнуть его сознание. Образы хлынули в его разум, и он увидел реку, лунный свет и четырёх членов Акацуки, стоящих перед Томурой. Он слышал каждое слово, интонацию и паузу. Он видел, как Томура обращается к Хидану, обещая ему храм Джашина. Как он говорит Какузу о бесполезности денег в новом мире Пейна. Как он говорит с Сасори, ставя под сомнение вечность его искусства. И, самое главное, он видел, как Дейдара – один из самых непредсказуемых и опасных членов Акацуки – делает шаг вперёд и принимает сторону Томуры.

Обито открыл глаза. В его взгляде больше не было ни тени сомнения.

– Томура не стал их убивать, – медленно произнёс он, словно пробуя каждое слово на вкус. – Он хотел переманить их на свою сторону. Это не просто акт милосердия или слабость – это стратегия. Он создаёт коалицию. Армию, которая будет противостоять нам.

– Что вы предлагаете, Мадара-доно? – спросил Зецу с обычной своей бесстрастностью.

Обито повернулся к нему. В голове уже созревал дерзкий, рискованный, но единственно возможный в сложившихся обстоятельствах план.

– Ты помнишь, что случилось с Орочимару на крыше во время вторжения? – спросил Обито. Холодная усмешка проскользнула на устах Учиха.

– Томура уничтожил его тело, – ответил Зецу. – Говорят, он рассыпался в пепел от одного касания.

– Именно, – кивнул Обито. – Вот только убить Орочимару не так-то просто. У него слишком много способов обмануть смерть. Я уверен, что он жив, и сейчас где-то скрывается, выжидая подходящего момента для удара и собирая силы. Думаю, что подобная смерть явно не самая приятна, и он наверняка затаил обиду на нашу проблему.

Он сделал паузу, давая Зецу осмыслить сказанное.

– Мы предложим Орочимару союз. – Обито скрестил руки на груди. – Он хочет заполучить силу Томуры с его уникальной природой и «Распадом». Мы предоставим ему информацию об его передвижениях, слабых местах и связях, и поможем ему устроить засаду. В обмен же мы попросим одного: уничтожить Томуру или, по крайней мере, лишить его возможности вмешиваться в наши дела. Орочимару – гений, и такой враг опаснее любого оружия.

Он повернулся и посмотрел на могилу Рин, затем на бесконечный ряд Учиха.

– Томура слишком много знает. Он понимает, как работает этот мир, и он собирается переписать правила по-своему. Мы не можем этого допустить. Наш план “Бесконечного Цукиёми” должен осуществиться, и никто не должен встать на пути. Ни Пейн, ни Джирайя, ни тем более этот выродок, который притворяется спасителем.

Он сделал шаг к Зецу, и его голос стал жёстче.

– Ты найдёшь Орочимару. Используй все свои возможности – шпионов, подземные ходы, связи с его лабораториями. Он прячется какой-то Малой Стране или в её окрестностях, может быть, в одной из старых баз. Как только обнаружишь, передай ему моё предложение. Скажи, что Учиха Мадара желает с ним встретиться и обсудить вопрос мести Томуре Шигараки.

Черный Зецу склонил голову.

– Будет выполнено, Мадара-доно.

– И ещё, – добавил Обито, уже отворачиваясь к выходу с кладбища. – Пока ты его ищешь, пусть Белые Зецу продолжают следить за Томурой. Мне нужно знать о каждом его шаге. Не хочу, чтобы это бедствие выкинуло еще что-то эдакое. Мы должны быть готовы ударить в тот момент, когда он будет наиболее уязвим.

– А что насчет хвостатых зверей? – Шаринган Обито буквально впился в заговорившего Черного Зецу. – Я хотел бы отметить, что неразумно бросать все силы на устранение Томуры Шигараки. После вашей попытки убийства, мы попали на таймер.

– Хм... – задумчиво протянул Учиха, погружаясь в свои мысли на несколько секунд. Он и сам прекрасно понимал, что вся эта гонка за Томурой может обернуться против него.

– “Как же паршиво все складывается. Такими темпами из-за тупых пешек мне придется залечь на дно еще на сотню лет...” – мрачно подметил про себя Черный Зецу.

Существо, прожившее несколько столетий, уже далеко не один десяток раз прокручивало в голове детали своего плана. Начиная с падения Индры и по сей день, третий сын Кагуи не переставал манипулировать ситуацией в мире ниндзя, и до определенного момента Черный Зецу был уверен, что все идет нормально.

– “Этот парень... Томура Шигараки.” – Черный Зецу сцепил зубы, подавляя свои эмоции. Они не помогут ему решить проблему в виде аномалии. И да, наследник Прародительницы чакры признавал в этом парне именно аномалию.

За эти годы он видел много гениев и уникумов, поражающих мир ниндзя своими способностями, однако Черный Зецу всегда находил объяснения их силам. Имея доступ к памяти матери, он даже не воспринимал это проблемой, однако, наблюдая за Распадом Томуры, человек-растение впервые ощутил себя неловко.

– “Это не стихийное преобразование, а что-то иное...” – размышлял тогда Черный Зецу, однако с каждым новым наблюдением применения Распада он все больше и больше осознавал, на что именно походит эта сила, и именно от этого становилось жутко.

Томогорощи но Хайкоцу – сильнейшая техника его матери, позволяющая создавать кости, превращающие любые живые объекты в пепел. Обращающие в Прах Смертоносные Кости были основаны на стихии Инь-Ян, из-за чего они были опасны даже для членов клана Ооцуцуки. Черный Зецу не соврал бы, сказав, что именно это являлось главным аргументом его матери в битве с соклановцами.

Вот только Распад Томуры, пусть и выглядел слабее, однако молодой шиноби все еще развивался и не достиг пика своей силы. Более того, техника Томуры была универсальнее, не ограничиваясь только атакой, но и помогая в защите. Именно это и поражало Черного Зецу. Как простой смертный может обладать таким улучшенным геномом? Наследник Кагуи даже заподозрил его в инопланетном происхождении, вот только, порывшись в архивах Корня и АНБУ Конохи и добыв полное досье парня, он подтвердил, что Тенку Шимура является самым простым ниндзя, родословная которого представляла собой посредственную ветку развития ниншу.

Это вызывало еще больше вопросов у Черного Зецу, однако у него все же было кое-что еще, помимо страха и опаски перед Томурой – понимание потенциала Шигараки.

– “Нужно привести его к маме!” – пришел к важному выводу Черный Зецу.

Конечно, это был рискованный шаг, однако если Кагуя сможет изучить принцип его силы при помощи своего божественного Бьякугана и понять его, то получит значительное усиление.

– “И все же, прошло столько лет, а этот мальчишка так и не изменился...” – мелькнуло в голове Черного Зецу, смотрящего на Обито. Учиха сделал невероятный скачок в плане силы и опыта, однако внутри Обито остался все тем же наивным подростком, который при любой возможности пытался доказать миру, что он чего-то стоит. Только печать Мадары, стоящая на сердце и усиливающая все негативные эмоции парня, удерживала его на стороне Акацуки. В противном случае, Черный Зецу был совсем не уверен, что парень смог бы остаться верен их плану.

Если бы Мадара оставил Черного Зецу за главного, ситуация была бы совсем иной. Третий сын Кагуи бы легко подавил волю Нагато, уже давно избавившись от Конан, однако до Обито не доходили даже самые простые вещи, а демонстрировать свой интеллект и познания Черный Зецу не спешил. Это было чревато преждевременным раскрытием его личности.

Так что человеку-растению приходилось мириться со многими проблемными решениями Обито. Взаимодействие с Орочимару могло быть очень полезным, если бы Учиха хотя бы на секундочку вспомнил о глобальности их целей, а не сосредоточился на одном враге в виде Томуры. К тому же, Черный Зецу был уверен на сто процентов, что убить обладателя такой сильной техники, как Распад, будет практически невозможно для Обито и Орочимару вместе взятых. Вот если бы Пейн лично пошел по душу Томуры – это другой вопрос, однако и тут шансы были 50 на 50, потому что Нагато не являлся настоящим носителем Риннегана, а лишь временно использовал его.

– Я лично переговорю с Пейном. Думаю, Акацуки пора полностью выйти из тени и начать охоту за хвостатыми. Чем быстрее мы соберем всех биджу, тем менее значимой будет информация от предателей, – наконец-то принял решение Учиха.

– “Это очень хорошо! Он все же вспомнил о нашей главной цели.” – Черный Зецу облегченно выдохнул про себя. – Не беспокойтесь по поводу Орочимару. В течение суток я найду его, – заверил человек-растение.

– Надеюсь на это, Зецу, очень надеюсь.

Учиха активировал Камуи, и пространство вокруг него начало закручиваться в воронку. Последнее, что он увидел перед исчезновением, – цветы на могилах родителей Изуми, уже начинавшие увядать на ночном холоде. А затем он растворился в ином измерении, оставив кладбище в полной тишине.

Глава 73

Примечание от автора: если вы хотите поддержать меня или прочитать на несколько глав работу наперед, приглашаю вас на бусти. Там доступны платные работы автора. В течение недели закончится 3 том этой работы (он уже доступен на бусти), а сверху еще три главы 4 тома:

Прохладный ветер колыхал волосы, позволяя расслабиться. И все же, парить на уровне облаков весьма приятно и необычно. Взгляд невольно скользит по мелким точкам внизу, которые, на самом деле, являются не просто точками, а какими-то объектами или субъектами.

– И все же, что происходит, Томура? Почему мы улетаем от Конохи? Я так-то думал легализоваться в ней, – прекрасную тишину разорвал слегка недовольный голос Дейдары.

– Понимаю, – кивнул я. – Но я покинул деревню не для вашего выманивания. У меня совсем другая цель. Если ты куда-то торопишься, я могу написать записку через Хаге в Коноху, и тебя там примут без проблем, – спокойно высказался я. Возвращаться в Коноху только из-за одного Дейдары было не очень разумно. К тому же я уже обрисовал ситуацию Джирайе, отправив ему письмо.

Конечно, все будет не так просто, как хотелось бы. По моему желанию принимать в свои ряды отступников никто не будет. Все же Сарутоби не глупый человек и прекрасно понимает, какие риски несет такое действие. Тут речь идет не только о том, что лояльность самого Дейдары стоит под вопросом, но и тот факт, что принятие его в ряды ниндзя Конохи сулит серьезные проблемы с Ивагакуре. Вряд ли Ооноки забыл и простил действия Дейдары.

Именно по этой причине я попросил Джирайю замолвить словечко перед Цунаде за Дейдару. Как-никак, я прекрасно понял посыл Третьего. Не знаю, насколько вообще адекватна Цунаде – все же ниндзя, не появляющийся в Конохи несколько десятков лет, вряд ли сможет стать хорошим и достойным Хокаге – однако мне хочется верить в то, что старик не ошибается.

Вообще, может показаться странным, что у Хирузена нет нормального наследника. Все же у него была целая команда, ставшая Легендарной Тройкой, а затем еще и его ученик смог взрастить гения Намикадзе Минато, однако судьба сложилась, конечно, очень печально. Минато, которого явно с детства готовили к креслу Хокаге, в итоге погиб в ходе нападения Девятихвостого. Орочимару стал ниндзя-отступником, полностью отказавшись от идеалов своего сенсея. Джирайя... тут вообще много вопросов, ведь как ниндзя мог стать хорошим писателем – вопрос знатокам. Но, учитывая образ жизни Жабьего Отшельника, я вообще не удивлен, что он отказывается от поста Хокаге. Саннин банально не готов променять свою свободу на статус, душный кабинет и кучу головной боли из-за бумаг.

Вот так и выходило, что Цунаде оставалась последней надеждой для старика Хирузена, которому и самому явно уже хотелось уйти на пенсию. Досье Цунаде я в руках не держал, однако уверен на 200%, что там тоже куча подводных камней.

– Нет уж, без вас я ни ногой туда, – выпалил Дейдара, которому явно была не по душе идея отправляться в неизвестную ему деревню без поддержки соратника. – Так, куда мы летим?

– В место, где я смогу стать еще чуточку сильнее.

– А-а... – протянул Дейдара с понимающей ухмылкой.

– У той скалы начинай снижение, – взмахом руки я указал на скалу вдали.

– Есть, капитан! – по-детски отозвался подрывник, заставив и меня улыбнуться.

Глиняная птица плавно пошла вниз, рассекая влажный воздух, который с каждым метром становился всё плотнее и холоднее. Когда мы оказались на уровне скал, я заметил, как туман клубится у их подножия, словно живая субстанция, не желающая рассеиваться даже под напором ветра. Мы приземлились на узкий каменный выступ, поросший мхом и каким-то чахлым кустарником. Птица Дейдары, выполнив свою задачу, распалась на комья глины, которые тут же впитались в землю.

– И это, по-твоему, место для тренировок? – хмыкнул Дейдара, оглядываясь. – Выглядит как вход в преисподнюю. Даже дождь в Амегакуре кажется уютнее.

Я не ответил. Всё моё внимание было приковано к зеву пещеры, который зиял в скале в нескольких метрах от нас. Из него тянуло сыростью, запахом влажного камня и чем-то древним, почти осязаемым. Природная энергия здесь пульсировала с такой плотностью, что даже без активации сенсорных способностей я чувствовал, как она обволакивает кожу и проникает в лёгкие с каждым вдохом. Это место дышало.

– Держись рядом, – бросил я, делая первый шаг к тёмному проёму. – И не отставай.

– Слушаюсь, капитан, – ответил Дейдара с лёгкой насмешкой, но я заметил, как он напрягся. Даже его беспечность не могла скрыть того, что он чувствовал то же, что и я: здесь что-то было не так.

Мы вошли. Туман, клубившийся у входа, расступился перед нами, словно нехотя пропуская чужаков. За порогом пещеры воздух стал почти осязаемым. Он был тяжёлым и влажным, имея необычный запах, природу которого я не мог определить. Он был похож на запах старой крови, смешанной с гниющими листьями, но в нём чувствовалась и какая-то сладковатая нота, от которой у меня свело скулы.

Дейдара чиркнул пальцем по обломку палки, валявшейся у входа, и на кончике вспыхнул огонь. Он сунул импровизированный факел в щель между камней, и слабый, мерцающий свет залил пространство. Стены пещеры оказались покрыты странными наростами. Это были не совсем сталактиты, а скорее нечто, напоминающее окаменевшие чешуйки или кору исполинского дерева. Они тянулись вдоль стен, образуя причудливые узоры, которые в свете факела отбрасывали танцующие тени.

– Мрачновато, – пробормотал Дейдара. Голос подрывника гулко разнёсся по коридору. – Здесь слишком тихо и ни черта не видно.

Я кивнул. Тишина здесь была особенно плотной и вязкой, словно каждый звук поглощался стенами, не находя выхода. Даже наши шаги, которые должны были эхом разноситься по коридору, звучали приглушённо, будто мы ступали по толстому слою мха.

Атмосфера давила. С каждой минутой пребывания здесь я чувствовал, как тяжесть оседает на плечи, заставляет дышать чаще, а сердце биться быстрее. Природная энергия была повсюду: она сочилась из стен, капала с потолка, струилась по полу, образуя невидимые реки. В обычном состоянии я мог бы наслаждаться этим ощущением, но сейчас оно мешало. Моё восприятие, привыкшее сканировать пространство на предмет угроз, натыкалось на плотный фон природной чакры, который искажал сигналы, словно помехи в радиоволне.

Я остановился и прикрыл глаза.

– Третий узел, – тихо произнёс я, и внутри меня что-то щёлкнуло.

Восприятие вышло на новый уровень. Мир перестал быть просто суммой звуков и образов, превратившись в переплетение энергетических потоков, среди которых я теперь мог различать отдельные нити. Но даже с активированным третьим узлом фон природной энергии оставался слишком плотным и густым. Я видел только ближайшие несколько метров, а всё остальное тонуло в мерцающем мареве.

– Держись ближе, Дейдара, – приказал я, не оборачиваясь. – Здесь легко заблудиться.

– Я и не собираюсь отходить, – услышал я его голос за спиной. – Но, чёрт, какое же это паршивое место.

Мы двинулись дальше. Коридор вился, расширяясь и сужаясь, и стены то расступались, образуя просторные залы, то сжимались до такой степени, что нам приходилось пробираться боком. Пол был неровным, покрытым трещинами и выбоинами, в которых поблёскивала вода. Время от времени с потолка срывались капли и с тихим звоном разбивались о камни, нарушая гнетущую тишину.

Минуты тянулись как часы. Я сбился со счёта, сколько поворотов мы прошли, сколько раз пересекали подземные ручьи, в которых вода казалась чёрной, как расплавленный обсидиан. Природная энергия не ослабевала. Каждый новый шаг давался всё труднее, и нет, никакого физического давления не было, однако психологически это давалось нелегко. Казалось, сам воздух сопротивлялся нашему продвижению.

– Томура, – голос Дейдары прозвучал настороженно, и я мгновенно остановился. – Смотри.

Я проследил за его взглядом. Впереди, в тусклом свете факела, мелькнули тени. Они плавно, бесшумно двигались, словно не имели физической формы. Я напряг восприятие, пытаясь разглядеть их сквозь пелену природной чакры, но мой взор обнаружил лишь смазанные силуэты, которые то появлялись, то исчезали за выступами стен.

– Это не галлюцинации, – тихо сказал я, кладя руку на плечо Дейдары и притягивая его ближе. – Стой за мной и не делай резких движений. Мы не знаем, кто или что здесь обитает.

Мы замерли, глядя на танцующие тени. Они не приближались, но и не исчезали. Местные сущности явно наблюдали за нами, оценивая непрошенных гостей. Я чувствовал, как их холодное и древнее внимание скользит по нам. Внутри преобладало дикое любопытство. Хотелось резко сорваться с места и сблизиться с этими существами, чтобы изучить, однако я подавил это желание. Я не совсем понимал, как отреагируют на это местные зверушки. Возможно, они воспримут такие действия, как акт агрессии, и атакуют, так что лучше, пока что, спокойно двигаться вперед, играя по их правилам. Захотят поговорить – сами пойдут на контакт и выйдут из укрытия.

– Змеи? – шёпотом спросил Дейдара. По всей видимости, ему удалось разглядеть силуэты теней и определить их природу.

– Не уверен, – честно ответил я. – Здесь слишком высока концентрация природной энергии, чтобы я мог точно определить их природу. Но они явно не хотят показываться.

Тени медленно отступили, словно приняв какое-то решение, и растворились в темноте. Мы ждали ещё несколько минут, но ничего не произошло. Тишина вернулась, но теперь она казалась ещё более зловещей, чем прежде.

– Идём дальше, – сказал я, делая шаг вперёд. – Мы не можем оставаться здесь надолго.

Мы двигались ещё около часа. Коридоры становились всё более запутанными, и я начал терять ощущение направления. Внутренний компас, который позволял мне ориентироваться в пространстве, бешено вращался, говоря о том, что я потерял ориентацию. Единственное, что держало меня на плаву, — это слабое чувство, что я иду в правильную сторону, которое подсказывала мне сама природная энергия.

Наконец, коридор, по которому мы шли, начал расширяться. Стены расступились, и мы оказались на пороге огромного зала, который, казалось, был вырезан в самом сердце горы самой природой — или тем, что было до неё. Своды терялись в непроглядной вышине, и лишь слабый свет, сочившийся из едва заметных трещин в каменном потолке, позволял разглядеть масштабы этого подземного собора. Воздух здесь был неподвижным, тяжёлым, пропитанным тысячелетиями тишины и ожидания. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом, которое, казалось, будило что-то древнее, спавшее в стенах.

В центре зала, на массивном каменном троне, изрезанном письменами, которых я никогда не видел, восседало нечто, от чего у меня перехватило дыхание, а сердце пропустило удар.

Это был змей. Огромный, белый как выпавший снег, с чешуёй, переливающейся перламутром в тусклом свете. Чешуя мерцала то голубым, то серебряным, то глубоким фиолетовым, словно живой самоцвет. Его тело, толщиной с древнее дерево, обвивало трон несколькими кольцами и уходило в темноту за ним, теряясь в ней, так что невозможно было понять, где кончается змей и начинается сама пещера. Казалось, этот зал был создан вокруг него, а не он поселился в нём. Голова змея возвышалась над нами на высоту трёхэтажного дома. Его пасть была чуть приоткрыта, и из неё доносился тихий, шипящий звук не то дыхание, не то смех, от которого по спине пробегал холодный пот. Два глаза, горящих янтарным огнём с вертикальными зрачками, изучали нас с холодным, всезнающим любопытством.

Я замер на месте, чувствуя, как природная энергия, исходящая от этого существа, достигает своего пика. Она жила в нём, дышала им и была его продолжением. Как водная гладь отражает небо, так и чешуя Белого Змея отражала потоки чакры, пульсирующей в унисон с каждым его медленным вдохом. Эта энергия давила на меня и оседала на плечах невидимым грузом. Я ощущал себя муравьём, стоящим у ног исполина. Впервые за долгое время я почувствовал себя по-настоящему маленьким.

Передо мной была живая легенда. Существо, которое помнило Хагоромо, видело рождение ниндзюцу и, возможно, было старше самого понятия "шиноби". Белый Змей Мудрец. Я читал о нём в свитках, оставленных Орочимару, но слова не могли передать и десятой доли того, что я чувствовал сейчас, стоя на пороге его тронного зала. Моя рука, сжимавшая край плаща, слегка дрожала —, и это была не слабость, а трепет перед силой, которую я ещё не мог измерить.

Дейдара, стоявший за моей спиной, издал сдавленный звук, и я почувствовал, как его рука вцепилась в мой плащ.

– Это... что это за хрень? – прошептал он. – Мы что, пришли к царю змей?

Я не ответил. Мои глаза были прикованы к Мудрецу, который, казалось, изучал меня с той же интенсивностью, с какой я изучал его.

– Ты пришёл, – глубокий голос змея раздался прямо в голове. – Я знал, что ты появишься, разрушитель. Твоя чакра, твоя суть... она не может остаться незамеченной в моих владениях.

Я сделал шаг вперёд, отделяясь от Дейдары, и поднял голову, встречая его янтарный взгляд.

– Ты знаешь, зачем я пришёл.

Белый Змей слегка наклонил голову, и его пасть растянулась в ухмылке, обнажая ряды длинных, игольчатых зубов.

– О, я знаю, – прошипел он. – Хагоромо прислал тебя. Он думает, что я стану твоим наставником и обучу тебя сендзюцу. Но он забыл одну важную вещь.

Я напрягся, чувствуя, как его древняя и всепроникающая чакра продолжает обтекать моё тело, проникая в самые глубины моего сознания.

– Какую же?

– Змеи не учат тех, кто не готов платить цену, – голос Мудреца стал тише. – Ты думаешь, что пришёл за знанием. Но знание в Рьючи — это испытание. И оно уже началось.

Дейдара дёрнулся, его рука потянулась к сумке с глиной.

– Эй, змеюка, мы не...

– Стой, – резко оборвал я его, поднимая руку. – Не двигайся.

Белый Змей издал тихий, довольный смех, и в этот момент я почувствовал лёгкое прикосновение к лодыжке. Что-то холодное и скользкое обвилось вокруг моей ноги, и острая боль пронзила кожу.

Я дёрнулся, опуская взгляд. Маленькая белая змейка, размером не больше моего мизинца, уже отползала от меня. Её крошечные клыки блестели в тусклом свете. На месте укуса уже начала расползаться тёмная вена, пульсирующая чужеродной энергией.

– Что за... – начал я, но не успел договорить.

Природная энергия, обладающая запредельной концентрацией и чистотой, хлынула в моё тело. Я почувствовал, как она проникает в каждую клетку, смешиваясь с моей чакрой, и превращаясь в нечто новое, нестабильное и опасное. Мои руки начали каменеть, кожа сереть, а сознание — раздваиваться, словно я одновременно находился в двух местах.

Дейдара рванул ко мне, но я вскинул руку, останавливая его.

– Не подходи! – выкрикнул я, борясь с нарастающей волной энергии. – Это... это часть испытания.

Белый Змей Мудрец откинул голову назад, и его торжествующий смех разнёсся по залу.

– Ты правильно понял, разрушитель. Теперь твоя чакра смешана с природной энергией. Если ты не сможешь найти баланс и позволишь ей поглотить себя, ты превратишься в камень, как и многие до тебя. Но если ты выживешь и сможешь удержать равновесие между своей волей и силой этого мира, тогда ты будешь готов к первому уроку.

Я упал на колени, чувствуя, как каменеют мои ноги. Сознание разрывалось между желанием бороться и необходимостью принять эту энергию, слиться с ней и найти тот самый хрупкий баланс, о котором говорил старец в моём видении.

И в этот момент я услышал голос Белого Змея, который прошептал мне прямо в ухо, хотя его огромная голова не двигалась с места:

– Добро пожаловать в Рьючи, Томура Шигараки. Теперь твоё обучение действительно началось.

Глава 74

Итачи медленно поднес ко рту чашку с горячим чаем и вдохнул. Аромат зеленого чая приятно защекотал рецепторы, после чего Учиха посмотрел в глаза девушки, которая без стеснения потягивала чай.

Конан, пусть и ощущала неприятную атмосферу, предпочитала вести себя по-домашнему.

– Что не так с твоими глазами? – поинтересовался Шисуи, сидящий на стуле рядом.

– М? – Девушка удивленно приподняла бровь, посмотрев на парня золотистыми глазами.

– Ты применяешь какую-то технику? Просто при нашей первой встрече твои глаза были фиолетовыми, – поспешил объяснить вопрос Шисуи.

– А, вам и вправду интересно это? – Конан склонила голову на бок, продолжив только после двух кивков от гостей. – Мои глаза очень выделяются в толпе, а вместе с волосами... ну, думаю, вы и сами понимаете, что для ниндзя это не очень хорошо. Поэтому я частенько надеваю линзы, чтобы замаскироваться.

– Вон оно что... – Шисуи понимающе закивал, а Итачи посмотрел на девушку со скепсисом.

– “Сомнительная затея. С её внешностью и цветом волос она все равно будет выделяться,” – подчеркнул про себя он.

– Так, чем я обязана таким гостям? Только не говорите, что тайна моих очаровательных глаз привела вас сюда, – Конан обезоруживающе улыбнулась, заставив Шисуи отвернуться и прокашляться. Итачи посмотрел на друга с подозрением.

– Мы хотели поговорить по поводу Томуры, – протягивая другу чашку с чаем, заговорил Итачи, смотря в солнечные глаза девушки.

– Ожидаемо, – девушка кивнула. – И что же вас интересует?

– Всё, – резко выпалил Итачи. – Я хочу знать, каким стал Тенку после того, как покинул Коноху.

– Оу, – протянула Конан, делая глоток чая. – Я буду рада поведать вам эту удивительную историю, однако... я бы хотела для начала узнать, кому я буду рассказывать её – мстителям, жаждущим причинить ему вред, или старым друзьям, пытающимся найти силы на прощение Томуры за его злодеяния? – девушка вперила выжидающий взгляд в Учиха.

– Конан-сан, мы здесь именно по этой причине, – оклемавшись, Шисуи заговорил. – Мы уже говорили с Томурой, однако наш разговор, мягко говоря, не задался. Нам так и не удалось определиться с тем, как относится к нему после всего случившегося, поэтому нам бы хотелось услышать взгляд человека со стороны. Возможно, это поможет нам наконец-то определиться.

Конан сидела неподвижно, глядя в окно, где за стеклом медленно кружились первые осенние листья. Тишина в комнате затягивалась, но она не чувствовала необходимости нарушать её. Воспоминания нахлынули сами собой, стоило ей только позволить себе заглянуть в прошлое.

– Мы очень похожи с Томурой, – наконец произнесла она. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая глубина, которая появляется у людей, переживших слишком много, чтобы притворяться. – Когда я встретила его, он был... закрытым. Он не просто не показывал эмоций, а считал их лишним грузом, который мешает принимать правильные решения и действовать эффективно.

Шисуи переглянулся с Итачи. Тот молчал, но в его глазах мелькнуло понимание.

– Я не знаю, был ли он таким всю жизнь, – продолжила Конан, наконец поворачиваясь к ним. Её золотистые глаза казались неестественно спокойными. – Но я встретила его именно таким. Холодным, расчётливым человеком, который просчитывал каждое слово и движение, потому что эмоции – это уязвимость, а уязвимость – это смерть.

Итачи медленно поставил чашку на стол. Его пальцы слегка дрогнули.

– Он не всегда был таким, – тихо сказал он. – Тенку... в самом начале, когда мы только встретились, пытался быть нормальным. Но Корень сломал его. С самого детства его учили, что эмоции – это роскошь, которую агент не может себе позволить. Чувства признавались ошибкой, за которую платят жизнью. – Он замолчал, вспоминая. – Тенку умеет подавлять страх, гнев, боль... и делает это так хорошо, что сам, кажется, порой забывает, что является человеком.

