Трэш-сказки за Одессу

Глава 1

Грязные тайны Яши Фишмана

Глава эта, пожалуй, самая тёмная в летописи второклассника Яши Фишмана, самого Якова Моисеевича, которого мы вскоре узнаем как писателя трэш-сказок. Она пахнет не свежеиспеченным хеком и не душистым жасмином с Молдаванки, а чем-то запретным, липким, въевшимся в память, как запах паленой резины от самодельных ракет. И началось всё не с громкого скандала, а с тихого, почти неслышного шороха разврата, который Колька, старший пацан со двора, принёс на своих ладонях.

Тот день был обычным одесским днём, полным солнца и криков. Мальчишки собрались вокруг Кольки, как чайки вокруг рыболовецкого судна. И вот он, Колька, выудил из кармана нечто… нечто, что навсегда врезалось в память Яши. Иностранная ручка. Сама по себе – ничего особенного, пластмасса, блестящий колпачок. Но на ней была нарисована женщина в купальнике. Яша, худой, бледный, с вечно сосредоточенным выражением лица (тем самым, что так тревожило его маму - Риву Соломоновну), замер. Он никогда такого не видел. А потом Колька, с наглой ухмылкой, перевернул ручку. И женщина… женщина стала абсолютно голой.

Вокруг раздался гогот. Грубый, заливистый, мальчишеский смех. Они тыкали пальцами, давились от восторга. А Яша… Яша сначала побледнел. Кровь отхлынула от лица, оставляя его белым, как мел. Потом, резко, кровь хлынула обратно, и он вспыхнул, покраснел до корней волос. Его сердце забилось, как птица в клетке, готовая разорвать рёбра. Мир вокруг поплыл. Он не мог дышать. Это было не просто зрелище, это было… вторжение. В его чистый, наивный, хоть и полный фантазий мир. Он отвернулся, не в силах больше смотреть, и, ни сказав ни слова, бросился бежать домой. Бежал сломя голову, не разбирая дороги, только чтобы подальше от этого смеха, от этого изображения, от этого ощущения, что его что-то… осквернило.

Дома он никому ничего не сказал. Как он мог? Мама поднимет крик, папа будет молчать до бури, тетя Циля закатит глаза, а соседи… соседи обсмеют, перешепчутся, сделают вид, что ничего не произошло, но запомнят. Он забился в свой уголок в коммуналке, спрятавшись за старой занавеской, и его трясло. Трясло от увиденного, от ужаса, от какого-то смутного, непонятного ему самому стыда.

Именно тогда Борька и обратил на Яшу внимание. Борька был на год или два старше, плотный, нахальный, с вечной ухмылкой на лице. Ему всегда нужен был кто-то, кто не мог дать сдачи, кто был младше, худее, «вовсе не опасный», как ему казалось. Яша идеально подходил. Тем более, они жили в одном подъезде. Яша – в этом бурлящем котле коммунальной квартиры, где каждый звук, каждый запах, каждый вздох был общественным достоянием. Где жили Гройсманы с их гаммами, Рабиновичи с их шницелями, и ещё множество других «странных персонажей», каждый из которых был по-своему безумен и по-своему дорог Яше.

А Борька… Борька жил в отдельной квартире. С родителями и сестрой. Сестра Борьки, Галя, была уже совсем взрослая, ей было лет пятнадцать. Высокая, с длинными темными волосами и какой-то недоступной грацией, которая одновременно пугала и притягивала младших мальчишек. И именно её честь, её невинность (как казалось Борьке) решил продать этот маленький извращенец.

Как-то во дворе, когда Яша копался в песочнице, что довольно странно для восьмилетнего мальчишки. Но от строил замок для Зайчика Софочки, героини его будущих книг.

Подкрался Борька. Он присел рядом, его дыхание опалило ухо Яши. — Ты… – прошептал он, и голос его был полон такой тайны, такого соблазна, что Яша замер. – Ты хочешь увидеть мою сестру голую?

Яша остолбенел. Его замок, его Зайчик Софочка – всё растворилось. Мозг, привыкший к метафорам и сказкам, не мог обработать такую прямолинейную, такую шокирующую грубость. Увидеть сестру Борьки… голую? Что это значит? Зачем? Он покраснел, как помидор. Это было то же самое чувство, что с той ручкой. Чувство вторжения, осквернения. Но отказаться… отказаться означало потерять лицо. Потерять тот «фасон», который он так неосознанно пытался держать перед дворовой шпаной. Потерять ту тонкую нить, что связывала его, мечтателя, с этим жестким, реальным миром дворовых правил. — Хочу, – прошептал он, и голос его был едва слышен. – Наверное, все хотят…

Борька хихикнул. — Наверное, все хотят. Но это будет тебе стоить… целый рубль.