Конан кивнула, прекрасно понимая, о чем говорит собеседник.

– Я тоже подавляла свои эмоции, – призналась она. – После смерти Яхико... – она сделала паузу, и в комнате повисла тягучая тишина. – Мир, в который я верила, рассыпался в один миг. Человек, которого я любила, был убит. А человек, который стал Пейном, требовал от меня быть сильной. Я не могла позволить себе слабость. Слезы, ненависть и гнев были просто загнаны в далекий уголок сознания, и я стала тем, кем он хотел меня видеть – поддержкой, опорой и молчаливым исполнителем.

Шисуи нахмурился. Его глаза, лишённые Шарингана,внимательно изучали девушку.

– Но сейчас ты совсем не похожа на ту безэмоциональную куклу, о которой рассказываешь, – заметил он. – Неужели Томура смог растопить твоё сердце?

Конан едва заметно улыбнулась уголками губ, но в этой улыбке было столько тепла, сколько не было во всей её жизни за последние годы.

– Это иронично, не правда ли? – тихо спросила она. – Я, которая всю жизнь училась не чувствовать, и он, который был уверен, что эмоции – это баг в системе. Мы были двумя ледяными глыбами, которые случайно столкнулись и... начали таять.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Итачи и Шисуи не торопили её. Они понимали, что этот разговор был важен не только для них – для неё самой он был формой катарсиса.

Конан сделала ещё один глоток чая, позволяя теплу разлиться по телу, и её взгляд стал чуть более рассеянным. Она смотрела не на собеседников, а сквозь них, туда, где остались её воспоминания.

– Всё начиналось с малого, – начала она с теплотой. – Сначала это были просто разговоры о миссиях. Обсуждение тактики, анализ противников, отчёты Пейну. Ничего личного. Ничего, что могло бы нас сблизить.

Она усмехнулась, качая головой.

– А потом... потом мы начали говорить о глупостях. О том, какая погода в Амегакуре (хотя там всегда дождь). О том, какая еда лучше всего подходит для долгого перехода. О том, как глупо выглядят некоторые шиноби в своих дурацких шляпах. Понимаете? Мы просто... говорили без цели и скрытого смысла, просто чтобы слышать голос друг друга.

Шисуи наклонил голову, и на его лице появилась мягкая улыбка.

– Звучит почти как свидание, – заметил он.

Конан фыркнула.

– Для нас это было больше, чем свидание, – сказала она. – Для нас это был первый шаг к тому, чтобы снова почувствовать себя живыми.

Она замолчала на мгновение, а затем её лицо озарилось лёгкой, почти застенчивой улыбкой.

– Я помню, как впервые погладила Хаге, – призналась она, не скрывая умиления в голосе. – Он сидел на жердочке в комнате Томуры такой важный, чёрный, с умными глазами. Я протянула руку, и он позволил мне прикоснуться к своим перьям. Он был тёплым и живым. И в тот момент я поняла, что смотрю на птицу, которая значила для Томуры больше, чем просто призывное животное.

Шисуи не смог сдержать лёгкой усмешки.

– Я подарил ему этого ворона, – сказал он, и его голос чуть смягчился. – Когда я покидал АНБУ, я хотел оставить Тенку нечто большее, чем просто воспоминания. Хаге стал связующим звеном между нами. Символом доверия, которое я в него вложил.

Конан повернулась к нему и посмотрела с благодарностью.

– Тогда ты даже не представляешь, что сделал, – тихо сказала она. – Эта птица стала для меня чем-то вроде проводника. Когда я гладила Хаге, я чувствовала, что прикасаюсь к чему-то, что принадлежит Томуре. К чему-то, что он любит и о чём заботится. И это... это помогало мне доверять ему.

Итачи поднял взгляд.

– Ты сказала, что ты чувствовала себя живой, – произнес он. – Но страх перед этим чувством не исчез?

Конан кивнула.

– Нет, – честно ответила она. – Каждый раз, когда я открывалась ему, я боялась, что я ошибаюсь, и за этим фасадом скрывается всё тот же холодный убийца, только и ждущий момента использовать прошлое против меня же самой. Но я продолжала идти вперёд. Потому что... я поняла, что если я не рискну, то никогда не узнаю, есть ли у нас шанс.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

– И однажды я решилась. Впервые за долгое время я открылась кому-то по-настоящему. Я рассказала ему обо всем: о Яхико, своей любви к нему, о той боли, что испытывала при виде Нагато, и о том, как я ненавидела себя за то, что не смогла повлиять на что-либо.

Она замолчала, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене.

– И он не оттолкнул меня, – наконец произнесла она. – Он не сказал, что я слабая или должна быть сильнее. Он просто слушал. “Но я верю в вас. В то, что вы выжили. В то, что вы продолжаете искать. Даже если ваш путь ведёт в тупик, сам поиск уже имеет значение,” – вот, что он тогда сказал мне. Именно тогда я осознала, что он, пусть и не хочет этого признавать, дорожит мной.

Шисуи выдохнул с облегчением.

– Это совсем не похоже на Тенку. Пожалуй, он бы наоборот попытался использовать эту ситуацию в своих интересах, – заметил он.

– Потому что он уже начал меняться, – ответила Конан. – Он сам не замечал этого, но каждый раз, когда мы говорили, его ледяная броня трескалась. Он позволял себе чувствовать. И это было... красиво.

Она снова замолчала, и на этот раз её лицо омрачилось.

– Но потом случилось пленение в Ивагакуре, – продолжила она более тяжелым голосом. – Я узнала об этом от Какузу. Он сказал, что Томура попал в руки Ооноки. Там его пытали и даже могли убить.

Итачи и Шисуи переглянулись. Они знали, что Томура выжил, но слышать это от Конан – чувствовать её боль – было совершенно иным.

– Я хотела сорваться к нему, – призналась она. Впервые в голосе девушки послышались нотки отчаяния. – Я готова была идти одна, без плана и поддержки, просто чтобы попытаться вытащить его. Я помню, как стояла перед Пейном и умоляла его отправить меня на спасательную миссию.

Она сжала чашку с чаем так сильно, что костяшки побелели.

– Он отказал, – сказала она с горечью. – Заявив,что слишком рискованно. Томура был всего лишь инструментом в его глазах, а его потеря – это приемлемая цена. Я пыталась переубедить его, напоминая, что Томура стал частью организации. Но Пейн был непреклонен. Я чувствовала себя такой беспомощной...

Она замолчала, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Шисуи хотел что-то сказать, но Итачи жестом остановил его. Он знал, что Конан нужно договорить.

– Благо, Томура сам смог решить ситуацию, – продолжила она с гордостью и облегчением. – Он нашёл поддержку у Дейдаре. Тот, рискуя всем, освободил его из камеры. А Кисаме, нарушив приказ Пейна, прибыл к ним на помощь в самый критический момент. Они выбрались вместе.

Она перевела дыхание. Её глаза стали влажными.

– Но даже когда он вернулся в Амегакуре, битва за его жизнь не закончилась, – сказала она. – Раны были ужасными. Тело было сломано. Чакра истощена до предела. Я помню, как мы втроём – я, Какузу и Сасори – стояли над ним в операционной. Какузу использовал свои нити, чтобы зашивать разорванные сосуды. Сасори использовал свой точечный контроль, чтобы решить сложные задачи. А я... я просто держала его за руку и помогала, чем могла.

Голос Конан дрогнул.

– Это была самая сложная операция в моей жизни, – призналась она. – Каждая минута казалась вечностью. Мы не знали, выживет ли он. Но мы боролись. Все трое. Потому что он стал для нас чем-то большим, чем просто товарищем по организации.

Итачи медленно выдохнул.

– Ты спасла ему жизнь, – сказал он не столько вопросом, сколько утверждением.

– Мы спасли ему жизнь, – поправила Конан. – Каждый из нас вложил в это всё, что мог. Какузу – свои знания и опыт. Сасори – своё мастерство. А я... я просто была рядом. И, кажется, это было самое важное.

Она улыбнулась, не скрывая радости того, что этот ужас остался где-то позади.

– А дальше Томура все же сломался. Все же пытки сильно сказались на нем, и он раскрылся мне.

Конан опустила глаза на чашку, начав водить по краю пальцем. Улыбка спадала с её лица.

– Он поведал о том, что сожаляет о содеянном, и, что его сила буквально захватывает его изнутри. Момент, когда он превращает материю в ничто, заставляет его сердце биться чаще. Томура испытывает экзистенциальное счастье в этот миг, бороться с которым необычайно сложно.

– Но это все же возможно? – взволнованно спросил Шисуи, который был вовлечен в монолог Конан очень сильно.

– Да, и я показала ему этот путь, – золотистые глаза девушки встретились с темным блеском глаз Учихи, и Конан закончила. – Я стала его якорем в мире живых, так что теперь мы связаны не только чувствами и душами.

– То есть ты решила его проблему при помощи любви? – с напряжением уточнил Итачи, который слушал историю девушки без каких-либо видимых эмоций на лице.

– Можешь мне верить или нет, однако это правда. Лишь любовь смогла остановить внутреннего разрушителя Томуры, и это факт, – ответила ему Конан.

Итачи приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, однако поймал взгляд Шисуи и замолчал.

– “Если все это правда, мы должны всеми силами защитить эту девушку. В противном случае, я представить себе боюсь, что случится с Тенку...” – пронеслось в голове Шисуи за секунду.

Он несколько раз незаметно активировал Шаринган во время беседы, чтобы внимательно изучить мимику девушки, и это дало парню вполне твердую почву для размышления. Конан не врала. Да, были некоторые недомолвки, но не более того.

– И после того, как Томура очнулся, вы решили покинуть Акацуки? – уточнил Шисуи, решив, что нужно довести историю до конца.

– Не сразу, – Конан отрицательно качнула головой. – Прошло несколько месяцев, прежде чем я поняла, что задумал Пейн.

Девушка налила себе чай из чайника и сделала новый глоток.

– Эм, а что он задумал? – слегка удивился Шисуи.

– Членов организации разбили по парам и отправили в путешествия. Пейн объяснял это необходимостью скрыть следы присутствия Акацуки в Амегакуре, но только позже я поняла, что он просто решил разлучить меня и Томуру.

– Что? Зачем? – Шисуи с непониманием посмотрел на девушку.

– Скрыть свои изменения оказалось невозможно, – Конан грустно улыбнулась. – Пейну совсем не понравилось то, что я стала чуточку счастливее, и, как итог, он решил разделить нас, – девушка сделала глубокий выдох, после чего закончила. – Когда Томура вернулся через два года, я предложила ему покинуть организацию вместе, и он согласился, а дальше... дальше я поговорила с Пейном.

– Разговор не задался, – по поникшему лицу Конан догадался Итачи.

– Да, мы поссорились. Он отпустил меня, предупреждая, что при следующей встрече мы будем врагами.

– Это... ужасно, – Шисуи не мог подобрать слов.

Они оба присутствовали на допросе девушки. Информация о каждом члене Акацуки уже была изучена ими и проанализирована, однако свою личную историю девушка не рассказывала там, лишь упоминая некоторые детали. Вообще, ситуацию с Конан решил Джирайя. Жабий Отшельник взял ответственность за девушку на себя и, как только Ибики закончил с вопросами об организации и начал копаться в личных вопросах, вынудил прекратить допрос.

Позже Джирайя написал доклад о своих учениках из Амегакуре, которые прошли Вторую и Третью Мировые Войны ниндзя. Доклад был очень детальным и объяснял очень многое, в частности, как и с какой изначальной целью были созданы Акацуки. Додумать то, как смерть Яхико изменила ситуацию и саму цель организации, было не так уж и сложно.

– Спасибо за искренность, Конан-сан, но нам уже пора идти, – Шисуи дружелюбно улыбнулся и, потянув Итачи за рукав, направился к выходу.

– Надеюсь, эта история поможет вам не совершить ошибку, – бросила им в спину Конан, так и не поднявшаяся со своего места.

– “Если этой девушке удалось вернуться на правильный путь, возможно, и этот Нагато сможет, – размышлял Шисуи. И нет, он не верил в то, что самостоятельно парень сможет измениться. Это было слишком сложно, учитывая то, насколько твердо стояла на ногах философия лидера Акацуки. – Нужно будет поговорить с Джирайей-саном, возможно, удастся что-нибудь придумать.”

Глава 75

– Черт возьми... – выругался я, припадая на колени и ударяясь лбом об пол пещеры.

Мышцы на всем теле судорожно сжимались, пытаясь справиться со странной энергией, начавшей распространять свое влияние по всему организму. Сказать, что это было больно – вообще ничего не сказать. Ощущения были такими, будто бы я вновь оказался в лаборатории Кюдая Гараки, хотя нет... тогда все процессы моего тела находились под наблюдением ученого, который в любой момент мог поправить ситуацию. Сейчас же мне буквально вспрыснули в тело какой-то яд, основанный на Янь составляющей чакры. То есть, как бы это все еще был яд, однако помимо вреда от самого яда, он еще и пускал по системе циркуляции чакры природную энергию.

Я сосредоточился, отключая посторонние мысли. Пока яд не распространился по всему телу, нужно было действовать быстро. Второй узел открылся мгновенно, запуская активный процесс регенерации, а следом за ним четвёртый подавил болевые ощущения, оставив только холодную, расчётливую ясность. Теперь ни боль, ни паника не могли мне помешать.

Левая рука уже полностью превратилась в камень. Я чувствовал, как тяжесть окаменевшей плоти тянет вниз, но четвёртый узел превратил это ощущение в сухие данные, лишённые эмоций. Сознание, разогнанное работой третьего узла, вышло на предел своих возможностей, сканируя каждую клетку и поток чакры внутри моего организма.

Природная энергия действовала как духовное пламя. Она заражала мою чакру, подавляла её и выжигала изнутри. Уже следом за подавлением чакрой менялась физическая оболочка, превращаясь в камень. Процесс был неумолим и быстр.

Я попытался взять эту силу под контроль. Собрав волю в кулак, я направил чакру навстречу чужеродной энергии, однако меня ждало разочарование. Моя чакра просто впитывалась природной энергией, после чего я терял над ней контроль.

Я нахмурился. Ситуация становилась опасной. Впрочем, паника мне не поможет. Сконцентрировавшись на потоке чакры, я начал менять дозировку. Если я правильно понимаю, природная энергия входит в контакт с чакрой человека лишь при определенном соотношении. Именно эту тонкую грань, где природная энергия откликнется на мои действия, я пытался найти. Вот только спустя минуту я стиснул зубы от раздражения.

Мой план вновь провалился. Природная энергия игнорировала мои потуги, продолжая свой захватческий поход по моему телу. Я даже перегнал предельные объёмы чакры на плечо, где бушевал очаг заражения, и сжал её до предела, попытавшись окружить природную энергию плотным коконом, после чего за один заход влил, наверное, треть резерва в одну точку. Природная энергия проглотила всю чакру, замедлившись лишь на несколько секунд, после чего продолжила свое распространение.

И вот тогда до меня дошло.

Мне впрыснули смертельную дозу природной энергии. Её банально невозможно стабилизировать при нормальном стечении обстоятельств, ведь этот чертов Мудрец рассчитал всё с хирургической точностью, впрыснув в меня ровно столько, чтобы моя чакра не смогла её переварить. У меня банально не хватит резерва сопротивляться превращению в камень.

Каменная корка доползла до плеча. Ещё немного, и она доберётся до груди. Сердце билось ровно. Четвёртый узел всё ещё держал контроль, но я знал, что времени почти не осталось. Нужно было принимать радикальные меры и решать проблему, иначе я мог погибнуть, превратившись в каменную статую.

Я замер. Мысль пришла неожиданно, как удар молнии в ясном небе. От неё несло безумием. Смертельный исход даже при хорошем раскладе был достаточно велик, однако ситуация была слишком плачевной. Боюсь, если природная энергия доберется до сердца и источника, я уже не смогу решить эту проблему. Другого выхода я не видел.

В чем же заключалась идея? Ну, все было относительно просто. Сейчас, глядя на всю ситуацию со стороны, я прекрасно понимал, почему в мире так мало тех, кто способен обуздать эту силу. Во-первых, обучать сендзюцу самостоятельно было почти нереально. Попытка войти в контакт с природной энергией очень опасна, хотя не после случившегося мне говорить об этом.

Во-вторых, найти и добраться до Священных мест, где помогают с освоением этой силой непросто. Это мне подсобил Хагоромо, указав направления, в которых нужно копать. Не представляю, как тот же Орочимару искал пещеру Рьючидо. А ведьу входа еще должны быть испытания, которые мне удалось избежать из-за остатков чакры Хагоромо.

В-третьих, и это самое важное, пожалуй. Методы обучения здесь очень сомнительные. Эти змеи вот ни черта не добрые создания. Они же буквально выписали мне смертный приговор, решив превратить в каменную статую. Какой им вообще резон так поступать? Ах, ладно, это все подождет.

В общем и целом, суммирая все это, я вообще не удивлен, что даже побывавшие в Священных местах далеко не факт, что обладают сендзюцу. Здесь буквально тебе не оставляют шансов на выживание. Возможно, на горе Мьёбоку с этим попроще, но думать об этом сейчас глупо.

Единственное, что могло мне помочь в сложившейся ситуации, это Распад. Эта сила не относилась к этому миру. Да, она поддавалась некоторым законам, но все равно выходила далеко за рамки привычной для всех ниндзя концепции.

Я привык использовать Распад при касании, растворять им техники и создавать растворяющие барьеры, но в этот раз я был обязан сделать новый шаг. Мне было необходимо применить Распад на самом себе.

Ранее я никогда не использовал это понятным причинам. Распад – это сила стирания, предназначенная для уничтожения всего сущего. Если быть откровенным, даже использования Распада для защиты было тем еще надругательством над здравым смыслом, а применение на себе...

В общем и целом, выбирать не приходилось. Природная энергия внутри меня уже была смертельной.Варианты были слишком удручающими. Я мог умереть от природной энергии, до конца пытаясь войти с ней в контакт, однако шансы на выживание стремятся при таком раскладе к нулю по понятным причинам, а мог рискнуть и получить более высокий шанс выжить. Я закрыл глаза, отбрасывая последние сомнения. Сейчас было не время для осторожности. Сейчас было время для отчаяния.

— Томура, что ты задумал? — голос Дейдары донёсся откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. Я не мог ответить ему, ибо времени оставалось слишком мало. Вся моя концентрации вместе с ресурсами третьего и четвёртого узлов были направлены внутрь.

Я видел свой организм так ясно, как никогда раньше. Каждый сосуд, нервный импульс и частица чакры предстали передо мной в виде сложнейшей карты, где природная энергия пульсировала ярко-зелёными очагами, пожирая мои собственные синие потоки.

Очаг в плече был самым большим. Именно туда я и направил своё внимание.

Я отрезал все лишнее. Сейчас была важна абсолютная, беспрецедентная концентрация. Я должен был создать Распад внутри чужеродной энергии, отделив его от своих тканей микроскопической стенкой воли. Это было похоже на попытку расщепить атом, удерживая его в ладонях.

Я начал.

Частица за частицей, я формировал крошечный, почти невидимый сгусток Распада прямо в центре природной энергии в плече. Моя чакра, истощённая всеми предыдущими манипуляциями, утекала с пугающей скоростью. Я чувствовал, как каждый миллиметр моего тела протестует против этого насилия над собой. Но я не останавливался.

— Давай же, — прошептал я одними губами. — Давай...

Распад активировался.

Ощущение было неописуемым. Я будто вскрыл себе грудную клетку и вырвал собственное сердце голыми руками. Боль, которую четвёртый узел так старательно подавлял, прорвалась сквозь барьер с удвоенной силой. Всё моё тело выгнулось дугой, а крик, вырвавшийся из горла, был больше похож на рык раненого зверя.

Я не слышал, как Дейдара рванул ко мне, и как Белый Змей Мудрец, кажется, что-то сказал. Весь мир сузился до одной точки, где сталкивались две силы.

Природная энергия в плече вздрогнула, а затем начала пульсировать, теряя структуру. Это было похоже на то, как если бы я поджёг дерево изнутри: пламя пожирало его, превращая в пепел, но само дерево всё ещё стояло. Распад медленно работал, и это радовало.

Я продолжал давить, вливая остатки чакры в эту безумную атаку на самого себя. Природная энергия сопротивлялась, пытаясь восстановиться, но Распад был неумолим. Он не знал пощады и усталости. Всего за несколько мгновений Распад просто стер ту часть чужеродной силы, которая угрожала моей жизни.

Каменная корка на плече пошла трещинами. От плеча до локтя пробежала сеть тонких линий, словно лёд на весенней реке. А затем с глухим, хрустящим звуком окаменевшая часть моей руки отделилась от тела.

Она упала на каменный пол пещеры с тяжёлым стуком и разбилась на сотню мелких осколков, рассыпавшись серой крошкой. Я даже не почувствовал этого. Всё, что я чувствовал — это адская боль, которая теперь распространялась по всему телу. Вместе с природной энергией я повредил и собственную систему циркуляции чакры.

— А-А-А-А-А! — вырвалось из моей груди.

Я рухнул на пол, скручиваясь в позу эмбриона. Мышцы сводило судорогой, а каждая клетка вопила в агонии. Кровь хлынула из разорванных сосудов в том месте, где только что была моя рука. Четвёртый узел дрогнул, теряя контроль, и боль обрушилась на меня всей своей чудовищной тяжестью.

– “Это конец?” — мелькнула мысль.

Но нет. Второй узел, который я открыл в самом начале, всё ещё работал. Регенерация запустилась автоматически, пытаясь залатать повреждения, которые я сам себе нанёс. Процесс был медленным и очень болезненным, но он продолжал идти.

Я лежал на полу, тяжело дыша, и чувствовал, как сознание начинает проясняться. Боль постепенно утихала, хотя нет. Она и не думала отступать. Четвертый узел не переставал работать, и он, если я правильно понял, смог перестроить мои ощущения. Грубо говоря, я постепенно привыкал к новому уровню боли. Хех, кажется, мой болевой порог улетел до каких-то невероятных величин.

– “Встать, – приказал я себе. – Встать, или ты умрёшь здесь. Идиот, вставай!”

Я перевернулся на спину. Потолок пещеры кружился перед глазами. Где-то рядом, словно из-под воды, доносился голос Дейдары:

– Томура! Ты как?! ТЫ ЖИВ?!

Из горла вышел какой-то сдавленный хрип вместо ответа, так что я сфокусировался на втором узле, заставляя его работать быстрее. Чакры почти не осталось, но регенерация не требовала топлива. Она сама была топливом, перерабатывая остатки моей жизненной силы в восстановление тканей.

Прошла минута, растянувшаяся в целую вечность. Я потерял счёт времени.

Но когда я смог снова сфокусироваться на своём теле, то понял, что худшее позади. Распад внутри меня сработал. Природная энергия, которая ещё оставалась в организме, больше не разрасталась. Она просто застыла в плече, скованная силой Распада.

Я медленно приподнялся на локте, чувствуя, как дрожат мышцы. Кровь всё ещё текла из культи плеча, но уже не так сильно, как в самом начале. Второй узел справлялся с лечением. Каменная корка, которая начала было расползаться по груди, остановилась, покрытая сетью мелких трещин.

– Дейдара, – направив в голосовые связки чакру, я смог заговорить. Голос вышел хриплым и слабым. – Все хорошо. Просто... дай мне минуту.

Подрывник замер, все еще находясь в напряжении. Он был готов вмешаться в происходящее в любой момент. Честно говоря, не понимаю, как он бы помог мне.

Я снова закрыл глаза и погрузился в себя. Природная энергия внутри меня теперь стала более... дружелюбной, что ли? После того как Распад уничтожил агрессивную её часть, она утратила свои захватческие амбиции. Теперь она просто плавала в моей системе циркуляции, не взаимодействуя с моей чакрой.

Я протянул к ней остатки своей чакры. Проделывал это осторожно, будто бы протягивал руку к дикому зверю, которого можно приручить только терпением и уважением.

Сначала ничего не получалось. Природная энергия так же, как и раньше проигнорировала мой зов.

Но я не спешил отказываться от идеи подчинить себе это силу и попробовал снова. Дозировка, которую я искал раньше, теперь была иной. Я не пытался её подавить или ассимилировать. Я просто приглашал её в свою систему, давая как бы возможность самостоятельно подобрать нужную пропорцию.

И в этот раз природная энергия откликнулась. Она медленно и очень осторожно начала вплетаться в мою чакру, изменяя её плотность. Это было похоже на то, как если бы две реки, текущие в разных направлениях, вдруг слились в одну, более мощную. Моя чакра перестала быть просто моей, став частью чего-то большего.

Я открыл глаза. На культе плеча начала формироваться новая плоть. Кость, мышцы и кожа росли с невероятной скоростью, в несколько раз быстрее, чем мог дать второй узел в одиночку. Природная энергия питала регенерацию, усиливая её в разы.

Через несколько секунд на месте обрубка появилась бледная рука. Я попытался её пошевелить, и мне далось это с большим трудом. По всей видимости, придется заново разрабатывать руку и каналы чакры в ней.

Я медленно поднялся на ноги. Тело дрожало от пережитого напряжения, но это было мелочи. Куда более важно было то, что я выжил и не превратился в кусок камня.

Белый Змей Мудрец возвышался на своём троне. Янтарные вытянутые зрачки, казалось, видели меня насквозь. Он медленно наклонил голову, и в его шипящем голосе послышались нотки, которые я не мог идентифицировать — то ли одобрение, то ли насмешка.

– Ты выжил, –произнёс он. – И даже адаптироваться в условиях, где большинство превращается в камень за считанные секунды. Твоя способность к адаптации поистине выдающаяся, Томура Шигараки.

Я поднял на него взгляд. Пальцы на новой руке медленно сжимались в кулак. Природная энергия внутри меня пульсировала в такт сердцебиению, давая мне странное, почти эйфорическое ощущение контроля.

– Ты показал нечто, чего я не видел за последние столетия, – продолжил Белый Змей. Его огромное тело слегка шевельнулось, и чешуя зашуршала о каменный пол, словно сухие листья. – Ты использовал собственную аномалию, чтобы выжечь из себя мою силу. Это... впечатляет. Я буду рад обучить такого таланта. Ты можешь стать величайшим из моих учеников.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как мышцы всё ещё подрагивают от перенапряжения. Четвёртый узел работал на пределе, и боль начала возвращаться, но я не обращал на неё внимания. Вся моя концентрация была направлена на слова этого древнего создания.

– Учеником? – переспросил я ровным голосом, хотя внутри закипала холодная ярость. – Ты только что пытался меня убить, впрыснув в меня смертельную дозу природной энергии и наблюдая, как я корчусь на полу, превращаясь в камень. И теперь ты предлагаешь мне стать твоим учеником?

Белый Змей издал тихий, шипящий смех, от которого по спине пробежал холодок.

– Это путь, дитя. Ты думал, что сила даётся просто так? Что я буду нянчиться с тобой, как жабы на Мьёбоку? Змеи испытывают волю и дух человека. Ты прошёл испытание, и это делает тебя достойным.

– Достойным? – я усмехнулся без капли веселья. – Ты называешь это испытанием? Я называю это попыткой убийства. Разница между этими понятиями колоссальная.

Я сделал шаг назад, чувствуя, как Дейдара за моей спиной напрягается, явно понимая, к чему я клоню. Его чакра пульсировала с едва сдерживаемой агрессией.

– Ты думаешь, что я буду благодарен за то, что ты чуть не превратил меня в статую? – продолжил я. – Что я забуду о боли и унижении, потому что ты сказал пару тёплых слов?

Белый Змей слегка приподнял голову, и его пасть растянулась в ухмылке, обнажая ряды игольчатых зубов.

– Ты злишься, маленький разрушитель. Это понятно. Но злость – плохой советчик. Ты пришёл за силой, и я могу дать тебе силу. Всё остальное — лишь эмоции, которые не имеют значения в нашем мире. Здесь выживает только тот, кто умеет использовать любую возможность.

– Любую возможность? – я склонил голову набок, пародируя собеседника. – Ты говоришь о возможности, но я вижу ловушку. Ты испытал меня, и я выжил. Но это не значит, что я готов играть по твоим правилам.

Я развернулся, чувствуя, как природная энергия внутри меня откликается на движение, словно привыкая к новому хозяину.

– Ты не понимаешь, – голос Белого Змея стал тише, но в нём прорезались стальные нотки. – Без моего обучения ты никогда не сможешь полностью контролировать эту силу. Ты будешь лишь жалкой подделкой, балансирующей на грани окаменения. Я предлагаю тебе шанс стать настоящим Отшельником. Разве не за этим ты пришел сюда?

Я остановился на мгновение, делая вид, что задумался.