— Ты с ума сошёл! – Яша, кажется, забыл о «фасоне». Рубль! Это же целое состояние! За что? За какую-то… странную вещь? Он искренне не понимал, зачем ему смотреть на голую сестру Борьки. Что это даст? Какие новые знания принесет? Это было абсурдно, но он уже был втянут.

Дети, как и взрослые, порой с головой ныряют в безрассудные поступки, не понимая их истинных последствий. Яша был таким. Он часто участвовал в делах, суть которых ему была непонятна, а последствия – тем более. Он взрывал бутылки с сухим льдом – замороженной углекислотой, от которой земля дрожала, а стекло разлеталось брызгами. Он разводил костры за гаражами, где обжигался, но чувствовал себя героем. Он делал ракетки, скрученные из фольги от шоколадки, с плёнкой внутри, которую поджигал, и ракета, свистя и дымя, летела по странной траектории, а в конце полёта могла даже взорваться. Так, с грохотом и дымом, дети отмечали успехи космонавтики в СССР, чувствуя себя частью чего-то великого и опасного. Было множество других запретных забав, и Яша, несмотря на свою утонченную натуру, всегда был там, на грани, в плену адреналина и стадного чувства.

Вот так и Яша согласился на это предложение, хотя ему и удалось скинуть цену до двадцати копеек. Двадцать копеек! По тем временам это были приличные деньги. На них можно было купить два фруктовых мороженых, стакан газировки с сиропом, плюс одну без сиропа и ещё осталась бы копейка на покупку коробки спичек, которыми можно было поджечь сарай или даже школу, что наполняло сердце мальчишеской радостью, гордостью и уверенностью в завтрашнем дне.

В один из дней, когда Борькина сестра пошла мыться, Борька пригласил Яшу к себе домой. Родителей не было. В квартире царила пугающая тишина. Они, затаив дыхание, прокрались на кухню. Под маленьким окошком в стене, которое вело в ванную, они соорудили некое сооружение из табуреток и перевёрнутого ведра. Шатающаяся, неустойчивая конструкция. С огромным трудом Яша, худой и неловкий, взобрался на неё. Его сердце колотилось в груди, как барабан.

Видно было плохо. Окошко в ванной запотело от пара, превратившись в мутное, молочное стекло. Сначала Яша видел лишь очертания головы Борькиной сестры, её плечо, одну руку, мелькающую в пене. Он стоял, напрягшись, вдыхая запах мыла и страха. И вдруг… В какой-то момент она повернулась. Туман немного рассеялся. И он увидел. Он увидел её грудь.

Это видение, столь быстрое, мимолетное, почти размытое паром, но столь реальное, настолько потрясло его, настолько взорвало его внутренний мир, что он покачнулся. Сооружение из табуреток и ведра задрожало, потеряло равновесие. И с грохотом, оглушившим его в полной тишине квартиры, Яша рухнул вниз. Упал, ударившись о кухонный пол.

Испугался не только он. Борька, стоявший рядом, в тот же миг метнулся к двери комнаты, словно заяц от волка, и с треском захлопнул её, заперевшись изнутри. Он бросил Яшу одного, наедине с его ужасом и грохотом.

Ужасу Яши не было предела. Он лежал на полу, не в силах пошевелиться, его легкие отказывались дышать. Он думал, что его тут же схватят. Мама Борьки, вернувшись с работы, найдет его, пристыженного, лежащего у ванной. Его с треском выгонят из октябрят, а может быть, даже из школы, лишат всех значков и грамот. Нет, хуже! Наверное, посадят. Посадят в колонию для малолетних преступников. Он был абсолютно уверен, что заслуживает этого. Заслуживает каждую крупицу наказания за этот «гнусный поступок».

Но ничего не произошло. Из ванной донёсся лишь тихий вздох и плеск воды. Сестра только слегка ахнула, услышав грохот, но потом, видимо, решив, что это кот уронил что-то, продолжила дальше мыться. Других жителей в этой квартире, слава богу, в этот раз не было – родители ушли на работу.