– Ты прав. Я не понимаю. – я сделал небольшую паузу, после чего продолжил. – Я не понимаю, как можно доверять тому, кто только что пытался тебя уничтожить. Я не понимаю, как можно называть учителем того, кто видит в ученике лишь расходный материал. И знаешь что?

Я повернул голову, встречаясь с его янтарным взглядом.

– Мне плевать на твои обычаи и правила. Мне плевать на твою так называемую мудрость. Ты хотел меня убить, и тебе это не удалось. Теперь ты хочешь, чтобы я стал твоим учеником, словно ничего не произошло?

Я развернулся и направился к выходу из зала. Дейдара, замешкавшийся на мгновение, быстро догнал меня, бросая через плечо злобный взгляд на гигантского змея.

– Ты бросаешь мне вызов, маленький разрушитель? – голос Белого Змея прозвучал громче, и я почувствовал, как его древняя и чудовищная чакра дрогнула, словно он готовился к атаке.

Я остановился.

– Вызов? – я медленно обернулся, глядя на него с ледяным спокойствием. – Сражаться с тобой? С древним чудовищем, которое существует с момента зарождения этого мира, когда я истощён, обескровлен и едва не превратился в камень?

Я усмехнулся.

– Я похож на идиота?

Белый Змей Мудрец замер. Его глаза слегка сузились, и в них мелькнуло что-то, похожее на удивление.

– Ты отказываешься от моей помощи, – констатировал он, не скрывая своего разочарования.

– Именно, – кивнул я. –Помощь старой змеюки мне не нужна. Я и сам справлюсь с постижением силы. Сендзюцу — это всего лишь баланс. А баланс — это наука. И я уже начал её постигать.

Я развернулся и зашагал к выходу, чувствуя, как Дейдара следует за мной. Его шаги были лёгкими, но я заметил, как он сжимает в руке комок глины, готовый в любой момент превратить её во взрывчатку.

– Ты думаешь, что сможешь освоить сендзюцу самостоятельно? – голос Белого Змея донёсся из глубины зала, но я не обернулся. – Без моего наставничества ты никогда не достигнешь истинной гармонии. Ты будешь лишь тенью того, кем мог бы стать.

– Возможно, – ответил я, не сбавляя шага. – Но я предпочту быть тенью, чем марионеткой древнего чудовища, которое видит в своих учениках лишь будущие статуи для своей коллекции.

Мы вышли из зала в коридор, и тьма пещеры сомкнулась за нами, словно оставляя позади весь этот разговор. Я чувствовал, как природная энергия внутри меня продолжает пульсировать.

Совершил ли я ошибку? Возможно. Однако я не наивный идиот, готовый поступиться банальным принципом выживания ради силы. Быть может у змей и вправду такая традиция, а, возможно, у этого Белого Змея какие-то ненормальные мысли в голове витают. Я же не телепат – я не знаю, однако его поступки говорят сами за себя. Так или иначе, я смог обуздать природную энергию. До подчинения еще далеко, однако первый, самый маленький шаг навстречу к успеху сендзюцу сделан. Дальше я уже смогу и сам развиваться в этом направлении. Не сомневаюсь, это займет больше времени, чем если бы я обучался у Мудреца Змей, но так будет безопаснее и спокойнее на душе.

Глава 76

Время летит незаметно. Пролетело целых два года, а ведь, казалось, только вчера я вернулся в Коноху вместе с Дейдарой. Ох, и сколько же проблем свалилось нам на голову. Хирузен был очень недоволен моими действиями. Его диалог с Подрывником лишь слегка улучшил ситуацию, однако Третий просто не хотел злить Ивагакуре, укрывая у себя их отступника.

Ситуацию выправила Цунаде. Принцесса Слизней оказалась очень понимающей особой. Услышав историю Дейдары, она почти сразу приняла решение оставить его в Конохе.

Хирузен вначале противился такому решению, а потом все же сдался, отдал пост хокаге наследнице Первого, и ушел на заслуженную пенсию. Да, его оставили в должности старейшины, и Цунаде частенько обращалась к нему с некоторыми важными вопросами, но это вообще были мелочи на фоне работы хокаге.

Вообще, за это время много удивительных вещей произошло. Шисуи начал встречаться с какой-то Анко Митараши. Итачи поженился с Изуми и официально стал главой клана Учиха.

Джирайя при первой же удачной возможности свалил из деревни вместе с Наруто. Их путешествие, кажется, длится уже больше полутора лет. Впрочем, Жабий Отшельник постоянно пишет отчеты Цунаде. Акацуки подозрительно затаились, а идея рассказать другим деревням о секретной организации, собирающей биджу, вызвала лишь весьма агрессивные ответы. Никто из каге не поверил в подобное, ибо из доказательств были лишь слова Конохи. И доказательства основывались лишь на моих и Конан словах, ибо Акацуки так и не атаковали Наруто и других джинчурики, что было чертовски странно.

Хотя не буду отрицать, наши с Конан действия не сложно было прочесть, так что человек с хорошим стратегическим складом ума вполне мог разыграть это в свою пользу – так и вышло. Суваться в Амегакуре я тоже не спешил. Раз Нагато отказался от своей связи с Конан, то его вообще ничего не удерживает в деревне Скрытого Дождя. Он сто процентов должен был изменить дислокацию базы организации.

В общем и целом, бегать по миру и искать врагов не было особого смысла. У меня, конечно, хорошие сенсорные способности, но не более того. К тому же, у меня были дела поважнее. Освоение Режима Отшельника было делом очень сложным. По факту, подчинение природной энергии являлось лишь базовым этапом. Далее требовалось научиться смешивать её со своей чакрой. В ходе этого процесса плотность чакры постепенно повышалась, давая мне возможность использовать все больше и больше природной энергии.

Стоит признать, что, возможно, я слегка поспешил с выводами по поводу яда Белого Змея. Тогда, в той тёмной пещере, когда я стоял на коленях и чувствовал, как каменная корка пожирает мою руку, я был уверен, что это была попытка убийства. И я не ошибался. Белый Змей действительно хотел проверить меня через смерть. Но в этой проверке, как это часто бывает в мире шиноби, скрывался странный, почти издевательский дар.

Помимо отравляющих свойств, тот яд обнаружил ещё одну, куда более важную особенность. Моя система циркуляции чакры изменилась. Она трансформировалась, получив возможность находиться в состоянии невероятной стабильности и гибкости практически постоянно. Я не сразу это понял. Первые несколько недель после возвращения из Рьючи я чувствовал себя... странно. Чакра текла по каналам с непривычной лёгкостью, словно ей больше не приходилось пробиваться сквозь невидимые препятствия. Тогда я списал это на последствия стресса и восстановление после травм.

Но Джирайя, когда ненадолго задержался в Конохе, заметил это почти сразу. Мы сидели на веранде его старого дома, и он, прикрыв глаза, какое-то время просто молчал, ощупывая мою чакру своей сенсорикой. А потом усмехнулся и сказал: “Ты либо гений, либо безумец. Обычно, чтобы достичь такого уровня контроля над потоком чакры, требуется годами сидеть в медитации, отбрасывая все мысли, эмоции и привязанности. А ты... ты просто взял и принял яд, который должен был тебя убить”. Он покачал головой. “Змеи всегда были извращенцами в своих методах. Но они, чёрт возьми, умеют создавать шедевры”.

Что это давало мне на практике? Я мог впитывать природную энергию в пассивном режиме. Это означало, что даже когда я шёл по улице, разговаривал с Конан или просто стоял на тренировочном полигоне, моё тело само, без моего сознательного усилия, вбирало в себя окружающую энергию мира. Я чувствовал её. Она просачивалась сквозь поры, смешивалась с моей чакрой и оседала в каналах, как утренняя роса на листьях.

Джирайе, чтобы войти в Режим Отшельника, требовалось найти время и место для глубокой медитации. Он должен был отключиться от мира, остановить внутренний диалог и только тогда начать накапливать природную энергию. Или, в крайнем случае, призвать жаб-старейшин, Фукасаку и Шиму, которые буквально начинали вливать в него эту силу извне, выступая в роли живых аккумуляторов.

Я же мог находиться в этом состоянии постоянно. Когда я впервые осознал это, то на несколько минут просто застыл посреди комнаты, переваривая открытие. День от дня моя чакра понемногу смешивалась с природной энергией. Это было не так быстро, как во время целенаправленной медитации, но процесс был непрерывным. Это было похоже на дыхание: я не думаю о том, чтобы вдохнуть, — я просто дышу. Теперь и моя чакра дышала миром.

Первый раз я вошел в Режим Отшельника год назад. Именно тогда плотность моей чакры достигла минимальной планки. И что я могу сказать? Сендзюцу – это страшная сила. Скорость, ловкость, сила и гибкость тела буквально вышли на новый уровень. Помимо этого, сила Расенгана, который я не отказался изучить, значительно выросла. Восприятие обострилось до несоразмерных величин. Я буквально ощущал мир на несколько километров.

Но самое главное... Распад. Моя главная сила при нахождении в Режиме Отшельника, в котором я находился постоянно, потребляла какие-то смехотворные объемы сен-чакры. Это окончательно подтвердило мою теорию о том, что в моем прошлом мире Причуды использовали именно природную энергию в качестве топлива. Выносливость же тратилась из-за того, что физическая энергия тела выступала своего рода фильтром.

Кроме того, несколько тренировок с Майто Гаем дали мне понять, что прекращать физические тренировки не стоит. Открыть седьмой узел вполне реально и без смертельной опасности, однако Гай все же отметил, что мой метод открытия “врат” сильно отличается от его, поэтому он совсем не знает, как и что я должен сделать для открытия 7-ых врат.

Я много думал, с чем может быть это связано, и, как ни странно, все упиралось в объемы чакры и её плотность. Это было единственное внятное объяснение. Чакра сильно влияет на организм ниндзя. Чем она плотнее, тем сильнее и быстрее будет ниндзя, а её количество влияет на выносливость шиноби. У Гая чакра кое-как дотягивала до уровня джоунина, а её плотность, мягко говоря, была низкой. Не удивительно, что многие ниндзя вообще не воспринимали его всерьез, из-за чего бои заканчивались буквально за несколько ходов.

Я неспешно снял сандалии у порога и сделал глубокий вдох носом. Из кухни тянуло пряными специями, жареным луком и сладковатым запахом, от которого желудок предательски заурчал.

– Томура, ты вовремя! – раздался из-за двери голос Акиры. – Иди мыть руки, у нас сегодня тушёный рис с овощами и курицей по моему фирменному рецепту!

Я усмехнулся и прошёл в гостиную, где на низком столике уже дымилась большая глиняная миска с ароматной подливой, рядом стояли пиалы с парящим рисом, маринованным дайконом и мисо-супом. Конан сидела на подушке, поправляя рукав домашнего кимоно, и, заметив меня, улыбнулась краешком губ.

– Ты сегодня рано, – заметила она, пододвигая мне пустую тарелку. – Мы думали, ты опять задержишься на полигоне.

– Дейдара с утра улетел куда-то на запад, сказал, хочет найти новый материал для своих скульптур, – я сел напротив и взял палочки. – Без него тренировки как-то скучнее стали. Да и, признаться честно, проголодался я.

– Вот! – Акира вынырнула из-за ширмы с пылающим от удовольствия лицом и поставила передо мной отдельную пиалу с горкой маринованного имбиря. – Ешь, я знаю, ты без него не можешь.

Конан тихо фыркнула.

– Он вообще без еды не может, – сказала она с лёгкой насмешкой. – В прошлый раз, когда мы вернулись с миссии, он полдня просидел на кухне и съел всё, что вы, Акира-сан, приготовила на неделю.

– Я восстанавливал силы! – возразил я, но не удержался от улыбки. – И вообще, твой рамен нельзя есть в меру.

Акира расцвела от этой похвалы и, махнув рукой, присела рядом с нами, подперев щёку.

– Моя свекровь меня учила, – задумчиво заговорила она. – Говорила: «Акира, мужика можно удержать только через желудок». – Она хитро прищурилась, глядя на меня и Конан. – Ну, у меня это неплохо получается, да?

– Лучше всех, – честно признался я, отправляя в рот ложку тушёного риса. Горячий соус с курицей и овощами был таким домашним, что я на мгновение зажмурился от удовольствия.

Мы ели в приятной тишине. Где-то за окном стрекотали сверчки, в углу посапывал Хаге, устроившийся на своей жёрдочке, а по комнате плавал аромат кедра и специй.

– Слушай, – прервал я молчание, – а что за странные коробки я видел в коридоре? Ты опять что-то купила на рынке?

Акира оживилась и замахала руками:

– Ой, там такая прелесть! Я нашла лавку старьёвщика у Восточных ворот, и у него были невероятные чашки с ручной росписью. Представляешь, каждая имеет такие красивые рисунки! Я решила, что к нашему новому чайному сервизу они подойдут идеально.

Конан подняла бровь, пряча улыбку.

– Ты же в прошлый раз говорила, что больше ничего не купишь без нашего совета.

– Ну... – Акира смущённо улыбнулась, теребя край фартука. – Это было исключение. Они же такие красивые!

Я покачал головой без укора.

– Ладно, покажешь после ужина. Если они действительно такие хорошие, то я даже соглашусь на твой новый сервиз.

– Ой, ты только посмотри! – она хлопнула в ладоши с блеснувшими глазами. – Я тебе потом всё выложу, честно-честно!

Мы засмеялись. Смех эхом разнёсся по маленькому дому, где стены помнили и боль, и теперь, казалось, впитывали в себя только тепло.

Конан пододвинула к себе чайник и разлила зелёный чай по трём чашкам.

– Акира-сан, а вы завтра собирались к Ёрихимэ-сан? – спросила она, передавая матери мою чашку.

– Да, хотела показать ей вышивку, которую сделала на прошлой неделе, – Акира с гордостью расправила плечи. – И заодно попросить у неё рецепт того пирога с яблоками, который она приносила на прошлые посиделки.

Я глядел, как они обмениваются репликами, обсуждают рецепты, какие-то сплетни о соседях, и чувствовал, как внутри меня разливается то странное, почти забытое чувство, которое в прошлом я презирал и называл слабостью. Сейчас оно не казалось слабостью. Оно казалось тихим счастьем.

– Томура, ты чего задумался? – спросила Конан, наклоняя голову.

– Да так, – я сделал глоток чая. – Просто хорошо здесь.

Акира, услышав это, на мгновение замерла, а затем быстро моргнула и отвернулась, делая вид, что поправляет салфетку.

– Конечно, хорошо, – сказала она чуть хрипловато. – Здесь же дом.

И мы снова замолчали, наслаждаясь прекрасным моментом. Теперь я знал: куда бы ни вела дорога, сюда я всегда буду возвращаться.

Тишину нарушил резкий, требовательный стук в дверь. За тремя ударами последовала короткая пауза, после чего было еще два. Я узнал этот ритм. АНБУ не стучатся так, если дело терпит отлагательства.

Конан напряглась, её пальцы на мгновение сжали чашку. Акира подняла брови, удивлённо глядя на входную дверь.

– Кого это принесло в такой час? – пробормотала она, но я уже поднимался.

– Сидите, я сам открою.

Я прошёл в коридор, на ходу поправляя воротник, и открыл дверь. На пороге стоял агент АНБУ в стандартной маске, но я сразу узнал его по чакре. Это был Какаши в полной боевой экипировке и без своего привычного протектора на лбу.

– Шигараки, – коротко произнёс он без лишних приветствий. — Хокаге срочно вызывает к себе.

Я кивнул, не задавая лишних вопросов. Если Какаши лично пришёл за мной, значит, дело серьёзное.

– Через пять минут буду.

Агент исчез так же бесшумно, как и появился. Я закрыл дверь и, вернувшись в гостиную, наткнулся на встревоженный взгляд Акиры. Конан уже стояла, отставив чашку.

– Опять? – спросила мать с плохо скрываемой тревогой.

– Обычная работа, – я постарался улыбнуться, но вышло криво. – Цунаде просто хочет обсудить что-то. Не думаю, что вернусь поздно.

Акира посмотрела на меня, затем на Конан, и, вздохнув, махнула рукой.

– Ладно. Горячий ужин я тебе оставлю. Возвращайся целым.

– Обещаю, мама.

Конан подошла ближе и, коснувшись моего плеча, тихо сказала:

– Будь осторожен. Не рискуй понапрасну.

Я перехватил её руку и сжал на мгновение, чувствуя тепло, а затем, накинув лёгкую куртку, вышел в ночь.

До резиденции Хокаге я добрался за считанные минуты. Ночная Коноха была тихой и спокойной, но в воздухе уже висело то едва уловимое напряжение, которое всегда предшествовало чему-то серьёзному. Охрана у входа пропустила меня без лишних вопросов. Я был частым гостем в кабинете Пятой.

У двери в кабинет я столкнулся с Дейдарой. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и выглядел так, будто его оторвали от чего-то важного. На поясе у него болтался небольшой мешочек с глиной, а в руке он крутил уже готовую глиняную фигурку.

– Тоже вызвали? – спросил я, останавливаясь рядом.

– Ага, – он хмыкнул, пряча фигурку в карман. – Только что прилетел. Мне так и не дали закончить свой шедевр, появился этот... – он кивнул в сторону двери, – вызывает. Видимо, что-то серьёзное, раз не дают нормально потворчествовать.

– Увидим, – ответил я и толкнул дверь.

Внутри кабинета Цунаде сидела за новым столом, который она привезла, когда вступила в должность. Он был массивным и явно делался из добротного дерева, впрочем, кое-что не изменилось. Стол также, как и во времена Хирузена, был завален свитками и бумагами. Сама Пятая Хокаге выглядела уставшей: тени под глазами, волосы собраны в небрежный хвост, на столе перед ней стояла почти остывшая чашка чая. Но её взгляд, когда она подняла голову, был острым и собранным.

– Проходите, – коротко бросила она, кивая на два свободных стула.

В углу кабинета, скрестив руки на груди, стоял Какаши. Я отметил, что он находится в состоянии полной боевой готовности, и это говорило о многом. Видимо, домой сегодня я не вернусь. Мы с Дейдарой сели.

Цунаде отодвинула стопку бумаг и положила перед собой один свиток. Он выглядел свежим, словно только что принесли.

– Сегодня вечером пришло экстренное сообщение из Сунагакуре, – начала она без лишних предисловий. – Их Казекаге был похищен прямо из деревни.

Я напрягся. Похищение Казекаге — это удар по всей системе, которая держалась на хрупком равновесии со времён Третьей Мировой. Если Акацуки смогли проникнуть в Сунагакуре, в сердце одной из Великих Деревень, и выкрасть их лидера, значит, их разведка работала на совершенно ином уровне, чем я предполагал. Где были сенсоры? Где были барьеры? Почему никто не поднял тревогу? Ответ напрашивался сам собой: либо у них был информатор внутри, либо Сасори, как бывший шиноби Суны, знал все лазейки и уязвимости. И то, и другое было плохо.

– Кто напал? – спросил я, уже зная ответ, но желая услышать подтверждение.

– Двое, – Цунаде перевела взгляд на меня. – Если брать в расчет описанных вами с Конан членов Акацуки, выходит, что это Сасори и масочник-Учиха.

– Сасори, – прошептал Дейдара. – И... – он запнулся, – этот бесячий парень пришел мне на замену?

Цунаде кивнула.

– Да. Сасори и его новый напарник проникли в Суну, устроили хаос и похитили Казекаге. Свидетели говорят, что его унесли в неизвестном направлении. Суна просит помощи. По всей видимости, ситуация критическая, раз они признают свою слабость.

В комнате повисла тишина. Какаши чуть заметно повернул голову в мою сторону, ожидая реакции.

– Акацуки начали действовать, – наконец произнёс я, озвучивая то, что висело в воздухе. – Два года молчания и вот — первый удар. Они открыли охоту на джинчурики.

– Именно, – Цунаде оперлась на стол. — Я уже отправила письмо Джирайе. В ближайшее время он вместе с Наруто вернется в деревню, однако... мы не можем закрывать глаза на действия Акацуки.

Дейдара хмыкнул и, покрутив в пальцах новый комок глины, посмотрел на меня.

– Значит, мы летим в Суну, да?

Я перевёл взгляд на карту, лежащую на столе. Песчаная деревня была отмечена красным кружком. В целом, ни о каком плане говорить не приходилось. Ситуация только начала разворачиваться. Акацуки вышли из тени, а значит, что их лидер готов к решительным действиям.

– Когда выдвигаемся? – спросил я, поднимая глаза на Цунаде.

Та посмотрела на меня и устало улыбнулась краешком губ.

– Прямо сейчас. Письмо шло сутки к нам, так что времени может оказаться слишком мало. Так что вы втроем берете задание S-ранга и немедленно выдвигаетесь.

– Принято, – в унисон ответили мы, после чего поднялись. У двери я обернулся и встретился взглядом с Какаши. В его глазах читалось то же, что и в моих. Акацуки больше не прячутся. Начинается война.

Глава 77

Мы отправились на миссию буквально через пятнадцать минут. За это время я успел вернуться домой, собрать необходимую экипировку, попрощаться с Акирой и Конан, и добраться до точки сбора на крыше резиденции Хокаге.

На миссию мы отправлялись, как отряд джоунинов, так что и одеты были схоже. На каждом был жилет и протектор деревни. Дейдара уже создал птицу из глины, а Цунаде всучила нам соответствующий приказ о миссии, чтобы в самой Суне к нам вопросов не было.

– Не совершайте глупостей. Это может быть ловушка, в которую нас специально заманивают. Будьте осторожны, – напутствовала нас Пятая.

– Есть, хокаге-сама!

Птица оторвалась от крыши, и мы взлетели.

На самом деле, я впервые отправлялся на миссию вместе с Какаши. Мой бывший наставник по АНБУ редко выбирался из деревни, предпочитая тренироваться. Встреча с масочником сильно ударила по нему, причем речь шла вообще не о поражении. Хатаке признавал, что в мире есть некоторые шиноби, которые способны одолеть его без проблем. Все дело было в мощной иллюзии, явно встормошившей старые раны Какаши. Именно эта техника позволила Копирующему ниндзя оторваться от книг Джирайи, побороть свою лень и вновь заняться саморазвитием.

Вначале я подумал, что не очень разумно отправлять нескоординированную группу на миссию. Вроде логичнее было бы приставить к нам Шисуи или Итачи, однако, взвесив все детали, я осознал, что ситуация не так проста.

Все же нам известно о двух противниках, напавших на Сунагакуре, причем масочник владеет пространственно-временной техникой. В общем и целом, ловушка может заключаться в том, чтобы выманить наши силы, а затем нанести удар по Конохе, куда, логично, должен вернуться джинчурики после всех таких новостей.

Таким образом, оставить двух Учиха в деревне было очень правильным решением. Вместе с Джирайей и Цунаде они вполне смогут противостоять атаке сразу всей организации Акацуки, и это я не упоминаю даже других элитных джоунинов, вроде Майто Гая и Асумы Сарутоби.

И да, в теории отбить атаку можно и без Учиха, однако именно обладатели Шарингана лучше всего будут противостоять масочнику с Шаринганом, а с Пейном и остальными уже справятся остальные.

Другое дело, что наносить удар только по Сунагакуре не очень разумно. Я думаю, что Пейн уже развернул активную деятельность во всем мире шиноби. Сейчас под угрозой находятся все джинчурики. Вот только, если Песок готов довериться нам из-за союза, заключенного после нападения Орочимару и выяснения всех обстоятельств тех событий, то с другими Великими Скрытыми Деревнями все будет не так радужно. Доверием между нами и не пахнет, так что другие каге должны оказаться в очень тяжелом положении, чтобы попросить помощи у потенциального врага. Я бы даже сказал, но не тяжелом положении, а в провальном. То есть обращение к нам будет говорить о том, что это будет последний жест загибающейся деревни, готовой пойти на все, чтобы утянуть врага за собой.

– Томура, Дейдара, я думаю, нам стоит продумать план боя заранее, – заговорил Какаши, когда мы отдалились от Конохи.

– Отличная идея! Однако времени не так много. Через часа три мы уже будем в Сунагакуре, – объявил Дейдара, сверкнув глазами.

– Тогда не будем терять время зря, – бросил я.

***

В это время на одном из полигонов Конохи, Учиха Саске заканчивал свою тренировку.

– Стихия Огня: Великий Огненный Дракон! – с губ Учихи вырвалась струя пламени, которая приняла облик японского дракона и ринулась вперед.

“ПшшшШ!” – от столкновения воды и огня начали подниматься клубы пара.

Саске же осел на землю, переводя дыхание. За эти годы Учиха значительно продвинулся вперед. Он довел до совершенства владение Чидори, отточил все базовые техники ниндзя, а также набрался опыта. Пусть он и ходил в звании чуунина, однако Саске уже уверенно держал удар Какаши, сражающегося серьезно. Да, ему еще ни разу не удалось одолеть наставника, однако Какаши все же является одним из сильнейших ниндзя Конохи.

– Сакура сегодня задерживается, – пробубнил Саске, прислонившись спиной к дереву. Он вытер капли пота с лица, после чего сделал несколько жадных глотков из бутылки холодной воды.

Отношения с Сакурой были сложными. Харуно, без сомнений, любила Учиху, и тот понимал это, однако донести до девушки тот факт, что встречаться с бесполезной девчонкой он не может из-за своего статуса следующего наследника главы клана Учиха, было очень сложно, впрочем, здесь на выручку парню пришел Шисуи, обладающий какой-то титанической выдержкой.

После такого, Сакура уже вынесла мозг Какаши. Хатаке еще долго обиженно поглядывал на Шисуи и Саске, однако важным здесь являлось то, что Сакура попала в госпиталь Конохи и начала обучать иръёниндзюцу. У девушки оказался талант, который заметила Цунаде, захаживающая на курсы медиков, и Пятая решила заняться обучением Сакуры лично.

На данный момент Харуно обучается у Сенджу уже более полутора лет, каждый день усердно работая над своими способностями. Сил после тренировок с Цунаде оставалось не так много, однако Сакура все еще готовила бенто для Саске почти каждый день.

– Странно, – Учиха перевел взгляд на Солнце, лучи которого уже окрасились в алый. – Видимо, сегодня она не придет, – с горечью добавил Саске, чье ледяное сердце все же постепенно таяло от такой простой и человеческой заботы.

Саске поднялся, отряхнул одежду от налипшей травы и уже собирался направиться к выходу с полигона, когда краем глаза заметил странное движение на противоположной стороне поляны. Фигура стояла неподвижно, почти сливаясь с тенями деревьев, но в вечернем полумраке Учиха отчетливо разглядел очертания длинного плаща с красными облаками.

Его рука мгновенно метнулась к поясу. Танто со звоном покинуло ножны, и Саске, разворачиваясь корпусом, активировал Шаринган. Алые глаза с тремя томоэ налились кровью, сканируя пространство. Сердце забилось чаще, но дыхание оставалось ровным. Годы тренировок с Какаши и Шисуи приучили его не поддаваться панике даже в самые опасные моменты.

– Не стоит так нервничать, – по поляне разошелся голос с насмешливыми нотками. Человек в спиральной маске медленно поднял руки вверх, демонстрируя отсутствие оружия. – Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред, Саске-кун.

Саске не опустил клинок. Его Шаринган продолжал вращаться, фиксируя каждое микродвижение противника. Чакра незнакомца была странной. Она пульсировала неровно, то исчезая полностью, то вспыхивая с новой силой. Учиха не мог определить её природу, и это настораживало больше, чем открытая агрессия.

– Ты из Акацуки, – моментально заключил Учиха. – “Итачи предупреждал меня об этой организации, настаивая на том, что я должен избегать встреч с вами, пока не буду готов,” – мысленно добавил он.

Человек в маске слегка наклонил голову. Его глаза сузились, отмечая легко читаемые на лице Саске эмоции.

– Понятно-понятно, так тебе уже рассказали об Акацуки, – Обито понимающе закивал головой, делая выводы. – И что же именно тебе известно о нас?

– Вы — группа отступников, охотящихся за хвостатыми зверями. Каждый из вас обладает силой, способной уничтожить целую деревню, – Саске сделал шаг в сторону, увеличивая дистанцию и подбирая более удобную позицию для атаки.

– А у вас поступили намного умнее, чем в других деревнях, – маска чуть приподнялась, словно её обладатель улыбнулся. – Однако, почему ты тогда ты не бежишь, Саске-кун? Я же сильный ниндзя, способный уничтожить деревню в одиночку. Разве ты не должен бояться меня? – с саркастичным тоном вопросил Обито.

Саске замер. Пальцы, сжимающие рукоять танто, дрогнули. Этот вопрос задел гордость, которая всегда была с ним, являясь одновременно и проклятием, и благословением.

– Потому что я Учиха, – отозвался он со сталью. – Я не привык отступать перед врагами, особенно когда они сами приходят ко мне.

Тишина повисла над поляной. Где-то вдалеке запела вечерняя птица, и ветер шевельнул листву, разгоняя клубы пара от воды, оставшейся после тренировки.