Яша, дрожащий, как осиновый лист, медленно поднялся. Словно вор, он прокрался к входной двери, открыл её, вышел на лестничную площадку и побежал. Бежал до самой своей коммунальной квартиры, до своего единственного спасения от этого чужого, страшного мира. Добежав, он забился в самый дальний, самый пыльный уголок коммунальной кухни, за старый сундук, и свернулся там калачиком. Это было потрясение. Не от физического падения, а от осознания того, что он, Яша Фишман, способный на такие низкие, такие грязные поступки. Это видение, это падение, этот грохот в пустой квартире – всё это оставило глубокий, незаживающий след в его маленькой, чувствительной душе. Но и за сундуком ему не дали уединиться. Страшное лицо лицо с блестящим стальным зубом, увидел он через пальцы которыми пытался защититься от этого чудовищного мира. Женщина похожая на ведьм склонилась над ним. Ох! Лучше бы это была ведьма. С ней хоть как-то можно было бы договориться. Но это была баба Клава, блатная королева и ужас всех соседей.

— Что ты тут делаешь? Маленький извращенец, — прошипела она, пригвоздив его мутным взглядом.

Яша от ужаса грохнулся в обморок.

Глава 2

Безумная семейка в коммуналке

Яков Моисеевич Фишман, каким мы его знаем – то ли гений, то ли чудак с Привоза, – не родился таким. Он был выкован в горниле одесской коммунальной квартиры, где каждый день – это новый акт драмы, а каждый сосед – персонаж из будущей трэш-сказки. Вглядитесь в эту старую, выцветшую фотографию: маленький Яша. Его глаза уже тогда, в свои неполные семь лет, хранили недетскую печаль и какую-то удивительную сосредоточенность. Он стоит, принаряженный, аккуратно зачесанный, словно собрался на экзамен по жизни, а не просто сфотографироваться для школьного альбома. Этот серьезный, немного потерянный взгляд – окно в его детство, мир, где смех смешивался со слезами, а любовь была так громка, что могла оглушить.

Его родители… Ой, не дай Бог, чтобы такие были у кого-то! Мама, Рива Соломоновна, была не просто женщиной – она была явлением. Молодая, стройная, с пышными тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, и глазами, сияющими, как две звезды на Привозе. Она была красавицей, такой, что соседи, да и просто прохожие, сворачивали шеи, удивляясь, как такой Моня Фишман, скучный и невыразительный, с вечно недовольным выражением лица, умудрился заполучить такое сокровище. Рива Соломоновна жила искусством. Она пела, нет, не пела – голосила так, что дрожали стекла, а штукатурка сыпалась. Она танцевала танго, фламенко, даже какой-то неизвестный африканский танец, от которого соседи вскакивали с кроватей, думая, что началось землетрясение. И она играла! На аккордеоне, на гитаре, даже на скрипке, которую держала как швабру, но извлекала из неё такие душераздирающие звуки, что даже коты на крыше собирались, чтобы послушать.

Её любовь к Яше была безгранична, но проявлялась она в виде постоянного эмоционального цунами. — Яша! Мой маленький пирожочек с маком! – могла закричать она, так что по всей коммуналке разносилось эхо.

– Ты опять не съел свой шницель! Шо ты делаешь со своей жизнью, дитя?! Ты ж худющий, как спичка! Ты хочешь, чтобы мама с горя умерла, а папа пошел на Дерибасовскую пить горькую?!

Яша, сидящий за столом, сжимал в руке ложку, его маленькое сердце сжималось от этого напора. Он ел, запихивая в себя еду, чтобы не вызвать очередной приступ оперной арии от мамы.

— Мама, я ем! – жалобно тянул он.

— Ешь?! Это ты ешь?! Это ты делаешь одолжение своей Риве Соломоновне, которая ради тебя готова на всё?! Я ж тебе этот шницель своими руками отбивала, Моня вчера полдня на Привозе его выбивал! Он от любви к тебе так старался, а ты… Ты ж меня в гроб загонишь, дитя!