Человек в маске опустил руки и сделал шаг вперёд. Саске напрягся, готовый атаковать, но незнакомец остановился на безопасном расстоянии.

– Ясненько, ты не подумай ничего лишнего. Я и вправду пришел говорить, а все эти вопросы... ну, скажем, мне до жути интересно, – активно жестикулируя, объяснил Масочник. – “До жути интересно, что придумало чертово Бедствие...” – про себя закончил он, столкнувшись взглядом с Саске.

– И о чем ты хотел поговорить со мной? Хочешь переманить на свою сторону? – Саске не смог сдержать ухмылки. – Неужели вам не хватает рук?

– Оу, нет-нет-нет, разве возможно переманить тебя? – Обито закачал головой, уходя в отрицание. – Да и при всем уважении к тебе, Саске-кун, ты еще не дотягиваешь до шиноби S-ранга.

– Говори, зачем пришел, иначе... – Учиха вытащил из-за пазухи кунай со взрывной печатью.

– Какой ты сердитый, – недовольно пробурчал Обито, понявший намек без пояснений. – Ты знаешь, что случилось с твоим кланом, Саске-кун? – спросил он с расстановкой, будто смакуя каждое слово. – Ты знаешь, кто уничтожил Учиха?

Саске стиснул челюсти. Этот вопрос ранил больнее, чем любой удар клинком. Воспоминания о пепелище, о пустых улицах, о том дне, когда его мир рухнул, на мгновение заволокли разум.

– Я знаю, – ответил он, кое-как сдержав дрожь в голосе. – Мне известно, что клан Учиха был уничтожен человеком по имени Тенку Шимура.

Маска медленно кивнула.

– И что ты чувствуешь к нему, Саске-кун? – голос Обито стал мягче. – Ты ненавидишь его? Хочешь отомстить?

Саске задумался. Этот вопрос он задавал себе много раз, просыпаясь по ночам от кошмаров. Гнев? Жажда мести? Или что-то иное? Саске не определился со своими чувствами, однако позицию по данному вопросу сформировал уже давно.

– О мертвых либо говорят хорошо, либо никак, – уверенно заявил Саске.

Человек в маске замер. На мгновение Саске показалось, что он увидел, как единственный видимый глаз расширился от удивления. Но это длилось не дольше секунды.

– Это Итачи сказал тебе, что он мёртв? – переспросил масочник со странной смесью удивления и едва заметного раздражения. – И ты поверил ему?

– Итачи никогда не лгал мне, – отрезал Саске. – Он рассказал мне правду о том дне. Он рассказал, что наш клан готовил переворот, а Коноха пыталась решить конфликт мирными средствами. Тенку Шимура был лишь орудием в руках Данзо, которое вышло из-под контроля.

Саске замолчал. Он помнил тот разговор. Итачи стоял у окна, глядя на закат. Старший брат говорил своим обычным, ровным голосом, однако в нем чувствовалась такая тяжесть, что Саске впервые увидел своего брата не как непобедимого гения, а как человека, несущего неподъёмный груз.

– Я не оправдываю его, – продолжил Саске, и его пальцы на танто сжались сильнее. – Он убил наших родителей и уничтожил нашу семью. Но он сделал это, потому что другого выхода не было. Клан Учиха решил устроить кровавый переворот, который уничтожил бы Коноху изнутри. И Тенку Шимура, каким бы чудовищем он ни был, предотвратил гражданскую войну.

Он перевёл дыхание и посмотрел прямо в спиральную маску.

– Могу ли я ненавидеть мёртвого человека? – голос Саске стал тише. – Могу ли я желать отомстить тому, кого уже нет в живых? Я хотел бы, чтобы этот ублюдок страдал и испытал ту же боль, что и я. Но всё это в прошлом. Изменить это невозможно. Остаётся только двигаться вперёд.

Обито слушал молча. Его голова была слегка наклонена, будто он оценивал каждое слово Саске, взвешивая его на невидимых весах. Когда Саске закончил, масочник издал тихий, почти неслышный смешок.

– Ты вырос, Саске-кун, – произнес он с искренним уважением. – Ты стал мудрее, чем я ожидал. Итачи хорошо тебя воспитал.

Саске нахмурился. Что-то в тоне незнакомца заставило его внутренний компас тревожно дёрнуться.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он, сжимая кунай с взрывной печатью.

Обито сделал ещё один шаг вперёд. Теперь он стоял всего в трёх метрах от Саске, и даже сквозь маску чувствовалось, как его единственный глаз впивается в Учиху.

– А что, если я скажу тебе, Саске-кун, – голос Обито стал почти шипящим, – что Тенку Шимура жив?

Саске замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Его Шаринган, сканировавший движение собеседника, не улавливал лжи.

– Ты лжёшь, – медленно произнес он, хотя внутри уже закралось сомнение.

– Да с чего бы мне врать, Саске-кун? Хе-хе, – Обито не мог сдержать широкой улыбки под маской. – Думаю, если ты немного покопаешься в архивах, поднимешь некоторые старые отчеты, ты и сам поймешь, что Тенку Шимура жив. Он просто... сменил имя и внешность. А его смерть была фальсифицирована.

Саске почувствовал, как земля уходит из-под ног. Рука с танто опустилась. Мысли метались в голове, сталкиваясь и порождая хаос.

– Зачем тебе врать мне? – выдохнул он, пытаясь оправдать слова масочника хоть как-то.

– Я не вру, – вновь повторил Обито. – Более того, Тенку Шимура всё это время находился в Конохе, а твой драгоценный брат сознательно дышит одним воздухом и тренируется на полигонах с тем, кто убил ваших же родителей. Мне одному кажется это безумием?

Саске сделал шаг назад. Его дыхание сбилось. Шаринган вращался быстрее, пытаясь уловить хоть намёк на обман в чужой чакре. Но странная пульсация энергии собеседника оставалась ровной и спокойной.

Саске напрягся. В голове всплыли образы многих людей, однако... однако лишь один человек, который не так давно появился в окружении Итачи, идеально подходил под всю эту историю. Седые волосы, жёсткие линии скул, пустой взгляд человека, который всегда казался ему странно знакомым. Он видел этого шиноби на полигонах, в резиденции Хокаге, даже пару раз в деревне. Итачи всегда называл его другом. Шисуи говорил о нём с уважением. И Саске никогда не задавался вопросом, почему этот человек кажется ему таким... близким.

– Томура Шигараки, – медленно повторил Саске, пробуя имя на вкус. – Ты хочешь сказать, что... что он и есть Тенку Шимура?

– Именно, – Обито кивнул, явно испытав удовлетворение от того, что Саске сам додумался. – Тот самый мальчишка, который стёр с лица земли твой клан, теперь живёт в Конохе под чужим именем. Он изменил внешность, но его суть осталась прежней. Твой брат знает это. Шисуи знает это. Хокаге знает это. Все они скрывают от тебя правду, Саске-кун. Они думают, что защищают тебя. Но защита через ложь — это тюрьма.

Саске стоял неподвижно. В голове звенело. Томура Шигараки. Итачи и вправду называл его своим другом, а Шисуи проводил бесконечные спарринги. Саске даже вежливо приветствовал этого человека на улице, не подозревая, что перед ним находится убийца его семьи.

– Почему? – выдавил он. – Почему они скрывают это от меня?

Обито наклонил голову. Его глаз изучал Саске с холодным любопытством.

– Страх – страшная сила, – ответил он. – Ты молод и юн, поэтому они боятся, ты не поймешь их мотивов, сорвешься и попытаешься отомстить, а это, поверь мне, приведет к страшным последствиям.

– Последствиям? Какие могут быть последствия от смерти такого... человека? – Саске не смог пересилить себя, оскорбив Томуру. Все же он уважал этого человека.

– Чудовища, Саске-кун, чудовища, – с улыбкой поправил его Обито. – Томура Шигараки в двенадцать лет смог уничтожить целый клан шиноби, стерев квартал Учиха, а затем он сражался с джинчурики и каге. Сейчас ему сколько? Двадцать один? Думаю, тебе не нужно объяснять, что Томура все это время не стоял на месте и развивался. Возможно, он – сильнейший шиноби нашей эпохи, – эти слова заставили Саске замереть.

– Это вообще ничего объясняет, – раздраженно выпалил Учиха, чем заставил Обито покачать головой.

– Сила определяет твое место в мире, Саске-кун. Скрыть личность Томуры выгодно для Хокаге, потому что Томура будет у него в долгу и станет служить Конохе, а это повысит общий уровень сил деревни, – наставительно подчеркнул масочник.

– Хм, понятно. Так ты хочешь натравить меня на Томуру? – Учиха не смог сдержаться от язвительной ухмылки.

– Как бы странно это ни прозвучало, но нет. Я лишь заглянул в Коноху, а тебя встретил случайно, – Обито пожал плечами, после чего вокруг него начала закручиваться воронка. – Так или иначе, я лишь раскрыл тебе глаза. Как дальше действовать – решать только тебе.

Саске остался один на опустевшей поляне. Солнце почти село, и сумрак окутал полигон. Он стоял, глядя на то место, где только что стоял масочник, и чувствовал, как внутри него закипает холодная, яростная пустота.

– Томура Шигараки, – прошептал он, испытывая смешанные чувства.

С одной стороны, верить своему врагу было нельзя. Шиноби очень часто говорили во время боя, пытаясь сбить противнику концентрацию и заставить ошибиться, так что была велика вероятность того, что масочник просто заговаривает ему зубы, однако...

– Нужно проверить всю информацию по Томуре Шигараки. Не сомневаюсь, хвосты уже успели подчистить, однако отсутствие информации тоже станет ответом, – Саске принял окончательное решение.

Он наклонился и поднял танто, проводя пальцем по лезвию. Кровь выступила на коже, и Саске посмотрел на неё с мрачным удовлетворением. Эта боль была реальной, напоминая ему, что он всё ещё жив.

Развернувшись, он направился к выходу с полигона. Эта ночь обещала быть длинной, однако Саске докопается до истины, чего бы ему это ни стоило.

Глава 78

Пейзажи внизу сменялись с удивительной скоростью. Дейдара не соврал. Скорость полета его птицы значительно превосходила скорость моей левитации. Пожалуй, при всем желании я бы не смог уменьшить время пути до такой степени.

Зеленый лес страны Огня сменился скалистой местностью Страны Рек, а затем началась бесконечная пустыня с прекрасными барханами. С высоты зрелище было завораживающим. Глядя на эти бесконечные пески, я понимал, почему никто из каге не решался брать Сунагакуре. Нет, серьезно. Если судить по истории, Деревня Скрытого Песка ни раз оказывалась в тяжелом положении из-за своих стратегических ошибок, однако другие Великие Деревни Шиноби спокойно принимали её капитуляцию. Ни разу в истории другие каге не пытались добиться падения этой деревни на колени, и причина этого сейчас предстала моим глазам.

Какими навыками и силой ни обладал шиноби, он все еще оставался человеком. Ему требовалась вода и еда, не говоря уже об отдыхе. И если на своей территории обеспечить все это было не так сложно. Тут и знакомая территория, и налаженная логистика, то вот на территории чужой страны с этим было гораздо сложнее. А если добавить к этому совершенно отличный от вашего родного климат, требующий больше отдыха и воды, ситуация становилась совсем печальной.

И пусть весь путь на птице с Дейдарой и занял два с половиной часа, однако в мире практически нет летающих шиноби. Ну, то есть кроме меня, Пейна, Ооноки и Дейдары больше нет.

К этому всему стоит добавить, что казекаге на своей территории становился еще сильнее. Да, среди каге именно правители Сунагакуре считались слабейшими, но это исключительно из-за ограничений их улучшенного генома – стихии магнетизма. Ну не могли эти ребята таскать с собой много песка для битвы, и это сильно ограничивало их возможности.

В общем и целом, Деревня Скрытого Песка по праву носит звание Великой, несмотря на все слухи об её слабости.

– Почти на месте, – сообщил Дейдара, указывая в сторону горизонта. Я прищурился, усиливая восприятия, и тоже смог разглядеть некоторые детали поселения ниндзя.

– Твой механизм так сильно увеличивает изображение? – удивленно спросил Какаши, который щурился, пытаясь Шаринганом рассмотреть детали вдалеке.

– Ага, – подрывник блеснул искренним довольством.

Пожалуй, если забрать у Дейдары эту простую штуку, состоящую из нескольких линз, меняющих увеличение объектов, его возможности сократятся на процентов шестьдесят? Или около того. Весь стиль боя Дейдары строился на дистанционной битве, в рамках которой он не позволял врагу приблизиться к себе, атакуя его при помощи взрывной глины. И вот ключевым фактором являлось его восприятие. Чтобы точно бить по противнику, Дейдаре нужно было видеть его, ну или чувствовать, но последнее он не умел. Природа не наградила его сенсорными способностями. При помощи простого механизма подрывник мог позволить себе висеть в воздухе на две-три сотни метров над землей и постоянно атаковать противника. Без полета и какой-либо скоростной атаки его банально невозможно было достать. Но без механизма, Дейдаре для точечной атаки приходилось опускаться на высоту десятков метров, где его уже вполне можно было достать. Оставаться на той же высоте и продолжать массивный обстрел врага не имело смысла, ибо это буквально превращалось в “Морской Бой”, где тебе совершенно ничего неизвестно о результате твоей атаки и передвижениях врага, а карта не ограничена по размерам.

Вот если бы Дейдара овладел Режимом Отшельника... Ох, мир шиноби точно бы тряхнуло.

– Захожу на посадку, – из размышлений меня вывел голос подрывника. Птица начала заходить на посадку. Я отметил еще одну немаловажную деталь. В отличие от Конохи, которая создала ограждения при помощи древесины, Сунагакуре использовала местность. Они буквально построили город в небольшом кратере, вокруг которого укрепили песчаные стены, совсем не бросающиеся в глаза. Ну, то есть издалека определить, что перед тобой именно Деревня Скрытого Песка, было бы сложно.

Птица приземлилась у входа в деревню, и к нам тут же подскочила стража. Трое суновцев в стандартных жилетах с вышитым на плече символом песка сомкнулись полукольцом, положив руки на оружие. Это была пара чуунинов вместе с генином, на лице и в повадках которого читалось явно выраженное желание выслужиться.

Какаши не стал дожидаться вопросов. Судя по тому, как его пальцы уже скользнули за пазуху, он предвидел эту встречу. Вытащив свиток с печатью Хокаге, он протянул его старшему из стражников:

– Мы из Конохи. Прибыли по официальному запросу.

Мужчина с обветренным лицом и коротким шрамом на скуле взял документ, пробежался по нему глазами, затем перевёл взгляд на каждого из нас. Его взгляд задержался на Дейдаре чуть дольше, чем на мне или Какаши. Узнал? Или просто почувствовал что-то неладное? Подрывник, впрочем, никак не отреагировал, продолжая стоять, сложив руки на груди, и с деланным безразличием разглядывал песчаные стены.

– Подождите, – коротко бросил стражник и, развернувшись, скрылся за воротами.

Мы остались ждать под прицелом оставшихся двоих. Я не обращал на них внимания. Мой взгляд скользил по окрестностям, впитывая каждую деталь. Сунагакуре оказалась именно такой, какой я её представлял: суровой, функциональной, построенной на выживании, а не на красоте. Глиняные и каменные строения, вписанные в естественный рельеф. Узкие улочки, уходящие вверх по склонам кратера. Почвы для выращивания чего-то съедобного здесь не было. Где бы ни проходил мой взгляд, везде имелся песок и камень.

И самое важное, я не заметил никаких следов битвы.

Я специально усилил восприятие, сканируя пространство на предмет остаточной чакры или разрушений. Ничего. Стены целы, улицы чисты. Жители — те, что попадались на глаза в отдалении, — двигались с обычной, даже расслабленной неторопливостью. Кто-то нёс корзину с фруктами, кто-то переговаривался у входа в лавку, двое детей гоняли мяч у стены. Мне предстала абсолютно мирная картина.

– Интересно выходит, – пробормотал я, поворачиваясь к Какаши. – По всей видимости, в деревне вообще единицам известно об исчезновении Казекаге.

– Это сделано специально, – отозвался Какаши, тоже оценивший обстановку. – Если о пропаже лица селения узнают гражданские, они начнут паниковать. Это неизбежно вызовет проблемы. Их решение выглядит вполне разумным.

– Разумным, но не совсем честным, – заметил я, хотя и понимал логику. И всё же, если бы люди знали, что их лидера украли прямо из-под носа, реакция была бы совсем иной. Но правители Великих Деревень всегда ставят стабильность выше правды. В этом мире это, пожалуй, единственно верный подход.

Я перевёл взгляд на периметр. Действительно, невооружённым глазом было почти невозможно заметить, но я видел: несколько фигур в масках бесшумно перемещались вдоль стен, закрывая обзорные точки и выводя из зоны возможного удара случайных прохожих. Два отряда, не меньше. Один проводил операцию справа, второй проделывал тоже самое слева. Они не приближались к нам, но и не выпускали нас из виду. Эти ребята явно готовились к возможной агрессии, или к тому, что мы окажемся не теми, за кого себя выдаём.

– Нас ждут, – тихо сказал я, указывая взглядом на одну из теней на стене. – АНБУ наготове. Если мы сделаем что-то не так — нападение будет мгновенным.

– Ожидаемо, – пожал плечами Дейдара. – Мы же чужаки. Я бы тоже не доверял.

Через пять минут, показавшихся мне целой вечностью на фоне этого напряжённого ожидания, к нам вышел мужчина в стандартной форме джоунина среднего роста, жилистый, с короткими тёмными волосами и цепким взглядом. Я узнал его по описаниям из отчётов — Баки, один из сильнейших шиноби Сунагакуре. Этот человека когда-то участвовал в заговоре с Орочимару, но после раскрытия правды с Четвёртым Казекаге он признал свою ошибку, был как-то наказан, но при этом остался при новом правителе.

– Вы — подкрепление из Конохи? – спросил он, подходя ближе. Голос у него был сухой и деловой.

Какаши кивнул и протянул документ для подтверждения, но Баки уже знал, кто перед ним. Он коротко взглянул на бумагу и вернул её.

– Прошу следовать за мной, — сказал он и двинулся было вглубь деревни.

– Баки-сан, — окликнул я его, и он обернулся, вопросительно приподняв бровь. — Нам нет смысла заходить в деревню.

Он замер на мгновение, затем медленно повернулся ко мне всем телом. В его взгляде мелькнуло лёгкое удивление, но он быстро подавил его.

– Почему вы так считаете?

– Потому что Казекаге уже нет здесь, — подчеркнул я. — Его увезли далеко за пределы Суны. И если мы будем сидеть в стенах и обсуждать детали, след остынет окончательно. Если у вас есть хоть какая-то информация о направлении — дайте нам её, и мы немедленно начнём поиски.

Баки некоторое время изучал меня. Я видел, как его профессиональный ум прикидывает, стоит ли доверять чужаку, предлагающему действовать настолько прямолинейно. Но он был достаточно опытен, чтобы понять: я прав.

– У нас есть свидетель, – наконец заговорил он. – Один из наших ниндзя по горячим следам нагнал двоих шиноби в плащах с красными облаками, состоялся короткий бой, результатом которого стало его отравление. Перед тем, как потерять сознание, он указал направление.

– Какое? – спросил Какаши, напрягшись.

– Юго-восток, – ответил Баки. – Они скрылись в том направлении.

Он помолчал, затем добавил с плохо скрываемой горечью:

— Проблема в том, что они оставили после себя очень много следов. Наши опытные ищейки пытались оперативно разобраться во всем, однако территорию невовремя накрыл самум. Они не успели закончить свою работу.

Я понимающе кивнул. Сасори никогда не был небрежен. Если он оставил следы, то лишь для того, чтобы их нашли. Это могло быть приманкой, ловушкой, а может — элементом более сложного плана. Но даже общее направление уже давало нам отправную точку.

– Этого достаточно, – сказал я. – Дейдара, ты сможешь работать с такими вводными?

Подрывник усмехнулся, не скрывая азартный огонек в глазах.

– Даже больше чем достаточно. Направление — и точка старта. Я уже прикинул, что в двадцати-тридцати километрах от Суны начинается зона скальных обломков, старые караванные пути, естественные укрытия. Если я был на месте Сасори, я бы спрятался именно там.

– Тогда мы начинаем оттуда, – я повернулся к Баки. – Баки-сан, если у вас есть карта того района, предоставьте её нам. Так будет проще проводить операцию.

Баки кивнул, жестом подозвал одного из подчинённых и что-то шепнул ему.

– Хаге, в воздух, – скомандовал я, и ворон сорвался с моего плеча с тихим, едва слышным шелестом крыльев, взмыл в небо и через мгновение превратился в чёрную точку, стремительно удаляющуюся на юго-восток. Я чувствовал его острый, пронизывающий взгляд, способный различать мельчайшие движения на песчаной поверхности.

– Дейдара, твои птицы?

– Уже в деле.

Подрывник сжал ладони, и из них начали вытекать белые, ещё не сформированные комья глины. Секунда — и они превратились в миниатюрных глиняных птиц с точёными крыльями, почти неразличимых на фоне пустынного неба. С лёгким свистом они взмыли в воздух и разлетелись в разные стороны, охватывая широкий сектор, центром которого была юго-восточная точка.

– Восемь штук, – доложил Дейдара. – Покроют радиус около десяти километров. Если там есть что-то подозрительное, я узнаю первым.

– Хорошо, – заключил я и уже было собирался последовать за Баки, чтобы изучить их раненого, как заметил действия Какаши. Его пальцы сложились в печать призыва, и через мгновение рядом с нами, из облака дыма, появились четыре пса-ниндзя.

– Пакун, нужно взять след, – сказал Какаши.

– Какаши, ты же и сам знаешь, что мне нужно что-то от того человека, которого я ищу, – лениво протянула собака-ниндзя. Хатаке перевел выжидающий взгляд на Баки.

– Подождите немного, – попросил джоунин, явно поняв, что нам нужно. Он подошел к подчиненному, что-то прошептал на ухо, после чего тот пулей скрылся за поворотом. Через несколько минут нам принесли кусочек черной ткани, явно оторванный от одежды одного из членов Акацуки.

– Отлично, – Какаши обрадовался, беря огрызок ткани и поднося его к своему призыву. Все собаки начали внюхиваться в ткань.

– Запах слабый. Нам нужно время, чтобы найти источник, – отозвался Пакун, который первый закончил изучение ткани.

– Действуй, – бросил Какаши, и собаки сорвались на юго-восток.

Мы двинулись за Баки, оставляя позади ворота Сунагакуре. Я ожидал, что нас поведут в сторону штаба или, на худой конец, к месту, где держат свидетелей. Но Баки свернул в боковую улочку, и я понял, что мы направляемся в совсем другое место.

– Баки-сан, куда мы идём? – спросил Какаши, выражая общий вопрос.

– В госпиталь, – коротко ответил джоунин, не замедляя шага. – Ваш Хокаге в письме упомянула, что среди вас есть иръёнин высокого уровня. Наш раненый ниндзя находится в критическом состоянии. Прежде чем вы отправитесь на поиски, я хочу, чтобы вы его осмотрели.

Я внутренне нахмурился. Цунаде действительно могли написать что-то подобное, но почему она не сообщила? Забыла? Как-то сомнительно, хотя с неё станется. Впрочем, меня вроде как признали ниндзя-медиком А-ранга, так что взглянуть на проблему я как бы обязан.

Госпиталь Суны оказался таким же утилитарным, как и всё вокруг: низкое каменное здание с узкими окнами, затянутыми плотной тканью, чтобы защитить от песка и солнца. Внутри пахло лекарствами, йодом и чем-то горьким, что я не мог идентифицировать. Несколько медицинских ниндзя сновали по коридорам, но никто не обращал на нас внимания.

Баки провёл нас в палату в конце коридора и, не стучась, открыл дверь.

Я вошёл первым и сразу же увидел пациента. На узкой койке, подключённый к капельнице, лежал молодой парень, замотанный в бинты. Свет лампы падал на его бледное лицо, покрытое капельками пота на лбу. Дыхание было прерывистым, а чакра, которую я улавливал через усиленное восприятие, пульсировала неровно, словно борясь с чем-то внутри.

И тут я замер. Его лицо... Я видел его раньше. Но где?

– Канкуро, – сказал Какаши, стоящий за моей спиной. – Этот парень участвовал в экзамене на чуунина два года назад. Один из детей Казекаге.

Ах вот оно что... Так этот парнишка является сыном Четвёртого Казекаге, убитым Орочимару, и братом нынешнего Казекаге Гаары? Тогда неудивительно, почему Баки так настоял на помощи ему. В потенциале этот парнишка может стать следующим лидером Сунагакуре, хотя... у них же вроде есть еще их сестра, Темари вроде.

В этот момент дверь за нами снова открылась, и в палату, кряхтя и ворча, вошла маленькая, сухонькая старушка с седыми волосами, собранными в пучок. Её лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза, несмотря на возраст, смотрели остро и цепко. Опираясь на деревянную трость, она прошагала к койке и, взглянув на нас, нахмурилась ещё больше.

– Баки, – скрипучим голосом протянула она. – Почему ты привёл коноховцев в палату? Ты что, забыл, что мы на военном положении? Эти люди могут быть шпионами.

Я моментально узнал её. Передо мной была Чиё, одна из старейшин Суны, легендарная кукольница, что держала оборону во время Второй Мировой. Её имя упоминалось во многих отчётах как человека, способного при небольшой поддержке сражаться с Белым Клыком Конохи, а это уже был показатель. Конечно, возраст, как и в случае с Хирузеном, брал свое, но, судя по тому, как она держалась, он почти не ослабил её боевой дух.

– Чиё-сама, – Баки поклонился с уважением. – Это подкрепление из Конохи. Хокаге прислала их по нашему запросу. В письме было указано, что среди них есть иръёнин, способный помочь с лечением Канкуро.

Чиё перевела взгляд на меня, а затем пробежалась по Какаши и Дейдаре. Я почувствовал, как её чакра на мгновение вспыхнула, сканируя нас. Она остановилась на мне дольше, чем на остальных, словно что-то почувствовала. Но затем она фыркнула, отвернулась и прошла к койке, проверяя капельницу.

– Иръёнин? – повторила она с нескрываемым сарказмом. – Ты шутишь, Баки. Я создавала противоядия ещё до того, как эти дети появились на свет. Яд Сасори – это сложнейшая комбинация, которую даже я не могу разобрать в одиночку. У меня ушло тридцать суток на то, чтобы стабилизировать его состояние, и я до сих пор не уверена, что он выживет.

Она резко развернулась и уставилась на меня своими колючими глазами.

– И ты хочешь сказать, что какой-то молодой парень из Конохи, который, наверное, и скальпель-то в руках держал всего пару раз, сможет сделать то, что не под силу даже мне? – она усмехнулась, покачивая головой. – Даже если Цунаде лично обучила его, его познания в ядах не могут быть такими же глубокими, как у меня.

Я стоял молча, глядя на неё спокойно. Она была права в одном: я действительно не был иръёнином в классическом смысле. Но она ошибалась в другом. Я не являлся иръёнином в привычном понимании. Мои навыки лечения сами по себе дотягивали до В-ранга в лучшем случае, однако эффективность от лечения компенсировалась точностью из-за высокого восприятия.

– И все же, я хотел бы попробовать, если позволите, – я выдавил улыбку, хотя эта старушка начинала доводить меня. До наших маразматиков ей было, конечно, далеко, однако желание помогать Канкуро это сильно убивало.

– Валяй, – махнул старушка, забрав кровь при помощи шприца из вены Канкуро, после чего отошла в сторону, не спеша уходить. Ну да, как она может вернуться к работе, не увидев провала зеленого иръёнина?

Глава 79

Я склонился над телом Канкуро, активируя мистическую ладонь. Вместе с усиленным восприятием от Режима Отшельника, я несложно обнаружил яд внутри тела парня.

Стоит признать, что в крови его почти не было. По всей видимости, Чиё провела ему переливание крови, чтобы решить эту проблему по большей части. Яд осел во внутренних органах, отравляя почки, кишечник, легкие и мозг. Не знаю, каким образом Чиё защитила сердце паренька, но мое ей уважение. Если бы яд попал в сердце, шансы его выживания сводились бы к нулю.

Впрочем, даже так спасти Канкуро будет сложно. Обычные техники лечения не помогут. Они лишь продлят агонию парня, но глобально проблема решена не будет. Яд осел внутри его организма, и вывести его получится только при помощи сложнейшей операции. Вот только, учитывая общую ослабленность организма, вероятность летального исхода очень высока. Яд постоянно истощает организм и ослабляет иммунитет парня.

И все же у меня была возможность его спасти.

– Я могу попробовать уничтожить яд, однако для этого мне потребуется полная концентрация на процессе, – я перевел взгляд на Чиё.