Папа, Моня Фишман, был её полной противоположностью. Человек-тишина. Он умел молчать так выразительно, что воздух в комнате становился густым, а атмосфера – давящей. Он не кричал, он давил взглядом, пока Рива Соломоновна не взрывалась: — Моня! Ну шо ты молчишь, как рыба об лёд?! Скажи что-нибудь! Скажи своему сыну, шо он должен есть! Или шо он должен быть инженером, а не выдумывать всякую ерунду про зайчиков, которые разговаривают! Ты ж хочешь, чтобы он был человеком, а не… И тут Моня мог взорваться. Его гнев был редок, но страшен, как одесский ливень. Он мог хлопнуть кулаком по столу, так что посуда подпрыгивала, и его короткое, громогласное: «Рива! Хватит!» – было страшнее маминых истерик. Яша в такие моменты прятался под столом, сжимаясь в комочек. Он боялся папиного гнева, потому что он был непредсказуем, в отличие от маминых предсказуемых драматических выпадов. Моня мечтал, чтобы сын стал инженером, «как все нормальные люди», а не «витал в облаках» со своими «глупостями». Он не понимал, что для Яши эти «глупости» были единственным спасением от их «нормальности».

А ещё были родственники. О, это был отдельный цирк с конями! Дядя Фима, с его вечными анекдотами, которые он рассказывал с таким трагизмом, будто речь шла о гибели Титаника, а не о встрече двух одесситов. Он мог начать: — Ну шо, Яша, ты слышал? Приходит к раввину еврей… – и тут он начинал плакать от смеха ещё до кульминации. – Ой, не могу! Это ж надо такое!

Тетя Циля, мамина сестра, приходила каждую субботу, чтобы устраивать «смотрины» Яши. Она оценивала его худобу и бледность, громко сокрушалась: — Шо, дитя, тебя совсем не кормят? Ты ж худющий, как спичка! Это ж позор на весь Привоз! Рива, ты куда смотришь?! Ты ж дитя доведёшь до истощения! Он же у тебя такой… нежный!

Яша ненавидел эти субботы. Он чувствовал себя выставочным экспонатом, который все рассматривают, щупают и оценивают.

Вся их жизнь протекала в одной, большой, но тесной комнате коммунальной квартиры на Молдаванке, которая казалась Яше центром мироздания. За тонкой перегородкой слышались споры соседей, их жизнь, которая была не менее безумна, чем жизнь его собственной семьи. Не редко там происходили такие сценки:

Яша (сидит за обшарпанным столом, пытаясь нарисовать зайчика в тетрадке, шепчет сам себе): Зайчик Софочка, ты будешь жить в замке… с башенками… и с морковкой…

Тетя Циля (врывается на кухню с тарелкой в руках, громогласно): Рива Соломоновна! Ваш Яша опять весь сахар слизал с оладий! Я вчера насчитала ровно двенадцать ложек сахара в банке, а сегодня – десять с половиной! Это ж не мальчик, а муравей какой-то!

Рива Соломоновна (мама Яши, высовывается из-за занавески, с бигуди в волосах): Циля Моисеевна, не кричите, как на Привозе! Мой Яша – ребенок творческий, ему для вдохновения сахар нужен. И вообще, кто вчера мой кусок хлеба с маслом доел? Я на вас смотрю, Циля, и удивляюсь!

Тетя Циля (возмущенно, потрясая половником): Я?! Хлеб с маслом?! Да я на диете, мне доктор сказал – только кефир и мечты! А ваш Яша, между прочим, вчера у моих гераней землю копал! Говорит, там клад зарыт!

Яша (поднимает голову, невинно): Тетя Циля, я не копал, я… исследовал! Вдруг там сокровища пиратов? А герань ваша все равно засохла, я ее спасал!

А ещё была баба Клава. Ой, шо вам рассказать про бабу Клаву, нашу блатную королеву с Молдаванки? Это ж не женщина, а легенда, ходячий детектив с привкусом пивной и папирос. Я вам клянусь, всё, шо расскажу, — чистая правда, своими глазами видел, своими ушами слышал, а слухи в Одессе, сами знаете, быстрее ветра летают. Баба Клава была, как говорил наш сосед Сёма, «жёстче каторги, но с душой шире Черного моря». Никто толком не знал, откуда она взялась. Поговаривали, шо сидела, то ли за карты, то ли за махинации с сахаром в войну. Но когда она выплыла в наш двор, вся в чёрной косынке, с глазами, как два привозных арбуза, все сразу поняли: эта мадам — не из тех, кто борщ варит и бельё развешивает. Хотя бельё, между прочим, она сушила с таким шиком, шо тётя Роза Марковна, наша местная экспертка по стирке, только вздыхала: «Галочка, ты видела? У Клавы простыни, как из Израиля, без единой складки! Как она это делает?» А Галина ей: «Роза Марковна, не думайте даже! Это ж Клава, она, поди, и простыни на зоне гладила».