– Что за фокус ты собрался провернуть? – уточнила старушка, явно понимая, что я задумал что-то очень необычное.

– Именно то, что сказал, – усмехнулся я, наблюдая за этой забавной переменой в старейшине Суны.

– Мальчишка, – Чиё нахмурилась. Ей совсем не понравилось то, как я ответил. – Перестань ходить вокруг да около. Скажи прямо.

– Объяснение займет слишком много времени. Наша разведка скоро вернется, и мы отправимся спасать вашего Казекаге, так что вы либо доверитесь мне, либо я оставлю все так, как есть.

– Ах ты, – Чиё чуть ли не зашипела от недовольства, явно собираясь высказать свое недовольство, однако Баки жестом руки остановил её.

– Действуйте, Томура-сан, – джоунин решительно посмотрел мне в глаза.

– Баки! – уже зарычала Чиё. Её глаза наполнились злобой.

– Это под мою ответственность, – бросил уже немолодой ниндзя, после чего взглядом заставил старейшину поумерить свой пыл.

– Хорошо, – нехотя согласилась Чиё.

Я выдохнул, отключая посторонние мысли. Чиё отошла к стене, но я чувствовал её цепкий взгляд на своём затылке. Старушка не верила — и имела на это полное право. То, что я собирался сделать, звучало как безумие даже для меня.

– Третий узел, – тихо произнёс я, и мир вокруг дрогнул.

Восприятие вышло на новый уровень. Стены палаты стали полупрозрачными. Я видел чакру каждого медика в коридоре, слышал биение их сердец. Но главное — я видел Канкуро изнутри. Его тело предстало передо мной как сложнейшая карта: синие потоки чакры, пульсирующие в каналах, красные нити сосудов, тёмные пятна внутренних органов. И среди всего этого имелись ядовито-зелёные сгустки, осевшие в тканях.

Чиё права. Сасори создал шедевр отравления. Яд медленно разлагал организм изнутри, делая любое стандартное лечение бесполезным.

Я положил ладонь на живот Канкуро, прямо над областью почек. Моя рука на мгновение замерла, собирая чакру для Мистической Ладони. Но это было лишь прикрытие. Настоящий инструмент скрывался глубже.

– Распад, – прошептал я одними губами.

Точечный, микроскопический сгусток серой дымки возник прямо внутри правой почки парня. Я чувствовал каждое его соприкосновение с тканью. Распад стирал ядовитые сгустки, но вместе с ними исчезали и крошечные участки здоровых клеток.

– Чёрт, – выдохнул я, чувствуя, как пот выступает на лбу.

Пришлось мгновенно переключаться. Мистическая ладонь заработала на полную мощность, закрывая микроскопические повреждения. Это было похоже на попытку собрать рассыпавшуюся мозаику в кромешной тьме. Каждое движение требовало ювелирной точности.

– Он что-то делает, – услышал я шёпот одного из медиков за спиной. – Я вижу, как меняется чакра пациента.

– Тихо, – рявкнула Чиё. – Не мешайте.

Я не обращал на них внимания. Вся моя концентрация была направлена внутрь Канкуро. После почек я перешел на кишечник. Там яд осел плотным слоем. Я повторил: распад, зачистка, восстановление. Этот ритм повторялся снова и снова.

Легкие оказались ещё сложнее. Яд проник глубоко в альвеолы, и мне пришлось работать с особой осторожностью, чтобы не повредить дыхательные пути. Каждое движение Распада сопровождалось мгновенным лечением, и я чувствовал, как моя чакра тает с пугающей скоростью.

– Слишком медленно, – пробормотал я, чувствуя, как начинает дрожать рука.

Четвёртый узел открылся автоматически, подавляя усталость и боль. На место страху и сомнениям пришла холодная, расчётливая ясность. Я работал как машина, вылечивая орган за органом, клетка за клеткой.

Мозг являлся самым опасным участком. Яд проник в кору и начал разрушать нейронные связи. Здесь нельзя было ошибиться. Любое лишнее движение Распада могло оставить парня овощем на всю жизнь.

– Держись, парень, – шепотом бросил я, хотя он не мог меня слышать. – Я не для того тебя спасаю, чтобы ты остался пустой оболочкой.

Я работал с хирургической точностью, стирая яд микроскопическими слоями, буквально по миллиметру очищая ткани. Мистическая ладонь следовала за Распадом с задержкой в доли секунды, восстанавливая повреждённые участки. Это было похоже на танец: разрушение и созидание, шаг вперёд и шаг назад, смерть и жизнь в одном движении.

Наконец, когда последний сгусток яда исчез из мозговой ткани, я выдохнул с облегчением.

– Кровь, – выдавил я, не поднимая головы. – Подготовьте оборудование для переливания!

Местные иръёнины замерли на несколько секунд, находясь в растерянности.

– Чего встали? Шевелите своими булками! – рявкнула на них Чиё, заметившая заминку. Медики тут же засуетились.

В крови лишь остаточные следы яда циркулировали по сосудам. К сожалению, полностью очистить кровь при помощи переливания не получится. Все равно останутся какие-то капли, которые будут угрожать повторным заражением. Да, это будет уже не смертельно, однако парню придется несладко. Лучше довести лечение до логического конца и полностью вывести яд.

Я сосредоточился на вене Канкуро. Распад мягко прошёлся по кровотоку, вычищая последние частицы отравы.

Через несколько секунд я убрал руку. Тело Канкуро было чистым. Да, паренька ждет долгое восстановление. Все же помимо внутренностей я местами повредил Систему Циркуляции Чакры, и её восстановление будет очень непростым, но все же паренек будет жить, а со временем сможет вернуться в ряды шиноби.

– Всё, – прошептал я, закрывая узлы и делая шаг назад. – Займитесь переливанием, и он пойдет на поправку.

Медики набросились на парня, подключая оборудование и проверяя витальные показатели. Я отступил к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Четвёртый узел закрылся, и усталость обрушилась на меня всей своей тяжестью. Я прислонился к стене, позволяя себе на мгновение закрыть глаза. Все же таким диким образом я применял Распад только два года назад, когда был на грани между жизнью и смертью. Да, мои навыки за это время значительно выросли, но все же проделать этот трюк в чужом теле было не очень легко.

Чиё подошла к Канкуро, положила ладонь ему на грудь и активировала диагностическую технику. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами, застыло в напряжённой сосредоточенности. Целая минута прошла в полной тишине, нарушаемой лишь писком медицинских приборов.

Затем она убрала руку и медленно повернулась ко мне. В её глазах плескалась смесь удивления, неверия и... уважения?

– В его теле больше нет яда, – выдала она. Голос старушки дрогнул, словно она сама не верила в то, что говорила. – Я не знаю, как ты это сделал, но... его жизни больше ничего не угрожает. Яд полностью уничтожен.

Тишина в палате стала абсолютной. Медики замерли, переводя взгляд с меня на Чиё. Канкуро же стал дышать ровнее, чем раньше.

– Через несколько часов он очнётся, – подметил я, ощущая, как ментальная усталость проходит. Резервы быстро пополнялись за счет природной энергии.

Чиё подошла ко мне вплотную. Её острые глаза впились в моё лицо.

– Ты использовал нечто за пределами обычной медицинской чакры, – констатировала она. – Я чувствовала что-то инородное. Эта сила буквально стирала яд вместе с поврежденными тканями. Ты уничтожал и тут же восстанавливал. Парень, что у тебя с уровнем контроля?

Я усмехнулся уголками губ.

— Я не ирёнин, Чиё-сама. Я просто использую свои способности так, как считаю нужным.

Она хотела что-то сказать, но в этот момент окно палаты распахнулось, и мне на плечо приземлился Хаги.

– Хаги, – тихо произнёс я, и ворон склонил голову, касаясь клювом моего уха. Через нашу связь хлынул поток образов: пустыня, скалистые уступы на границе со Страной Рек, тёмный зев пещеры, прикрытый иллюзией, и смазанные силуэты двух фигур в плащах с красными облаками. Один из них двигался с характерной для кукольника плавностью.

Я открыл глаза и встретился взглядом с Баки.

– Разведка вернулась, – сказал я, отлипая от стены. – Они нашли убежище Акацуки на границе со Страной Рек. Это где-то сто-сто двадцать километров к юго-востоку. Там целый пещерный комплекс, замаскированный под скальный выступ. Они обнаружили двух противников: самого Сасори и его нового напарника.

Баки резко развернулся. Его глаза вспыхнули холодным пламенем.

– Отряд готов. Мы выступаем немедленно.

– Выступайте, но мы полетим сами, – отозвался я, и джоунин замер, удивлённо вскинув бровь. – Отряд только затормозит нас. Мы втроём – я, Какаши и Дейдара – доберёмся туда за полчаса на птице Дейдары.

– А, может, Дейдара-сан создаст еще птиц, чтобы наш отряд смог поддержать вас? – весьма вежливо уточнил джоунин.

– Не пойдет, – быстро ответил подрывник. – Я и так потратил очень много чакры для разведки. Мне еще нужна чакра для боя.

Баки стиснул челюсти, но не стал спорить. Он был достаточно опытен, чтобы понимать ситуацию. Тут, на самом деле, была двоякая ситуация. У Дейдары и вправду бы хватило сил для переправки парочки отрядов, а в бою он бы мог и не пригодиться, однако здесь стоял банальный вопрос доверия. Дейдара не хотел оставаться без чакры на территории Сунагакуре.

– Пусть будет так, – выдавил он. – Мы отправим отряд по земле, однако к отмеченному месту они прибудут только через часов пять-шесть, – добавил джоунин, когда я отметил на карте точку, где находится база Акацуки.

Дейдара, услышав наше решение, уже рванул к окну. Его правая рука взметнулась вверх, и из ладони вырвался поток белой глины, формируясь на лету в знакомый силуэт огромной птицы. В считанные секунды глиняное творение было готово, и Дейдара, не дожидаясь приглашения, легко запрыгнул на него, усаживаясь поудобнее.

– Эй, копирующий ниндзя, не задерживайся! – крикнул он, бросив взгляд на Какаши. Тот, вздохнув с привычной усталостью, без тени колебаний шагнул вперёд и ловко вскарабкался на птицу следом.

Я уже собирался последовать их примеру, как вдруг услышал за спиной скрипучий, но твёрдый голос:

– Я лечу с вами.

Я обернулся. Чиё стояла у койки Канкуро, опираясь на свою деревянную трость, но в её позе не было ни капли старческой немощи. Глаза старейшины горели решимостью, а пальцы, сжимающие набалдашник трости, побелели от напряжения.

– Чиё-сама? – Баки шагнул к ней, нахмурившись. – Это слишком рискованно. Вы – старейшина, кто-то должен оставаться в деревне и координировать...

– Вот сам этим и займись, или заставь дурака Эбизу оторвать свою задницу от дивана, – перебила она джоунина с явным раздражением. – Мне же надо закончить то, что я должна была закончить много лет назад. Сасори – мой внук. И я не позволю ему и дальше убивать людей, которых он когда-то должен был защищать.

Она повернулась ко мне, и в её взгляде я прочитал стальную непоколебимость.

– Ты возьмёшь меня с собой, Томура Шигараки. Я не буду мешать, но я обязана увидеть его собственными глазами и поговорить.

Я задержал на ней взгляд на мгновение, взвешивая все за и против. Старушка действительно могла стать обузой – возраст, замедленные реакции, отсутствие практики в реальных боях. Но потом я вспомнил наш последний разговор с Сасори. Тогда, у реки, я посеял в нём зерно сомнения. Он колебался, и я видел это. Его искусство, куклы и вечная погоня за совершенством являлись смыслом его жизни. Я поставил его текущие действия и смысл по разные стороны, приведя весьма хорошие аргументы.

А Чиё... Чиё была его бабушкой. Возможно, передо мной был единственный человек, способный достучаться до того, что осталось от человеческого в кукольнике.

Я усмехнулся краешком губ и коротко кивнул.

– Хорошо. Но вы будете делать то, что я скажу. И если я прикажу отступать – вы отступаете, не задавая вопросов.

Чиё фыркнула, но как-то язвить не стала, прекрасно понимая, что я делаю ей большое одолжение.

– Договорились, мальчишка.

Я подошёл к окну и, протянув руку старейшине, помог ей взобраться на глиняную птицу. Дейдара, увидев это, присвистнул.

– Эй, я не собираюсь тащить на себе ещё и бабулю!

– Заткнись, – бросил я, усаживая Чиё позади Какаши и сам занимая место рядом с ней. – Она не помешает нам в битве, так что сосредоточься на полёте и не обращай на неё внимание.

– Вот же срань, теперь и за старухой приглядывать придется, – обиженно забурчал себе под нос подрывник, но птица уже начала подниматься, отрываясь от земли.

Ветер ударил в лицо, когда мы взмыли над госпиталем, оставляя позади песчаные улицы Суны. Внизу мелькали крыши. Стражники у ворот поднимали головы, провожая нас взглядами.

Я посмотрел вперёд, туда, где на горизонте начиналась скалистая гряда. Мысли мои вернулись к Сасори. Прошлая встреча закончилась ничем – он ушёл, так и не приняв решения. Но тогда я говорил с ним как чужак и враг. Теперь же...

Я перевёл взгляд на Чиё. Она сидела ровно. Её пальцы вцепились в край глиняной птицы. На лице отпечаталась решимость и боль, которую она прятала за маской стальной выдержки.

– Чиё-сама, – сказал я, перекрикивая свист ветра. – В прошлый раз я говорил с Сасори. Я поставил под вопрос его действия и заставил сомневаться в том, какой путь он избрал.

Она повернула ко мне голову, и я увидел в её глазах вспышку надежды, которую она тут же подавила.

– Ты думаешь, он послушает меня?

– Не знаю, – честно ответил я. – Но если кто и может его переубедить, так это вы. Я же так понимаю, что он является вашим учеником. Вы передали ему свое наследие, так что, вероятно, вам вполне удастся донести до него правильную мысль.

Чиё молчала несколько секунд, а затем едва заметно кивнула.

– Я попытаюсь.

Я отвернулся и устремил взгляд вперёд. На фоне багровеющего неба проступали очертания скал. Внутри меня росло холодное, спокойное предвкушение. Битва с Сасори будет не только физической. Это будет битва за его душу. И если Чиё удастся сделать то, что не смог я – если она пробьёт его броню не оружием, а словом и кровью – то Акацуки потеряет ещё одного бойца.

А я, возможно, обрету союзника.

– Дейдара, – крикнул я, перекрывая шум ветра. – Сколько до цели?

– Десять пятнадцать! – отозвался тот, не оборачиваясь. – Вижу пещеру! Приготовьтесь, парни. Начинается самое интересное!

Я усмехнулся и положил ладонь на рукоять куная на поясе.

– Да уж, – тихо произнёс я. – Самые интересные игры всегда начинаются с того момента, когда противник считает, что уже всё просчитал.

Вероятно, я иду прямо в ловушку масочника. У него было достаточно времени, чтобы подготовиться практически ко всему. Но все же я тоже не стоял на месте и стал достаточно сильным, чтобы подавлять ниндзя S-ранга без каких-либо проблем. Посмотрим, что окажется сильнее, моя грубая мощь или его остроумный план по захвату хвостатых зверей.

Глава 80

Саске медленно ковырялся в тарелке с едой, погруженный в свои мысли. Прошли сутки с момента разговора с масочником из Акацуки, и этого времени было вполне достаточно, чтобы сопоставить факты. Да, прямую связь очень хорошо стерли и связать личность Тенку Шимуры и Шигараки Томуры напрямую было невозможно, хотя.... нет, это слишком громкое слово. Это было сложно сделать, если не видеть конечного результата, но Саске его видел, поэтому нашел простые лазейки, лежащие на поверхности.

Первым совпадением являлось именно сила самого Томуры. Улучшенный геном Тенку Шимуры смог стереть целый квартал Учиха, а Распад Томуры Шигараки работал на схожих принципах. Ну, это могло быть простым совпадением, ведь члены того же клана Учиха пробуждают Шаринган. Возможно, Тенку и Томура были связаны кровью, ну, или основы их силы были полностью отличны, лишь являясь одинаковыми визуально и результатом. В мире шиноби и такое могло быть.

Вот только Саске не остановился на одном лишь факте, а продолжил копать. Учиха бывал дома у Томуры разок, поэтому припомнил его девушку и... Акиру. Да, на людях Томура называл её по имени. Раскопать прошлое Акиры было непросто, ведь она не являлась шиноби, поэтому пришлось поднимать гражданские архивы. Вот тут и выяснилось, что Акира покинула клан Шимура несколько лет назад. Совпадение? Ага, вот только оно уже было вторым по счету.

Финальным штрихом, поставившим точку для Саске в данном вопросе, стало изучение и оценка прошлого двух, на первый взгляд, разных личностей. Уж больно много общего было между ними – техника усиления тела, аналитический склад ума, а сверху на это ложилось еще и нахождение в Акацуки.

Безусловно, внешность двух ниндзя, как и уровень их угрозы, отличались кардинально, но все это вполне решалось временем. Человек банально мог сильно вырасти и измениться.

– “И что я должен делать?” – именно этот вопрос сейчас волновал Саске. Он докопался до истины, но его озадачивала эта правда.

Прошли годы после смерти матери и отца, однако парень стабильно раз в неделю посещал могилу своих родителей. Да, первое время в нем горела ненависть и ярость от случившегося, но время выветрило эти эмоции. Он прожил много прекрасных моментов с Наруто, Какаши и Сакурой, а еще Итачи, Шисуи и Изуми всегда были рядом и помогали ему. Нет никаких сомнений, масочнику удалось задеть старую рану, начавшую неприятно кровоточить вновь, но это вовсе не означало, что ненависть и злоба застилали ему глаза, заставляя идти и мстить.

– “Месть же ничего не исправит, правда? Да и я не смогу. Томура очень сильный, а навредить его репутации...” – Саске поджал губы, понимая, что его просто никто не станет слушать. Сейчас репутация Томуры, наверное, лишь немногим уступала Четвертому после Третьей Мировой Войны ниндзя. Тут стоит отдать должное и самому парню, который постоянно выполнял сложные миссии. Недавно Саске даже подслушал разговор Итачи и Шисуи о том, что Цунаде всерьез задумалась передать пост хокаге Томуре.

– Саске, у тебя все хорошо? – вместе с вопросом по лбу парня пришелся щелбан. Итачи улыбался уголками рта, однако в его глубоких темных глазах блестели зерна беспокойства.

– А? Да все хорошо. С чего ты взял, что дела плохи? – Саске отмахнулся рукой, закинув в рот ложку с едой.

– Ну, как бы так сказать, – Итачи замялся, неловко потерев лоб. – Просто ты три минуты пялился в полную тарелку еды и молчал. Это, мягко говоря, странно, – поведал старший брат.

– Да нет, я просто задумался над тем, как стать еще сильнее. Не бери в голову, – отмахнулся Саске, начав с утроенной скоростью поглощать еду.

– Ах, вот оно что, хе-хе, – Итачи нервно рассмеялся. – Если тебе нужна помощь, я могу помочь тебе. Ты же знаешь, твой старший брат никогда тебя не подведет.

– Не стоит, я сам, – недовольно выпалил парень. – “Вот только правду ты почему-то не рассказал,” – мысленно добавил он.

– Итачи, ты опять докапываешься до Саске? – неожиданно спросила Изуми. Девушка все это время стояла в дверях и наблюдала за диалогом братьев.

– Дорогая, я всего лишь волнуюсь. Это нормально для старшего брата, – с чувством такта произнес Итачи, однако Саске заметил, что его глаз нервно дернулся.

– Ага-ага, ты обо мне так не печешься, как о нем, – фыркнула девушка.

Итачи не нашлось, что ответить на такое возражение, поэтому он вернулся к ужину. Изуми тоже присоединилась к трапезе, заняв стул между двумя братьями.

– Слушай, Саске, а как у вас там продвигается все с Сакурой? – не успел Саске вернуться к мыслям о будущем, как девушка обратилась к нему, посмотрев с явным интересом.

– Эм, – Учиха замялся. Неожиданная смена темы застала его врасплох, и он далеко не сразу нашел, что ответить. – Да, вроде, ничего такого. Она стала сильнее. Цунаде обучила её своим приемчикам, так что я теперь опасаюсь блокировать её удары.

Саске передернул плечами, вспоминая небольшой кратер от удара Сакуры. Вероятно, Харуно просто сломает ему кости в руках, и даже усиление чакры не особо поможет.

– Да я вообще не про это спрашивала, – обреченно выдавила девушка, покачав головой. – Вы на свидание ходили? Целовались?

– Пфф-ф-фф! – Саске чуть не подавился едой от таких вопросов.

– Изуми! – встал на защиту младшего брата Итачи.

– Что? – куноичи захлопала ресницами. – Вообще-то пора бы задуматься. Время-то уходит.

– Им только по шестнадцать лет! Рано вообще о таком думать! – возразил Итачи.

– Ага-ага, – поддакнул Саске, начавший приходить в себя.

– О, Ками, почему все мужчины такие дятлы? – Изуми подняла взгляд к потолку, будто реально обращалась к Ками, чем заслужила недовольные взгляды парней. – Что вы так смотрите на меня? Кто будет восстанавливать наш род? А? Дети не рождаются сами по себе!

– Изуми, – вымученно выдавил Итачи, прикрывая глаза.

– И не говори, что я не права! – выпалила разгоряченная Учиха. Саске отвел взгляд к окну, делая вид, что этот разговор его вообще не касается. Итачи потер переносицу, чувствуя, как у него начинает болеть голова.

– Я прекрасно понимаю, чего ты хочешь, дорогая, – Итачи буквально выдавил из себя самую добрую улыбку, на которую был способен. – Но сейчас не самое лучшее время для этого. Акацуки активизировались, а мир находится на грани с началом новой Мировой Войны Ниндзя. Мы же с тобой адекватные, взрослые люди и все прекрасно понимаем.

Изуми сложила руки на груди и надула губки.

– То есть Куренай и Конан ты считаешь маленькими и неадекватными? – с прищуром спросила она.

– Я не... – Итачи на секунду замолчал, после чего его взгляд изменился. – Конан? – переспросил он.

– Ой, – Изуми прикрыла рот ладошкой, поняв, что на эмоциях сказала лишнего. – Давайте сделаем вид, что вы ничего не слышали и...

Девушка сделала шаг к двери, собираясь ретироваться, однако Итачи уже был рядом. Схватив жену за руку, он прервал попытку бегства.

– Это правда? Конан беременна? – уточнил он, активировав Шаринган на эмоциях.

– Да-да, только никому не говори! Конан совсем недавно прошла медицинское обследование у Цунаде и узнала это! – выпалила Изуми, вырываясь из ослабшей хватки Итачи.

– Ох, – Итачи буквально свалился на стул, тяжело выдохнув.

– Ты чего так реагируешь? – покосилась с подозрением на него Изуми. – Это же хорошие новости! Теперь Томура никуда не денется от Конан!

– Да он вроде и так не собирался... – выдавил Итачи, глядя в потолок и прикидывая, чем все это может обернуться.

– Мне вот это твое “вроде” вообще не нравится, – подчеркнула Учиха.

– Я просто не могу сказать, как он отреагирует на это, – честно признался, начав массировать виски.

– Нет, я все понимаю, у него тяжелое прошлое, но все же Томура – взрослый и адекватный человек. Я уверена, что все будет хорошо, – заявила Изуми.

– Надеюсь, ты права, – Итачи мрачно улыбнулся. Да, он восстановил отношения с Томурой, однако внутри все еще проклевывались зерна сомнений. Все же действия его старого товарища могут быть очень неожиданными и стремительными, поэтому Учиха на каком-то подсознательном уровне всегда готовился к самым неожиданным и спорным реакциям со стороны Шигараки.

– А вообще, – Изуми надулась, посмотрев на мужа с раздражением, – ты с темы не съезжай. Мы вообще говорили о наших детях, а не о Конан и Томуре.

– Изуми, давай не будем это обсуждать при Саске. Он еще не... – Итачи обернулся, чтобы посмотреть на младшего брата, однако того уже не было в помещении.

– Он убежал пару минут назад. У мальчишки явно уши завяли от нашей ругани, – высказалась Изуми, оказываясь в опасной близости от лица Итачи.

– Дорогая, он ведет себя в последнее время странно. Мне стоит основательно поговорить с ним, – не унимался Итачи, однако девушка оборвала дальнейшую полемику поцелуем.

– Вот выполнишь супружеский долг, а потом можешь отправляться на все четыре стороны, – заявила девушка, не оставляя бедному парню и шанса.

Саске выскользнул из дома брата, даже не попрощавшись. Воздух вечерней Конохи был прохладным и свежим, но в груди всё ещё горел тот странный, липкий огонь, который разжёг в нём масочник. Слова Изуми о Конан и беременности Томуры лишь подлили масла. Этот факт казался несправедливым, почти кощунственным.

– “Он уничтожил мой клан, убил родителей, а теперь будет жить счастливо, растить ребёнка, как ни в чём не бывало?”

Саске остановился у старого фонаря, глядя на танцующее пламя. Мысли метались, как загнанные звери. С одной стороны, холодная, расчётливая логика твердила ему, что месть ничего не изменит. Он уже не тот мальчик, что бежал по улицам Учиха, глядя на пепелище. Он видел, как Итачи и Шисуи приняли правду и научились жить с этим грузом. С другой стороны, внутри также присутствовал голос крови и гордости, который не замолкал ни на секунду:

“Ты позволишь убийце твоей семьи просто уйти от ответа? Разве ты не Учиха? Разве ты не должен показать ему, что за каждое преступление приходит расплата?”

Саске зажмурился, сжимая кулаки. Воспоминания нахлынули внезапно — лицо матери, улыбающееся в тот последний день, тёплая рука отца, лежащая на его плече. Сколько раз он перебирал в памяти те мгновения, пытаясь удержать их, чтобы они не стёрлись? Но годы шли, и образы тускнели, а боль превратилась в тупую, ноющую рану, которая открывалась при малейшем прикосновении.

– Месть — это просто яд, который ты принимаешь сам, надеясь, что он убьёт твоего врага, –прошептал Саске, цитируя слова, которые когда-то сказал ему Итачи. Брат был прав. Он всегда был прав. Но иногда сама правота причиняла больше боли, чем любая ложь.

Он открыл глаза и посмотрел на небо. Звёзды уже начали загораться. В их холодном, вечном свете Саске почувствовал странную уверенность. Он не пойдёт по пути мести. Это было бы слишком легко и предсказуемо. Томура Шигараки уже уничтожен в его душе — иного наказания не нужно. Но...

– Я хочу, чтобы знал, смотря на меня, и понимал: я не простил, а просто перестал тратить на него свою жизнь. И однажды, когда он будет слаб и уязвим, возможно, я вспомню эту ночь, чтобы напомнить ему о том, кем он был.”

Саске глубоко вздохнул и двинулся дальше, не замечая, куда идёт. Ноги несли его по знакомым улицам, мимо старой Академии, дома Какаши и тренировочного полигона, где он когда-то учился с Наруто.

– “Этот дурак так и не вернулся...” – раздраженно подумал он, вспомнив о блондине.

Каждый уголок Конохи хранил его историю, боль и надежды.

– “Как там Сакура?” — неожиданно мелькнуло в голове. Изуми была права. Он должен был хотя бы сходить с ней куда-нибудь. Она заслужила это. Годы, проведённые вместе, все эти дни, когда она тренировалась до изнеможения под руководством Цунаде, чтобы стать сильнее для него. Взять её за руку, купить цветы, просто посидеть в тихом кафе, глядя на закат. Может быть, даже поцеловать. Саске почувствовал, как уголки губ чуть приподнялись впервые за сегодняшний вечер.

Но мысли о Сакуре быстро сменились тяжёлым чувством вины. Он знал, что должен быть с ней честен. Она заслуживала большего, чем полунамёки и холодные взгляды. Но как рассказать ей о том, что творится у него в душе? О том, что каждую ночь он просыпается в поту, видя пепел, оставшийся от квартала Учиха? О том, что теперь он знает имя того, кто превратил его детство в пепел?

– Это всё лишнее, – тихо сказал он себе. – Я не хочу втягивать её в этот ад. Пусть думает, что я просто… не готов. Это будет честнее.

Саске поднял голову и вдруг осознал, что стоит у старого забора. Это был дом Томуры Шигараки. Он узнал его по описаниям Конан и Итачи: небольшой, уютный, с верандой, где, говорят, часто сидит Акира, пьёт чай и смотрит на закат. В окнах горел тёплый, жёлтый свет. Где-то за стеной слышался женский, звонкий смех и мужской, спокойный голос.

Саске замер, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Он был здесь, у самого порога, и не знал, что делать дальше. Постучать? Уйти? Или просто стоять и слушать, как живут те, кто отнял у него всё?