Жила Клава в нашей коммуналке, в комнате с окном на двор, где вечно орал Лёнечка, наш трубач-самоучка. Лёнечка, между прочим, был палачом всего двора. Представляете, пацан, который два раза брал академку в консерватории, но вместо скрипки выбрал трубу! И не просто трубу, а такую, шо от её звуков кошки под лавками выли, а стёкла дрожали. Он, бывало, начнёт дудеть — снизу вверх, как швабра в глотке, а потом ещё и в бубен стучит, будто на Бали шаманит. Как-то Сёма, наш сосед из комнаты напротив, не выдержал. Он, человек спокойный, но с нервами, натянутыми как струны контрабаса, высунулся в окно и заорал: — Лёня, шо ты творишь?! Это не музыка, это атака на нервную систему! Моя собака уже неделю под кроватью сидит, думает, что война началась!

А Лёнечка, весь такой в кудрях, с вдохновенным лицом, отвечал: — Семён, искусство без денег — как труба без воздуха, понимаешь?! Я ж творить должен! Это моя муза!

Ну, Сёма только плюнул и пошёл к Клаве за советом. А Клава, надо сказать, была не только блатная, но и дипломат. Однажды, когда Лёнечка опять устроил концерт, от которого у Яши болела голова, она вышла во двор, неторопливо. Захлопнула шкалик с горла, затянулась папиросой, выпуская кольца дыма, и говорит своим низким, прокуренным голосом: — Скучно, суки. Побегаем? И достаёт кухонный нож — такой, шо им можно было не то шо картошку чистить, а целую банду пугать. Все замерли, даже Лёнечка трубу уронил, а его кудри задрожали. Яша, наблюдавший из своего окна, чувствовал, как по его спине пробегает холодок. Но Клава, ясное дело, не резать никого собралась. Она просто любила театр, любила производить впечатление. Посмотрела на соседей, хмыкнула и говорит: — Лёня, играй дальше, но потише. А то я тебе такую ноту устрою, шо в консерватории не поверят.

И Лёнечка, представьте, послушался! С тех пор дудел так, шо только кошки жаловались, а люди уже терпели.

Но Клава, она ж не только пугала. Когда, нам уже известный мальчик Боря в милицию попал — за какую-то ерунду с друзьями, то ли за драку, то ли за кражу трёх бутылок пива, — Клава пошла разбираться. Вернулась через час, вся сияет, говорит:

— Всё, Розочка, твой Боря дома. Но пусть больше не таскает пиво с ларька, а то я сама его в зону устрою.

Как она это сделала, никто не знает. Поговаривали, шо у неё в милиции свои люди, а может, просто взглядом своим блатным всех построила. Яша тогда подумал: вот бы и ему такую Клаву, которая могла бы его от маминых криков и папиного молчания спасти.

А потом Клава пропала. В один день собрала свои простыни, шкалик, папиросы и уехала. Кто говорил — в Израиль, кто — на зону вернулась, а кто-то клялся, шо видел её в пивной на Дерибасовской, с какими-то типами в кепках. Мы, конечно, её хоронили заочно, на кухне, под борщ и сто грамм. Тётя Роза даже всплакнула: — Такая женщина была, Галочка, такая женщина! Жёстче асфальта, а душа — как море.

А Сёма добавил, подняв стопку: — Если Клава жива, она где-то правит бал. А если нет — то на том свете уже все по струнке ходят. Вот такая она, баба Клава. Легенда нашей коммуналки, блатная королева с ножом и добрым сердцем. И знаете, Яша до сих пор, как увидит простыни на верёвке, думает: а вдруг это Клавины? Потому шо такие женщины, как она, не пропадают. Они просто меняют сцену.

Вся эта безумная семейка, включая и его собственную, и соседей, была для Яши не просто окружением – это была кузница его души. Шум и гам коммуналки, вечные ссоры родителей, анекдоты дяди Фимы, «смотрины» тёти Цили, рев трубача Лёнечки, мудрые (и опасные) советы бабы Клавы – всё это впитывалось в него, как вода в сухую губку. Он боялся раствориться в этом хаосе, боялся быть таким же, как все. Страх, что его внутренний мир, столь богатый и яркий, будет задавлен чужими шницелями и гаммами, был вечным спутником.