– Ты уже здесь, – прошептал он сам себе. – Значит, пришёл не просто так.

Где-то в глубине души зашевелилась злость, но она была слабой, почти неосязаемой. Саске понимал: этот человек стал частью Конохи, почти легендой. И убить его или даже просто ранить — это значит погубить свою собственную репутацию, разрушить всё, что он строил годами.

Внутренний голос справедливости требовал, чтобы Томура заплатил за свои преступления, но Саске больше не был тем импульсивным мальчишкой, который готов был идти до конца за одной лишь ненавистью. Он вырос и понял, что мир сложнее, чем кажется. Иногда правда не спасает, а лишь делает боль ещё сильнее.

– “Так нельзя! Это неправильно!” – Саске покачал головой.

Он уже собрался развернуться и уйти, как вдруг входная дверь дома скрипнула и приоткрылась. На пороге стояла Конан. Её синие волосы были собраны в небрежный пучок, а на плечи накинут лёгкий кардиган. Она выглядела уставшей, но в глазах мелькнуло лёгкое удивление.

– Саске-кун? – её голос звучал мягко. – Ты что-то забыл? Или… – она сделала паузу, изучая его лицо, – тебе нужна помощь?

Саске открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он вдруг осознал, что стоит перед женщиной, которая ждёт ребёнка от его врага. И этот факт, который ещё час назад казался ему почти оскорбительным, теперь виделся иначе. Она была частью этого дома, частью этой новой жизни, которую Томура строил, не оглядываясь на прошлое.

– Я… просто проходил мимо, – выдавил Саске, чувствуя себя неловко. – Не обращайте внимания.

Конан прищурилась. Её взгляд стал острым и сканирующим. Она явно не поверила ни одному его слову.

– Ты долго стоял, – заметила она, скрестив руки на груди. – Я слышала твои шаги за окном. У тебя что-то случилось? Или… ты хочешь что-то сказать Томуре?

При упоминании имени Саске почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Но он взял себя в руки.

– Нет. Мне не о чем с ним говорить.

Конан помолчала, глядя на него с непроницаемым выражением. Потом она слегка наклонила голову и произнесла мелодичным голосом:

– Думаю, тебе все же лучше пройти в дом. На улице холодно. Ты можешь заболеть.

– Эм, ладно, – неожиданно даже для самого себя Саске согласился и сделал шаг к дому Томуры.

Внутренний конфликт парня не давал ему покоя. Саске хотелось поговорить с кем-то по этому вопросу. Открываться Итачи и Изуми не хотелось, потому что они явно уже определились со своей стороной, и он даже примерно понимал, что они будут говорить. Дожидаться новой встречи с масочником из Акацуки? Сомнительно. Непонятно, когда вообще состоится эта встреча, да и Саске чувствовал, что тот пытался грязно манипулировать им.

Глава 81

Саске сел в кресло и судорожно соображал, что вообще делать. Ситуация была максимально странной и непривычной для него. В груди клокотала ярость, но где-то глубоко, под слоями ненависти, жил холодный рассудок, который шептал: “Ты не готов. Ты не знаешь, на что способен этот человек. Ты не знаешь, кто перед тобой на самом деле”.

– Не стесняйся, Саске, – Конан выставила на небольшой столик две чашки с чаем и вазочки со сладостями. Её голос звучал мягко, почти по-матерински, и это раздражало его ещё больше. – Печенье, кстати, сама испекла. Акира-сан научила.

Саске смотрел на эту женщину, которая жила под одной крышей с убийцей его семьи, любила его и носила его ребёнка, и внутри всё переворачивалось от одного этого знания.

Он не знал, что ответить. Слова застревали в горле, как колючие комья, и он, чтобы хоть как-то выиграть время, судорожно схватил печенье и начал жевать. Вкус был пресным, словно он жевал бумагу. Он вообще не чувствовал ничего, кроме тягучей, вязкой пустоты, разливающейся в груди.

Конан наблюдала за ним. Её тёплые глаза, которые она так старательно скрывала за линзами, изучали его лицо. Она видела борьбу, которая шла в нём. От наблюдательного взгляда куноичи не ушли и его пальцы, сжимающиеся и разжимающиеся. Парень явно силился что-то сказать, но все никак не мог набраться смелости. И она расценила его молчание по-своему.

Она поднялась со своего места и бесшумно, мягко подошла к камину, где огонь уже начинал угасать. Закинула в него несколько сухих поленьев. Пламя вспыхнуло с новой силой, озаряя комнату жёлто-оранжевым светом. Тени заплясали по стенам и лицу Конан, выделяя спокойные, сосредоточенные черты. Она взяла кочергу и начала поправлять дрова, переворачивая угли, чтобы огонь разгорелся ровнее.

И в этой тишине, под треск поленьев, она начала говорить:

– Я была сиротой, Саске-кун. Я потеряла всё, что у меня было, ещё в детстве. Вторая Мировая Война не щадила никого. Мои родители погибли, и я осталась одна в мире, который хотел меня сломать. Но я выжила. И я точно могу сказать, что не была сильной или умной. Мне просто повезло, что в моей жизни появились два человека. Яхико и Нагато.

Она помолчала, водя кочергой по углям, и в её голосе появилась особенная, болезненная ностальгия, которую Саске узнавал по себе.

– Мы были тремя сиротами, которые оказались в самом центре войны. Мы видели, как умирают люди, рушатся судьбы. На наших глазах мир превращался в кровавое месиво. И мы поклялись, что изменим это. Мы решили построить мир, где никто не будет страдать так, как страдали мы.

Она повернулась к нему на мгновение, и в её глазах отразилось пламя камина.

– Мы верили в это. По-настоящему верили. Но война меняет людей, Саске-кун. Она вырывает из них всё человеческое, оставляя только пустоту. Яхико погиб. А Нагато… Нагато потерял себя.

Саске слушал. И в груди, где кипела ненависть, что-то дрогнуло. Он понимал эту боль. Он сам прошёл через неё — через пепел и пустоту. В это время он не мог уснуть ночью, потому что за закрытыми глазами видел лица матери и отца.

И в этот момент внутри него что-то перещелкнуло. Он понял, что больше не может ждать. Не может сидеть здесь, пить чай и делать вид, что этот человек не разрушил его жизнь.

Он бесшумно поднялся с кресла. Его пальцы скользнули к поясу, где в специальном кармашке лежал кунай. Холодный металл коснулся его пальцев, и он вытащил лезвие, пряча его в тени.

Конан продолжала говорить, не оборачиваясь:

– Я хотела помочь ему, Саске-кун. Даже когда поняла, что он идёт неправильным путём. Его план был безумен в своем начале и грозился принести боль тысячам людей. Я думала, что если я останусь рядом, я буду его «якорем» и смогу повлиять хоть на что-то. Но я ошибалась. Ты не можешь изменить человека, который не хочет меняться.

Она сделала паузу, и Саске замер в шаге от её спины. Он видел, как пламя играет на её синих волосах. Плечи девушки были чуть опущены, словно она несёт груз, который не в силах сбросить. Он видел её уязвимость. И это делало её лёгкой мишенью.

– Тогда, – заговорил он тихим голосом, – было ли в вашей жизни, Конан-сан, такое, когда сердце и разум не могли найти общий язык?

Конан замерла. Её пальцы на мгновение сжали кочергу, затем ослабли. Она не повернулась, но её голос стал глубже, словно она вспоминала что-то очень личное.

– Да, – ответила она. – Каждый день, когда я смотрела на Нагато и видела, как он превращается в чудовище, я боролась с этим. Я хотела спасти его. Я знала, что он творит зло, но я думала, что моя любовь и верность смогут его остановить. Это была самая большая глупость в моей жизни.

Она вздохнула, и в этом звуке было столько боли, что Саске на мгновение замешкался.

– Любовь, Саске-кун, не может заполнить пустоту, которая образовалась от потери. Я поняла это слишком поздно. А, когда я наконец осознала, что он уже не тот человек, за которого я держалась, пустота внутри меня была уже слишком велика.

Саске сделал последний шаг. Он стоял вплотную за её спиной, так близко, что мог видеть, как языки пламени играют на синих прядях её волос, а свет камина очерчивает её силуэт, делая его почти нереальным, почти призрачным. Он видел, как она чуть наклонила голову, всё ещё держа кочергу и не подозревая о смертельной угрозе, нависшей над ней.

Рука с кунаем была занесена для удара. Лезвие блеснуло в свете камина, выхватывая из темноты холодный, безжалостный блеск металла. Саске смотрел на её открытую, беззащитную шею. Один удар. Одно движение. И она упадёт, так же тихо и бесшумно, как падают листья осенью. И тогда он, наконец, почувствует то, что искал все эти годы. Облегчение. Или хотя бы что-то, что сможет заполнить пустоту внутри него.

Сердце колотилось так громко, что Саске слышал его удары. Каждый удар отдавался в висках, кончиках пальцев и каждой клетке его тела. Но его рука была тверда. Никакой дрожи. Никакого колебания. В этом движении он вложил всю свою боль, ненависть и всё то, что было подавлено за долгие годы и вышло сейчас наружу.

– Если это так, – выкрикнул он, срываясь на крик, полный боли и ярости, – тогда вам стоит искупить свои грехи кровью!

Он рванул руку вперёд, целясь прямо в шею Конан. Кунай прорезал воздух, и в этот самый момент, когда до цели оставались миллиметры, его атаку перехватили.

Пальцы, сжавшие его запястье, были абсолютно неподвижными, словно выкованными из стали. Саске дёрнулся, пытаясь вырваться, но его рука даже не дрогнула. Он обернулся, расширенными глазами уставившись на человека, который возник за его спиной, словно из самой тени.

Шисуи Учиха стоял в полуметре от него. Его лицо было спокойным, но в тёмных глазах, лишённых Шарингана, читалась стальная решимость. Второй рукой он уже перехватил кунай Саске, ловко выбив его из ослабевших пальцев. Лезвие со звоном упало на каменный пол, отскочило и закатилось под стол.

А затем Шисуи двинулся. Одно плавное, отточенное движение и Саске уже лежал лицом вниз на полу, прижатый тяжёлой рукой к холодным доскам. Его рука была заломлена за спину под таким углом, что любая попытка сопротивления отзывалась острой болью в плече. Он стиснул зубы, чувствуя, как деревянный пол царапает щёку, и с трудом сдержал стон.

– Шисуи, — выдохнул он с досадой, – ты… ты следил за мной?

Голос Шисуи прозвучал жестко. Саске никогда раньше не слышал от своего спокойного, доброжелательного соклановца ничего подобного.

– Я охранял этот дом, Саске, по просьбе Итачи. И, судя по всему, не зря.

Он слегка усилил захват, и Саске почувствовал, как его плечо начинает ныть. Но даже сквозь боль он слышал, как Конан спокойно поставила кочергу к камину и выпрямилась. Девушка заговорила ровно, без тени страха или упрёка:

– Шисуи-сан, благодарю вас за помощь. Но, пожалуйста, не нужно слишком сильно его удерживать. Действия Саске-куна можно объяснить лишь одним — он узнал правду о Томуре.

Шисуи замер. Его хватка на мгновение ослабла. Давление на спину Саске чуть уменьшилось. Но он всё ещё лежал на полу, и унижение от этого положения жгло его сильнее, чем боль в плече.

– Правду о Томуре? – переспросил Шисуи со странной смесью эмоций в голосе, которую Саске не мог распознать. – Какую именно правду?

Саске, несмотря на своё положение, нашёл в себе силы усмехнуться. Он повернул голову насколько мог, чтобы видеть лицо Шисуи из-под руки, прижимающей его к полу.

– Что Томура Шигараки и Тенку Шимура — один и тот же человек, – заявил он с горечью, смешанной с торжеством. – Я сопоставил факты, изучил старые отчёты, сравнил силу, манеру боя, аналитический склад ума. Это был он. Всё это время он был здесь, в Конохе, а вы все — Итачи, ты, Хокаге — скрывали это от меня.

Повисла тяжёлая тишина. В камине треснуло полено, и искра взметнулась вверх, на мгновение осветив лицо Шисуи. Саске с удивлением заметил, что в его глазах мелькнула искренняя, глубокая боль, которую он не ожидал увидеть.

Шисуи медленно убрал руку со спины Саске, и тот, пользуясь моментом, поднялся на ноги, потирая онемевшее плечо. Он отступил на шаг, держась на безопасной дистанции, и встретился взглядом с Шисуи.

– Ты прав, Саске, – произнёс Шисуи. Слова старшему Учиха давались тяжело. — Томура Шигараки — это Тенку Шимура. Я знал об этом, как и Итачи с Хокаге. Мы все знали.

Саске почувствовал, как внутри него поднимается новая волна гнева, но он подавил её. Он хотел кричать и обвинять их всех в предательстве, но слова Шисуи заставили его замереть.

– Но ты осознаёшь последствия того, что только что пытался сделать? – продолжил Шисуи, делая шаг вперёд. Его глаза, лишённые Шарингана, всё ещё гипнотизировали Саске своей серьёзностью. – Ты пытался убить женщину, которая ждёт ребёнка. Женщину, которая не имеет никакого отношения к тому, что случилось с кланом Учиха. Она не убивала твоих родителей. Она не уничтожала твой клан. Она просто оказалась рядом с человеком, который это сделал.

Саске сжал кулаки. Его дыхание сбилось, но он заставил себя говорить:

– Я обдумал это десятки раз, Шисуи. Я знал, что она не виновата. Но она была рядом с ним. Она носит его ребёнка и любит его. Я думал… я думал, что если он увидит, как страдает кто-то, кого он любит, он поймёт, что такое боль потери. Я хотел, чтобы он почувствовал то же, что чувствовал я.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском огня. Конан стояла неподвижно, глядя на него с той же тихой печалью, что и раньше. Шисуи тяжело вздохнул.

– Я понимаю твою боль, Саске, – выдавил он. – С одной стороны, я рад, что еще одна тайна перестала быть тайной. Я бы даже похвалил тебя за твои навыки, если бы ты не решил пойти на поводу у эмоций, – в глазах Шисуи зажегся Шаринган. Три томоэ бешено завращались. – Если бы ты хотя бы попытался вникнуть в историю Томуры, то понял бы, насколько тяжело ему сдерживать себя. Подготовка в Корне и смерть товарища на первом же задании расшатали его психику, а события с кланом Учиха лишь...

– Да мне глубоко плевать на его чувства! – не выдержал Саске, которому надоело слушать нотации от старшего соклановца. – Я не лезу в голову и сердце маньяка, ибо это бессмысленно, – более сдержанно пояснил он, заметив суровый взгляд Шисуи.

– Саске-Саске... – Шисуи покачал головой. – По всей видимости, ты вообще не осознаешь масштаб последствий.

– Масштаб? Ну, появился бы еще один отступник S-ранга и что с того? Какое к черту это имеет значение? Против целой деревни ему не выстоять! – вновь вспылил брат Итачи.

– Ты – полнейший идиот, Саске, – заверила его Конан, которая не вложила в эти слова ни грамма эмоций. – В двенадцать лет Томура стер целый квартал при помощи Распада. Ты думаешь сейчас он не способен стереть всю Коноху?

– А... – вот тут Саске опешил, не найдя что ответить. В таком русле он не думал.

– Конан права. Томура уже вышел за пределы S-ранга, так что даже вместе всем шиноби нашей деревни будет нелегко одолеть его. – “К тому же, не уверен, что мое гендзюцу сработает на нем,” – добавил про себя Шисуи, припоминая последствия от применения Цукиёми на Томуре. – Но сейчас не об этом. Ты подверг опасности всю Коноху, поставив свои желания и цели выше жизней окружающих тебя людей.

Шисуи сделал паузу.

– Боюсь, мне не остаётся ничего иного, кроме как взять тебя под стражу, Саске. Ты только что пытался убить шиноби нашей деревни. Ты нарушил закон Конохи. И как шиноби и член клана Учиха, я обязан тебя арестовать.

Саске открыл рот, чтобы возразить. Его Шаринган активировался сам собой, три томоэ закружились в алой глубине глаз. Он приготовился к тому, чтобы доказать, что его решение было правильным. Но Шисуи уже не было на том месте, где он стоял секунду назад.

Саске почувствовал, как воздух за его спиной сгустился. Он попытался развернуться, но было поздно. Краем глаза он уловил лишь смазанную тень. Шисуи двигался с такой скоростью, что даже Шаринган едва успевал фиксировать его перемещение. Тело Саске не успевало за глазами.

Мощный, точечный удар пришёлся точно в основание черепа. Боль вспыхнула и тут же погасла, уступая место полной, абсолютной темноте. Саске даже не почувствовал, как его ноги подкосились.

Шисуи поймал падающее тело за мгновение до того, как оно коснулось пола. Одним плавным, отработанным движением он перекинул бессознательного Саске через плечо, придерживая его за поясницу и колени, чтобы тело не болталось. В его движениях чувствовалась профессиональная точность и сдерживаемая грусть.

Он выпрямился и перевёл взгляд на Конан. Та стояла у камина, сложив руки перед собой. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась тень понимания. Она видела достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

– Я не буду разглашать эту информацию, – произнесла Конан без тени колебаний.

Шисуи кивнул, чувствуя облегчение от того, что не нужно объяснять ситуацию. Конан была умной женщиной. Она понимала, что произошедшее могло иметь далеко идущие последствия, если бы правда вышла наружу. Молодой Учиха, пытающийся убить беременную женщину из мести — такой скандал мог разрушить хрупкий мир, который они все так старательно строили.

– Благодарю, Конан-сан, – сказал он, слегка склонив голову. – Я сам со всем разберусь. Сейчас я отведу его в штаб, а завтра решу, что делать дальше. Итачи должен знать об этом.

Конан кивнула, затем подошла к двери и открыла её, пропуская Шисуи с ношей.

– Он хороший парень, – сказала она, глядя на бессознательного Саске, безвольно свисающего с плеча Шисуи. – Просто он слишком долго носил в себе эту боль. Я надеюсь, ты сможешь до него достучаться.

Шисуи остановился на пороге, обернулся и встретился взглядом с Конан.

– Я постараюсь, – ответил он. – Иногда правда причиняет боль, но она же и лечит. Ему просто нужно время, чтобы принять её.

Он шагнул в ночь. Холодный воздух ударил в лицо, и Шисуи сделал глубокий вдох, чувствуя, как адреналин постепенно покидает его тело. Саске на его плече тихо постанывал во сне, но не просыпался. Удар был рассчитан идеально, так что парень придёт в себя только через несколько часов.

Шисуи двинулся по тёмным улицам Конохи, держась теней. Он знал, что должен будет объяснить Итачи, почему его младшего брата пришлось обезвредить и взять под стражу. Он знал, что это будет один из самых тяжёлых разговоров в его жизни. Но он также знал, что другого выхода не было.

Саске должен был понять, что месть не приносит покоя. Путь, который он выбрал сегодня, ведёт в ту же бездну, из которой Томура с таким трудом выбирался.

Глава 82

Я пристально посмотрел на скалистую местность.

– Томура? – Дейдара что-то шаманил со своим устройством. По всей видимости, он настраивал дальность.

– Что?

– Кажется, нас уже ждут, – поведал он, однако это не стало неожиданностью для меня. Все же, я изначально понимал, что мы летим в ловушку.

Я перевел взгляд на скалу, возвышающуюся впереди. Фигура в знакомом плаще с красными облаками стояла неподвижно, словно каменное изваяние, и даже с такого расстояния я чувствовал исходящее от неё напряжение. Спиральная маска, скрывающая лицо, смотрела в нашу сторону с пугающим спокойствием.

– Это он, – подтвердил я, хотя Дейдара и сам уже понял. – Тот самый масочник.

– Нам всем спуститься? – спросил Какаши, и его рука уже скользнула к кунаю на поясе.

– Нет, – я покачал головой. – Двигайтесь к базе Акацуки. Спасите Казекаге. А я займусь им.

– Ты уверен? – выразил сомнения Хатаке. – Он не просто так ждёт нас здесь. Это ловушка.

– Я знаю, – я уже оттолкнулся от глиняной птицы, и ветер ударил в лицо, развевая седые волосы. Левитация мягко подхватила меня, гася инерцию и позволяя плавно опуститься на каменистую поверхность в десятке метров от масочника. – Действуйте по плану. Я догоню.

– Томура! – крикнул Дейдара, но я не обернулся. Сзади послышалось, как птица меняет курс, унося группу в сторону пещерного комплекса.

Я опустился на камни. Масочник не двигался. Он просто смотрел на меня через единственную прорезь в спиральной маске, и даже без видимого лица я чувствовал его холодную, сканирующую улыбку.

– А ты пунктуален, – голос противника был ровным, с едва уловимой насмешкой. Он медленно поднял руки и, сложив ладони вместе, издал тихий, какой-то торжественный хлопок. – Браво, Томура Шигараки. Ты действуешь именно так, как я и предполагал.

Я прищурился, не делая ни шага вперёд. Моё восприятие, усиленное природной энергией, работало на полную мощность. Я сканировал его чакру, пытаясь понять природу этого существа, но каждый раз натыкался на странную, почти галлюцинаторную стену. Он был здесь, передо мной, но в то же время — нет. Его тело имело физическое проявление, но казалось лишь проекцией, которую кто-то начертил на реальности. Словно он находился где-то между мирами, касаясь моего лишь кончиками пальцев.

– Неужели, ты решил победить меня длинным языком? – спросил я, скрестив руки на груди. – Судя по твоим словам, ты ждал меня именно здесь. Ты думаешь, что я так легко куплюсь на пустые разговоры?

Масочник слегка наклонил голову, и в его голосе проскользнула ирония:

– Твоё искусство убеждения, Томура, впечатляет. Я видел, как ты переманил Дейдару на свою сторону, заставил Какузу сомневаться в ценности его денег, пробрался в душу Сасори через его искусство. Ты гениальный манипулятор. Но, понимаешь, всё это может легко измениться. В тот момент, когда в моих руках окажутся все девять биджу.

Я нахмурился. Его слова звучали как угроза, но внутри них было что-то, что цепляло внимание. Он говорил о биджу не как о средстве, а как о цели. Это был необычный подход для члена Акацуки, который, по идее, должен был использовать хвостатых как топливо для оружия.

– Зачем вам биджу? – спросил я, придавая голосу нейтральности, лишенной эмоциональной окраски. – Вы собираетесь напитать ими какое-то оружие? Или, может быть, вы хотите использовать их как источник чакры для чего-то большего?

Масочник хлопнул в ладоши ещё раз, теперь с явным удовольствием. Его голос стал театральным:

– О, Томура, ты всегда идёшь по ложному следу. Никакого оружия мы не собираемся напитать. Девять биджу и есть наше оружие.

Я замер. В моей голове пронеслись десятки мыслей, но ни одна из них не совпадала с его словами. Девять биджу — не оружие? Но они же являются источниками силы. Да, это живые существа с собственной волей, но все же. Даже если их объединить, что может дать подобный союз?

– Ты, наверное, думаешь, что если против тебя выступят девять джинчурики, ты сможешь одолеть их в одиночку, – продолжил он, делая шаг вперёд и скрещивая руки за спиной. – И, знаешь, я уверен, что ты прав. Твоя сила, «Распад» и способность адаптироваться… Возможно, ты и вправду способен победить даже девятерых носителей биджу в открытом бою.

Он сделал паузу, не скрывая своей усмешки.

– Но кто сказал, что мы собираемся использовать джинчурики как отдельных бойцов?

Я нахмурился ещё сильнее.

– Объясни, – коротко бросил я, хотя внутри уже начал складываться пазл.

Масочник поднял руку и указал куда-то в сторону горизонта.

– Ты знаешь статую Гедо Мазо, Томура. Ты видел её в Амегакуре. Она не просто инструмент для извлечения хвостатых. Это — сосуд, способный принять в себя всю чакру всех девяти биджу одновременно. И когда это произойдёт, и все они будут объединены в единое создание… — его голос стал глубже, почти гипнотическим, — в мире появится существо, обладающее запредельной плотностью и объёмами чакры. Это создание превысит всё, что ты когда-либо видел. Оно станет абсолютным оружием, способным изменить сами законы этого мира.

Я стоял неподвижно, переваривая услышанное. Внутри меня бушевал холодный расчёт. Если он говорит правду, то Акацуки планируют не просто собрать биджу, а создать нечто новое — единое существо, объединяющее силы всех хвостатых. Это было безумием, но в этом безумии чувствовалась чудовищная логика.

– И ты думаешь, что сможешь контролировать это создание? – спросил я, внимательно вглядываясь в его маску. – Даже если оно и появится на свет, кто сказал, что оно будет слушаться тебя?

Масочник слегка покачал головой, и его голос смягчился, став дружелюбным:

– Контроль — это вопрос времени и правильного подхода, Томура. Я уже контролирую одного джинчурики. С остальными будет лишь вопросом техники. А когда все девять будут в одном теле, вопрос управления станет чисто академическим. Но это уже не твоя забота, не так ли? Ты ведь просто хочешь понять, против чего выступаешь.

Я молчал. Его слова звучали необычно. Впервые за все время я ощутил в собеседнике что-то фанатичное, и нет, эта фанатичность вообще была не похожа на то, чем был болен Пейн. Тут был какой-то иной случай, носящий, впрочем, тоже клинический характер.

Он говорил слишком много и слишком уверенно, словно хотел, чтобы я запомнил каждое слово. Или же… хотел затянуть время.

– Знаешь, – произнёс я, медленно опуская руки, – я выслушал тебя. Ты рассказал о своих планах, статуе и девяти биджу. И всё это очень интересно. Но есть одна проблема.

Масочник слегка наклонил голову.

– Какая же?

– Я не верю ни единому твоему слову, – ответил я. – Ты слишком много говоришь для того, кто действительно уверен в своей победе. Ты пытаешься меня запугать, сбить с толку и заставить сомневаться? Ты же и сам прекрасно понимаешь, что это так не работает, однако зачем ты это делаешь? Ты хоть сам понимаешь это? Ты сам не до конца уверен в своих силах.

Он замер. На мгновение в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь ветром, гуляющим по пустыне.

– А ещё, – продолжал я, делая шаг вперёд и активируя второй узел, чувствуя, как чакра начинает пульсировать в венах, – я устал от пустых разговоров. Если ты так уверен в своей правоте, докажи это делом.

Я сорвался с места. Левитация и открытый второй узел позволили мне преодолеть разделяющее нас расстояние за мгновение. Мой кулак, обёрнутый тонким слоем чакры, прорезал воздух, целясь прямо в его спиральную маску.

Но удар прошёл сквозь.

Я почувствовал, как моя рука провалилась в пустоту, словно я ударил по призраку. Тело масочника осталось неподвижным. Оно было словно вырезано из реальности, и моя атака не встретила сопротивления. Я внутренне выдохнул. Так и думал. Это не иллюзия, а какая-то способность уходить из физического мира, оставаясь в нём видимым. Моё восприятие не обманывало меня. Он действительно был здесь, но в то же время его не существовало для моего мира.

– Осторожнее, Томура, – голос масочника донёсся откуда-то сбоку. – Я не так прост, как кажусь.

Он развернулся с неожиданной скоростью. Его нога, обёрнутая чакрой, мелькнула в воздухе, целясь мне в бок. Удар был быстрым и точным, но я уже видел его траекторию. Моё восприятие, усиленное природной энергией и третьим узлом, работало на пределе. Я извернулся в воздухе, пропуская удар в миллиметре от своего тела, и одновременно провёл ответную атаку. Короткий, рубящий удар ребром ладони был направлен в грудь.

Я хотел поймать момент, когда его тело станет материальным для атаки. И я не ошибся.

Моя ладонь встретила сопротивление. Плоть, кость и плотная чакра были там на мгновение, пока его тело возвращалось в реальность для удара. Но в тот же миг, когда моя атака практически достала его, он снова стал нематериальным, и моя рука прошла сквозь пустоту. Однако в этом мгновенном контакте я полностью убедился в правильности своих прошлых суждений.

– Интересно, – произнёс я, отпрыгивая назад и приземляясь на камни. – Ты можешь становиться нематериальным, но в момент атаки ты становишься уязвимым.

Масочник замер. Я не видел его лица, но чувствовал, как его чакра на мгновение дрогнула от удивления или раздражения. Он не ожидал, что я так быстро прочитаю его технику.

– Ты быстрее, чем я думал, – признал он с новыми нотками в голосе. – Но этого недостаточно, чтобы достать меня. Ты не сможешь ударить того, кто не существует в твоём мире.

Он развёл руки в стороны, демонстративно открываясь, словно приглашая меня попробовать снова.

– Ты не сможешь меня достать, Томура! Это же аксиома!

Я усмехнулся. Его уверенность была почти осязаемой. Но он допустил одну ошибку — он показал мне, как работает его техника. И теперь я знал, что делать.