Но именно здесь, в этом горниле, он научился видеть. Видеть детали, слышать интонации, улавливать абсурдность ситуации. Он научился прятаться в себе, в своём воображении, где Зайчик Софочка мог разговаривать с селёдкой, а фикус давал философские советы. Школа стала для него не просто местом учёбы, а убежищем, где он мог дышать полной грудью, где его «глупости» не осуждались, а поощрялись. Там, среди строгих правил и аккуратных тетрадей, он мог быть другим. Учительница русского языка, Эстер Львовна, старая, мудрая женщина с добрыми глазами, сразу заметила искру в этом тихом, серьезном мальчике. Она не ругала его за «несоответствие теме», а поощряла, видя в нем будущего Мастера Слова. Она называла его «маленький Бабель» и это была его первая, самая важная победа. Признание. Не крики, не молчание, а признание его уникальности.

Эти победы были редкими, но яркими вспышками света. Как тогда, когда его рассказ про «Воробья-хулигана с Дерибасовской» выиграл школьный конкурс, и директор, толстый, солидный мужчина, похлопал его по плечу: «Молодец, Фишман! Вижу, ты весь в отца! Атаман!». Он тогда не понял, почему его сравнили с отцом, но гордость распирала.

Но были и разочарования, горькие, как несвежая килька в томате. Когда он принес домой свою первую «сказку», написанную от руки, про Зайчика Софочку, которая сбежала из зоопарка и устроила революцию на Привозе. Мама прочла, всплеснула руками: «Шо за бред?! Зайчики не устраивают революций! Тебе что, кушать нечего, чтобы такую ерунду писать?! Иди лучше к папе, помоги ему гайки крутить, от тебя хоть польза будет!» Эти слова жгли его больнее любой двойки. Он тогда понял, что его внутренний мир – это его секрет, его сокровище, которое он должен беречь от посторонних.

Именно тогда, в тишине своей комнаты, под грохот соседских шницелей и вопли мамы, Яков Моисеевич Фишман начал строить свой мир – мир трэш-сказок. Он брал всю эту одесскую сумасшедшинку, весь этот хаос, всю боль и разочарования, и переплавлял их в слова. Слова, которые были абсурдны, смешны, а порой и очень грустны, но всегда – правдивы. Потому что они были выстраданы этим мальчиком с серьезным взглядом, который научился видеть сокровища там, где другие видели только мусор, и находить смысл там, где царил полный хаос. Его родители и родственники, сами того не ведая, стали его первыми, самыми яркими музами. Ведь именно они подарили ему тот самый «кофе судьбы», который разбудил в нем великого рассказчика.

Но в тот же вечер, когда Яша, вдохновленный этой мыслью, решил перебрать старые отцовские инструменты, он обнаружил нечто, что не вписывалось в образ скучного инженера. Под верстаком, среди пыльных гаечных ключей и болтов, стояла старая жестяная банка из-под монпансье. Она была тяжелой. Внутри, помимо горсти старых советских копеек и каких-то иностранных монет, он нашел несколько писем, написанных на тонкой, пожелтевшей бумаге. Яша вытащил одно, развернул его и почувствовал запах давно забытого парфюма. Буквы на бумаге были… арабскими. Яша не понимал ни слова, но замирал, глядя на причудливую вязь, и чувствовал, как по его спине пробегает холодок. Он смотрел на спящего в кресле отца, на его спокойное, изможденное лицо и понимал, что человек, который умел молчать так выразительно, хранил в своей тишине куда больше историй, чем он мог себе представить. И эти истории были не сказками. Они были ключом к прошлому, о котором Яша не имел ни малейшего представления. К прошлому, которое, возможно, не закончилось.

Глава 3

Тайна голубого конверта

Пока Яша Фишман, побледневший и опустошённый, переживал о том, что он увидел Борькину сестру голую, и терзал себя вопросом, достоин ли он после такого быть пионером, в семействе Фишманов происходили куда более значительные перемены. Перемены, которые обрушились на маленького Яшу как снег на голову посреди жаркого одесского лета. И первыми об этих переменах сообщил ему, конечно же, всё тот же Борька – источник всех Яшиных бед и «просвещений».

Как-то раз, во дворе, где Яша пытался отмыть с рук воображаемую грязь после «инцидента», Борька подошёл к нему с видом заговорщика.