– Аксиома, говоришь? – переспросил я, сжимая кулак. — Тогда позволь мне разочаровать тебя. Аксиомы – это лишь утверждение, которое принимается на веру для построения теории, и что-то я очень сомневаюсь, что твоя неуязвимость является таковой.

Я рванул вперёд. На этот раз я сосредоточился, направляя чакру в правую руку. Тонкий слой белого света и серой дымки покрыл мои пальцы и костяшки. «Распад» активировался в момент удара, готовый стирать всё, чего коснётся.

Мой кулак прошёл через его тело снова. Но на этот раз я почувствовал вместо пустоты сопротивление, которое пыталось нейтрализовать мой «Распад», словно две противоположные силы столкнулись в одной точке.

Время замедлилось. Его тело начало материализоваться, выталкиваемое из нематериального состояния. Моя техника не смогла стереть его. Что-то нейтрализовало мою силу. Видимо, две силы аннигилировали друг друга в точке контакта. Но результат сыграл мне на руку: он потерял свою нематериальность.

Мой кулак, хоть и с потерянной мощью «Распада», достиг цели.

Удар пришёлся в грудь. Кости поддались. Его дыхание перехватило от неожиданности. Масочника отбросило назад, и он с глухим грохотом врезался в скалу позади, оставляя на камне паутину трещин.

Я выпрямился, опуская руку. «Распад» погас, и я чувствовал, как на кончиках пальцев всё ещё покалывает от столкновения с неизвестной силой. Что-то блокировало мою технику достаточно, чтобы он выжил. Это было не просто усилие чакры. Это было что-то другое, возможно, связанное с его уникальной природой.

Масочник медленно поднялся, отряхивая камни с плаща. Его маска была слегка треснута. Я заметил, как из-под неё показался край ткани, скрывающий лицо. Он не был серьёзно ранен, но потерял равновесие — и это было важнее любого физического урона.

– Ты… – зарычал в раздражении он, – ты не мог меня достать!

Я скрестил руки на груди, не скрывая лёгкой улыбки.

– Аксиома опровергнута.

На мгновение воцарилась тишина. Он стоял у стены, глядя на меня через прорезь в маске. Его чакра впервые с начала боя начала бешено пульсировать, входя в боевой режим, но я почему-то был уверен, что о смертельной битве он сейчас не думает, просчитывая варианты отступления.

– Ты стал сильнее, Томура, – наконец произнёс он. – Гораздо сильнее, чем я предполагал. Возможно, я недооценил тебя.

– Ты не первый, кто делает эту ошибку, – ответил я, делая шаг вперёд. – И, судя по всему, не последний.

Он хмыкнул, затем медленно выпрямился и отряхнул плащ. Его движения были спокойными.

– Что ж, Томура, ты доказал свою точку зрения. Но, боюсь, на сегодня наша встреча подходит к концу.

Вокруг него начал закручиваться воздух. Пространство искажалось, формируя спиралевидную воронку, которая медленно затягивала его тело в себя. Он уходил. Я чувствовал это каждой клеткой — ещё мгновение, и он исчезнет, растворится в пустоте, оставив меня с горой вопросов и без ответов.

– Нет! – вырвалось у меня.

Я рванул с места, активируя левитацию на полную мощность. Время, казалось, замедлилось. Его тело становилось всё более прозрачным, а воронка затягивала его в иное измерение. Я должен был успеть остановить его, вытащить из этой проклятой техники и заставить ответить на вопросы.

Я почти достиг его, когда земля под моими ногами взорвалась.

Из каменной породы вырвались белые фигуры. Их тела были неестественно бледными, словно вылепленными из воска или застывшего молока. Они напоминали растения. Их конечности переплетались, словно корни, а лица… лица были пустыми, лишёнными эмоций, с едва заметными чертами, напоминающими человеческие.

Зецу? Да, лицо было идентичным, однако почему их так много? Разве это не один член Акацуки? Или же... это его способность? Впрочем, это сейчас не имело значения. Разобраться с этим вопросом можно будет позже. Сейчас куда важнее добраться до масочника.

Я пропитал тело чакрой, усиливая защиту. Четвертый узел открылся автоматически, а вслед за ним — пятый. Я игнорировал их атаки. Удары, которыми они пытались меня остановить, скользили по моей защите, не причиняя серьёзного вреда. Я рванул вперёд, пробиваясь сквозь их ряды, не сводя глаз с масочника, который почти полностью исчез в спиральной воронке.

– Не уйдешь! – прорычал я сквозь зубы, вытягивая руку вперёд. Ещё секунда. Всего одна секунда, и я достану его.

Но одна из тварей встала у меня на пути, раскрывая своё тело. Из её груди, с глухим, влажным звуком, вырвался длинный древесный шип, устремившийся прямо в мою грудь.

Я не успел уйти в сторону. Шип вошёл в моё тело, пробивая защитный слой чакры, разрывая мышцы и ломая ребра. Боль вспыхнула, затопила сознание, но я даже не закричал. Я просто замер, насаженный на эту древесную иглу, глядя, как масочник полностью исчезает в воронке, оставляя после себя лишь искажённое пространство и тихий, издевательский смех, который эхом разнёсся по пустыне.

– Прощай, Томура.

Он ушёл. Я остался висеть на шипе, чувствуя, как кровь стекает по одежде, капая на камни. Белые твари вокруг меня замерли, словно ожидая команды. А затем я увидел, как на их телах начали загораться странные символы. Десятки взрывных печатей, активировались одновременно.

– Чёрт, – выдохнул я, вырывая себя с шипа. Плоть рвалась, кровь хлестала, но второй узел уже начал затягивать рану. Я отбросил тварь в сторону и развернулся, активируя «Щит Распада» с обеих сторон. Серая дымка покрыла моё тело, создавая барьер, способный стирать любую материю, которая попытается пробить его.

Я усилил тело чакрой до предела. Шестой узел открылся, давая мне нечеловеческую выносливость, а затем они взорвались.

Взрыв был оглушительным. Волна жара и давления накрыла меня, и даже сквозь «Щит Распада» я чувствовал, как воздух выжигает лёгкие. Камни, под действиям давления и высокой температуры превратились в шрапнель, ударившую по моей защите. Я сжал зубы, концентрируясь на поддержании барьера. Чакра утекала с пугающей скоростью.

Всё стихло также быстро, как и началось.

Я оказался в центре выжженной воронки. Дым и пыль оседали на моих плечах. Вокруг не осталось ни белых тварей, ни следов масочника.

Я медленно опустил руки, гася «Щит Распада», и окидывая взглядом поле боя, которое превратилось в пепелище.

– Что это было? – прошептал я, окидывая взглядом пустыню.

Белые твари… Зецу. Что это за твари? Их движения были механическими, а глаза — пустыми. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела: от того, что называлось когда-то человеком, в них не осталось ничего. Они были пустыми оболочками, лишёнными души.

Но как они смогли скрыться от моего восприятия? Я не чувствовал их до момента, пока они не вырвались из земли. Это было невозможно. Моя сенсорика, усиленная природной энергией, должна была уловить их присутствие. Но я ничего не чувствовал. Словно их вообще не существовало до того момента, как они решили проявить себя.

– "Они маскируют свою чакру... – пришла внезапная мысль. – Но тогда чем они питаются? Как существуют?"

Я провёл рукой по лицу, стирая копоть и пыль. В груди всё ещё саднило, но регенерация уже почти завершила свою работу. Я посмотрел в сторону, где скрылись Какаши, Дейдара и Чиё. Время было на исходе.

Я развернулся и, активируя левитацию, рванул в сторону пещерного комплекса. Позади остались лишь дым, пепел и белые кости, которые уже начинали рассыпаться под ветром, словно их никогда и не было.

– "Кто бы ты ни был, масочник, – подумал я, – ты совершил огромную ошибку, раскрыв свои карты. Теперь я знаю, что искать."

Глава 83

– “Ба-бах!” – стоило мне немного пролететь, как раздался оглушительный взрыв.

– Вот черт, – выругался я, прикрываясь руками от мощной ударной волны. Меня чуть не снесло порывом, однако я вовремя среагировал, зацепившись за каменный выступ. – Плохи дела, – процедил я, заметив весьма внушительный гриб из гари и пыли, поднимающийся в воздух. Я поспешил на место событий.

Ветер свистел в ушах, а в груди разрасталось холодное, липкое беспокойство. Взрыв был слишком мощным для обычной техники. Даже железный песок Сасори и взрывы Дейдары не создавали такой ударной волны. Значит, масочник всё-таки успел вмешаться.

Я приземлился на краю огромной воронки. Вокруг валялись обломки скал, куски глины и металла. Дым и пыль ещё не рассеялись, но моё восприятие, усиленное природной энергией, уже сканировало пространство в поисках знакомых сигнатур.

– Какаши? – крикнул я, но ответа не последовало.

Зато я уловил слабый, прерывистый поток чакры справа, среди груды камней. Я рванул туда, отбрасывая обломки голыми руками, и обнаружил Дейдару. Он лежал на спине, придавленный массивным каменным блоком. Его правая рука была неестественно вывернута, а из глубокой раны на боку сочилась кровь. Глаза подрывника были полуприкрыты, а дышал он поверхностно и хрипло.

– Дейдара! – я опустился на колени рядом с ним, одной рукой сбрасывая камень, а другой уже активируя медицинскую ладонь.

– Томура... – прохрипел он, пытаясь улыбнуться, но из горла вырвался лишь кашель с кровавыми пузырями. – А ты... живой... Я уж думал, ты... того...

– Заткнись и не двигайся, – резко оборвал я, направляя чакру в его тело.

Диагностика показала: три сломанных ребра, разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение и контузия. Не смертельно, но если бы я опоздал на пару минут, он бы истёк кровью. Я сосредоточился, соединяя «Мистическую ладонь» с точечным применением Распада, чтобы уничтожить осколки, вошедшие глубоко в организм и одновременно восстановить поврежденные ткани. Дейдара зашипел сквозь зубы от боли.

– Только не отключайся, – приказал я, замечая, как его чакра начинает выравниваться. – Ты слишком много болтал при жизни, чтобы умереть молча.

– Хе-хе... – выдавил он, – об этом... как-нибудь потом...

Его дыхание стало более ровным. Я наложил временную печать на рану, чтобы остановить кровотечение, и перевёл взгляд на воронку. Где остальные? Где Гаара? Какаши? Чиё?

И тут из кучи обломков, в десятке метров от нас, раздался сухой, надрывный кашель.

Я замер. Затем начал медленно разгребать камни в сторону звука. Руки дрожали от перенапряжения, но я продолжал. Наконец, из-под груды металлолома и обломков кукол показалась старая рука, покрытая морщинами. Я схватил её и потянул на себя.

Из завала, кашляя и отплёвываясь, вылезла Чиё. Её одежда была изорвана, седые волосы растрёпаны, лицо покрывал слой пыли и копоти. Но видимых ран не было. Она опиралась на обломок деревянной трости, которая, казалось, чудом уцелела, и тяжело дышала.

– Чиё-сама, – я подхватил её под локоть, помогая выбраться на ровную поверхность.

– Не... не надо, мальчишка, – отмахнулась она. – Я ещё... не старая... чтобы меня таскать...

Она села прямо на землю, прислонившись спиной к обломку скалы. Её глаза, несмотря на усталость, горели холодным огнём. Она перевела взгляд на Дейдару, потом на меня, и я понял, что она сейчас скажет что-то важное.

Я сел напротив неё, вытирая пот, выступивший на лбу.

– Что случилось? – спросил я, не тратя времени на любезности. – Где Гаара? Где Какаши?

Чиё сделала глубокий вдох, собираясь с силами.

– Нам пришлось разделиться, – начала она. – Какаши вытащил бессознательное тело Казекаге из пещеры, когда начался обвал. Он сказал, что доставит его в безопасное место, а мы с Дейдарой... – она кивнула в сторону раненого подрывника, – пошли в бой против Сасори.

– Вы вдвоём? – я нахмурился. – А где был масочник?

– Не знаю, – призналась Чиё. – Мы не видели его. Мы сражались только с Сасори. Он ждал нас внутри, в центральном зале. С ним была кукла Третьего Казекаге и ещё десяток других.

Она замолчала на мгновение, и её лицо изменилось. Гнев уступил место чему-то более глубокому.

– Я думала, он просто начнёт атаковать, – продолжила она тише. – Но... я заговорила с ним, призналась ему, что никогда не хотела, чтобы он уходил. Я ведь и вправду горжусь им, несмотря ни на что. А его искусство... – она сглотнула, – его куклы всегда были прекрасны, потому что он вкладывал в них свою душу.

Я молчал, слушая. Чиё посмотрела мне прямо в глаза.

– И он... он остановился. Он опустил руки. Его куклы замерли. Он сказал: “Бабушка, ты всегда была единственной, кто понимал меня”, и он почти согласился уйти с нами.

Она замолчала, пытаясь собраться с мыслями.

– А потом... вся пещера взлетела на воздух. Я ничего не понимаю.

Я сжал челюсти. Картинка начала складываться.

– Это был не Сасори, – жестко отрезал я, и Чиё резко подняла голову, уставившись на меня с непониманием.

– Что?

– Масочник, – пояснил я. – Это его работа. Такой же трюк он использовал, чтобы скрыться от меня после нашего боя. Взрывные печати, активированные на белых тварях. Он оставил их как «сюрприз» на случай, если мы слишком близко подберёмся.

Я сделал паузу, переваривая информацию.

– Он не хотел, чтобы Сасори перешёл на нашу сторону, поэтому он пошёл на крайние меры.

Это было логично, ведь масочнику было прекрасно известно, что я уже переманил Дейдару. Если бы и Сасори ушёл, Акацуки потеряли бы ещё одного сильного бойца и приобрели неприятного врага.

Лицо Чиё исказилось. В её глазах вспыхнула такая ярость, что даже я на мгновение отвёл взгляд. Она сжала обломок трости так, что костяшки её пальцев побелели.

– Этот... – прошипела она с ненавистью. Воздух вокруг, казалось, стал холоднее, – этот ублюдок отнял у меня внука во второй раз. Он не дал мне даже шанса...

Я уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг над нами пронёсся резкий порыв ветра, и на край воронки, прямо в трёх метрах от нас, с глухим ударом приземлился Какаши. Он был весь в пыли, на лбу красовалась свежая царапина, дыхание сбитое, но глаза горели холодной сосредоточенностью, которую я так хорошо помнил по временам АНБУ.

На его плече висело безжизненное тело в одеянии каге.

Какаши опустился на колено и аккуратно положил Гаару на землю перед нами.

– Мы не успели, – с тяжестью в голосе заговорил Хатаке. – Я вытащил его из пещеры, но он уже не дышал. Пульса нет. Сердце не бьётся. Я пытался оказать первую помощь, но... моих навыков недостаточно.

Я не стал слушать дальше. Моё тело среагировало быстрее, чем я успел осознать. Я рухнул на колени рядом с Гаарой, прижимая ладони к его груди. Кожа под пальцами была холодной и неподвижной. Второй узел открылся сам собой, впуская в тело поток чакры для диагностики.

И тут я замер.

В центре живота Гаары, где должна была находиться печать, сдерживающая Однохвостого, зияла абсолютная пустота. Её словно вырвали с корнем, вместе с куском самой плоти и чакры. Чакра, которая ещё оставалась в теле парня, улетала с пугающей, неконтролируемой скоростью через это отверстие. Она просто испарялась, рассеиваясь в воздухе, как вода в пустыне.

– Чёрт, – выдохнул я, уже запуская «Мистическую ладонь» в режиме экстренной реанимации. Я накрыл его сердце потоком чакры, заставляя мышцы сокращаться принудительно. Лёгкие начали работать, потому что я вливал в них кислород через чакру, имитируя дыхание.

Гаара дёрнулся. Его веки слегка приоткрылись, но зрачки были пустыми, стеклянными.

– Он жив? – спросил Какаши, присаживаясь на корточки рядом.

– Пока да, – ответил я сквозь зубы, чувствуя, как чакра уходит с угрожающей скоростью, – но это искусственная жизнь. Я запустил сердце и лёгкие, но это как держать в воздухе камень без опоры. Как только у меня кончится чакра...

Я не договорил. Мы оба знали, что будет дальше.

– Можно ли восстановить печать? – спросил Какаши.

Я покачал головой, не отрывая рук от груди Гаары.

– Это не имеет смысла. Восстановленная печать не решит проблему, потому что из него буквально выливается жизненная энергия. Эти идиоты буквально вырвали из тела биджу, не заботясь о последствиях.

Моя чакра утекала. Пятый узел я уже открыл, но даже с ним регенерация не могла восполнить этот провал. Гаара был жив только потому, что я вручную поддерживал его жизненные функции. Я мог так продержаться ещё минут десять. Может быть, пятнадцать. А потом...

Я сжал зубы. Это было бесполезно. Я знал это, но не мог остановиться. Снова и снова я вливал чакру в его сердце, лёгкие и мозг, пытаясь заставить его тело вспомнить, как быть живым.

– Томура, – тихо сказал Какаши, – ты теряешь слишком много чакры. Если ты выдохнешься, мы останемся без прикрытия.

– Я знаю, – ответил я глухим голосом. – Но я не могу просто... отпустить его. Он слишком молод. У него впереди целая жизнь.

В этот момент чья-то сухая, тёплая ладонь легла на моё плечо.

– Отойди, мальчишка.

Я поднял голову. Надо мной стояла Чиё. Её лицо было бледным, морщины заострились, но в глазах горел тот самый огонь, который я видел в ней, когда она говорила о Сасори. Только теперь на место гневу пришла абсолютная, непоколебимая решимость.

– Чиё-сама... – начал я, но она перебила меня, отстранив мои руки от груди Гаары и опускаясь на колени рядом с телом Казекаге.

– Я знаю, что делаю, – заявила она без капли сомнения. – Я видела, как уходит жизнь. И я знаю, как её вернуть.

Она положила ладони на живот Гаары, где зияла пустота. Её чакра начала пульсировать.

– Что вы собираетесь делать? – спросил я, уже догадываясь, что ответ мне не понравится.

– Техника «Возрождение»... – произнесла она. – Это запретное искусство, которое я знаю ещё со времён войны. Оно позволяет обменять жизнь на жизнь. Я отдам свою жизненную силу, чтобы заполнить эту пустоту. Моя чакра станет его чакрой. Моя душа закроет эту дыру.

Я на мгновение задумался. Внутри не было ни жалости, ни сентиментальности. Чиё стара. Она уже прожила свою жизнь. Гаара же являлся молодым Казекаге, джинчурики и ключевым стратегическим активом Сунагакуре. Его смерть станет ударом по союзу Конохи и Суны, ослабит позиции перед лицом Акацуки и даст масочнику психологическое преимущество.

С другой стороны, если Чиё умрёт, Суна потеряет одного из старейшин. Но старейшин можно заменить, а вот с Казекаге это будет сделать сложнее.

– Вы уверены, что техника сработает? – уточнил я без тени эмоций.

Чиё усмехнулась, хотя в глазах её мелькнула искра удивления — видимо, она ожидала, что я буду её отговаривать.

– Я не стала бы предлагать, если бы не была уверена, мальчишка. Дай мне свою чакру для стабилизации потока, и я всё сделаю.

Я кивнул. Это было эффективное решение.

Я переключил «Мистическую ладонь» и начал синхронизацию. Чакра Чиё потекла в тело Гаары, заполняя пустоту. Её лицо бледнело, но она улыбалась.

– Ты хороший стратег, – прошептала она. – Старикам пора уходить на покой. Надеюсь, ты сможешь сохранить мир между Конохой и Суной.

– Я постараюсь, – с сомнением протянул я. Честно говоря, не понимаю, почему она вообще решила, что я могу на это повлиять. Нет, у меня, конечно, есть некоторое влияние внутри деревни, однако я же не Хокаге, чтобы иметь решающий голос в вопросах подобного уровня.

Чиё закрыла глаза. Свет погас, и её тело обмякло.

Я убрал руки и переключил внимание на Гаару. Дыхание стало ровным. Чакра стабилизировалась. Пустота была заполнена чужой жизнью.

– Он будет жить, – объявил я, поднимаясь на ноги.

Какаши молчал, глядя на Чиё. Дейдара, пришедший в себя за время лечения Гаары, присвистнул:

– Старуха реально сделала это?

– Да, – ответил я. – Теперь у нас есть живой Казекаге.

– Ты даже не моргнул, – заметил Какаши. В его голосе смешались удивление и осуждение. – Она только что умерла.

Я пожал плечами.

– Это был её выбор. Она приняла его как взрослый человек и опытный шиноби. Я уважаю это и не вижу смысла сожалеть. Лишние эмоции не помогут нам выиграть начавшуюся войну. Нам стоит поспешить, ибо, чувствуется мне, время играет не на нас. Нужно найти тело Сасори, доставить Гаару в Песок и подготовиться к следующему ходу масочника.

Какаши покачал головой.

– Ты изменился, Томура. Но не так сильно, как я думал.

Я подошёл к Гааре и провёл диагностику. Состояние парня было стабильным. Он очнётся через несколько часов.

– Какаши, сможешь нести его?

– Да.

– Тогда давайте поспешим.

На поиски Сасори ушло минут десять. Тело куклы, в которое он каким-то образом перенес своей сознание, валялось в центре кратера. Живого места на нем не было, если вообще можно применять слово “живого” к кукле. Полностью почерневшая древесина, обожженные металлические части не внушали доверия, однако вовсе не они являлись причиной смерти, пожалуй, лучшего мастера кукольного искусства в мире. В груди Сасори красовалась дыра, размером с три-четыре моих кулака.

Зрелище было не очень приятным. Мы, конечно, не были друзьями, но коллегой я мог назвать его смело. Даже без какого-то детального осмотра было понятно, что ему наклеили взрывную печать изнутри или снаружи. Как он этого не заметил? Не представляю, но масочнику это удалось.

Я перетащил останки Сасори к телу Чиё. Дейдара начал медленно создавать свою глиняную птицу. Состояние было у него не очень хорошим, поэтому даже на такую привычную процедуру требовалось время.

Я же не прекращал прокручивать в голове последние события. Ситуация, откроено говоря, мне не нравилась. Результаты моей последней встречи с Сасори, Дейдарой, Хиданом и Какузу были ему известны. Ну, точнее говоря, результат и так должен быть у него на руках, но вот детали... Выходило, что за нами все время наблюдали, ведь в то, что мои коллеги по своей воле рассказали о, практически, предательстве организации, верилось с трудом.

В связи с этим складывалась весьма печальная картина. Этот масочник смело пожертвовал Сасори, разменяв его на однохвостого, а это значит, что и Кисаме, Хидан и Какузу тоже будут ликвидированы, как только их услуги не понадобятся ему. Кисаме тоже станет его целью, потому что является моим напарником, и вряд ли пойдет против меня.

– Летим? – голос Дейдары вывел меня из размышлений. Я проморгался, переведя взгляд на птицу.

– Отправляйтесь в Суну, а затем в Коноху, – бросил я, снимая повязку с плеча и начиная движение на север.

– Эй, ты чего задумал? – подрывник явно был озадачен моими действиями.

– Томура, не спеши действовать. Сейчас ты являешься шиноби Конохи. Твоя ошибка скажется на репутации деревни, – наставительно произнес Какаши, которому явно не пришлись по душе мои действия.

– Не беспокойтесь, – махнул рукой я. – Мне всего лишь надо убедиться, что Акацуки и вправду сменили базу.

– Стой-стой, ты собрался в Амегакуре? – с придыханием выпалил Дейдара.

– Это плохая идея, Томура, – Копирующий ниндзя покачал головой. – Учитывая то, что мы встряли в ловушку, враг вполне может ожидать такой агрессии с твоей стороны. В Амегакуре давным-давно уже нет Акацуки. Оставаться там, зная, что именно туда нанесут удар все Великие Деревни Ниндзя, когда все начнется, полный идиотизм.

– До сегодняшнего дня я был согласен с этой точкой зрения, – заговорил я, смотря в направлении страны Дождя. – Вот только у нас нет достоверной информации о внутренних делах Дождя. Более того, если Акацуки покинули эту деревню, то почему деревня поддерживает старую политику и сохраняет порядок?

– Просто у власти оставили человека, способного управлять. Ничего такого, – высказался Какаши.

– Это вряд ли, – я покачал головой. – Что-то должно было измениться. Сохранить власть можно было только при помощи силы и влияния, и я не знаю никого в Амегакуре, кто был бы способен на это.

– А можно мне с тобой? – с горящими глазами спросил Дейдара.

– Дей, ты сейчас не в лучшей форме, – ответил я с грустью. Я был бы не против взять его с собой, будь иные обстоятельства.

– А, ну, удачи тебе... – подрывник без энтузиазма махнул рукой, поникнув.

– Не рискуй понапрасну, Томура, – Какаши махнул рукой, и птица начала подниматься. – Я доложу о случившемся Цунаде, – бросил он перед тем, как глиняное творение сорвалось с места.

Глава 84

Четыре с половиной часа полета над бесконечной чередой лесов и горных хребтов. Ветер вгрызался в лицо, холодил кожу, пробирался под одежду, но я почти не замечал этого. Мысли кружились в голове с той же скоростью, с какой глиняная птица Дейдары несла меня на север.

Кукла, в которую Сасори переселил свое сознание, лежала теперь в Суне, в одном из моргов рядом с телом Чиё. Внук и бабушка, наконец, воссоединившиеся после смерти. В этом была какая-то жестокая, издевательская ирония, от которой у меня сжимались зубы. Масочник использовал его, как расходный материал, как пешку, которую можно пожертвовать ради достижения цели. И это было... эффективно. С точки зрения стратегии, разменять одного мастера кукол на хвостатого зверя — выгодная сделка. С точки зрения человеческой — мерзость, которую я не мог принять, даже зная, что сам совершал нечто подобное.

Я усмехнулся про себя. Вот она, цена моего нового «якоря». Раньше я бы просто пожал плечами и добавил этот инцидент в длинный список экспериментов. Теперь же я чувствовал что-то вроде... обиды на эту дурацкую игру, в которую мы все были втянуты.

Левитация вообще не требовала сил. Природная энергия, которую я впитывал пассивно, полностью успела восстановить резервы чакры за время пути. Я скользил над землёй, как призрак, оставляя за собой лишь искажённый воздух. Внизу мелькали деревни, реки, горные хребты, сливаясь в размытую зелёно-серую ленту.

Страна Дождя появилась на горизонте, как гнилой зуб в десне мира: огромные, футуристические башни из бетона и стали, пронзающие низкие, тяжёлые тучи. Город-крепость, построенный на руинах надежды. Это место предстало передо мной таким же мрачным, вечно мокрым, дышащим сыростью и отчаянием, каким я помнил его из воспоминаний. Но тогда это место казалось мне чем-то вроде дома. Теперь же я видел лишь тюрьму, которую Пейн построил для самого себя.

Дождь начался за несколько километров до города. Все началось с мелкой, колючей мороси, которая постепенно переросла в настоящий ливень, хлещущий по лицу. Небо в этом месте будто бы решило выплеснуть на землю всю свою злость. Капли стекали по моим седым волосам, смешиваясь с потом и остатками засохшей крови. Вода заливалась за воротник, просачивалась под одежду, но я даже не пытался укрыться. Какая разница? Я и так промок до нитки.

Левитация ускорилась. Я пролетел над вратами, даже не замедляясь. Никто не остановил меня. Никто даже не попытался. Они либо не заметили, либо предпочли не замечать. Учитывая мою репутацию, я склонялся ко второму варианту. Глупо ввязываться в бой с тем, кто может стереть тебя в пыль одним движением.

Центральная башня, где когда-то заседал Пейн и собирались члены Акацуки, высилась передо мной, как чёрный палец, указывающий на небеса. Она была выше всех остальных зданий, выше облаков, и я знал, что на её вершине, в тронном зале, меня может ждать либо ответ, либо ловушка.

Я не стал церемониться. Левитация рванула вверх, и я влетел в верхнее окно. Стекло разлетелось вдребезги, осыпая пол тысячью осколков. Они звонко застучали по каменным плитам, словно ледяной град, смешиваясь с дождём, хлынувшим следом за мной.

Я приземлился в центре тронного зала. Завывающий ветер проник в помещение. Мои глаза метнулись к трону.

Там кто-то сидел. Фигура с мечом, прислонённым к подлокотнику, была закутана в знакомый мне плащ. Я напрягся, готовясь к бою, но в следующее мгновение узнал этот широкий, чуть сутулый силуэт и массивные плечи.

Кисаме Хошигаки широко скалился, глядя на меня своими рыбьими, чуть выпученными глазами. Его лицо было спокойным, дружелюбным, если не считать того, что он сидел на троне человека, который когда-то был нашим лидером. Самехада покоилась у его ног, и я заметил, что меч слегка пульсировал, словно живое существо, тоже узнавая меня.

– Томура, – приветствовал меня Кисаме низким, раскатистым голосом. – Я знал, что ты придёшь, но не думал, что ты выберешь самый... эффектный способ войти.