— Эй, Фишман! – шепнул он, прикрывая рот ладонью, хотя вокруг не было ни души. – У тебя мамка беременная?

Яша вздрогнул. Слово «беременная» прозвучало для него как заклинание из старой, непонятной книги. Он понятия не имел, что это значит. Он привык, что мама Рива Соломоновна то поёт, то танцует, то кричит. Но «беременная»? Это было что-то новое. — А что такое… беременная? – удивился Яша, его глаза-оливки распахнулись.

Борька закатил глаза, словно Яша спросил, откуда берутся облака. — Ну ты даёшь, Фишман! Ты действительно не знаешь, или притворяешься, как всегда? Ты ж типа умный!

Яша, конечно, действительно не знал, что такое «беременная», но признаваться в этом было не резон. Это означало признать себя полным дураком перед Борькой, а этого Яша вынести не мог. — Да я, в общем-то, знаю, что это такое, – гордо, но чуть дрожащим голосом заявил Яша, – но немножко забыл. Напомни мне, пожалуйста, для… для точности формулировки.

Борька хмыкнул и, чувствуя себя профессором медицины, во всех подробностях, не стесняясь в выражениях, поведал несчастному Яше эту тайну. Он рассказал о животе, который растёт, о детях, которые там появляются, и о родах, которые он описал так, что Яша почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Когда Борька закончил, Яша стоял, оглушённый, его мир перевернулся. — Так что… у меня теперь будет братик? – прошептал он, пытаясь осознать масштаб катастрофы. — Либо братик, либо сестричка, – подтвердил Борька, с удовлетворением глядя на потрясённого Яшу. – Главное – пополнение! Меньше внимания тебе, больше – новому!

Предсказания Борьки, как ни странно, сбылись с поразительной точностью. Через несколько месяцев в семействе Фишманов, которое и так напоминало филиал цирка, появилось прибавление. У Яши родился братик. И это была катастрофа. Не в смысле, что братик был плохой, нет. Он был… просто орущим существом, которое требовало внимания 24 часа в сутки. Если раньше всё крутилось вокруг Яши – его оценки, его шницели, его выдумки про зайчиков, – и он привык быть в семье в центре внимания, то теперь на него почти не обращали внимания. А если и обращали, то только с бытовыми просьбами, от которых его воротило. — Яша! Мой золотой! Сбегай в магазин, купи молока! – кричала мама, укачивая орущего младенца. — Яша! Ну что ты сидишь, как истукан? Начни убирать квартиру! – бурчал папа, пытаясь сквозь грохот младенца прочитать газету.

«Убирать квартиру?!» – Яша был в шоке. Такого он никогда в жизни до этого не делал! Его мир, где он был центром вселенной, рухнул. Он ходил мрачный и оскорблённый, чувствуя себя ненужным придатком к этому орущему свёртку.

Но потом братика не стало. Он проболел всего несколько дней. Его маленький крик стал слабее, потом совсем затих. Тишина, наступившая в квартире, была страшнее любого шума. И однажды Яшу, переодетого в его лучший костюмчик, взяли за руку и повели. Семья Фишманов, бледная, с опухшими от слёз глазами, направилась на кладбище. Яша не понимал всего до конца, но чувствовал, что что-то очень важное, что-то очень плохое произошло. Он думал, что после этого станет лучше, что внимание снова вернётся к нему, что мир опять станет прежним. Но стало только хуже.

Его мама, Рива Соломоновна, почему-то смерти братика обвиняла его папу, Моню. — Это всё ты, Моня! – рыдала она, заламывая руки. – Это твоя наследственность! У вас в роду все такие… болезненные! Ты плохо обо мне заботился! Ты мало уделял внимания младенцу!

Яша слушал и не понимал. Как неправда! Они же вместе только и делали, что качали и кормили это орущее существо! Они не спали ночами! Папа Моня, обычно такой скучный, даже пытался смешить младенца, строя такие рожи, от которых Яше становилось страшно. Но мама всё равно обвиняла. И в их и без того безумной семье поселилась новая, горькая обида.