Я опустил руки, убирая готовую к атаке чакру, но не расслабляясь. В этом мире слишком часто дружелюбное лицо оказывалось маской для смертельного удара. И Кисаме, несмотря на наше прошлое, всё ещё оставался членом Акацуки.

– Где Пейн? – спросил я, не делая ни шага вперёд.

Кисаме хмыкнул, почесал затылок, словно размышляя над ответом, и пожал плечами.

– Пейна здесь нет, Томура. Он покинул Амегакуре, как только вы с Конан сбежали. У него есть дела поважнее, чем сидеть в этом гнезде и ждать, пока Коноха или кто-то другой придёт за ним. Охота на джинчурики началась, а это значит, что он наконец-то решил действовать лично.

Кисаме замолчал, и в наступившей тишине я услышал дождь, барабанящий по камням, и ветер, завывающий в разбитом окне. Я ждал продолжения. Ждал, что он расскажет мне о том, что знает, о планах Обито, о том, куда направился Пейн.

Но вместо слов я увидел движение.

Самехада взметнулась вверх с такой скоростью, что я едва успел среагировать. Огромный, покрытый шипами клинок рассек воздух там, где секунду назад находилась моя голова. Я сдвинулся в сторону, и лезвие скользнуло в миллиметре от моего виска. Моя рука, обёрнутая тонким слоем природной чакры, перехватила запястье Кисаме, отводя удар в сторону. Самехада с глухим лязгом вонзилась в каменный пол, оставляя глубокую борозду.

Я стоял, сжимая его руку, и ощущал, как чужеродная энергия пульсирует в моём теле. Природная чакра, которой я был напитан, делала меня почти неуязвимым для прямого контакта с этим проклятым мечом. Раньше одно прикосновение Самехады высасывало из меня чакру. Теперь же я чувствовал лишь лёгкое покалывание, словно меч пробовал меня на вкус и не находил ничего, что мог бы забрать.

– Кисаме, – заговорил я с нескрываемым раздражением. – Ты серьёзно? Сейчас?

Он не ответил. Вместо этого его свободная рука рванулась вперёд, целясь в мою грудную клетку. Я отпустил его запястье и отступил на шаг, пропуская удар. Его кулак пронёсся мимо, разрывая воздух с глухим свистом.

– Чего ты добиваешься? – спросил я, уклоняясь от новой атаки. – Мы ведь не враги. Ты реально хочешь сразиться сейчас? Так-то на кону стоит будущее этого мира.

Кисаме остановился. Его глаза, всегда казавшиеся стеклянными, теперь горели странным, болезненным огнём. Он усмехнулся, обнажая острые зубы.

– Будущее, – зацепился он за главное слово. – С каких пор тебя вообще волнует будущее, Томура? Разве тебе не плевать на него?

– Уже нет. Возможно, раньше так и было, но с того времени случилось многое, – с тяжестью ответил я, вынужденный признать, что будущее меня и вправду не сильно волновало когда-то.

– Ты изменился, Томура... – мрачно выдавил Кисаме. – Причем не в лучшую сторону.

– Не могу согласиться с этим.

– Хех, мне вот, как было плевать на будущее раньше, так и плевать на него сейчас.

Он сделал шаг вперёд, поднимая Самехаду из пола. Меч, казалось, вибрировал от нетерпения, узнавая меня, пытаясь добраться до моей чакры.

– Мне интересно настоящее, – продолжил он, выпуская свою жажду крови. – Я столько лет тренировался, чтобы догнать тебя и сразиться. И я не собираюсь откладывать эту битву на потом.

Я нахмурился. Что-то было не так. Кисаме был вспыльчивым, импульсивным, но он никогда не был глупцом. Он понимал стратегию. Да, были некоторые огрехи, но Кисаме Хошигаки, которого я знал, мог оценить ситуацию и принять решение, когда стоит сражаться, а когда — отступить. То, что я видел перед собой, было совершенно иным. Это был не просто старый напарник, желающий проверить свою силу. Это был кто-то, кого подтолкнули к краю, и он с радостью прыгнул в пропасть.

Я закрыл глаза на мгновение и открыл третий узел.

Восприятие вышло на новый уровень. Мир вокруг меня замедлился, капли дождя повисли в воздухе, словно застывшие алмазы. Я видел каждое движение Кисаме, сокращение его мышц и пульс его чакры. И тогда я заметил едва уловимое инородное тело в его энергетических потоках. Чужеродная нить обернулась вокруг его сознания, как тонкая паутина.

Никаких сомнений у меня не возникло. Это было гендзюцу. Причем, я же сразу понял природу этой иллюзии, ибо представить себе не мог, как Кисаме иначе могли взять под контроль. Сознание разогналось до предела, прокручивая детали и изучая чужеродную нить чакры.

– Чего молчишь, напарничек? Нечего сказать? – Кисаме оскалился и приготовился к рывку. И тут я наконец-то смог различить особенность этой иллюзии. Она как бы не использовала чакру самого Кисаме для подпитки, да и большую часть времени эта чакра просто пассивно ожидала чего-то, однако именно сейчас, когда Кисаме готовился к рывку, она дала слабый, практически незаметный импульс.

Тогда-то до меня и сошло озарение, что я имею дело со слабым, практически незаметным на первый взгляд гендзюцу, которое не брало верх над личностью, а лишь усиливало то, что уже было внутри. Оно подталкивало, вдохновляло и разжигало искры, превращая их в пожар. Кто-то использовал его, чтобы выжечь из Кисаме все сомнения, мораль и те слабые голоса, которые шептали ему: “Остановись, подумай”.

Он хотел этого боя, даже не так... Он жаждал его. И кто-то дал ему разрешение отбросить всё лишнее.

Кисаме рванул вперёд, и я понял, что выбора больше нет. Я не мог просто уйти и оставить его в этом состоянии. Если я уйду, он либо убьёт себя, пытаясь догнать меня, либо будет искать другого сильного противника, и рано или поздно наткнётся на огромные проблемы.

Я выдохнул, чувствуя, как дождь стекает по моему лицу, и приготовился.

– Прости, старый друг, – прошептал я и шагнул ему навстречу.

***

– Ахаххаах! – Обито безумно хохотал, глядя из окошка Камуи на происходящее в Амегакуре. Его распирала гордость от происходящего и того плана, что он продумал.

Уже сейчас в руках организации было 4 хвостых зверя, один из которых был запечатан.

– И все же, объединиться с Орочимару было правильной затеей, – пробубнил Обито, немного успокоившись. Помимо Шукаку, они уже захватили Сайкена, Сон Гоку, а Мататаби была в процессе захвата.

Пейн легко справился с джинчурики Шестихвостого, у которого не было никакой поддержки за спиной. Ветеран джинчурики Роуши был повержен Какузу и введен в кому при помощи специальных печатей и яда.

Девчонку из Водопада схватила парочка учеников Орочимару. Кимимару и Джузо отлично себя показали. Конечно, Обито пришлось вскрыть один секретик в виде белого Зецу, чтобы последний из клана Кагуя выжил, но это были мелочи. Он получил сразу двух преданных организации ниндзя S-ранга. Вообще, отчасти именно тренировки этих двух и поднятие их до нижней планки S-ранга заняло эти два года. Конечно, были и другие нюансы, но это была, так сказать, основа.

– Эй, ебанная дырка в башке, не хочешь, блядь, помочь мне? – улыбка тут же спала с лица Обито, когда он услышал матерную тираду Хидана. Учиха перевел безразличный взгляд на фанатика.

Черный плащ практически полностью сгорел. На многих участках тела Хидана была видна обугленная кожа, которая очень медленно заживала.

– Ты же вроде сам хотел, как ты там выразился, “насадить эту сучку на штырь”? – Обито даже спародировал его голос.

– Да иди ты нахуй! Как я огненную кошку на шампур пущу, если ты мне месяц не давал приносить людишек в жертву Джашину! – искренне возмутился Хидан.

Обито тяжело выдохнул на эти слова.

– Рааар! – очередной шар из голубой чакры снес Хидана, вбивая в стенку огромного черного куба.

– Бляяядство! – послышался болезненный возглас фанатика.

– О, Ками, с кем я работаю? – Учиха поднял голову к небу и обратился к божеству, но ответа не последовало. Более того, огромная кошка яростно зарычала, заметив масочника, и бросилась к нему.

Огромная когтистая лапа прошла сквозь тело Обито, который тяжело посмотрел на обуглевшуюся тушку Хидана.

– Кхе-кхе! – прокашлялся джашинист, начав медленно подниматься.

– Хидан, продержись еще немного! Мне нужно сбегать в туалет! – масочник махнул рукой и, отпрыгнув от пламени Мататаби, исчез в спиральном вихре.

– Да что б тебя семеро в задницу выебало! – успел бросить ему напоследок Хидан.

Обито очутился на границе стран Огня и Волн.

– Что-то случилось? – уточнил безразличным голосом Пейн, вышедший из пещеры. Именно сюда был перемещен Утаката после захвата.

– У меня есть хорошие новости.

– Рассказывай, – требовательно произнес обладатель Риннегана.

– Томура Шигараки пришел в Амегакуре и встрял в бой с Кисаме, – Учиха сделал паузу, наслаждаясь моментом. – У нас появилась идеальная возможность для захвата джинчурики девятихвостого.

– Ты уверен, что мальчишка в Конохе? – уточнил Пейн, не выразив и намека на радость.

– Зецу сообщил, что парнишка вместе с Джираей прибыл в Лист около часа назад, – поведал Обито.

– Тогда я выдвигаюсь в Коноху. Пора бы поставить жирную точку и показать коноховцам, что такое настоящая боль, – глаза Пейна опасно сверкнули, и он начал подниматься в воздух. – Позаботься о джинчурики Сайкена. Его нужно запечатывать только после Кокуоу.

– Конечно.

Пейн сорвался с места на бешеной скорости, набирая высоту, а Обито улыбался. План работал, как по часам. Какузу уже начал охоту за джинчурики Пятихвостого, а два новеньких направились в страну Воды, чтобы найти Исобу.

Ситуация в Конохе была просто прекрасной. Он заранее отвлек одну опасную команду при помощи диверсии. Райга Курасуки уже давно осел в маленькой деревне на границе страны Огня, и Обито постоянно покрывал мечника, ожидая идеального момента для вброса информации, и этот момент настал. Как только Пейн доберется до Конохи, команда Гая, которой, как был уверен Обито, выдадут эту миссию, покинет деревню.

Таким образом, в Конохе останется очень мало ниндзя, способных сделать Нагато хоть что-то. Их буквально можно будет пересчитать по пальцам одной руки – Джирайя, Цунаде, Шисуи, Итачи и... Конан.

– Надо будет убить предательницу, чтобы у Томуры не было этого чертового рычага на Нагато, – процедил Учиха, не скрывая своего раздражения.

Помогать Пейну более не было смысла. Джирайя опытный и сильный боец, однако без Режима Отшельника он просто не сможет ничего противопоставить Пейну. С Цунаде была схожая история. Если забыть о её силе и лечении, она будет элитным джоунином с огромным объемом чакры, а сила и лечение против способностей Риннегана не очень помогут.

Вот с Шисуи и Итачи могли быть проблемы. Обито прекрасно знал, что Мангекьё Шаринган вполне может потягаться с Риннеганом. Итачи и Шисуи наверняка освоили все свои силы в полной мере. Времени на это было предостаточно. Благо Аметерацу все же являлось техникой, которую Риннеган мог поглотить. Для борьбы с Сусано у Пейна были призывы, а гендзюцу на глаза Бога не действовали. Нет, в теории, Котоамацуками могло сработать на нем, однако, если Обито все правильно посчитал, перезарядка глаз Шисуи еще не закончилась.

– Прекрасно, сегодня у нас уже будет в кармане целых семь Хвостатых! Останется только выловить Килера Би и схватить Исобу, но это уже гораздо проще, – Обито переполняла радость. – Пожалуй, все же стоит помочь этому идиоту, иначе он может и подохнуть, – добавил он, вспомнив о Хидане, который явно был сильно истощен боем. Воронка вокруг его глаза завращалась, отправляя его в Камуи.

Конечно, до победы еще было очень далеко, однако это был первый, реальный успех Учиха за несколько последних лет. Все это время его карты путал этот, чертов, Томура, но сегодня все изменилось. Стоило аномалии один раз просчитаться, как Обито полностью взял в свои руки ситуацию на игровой доске мира ниндзя, проведя одну из самых рискованных, но заранее продуманных комбинаций.

Глава 85

– “Какой же я идиот...” – подумал Саске, когда проснулся и осмотрелся. Воспоминания быстро дали о себе знать, а камера с подавителями чакры, куда он и сам ни раз заводил нукенинов и бандитов, была ему прекрасно знакома.

Шисуи исполнил то, что задумал, поместив его за решетку. Учиха сделал глубокий и выдох, после чего начал размышлять над своими поступками.

– “Я слишком поспешил. Нужно проверить было все перед тем, как действовать! Черт, я же слышал мужской голос в её доме, почему я не подумал о том, куда делся его обладатель, когда я зашел?” – парень корил себя за поспешность.

Он совершил такую глупость, потеряв единственное, чем он мог одолеть Конан – эффект неожиданности. Да, Саске прочитал и досье Конан во время изучения материалов по Шигараки. Ангел Амегакуре являлась еще одним ниндзя S-ранга. Да, она не так часто выходила на миссии в последние годы, да и её миссии, мягко говоря, не кричали об уровне её опасности, но она все же являлась опасным противником. Более того, Конан обладала навыками иръенина, что превращала бой с ней в очень неприятное сражение на истощение, ибо убить эту девушку одним ударом будет очень сложно.

– “Вот же черт! Как я вообще мог повестись на такое? Она же была уверена, что я не смогу ей навредить...” – процедил сквозь зубы Саске, однако закончить мысль ему не дала дверь, отворившаяся с противным скрипом.

Учиха замер, наблюдая за тем, как в помещение вошел человек, поставил стул напротив него и несколько секунд колебался. Лицо блондина было очень выразительным, и на нем читалась куча эмоций.

– Какой же ты придурок, Саске... – все же заговорил Наруто, подняв раздраженный взгляд на своего друга.

– Ты какого х... черта тут забыл? – быстро поправил себя Учиха, который на эмоциях не очень хорошо контролировал свой язык.

– Шисуи-сан рассказал мне о случившемся, – Наруто вперил в товарища тяжелый взгляд, от которого брюнету стало не по себе. – Вот только я вернулся, как мне уже надо вызволять твою задницу из тюрьмы... – Узумаки покачал головой. – Скажи честно, ты специально создаешь мне проблемы?

– Ты кто, к черту, такой? – Саске не выдержал этого издевательства над его психикой.

– Э?

– Тот Наруто, которого я знаю, стал бы заливать мне мочу в уши о дружбе и всепрощении, а это... – Учиха поджал губы, – ты вообще кто такой?

– Саске? У тебя с головой все нормально? А-то создается ощущение, что за два моего отсутствия у тебя кукуха свистнула, – снисходительный взгляд Наруто заставил Саске замереть на месте. Это Учиха привык вот так смотреть на глупого блондина, неспособного сложить два плюс два.

– Да что тут вообще происходит? – Саске развернулся и начал методично биться головой о стену.

– Эй-эй, ты чего? Ты вообще-то здесь не один, – Наруто подошел к скованному товарищу и остановил его попытки осознания происходящего.

Как только Узумаки схватил парня за голову, то чуть не упал на пол от мощного подземного толчка.

– Это еще что? – Наруто не удержался от вопроса. Блондину пришлось прикрепиться чакрой к полу, дабы не оказаться на нем.

– Слава, Ками! Это всего лишь сон... – выпалил Саске, подумав, что вот сейчас он проснется и умный Наруто останется лишь на задворках его больного воображения.

– Наруто! – Однако реальность была полна разочарований. Как только тряска прекратилась, в помещение ввалился Джирайя.

– Чего тебе надо, извращенец? Я еще не закончил с Саске, – Учиха скосил недоверчивый взгляд на товарища. Ему стало как-то не по себе от последнего предложения блондина.

– Нет времени. На Коноху напали! – объявил Жабий Отшельник.

– Чего? – Наруто удивился такому, однако очень быстро взял себя в руки. – Акацуки?

– Да, – последовал быстрый ответ Джирайи.

– Отлично! Теперь не придется искать этих ребят! – с оскалом выпалил блондин, начавший разминать костяшки.

– Воу-воу, ты с ними драться не будешь! – поспешил остановить его Джирайя. На плечо Наруто, уже сделавшего шаг к выходу, упала рука наставника.

– Старик-извращенец, давай без этого, – вежливо попросил Наруто.

– “Какого черта здесь происходит? Что за это время произошло с Наруто? Он что, ускоренный курс АНБУ прошел?” – Саске не мог поверить своим глазам. Нет, понятное дело, что за пару лет многое может случиться, но Наруто же просто путешествовал, а не выполнял миссии. Что вообще могло спровоцировать такие кардинальные изменения в характере?

– Нет, пацан, – Джирайя качнул головой. – Этим парням нужен ты, так что тебе нельзя сражаться.

– И чё? Ты мне предлагаешь постоять в сторонке и посмотреть? – со злобой выпалил Наруто.

– Нет, ты что... – Саннин печально улыбнулся. – Боюсь, посмотреть у тебя тоже не получится.

– Э-э-э? – блондин подвис от этого вопроса, а Джирайя быстро сложил серию печатей, прокусив палец в конце.

– Техника Призыва!

Саске с изумлением наблюдал за тем, как в клубах белого дыма появляется маленькая жаба.

– Джирайя-кун, что тебе нужно? – поинтересовался Фукасаку, быстро окинувший окружение взглядом и понявший, что его призвали не во время битвы.

– Фукасаку-сан, отправьте Наруто на гору Мьёбоку. Нет времени все объяснять, но так будет лучше всего.

– Эй-эй, никуда я не пойду! Червяки той жабы просто ужасны! Я не выдержу этого, сенсей! – Наруто наконец-то отмер и ринулся к выходу, однако священная палка настигла его быстрее.

– Как ты назвал стрепню моей жены? – удар тростью по голове вынудил блондина прекратить бегство.

– Ай, больно же! – возопил парень, схватившись за голову.

– Мы еще с тобой побеседуем, неблагодарный мальчишка, – заявил Фукасаку, после чего махнул Джирайе лапкой. – Я все понял, удачи тебе! – после этих слов жаба взяла блондина за шкирку исчезла в клубах белого дыма вместе с Наруто.

– Эх, какой же проблемный ребенок... – с тяжелым выдохом проговорил Джирайя, переводя взгляд на Саске. – Прости, парень, но тебе придется посидеть здесь, пока что. Как только мы со всем разберемся, будем решать, что с тобой делать, – и не дожидаясь слов брюнета, Саннин покинул камеру, закрыв за собой дверь.

– Да я и в принципе никуда не спешу, – прошептал Учиха, который наконец принял тот факт, что это не сон.

***

Дождь в Амегакуре не прекращался. Казалось, само небо оплакивало этот город, превращая его в бесконечное зеркало серого цвета. Вода стекала по стенам башни, собиралась в лужи на каменном полу и капала с разбитого окна, через которое я влетел всего несколько минут назад.

А теперь я стоял напротив человека, который когда-то был моим напарником. И сейчас он смотрел на меня с таким холодным огнём в глазах, что я едва узнавал его. А ведь он рисковал жизнью, нарушив приказ Пейна, чтобы вытащить меня из Ивагакуре.

– Кисаме, – произнёс я, делая шаг назад. Вода хлюпала под ногами. – Ты серьёзно? Ты же знаешь, что это не ты. Это гендзюцу.

Он усмехнулся. Самехада лежала на его плече, и я видел, как меч жадно, нетерпеливо пульсирует, словно живое существо, чувствующее мою чакру.

– Гендзюцу? – переспросил он с хрипотцой, которой раньше не было. – А если это не оно? Если я просто устал сдерживаться? Ты не представляешь, Томура, как тяжело быть твоим напарником. Ты стал слишком мягким. Слишком... человечным.

Он сделал шаг вперёд. Его чакра начала вздыматься, словно приливная волна.

– Я не хочу убивать тебя, – заговорил я холодным голосом. – Но я вырублю тебя, если придётся.

Кисаме ухмыльнулся, обнажая ряд острых зубов.

– Ну, попробуй!

Он сорвался с места. Самехада рассекла воздух с глухим свистом, целясь в мою шею. Я ушёл в сторону, и лезвие скользнуло в миллиметре от моего виска, оставляя после себя холодный след. Второй удар пришёлся снизу, и я блокировал его предплечьем, обёрнутым тонким слоем природной чакры. Металл зазвенел о мою кожу, и я оттолкнул клинок в сторону.

– Быстрее, – заметил я, отступая на шаг. – Ты тренировался.

– А ты — нет, – огрызнулся он, не скрывая насмешки. – Ты стал слишком полагаться на свои узлы и Распад. А я...

Он разорвал дистанцию и сложил печати намного быстрее, чем я помнил. Его пальцы двигались с отточенной точностью, и я почувствовал, как чакра в нём перестраивается.

– Стихия Воды: Тысяча Акульих Зубов!

Я не успел среагировать. Пол подо мной взорвался фонтаном воды, из которого вырвались десятки акульих голов. Их пасти были усеяны рядами острых, как бритва, зубов, сделанных из сжатой чакры. Они рванули ко мне, стремясь разорвать мою защиту и добраться до плоти.

Я взлетел в воздух, используя левитацию. Акулы последовали за мной, выпрыгивая из водяных столбов, и преследуя меня с нечеловеческой скоростью. Я уклонялся, кружась в воздухе. Каждая из них щёлкала челюстями в опасной близости от меня.

Это ниндзюцу?

Я скосил глаза на Кисаме. Он стоял в центре зала, и из его рук, сложенных в печати, струилась непрерывная чакра, питающая водяных тварей. Но дело было не только в этом. Каждая акула двигалась автономно, словно имела собственную волю. Она меняла траекторию, предугадывала мои движения, загоняла меня в угол.

– Ты разработал это сам? – спросил я, уклоняясь от очередной атаки. Одна из акул задела мой плащ, и ткань разошлась на лоскуты.

– А ты думал, я всё это время просто сидел на месте? – хмыкнул Кисаме. – Я не Дейдара, который ждёт, пока его научат. Я учился сам, наблюдая за твоей манерой боя, и анализируя привычки. Знаешь, в чём твоя главная слабость, Томура?

Я приземлился на балку под потолком, на мгновение замирая. Акулы кружили внизу, ожидая, пока я сделаю следующее движение.

– В том, что ты всегда пытаешься контролировать ситуацию, – продолжил Кисаме, не дожидаясь моего ответа. – Ты анализируешь, просчитываешь и строишь стратегии. Но когда враг делает то, чего ты не ожидаешь... ты теряешь темп.

Он снова сложил печати.

– Стихия Воды: Водоворот Акульей Пасти!

Пол подо мной исчез. Башня, стены и потолок размылись в водяном смерче. Я оказался в центре гигантской воронки, где вода кружилась с такой скоростью, что воздух резал кожу. И в этой воронке плавали десятки, сотни, а может и тысячи акул. Их глаза горели голодом, а зубы были направлены на меня.

Вот это да...

Я почувствовал, как уголки моих губ приподнимаются в невольной улыбке. Кисаме действительно превзошёл себя. Он создал то, что я не мог предвидеть. И это было... восхитительно.

– Хорошо, – сказал я, поднимаясь выше над водяным хаосом. – Ты меня удивил.

Кисаме усмехнулся. В его глазах вспыхнула искра триумфа. Он думал, что застал меня врасплох? Да, безусловно, это было неожиданно, и не буду отрицать – он, чёрт возьми, был близок к победе. Вот только я не собирался отступать просто так.

Я активировал четвёртый узел. Боль отступила, уступая место холодной ясности. Восприятие вышло на новый уровень, и я смог лицезреть капли воды и движение чакры в этом водяном смерче. Я моментально обнаружил слабые места, через которые можно прорваться.

Но я не хотел убивать Кисаме.

Если бы передо мной стоял враг, которого нужно было уничтожить любой ценой, я бы просто сблизился с ним и применил Распад. Конечно, объемы чакры Кисаме давали ему значительную защиту перед моей силой. Я не смогу распылить его также, как это сделал с ослабленным Орочимару, но! Я бы поступил также, как с Ягурой. Обернув костяшки пальцев слоем Распада, я бы просто методично забил его, стирая куски кожи каждым ударом.

Вот только передо мной было не враг. Кисаме являлся моим старым напарником, который ни раз рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня. Я, конечно, не идеальный друг, но решить проблему самым простым способом, убив его, не в моих интересах. К тому же, я знал, как ему помочь.

Мне нужно вырубить его, а затем вывести чужеродную чакру из его организма.

Это было похоже на попытку разобрать бомбу, которая уже взрывается. Но другого выхода не было.

– Пятый узел, – произнёс я, и мир вокруг меня замедлился.

Чакра вспыхнула внутри меня зелёным пламенем. Мышцы напряглись, наливаясь силой, которая ломала границы моего тела. Восприятие стало абсолютным. Я стал видеть намерения, просчитывая траектории за доли секунды.

Акулы рванули ко мне. Ядвигался сквозь них. Каждая из них щёлкала челюстями в том месте, где я был мгновение назад, но я уже был в другом месте. Я проходил сквозь водяной смерч, как нож сквозь масло, оставляя за собой лишь рябь.

Кисаме расширил глаза. Он не ожидал такой скорости. Его руки уже начали складывать новую печать, но я был быстрее.

Я материализовался перед ним в момент, когда его пальцы только начали движение. Мой кулак, обёрнутый плотным слоем чакры, врезался ему в грудь. Кости хрустнули. Кисаме отлетел назад, пробивая стену башни и вылетая на улицу, в дождь.

Я последовал за ним, вылетая из пролома. Кисаме приземлился на площадь внизу, кашляя кровью. Он медленно поднимался, опираясь на Самехаду. Акульи глаза горели яростным огнём.

– Хороший удар, – выдавил он, сплёвывая кровь. – Но этого недостаточно.

Хошигаке поднёс ладони к губам и выдохнул. Из его рта вырвался мощный поток воды, заполняющий собой всю площадь. Вода хлынула во все стороны, заливая улицы, поднимаясь на уровень второго этажа, поглощая всё вокруг.

Я взлетел выше, но Кисаме уже не смотрел на меня. Он опустил голову и вонзил Самехаду в землю. Меч задрожал, и по его лезвию пробежали чёрные линии.

А затем он шагнул в воду.

Его тело начало преображаться. Чешуя начала прорастать сквозь тёмно-синюю кожу с металлическим отливом, покрывающая руки, шею, грудь. На висках проступили жабры, которые с шумом раскрылись, впуская воду. Плавники выросли на спине и предплечьях, делая его силуэт более обтекаемым и хищным. Глаза пожелтели, зрачки вытянулись в вертикальные щели.

Самехада впиталась в его тело, сливаясь с ним, и я почувствовал, как его чакра изменилась, став глубже и холоднее, словно океанская бездна.

– Ты знаешь, Томура, – его голос доносился отовсюду, искажаясь водой, – я всегда был сильнее в воде. Но теперь... теперь я стал единым целом с ней!

Он исчез.

Я даже не успел моргнуть, как он растворился в чёрной глади, которую сам же создал, и я потерял его из виду. Моё восприятие, обострённое пятым узлом, пыталось уловить его чакру, но она была повсюду. Огромная водная тюрьма была пропитана его чакрой, из-за чего отследить его было практически невозможно.

Это плохо.

Я заметил, что вода буквально взметнулась, окружая меня со всех сторон. Еще чуть-чуть и она поглотит меня. Я выставил руки и выпустил волну Распада, формируя барьер и защищая пространство вокруг себя. Вот только Кисаме уже проник в зону действия способности.

Я почувствовал движение за секунду до удара. Подобно акуле он вылетел из воды на бешенной скорости. Рука с пальцами, сжатыми в клинок, была направлена на меня. Я едва успел отпрыгнуть в сторону. Пальцы скользнули по моему боку, оставляя глубокую царапину.

– Тс, – с раздражением выпалил я и отпустил Распад. Его применение было ошибкой. Я не могу тягаться в запасах чакры с Кисаме при всем желании.

Уже через секунду вода окружила меня со всех сторон. Внутри огромной водной тюрьмы царила непроглядная тьма. Я будто бы оказался на дне океана. Регенерация уже закрыла рану на боку.

– Ты не можешь меня достать, – насмешливо заметил Кисаме, голос которого эхом шёл со всех сторон. – Ты быстрый на суше, Томура. Но здесь моя стихия.

Ситуация становилась все более и более опасной. Такими темпами я могу серьезно пострадать. Придется задействовать все свои силы, иначе я и сам погибну и спасти никого не смогу.