И вот что странно: мама Яши вдруг захотела поменять паспорт. И поменять национальность. Вопрос национальности в семье Фишманов никогда не поднимался. Они были евреями, и это было так же естественно, как то, что Одесса – это Одесса. Яша, которого всю жизнь окружали дяди Фимы, тети Цили и бабы Клавы, даже не задумывался об этом. — Папа, – спросил Яша однажды вечером, пытаясь заглянуть ему в глаза, но папа Моня, после смерти братика, стал ещё более угрюмым и отстранённым. – А ты… ты какой национальности? — Еврей, – ответил папа, не отрываясь от газеты. — А дедушка? Какой он национальности? — Тоже еврей. — А бабушка и тётя с дядей? — Они тоже евреи, – Моня вздохнул, словно вопрос был не о национальности, а о погоде. Яша озарился. Его глаза-оливки загорелись от нового открытия. — Удивительно! Неужели среди всей нашей семьи я один русский?! – воскликнул Яша, предвкушая, как он удивит Борьку своей эксклюзивностью.

Папа в ответ засмеялся. Это был не весёлый смех Ривы Соломоновны, а какой-то хриплый, надрывный смешок, полный горечи. — Если не хочешь быть евреем, то будешь болгарином, – сказал Моня, откладывая газету. — Как это – болгарином? – Яша был совершенно сбит с толку. — А так. Твоя мать сейчас получила новый паспорт. И в нём написано, что она болгарка. — Почему?! Папа повернулся к Яше, и его взгляд был на удивление чётким, почти грустным. — А во время войны, при румынах, её мама – твоя бабушка, между прочим, – чтобы не быть расстрелянной немцами, за две бутылки самогона выправила себе документы, где она числилась болгаркой. Вот такие дела. Теперь ты можешь стать, как и мама, болгарином. Если, конечно, захочешь.

Для Яши это было потрясением. Сначала голая сестра Борьки, потом смерть братика, а теперь ещё и национальность – как костюм, который можно поменять за две бутылки самогона. Мир становился всё более запутанным и абсурдным.

Дальше – больше. Мама Яши любила на кухне слушать маленький карманный транзистор. Этот транзистор был не просто радиоприёмником, он был семейной ценностью, напоминанием о тех далеких временах, когда Моня, Яшин папа, работал на строительстве Асуанской плотины в Египте. Это было ещё до Яшиного рождения. Именно эта поездка, кстати, и послужила тому, что Яшина мама, Рива Соломоновна, до того никак не обращавшая на скучного Моню внимания, узнав, что он будет работать за границей, вдруг начала проявлять к нему благосклонность. — Моня, ты же будешь там, в чужой стране! – щебетала она, впервые по-настоящему глядя на него. – Ты же будешь скучать по дому! По своей Риве Соломоновне!

В результате этого проявления «благосклонности» Моня какое-то время работал в Египте один, без мамы. Когда Яше исполнился один годик, его передали бабушке – той самой, которая потом будет рассказывать ему о египетских приключениях и которую Яша в какой-то момент даже начал называть мамой. А Рива Соломоновна уехала к папе в Египет и там жила рядом с Асуанской плотиной, в посёлке со странным названием Сахара. Яша всё это знал из рассказов бабушки, которая его очень любила и баловала. Но это было очень давно, ему ещё и трёх лет не исполнилось, когда мама с папой вернулись из Египта. После Египта их жизнь не слишком изменилась, ну, лишь этот транзисторный приёмник да пара золотых колец из низкопробного золота, купленных на местном базаре, напоминали о тех далеких временах. И транзистор был маминой отдушиной. Она слушала музыку, новости, какие-то передачи, мечтая о чём-то, что было далеко за пределами их коммуналки.

И вот, когда однажды Яшина мама случайно оставила транзистор на кухне, какой-то местный террорист из жителей коммуналки – возможно, это были Гройсманы, которым надоели её концерты, или сумасшедшая Клава. Естественно, был испорчен и приёмник, и борщ, и мамино настроение на много дней вперёд. — Моня! Мой транзистор! Моя драгоценность! – кричала Рива Соломоновна, стоя над кастрюлей, из которой торчал облезлый корпус гордой надписью “Sony”.

– Это диверсия! Кто это сделал?! За что?! За что мне это наказание?! - кричала она и слезы капали в и так уж пересоленный борщ.

Вообще, родители после смерти Яшиного братика пытались взяться за Яшино воспитание с утроенной силой, словно пытаясь заполнить пустоту. Отец читал бесконечные, нудные лекции о жизни, о труде, о том, что «мужчина должен быть твёрдым».

— Яша, ты должен стать инженером! – монотонно бубнил он. – Твои сказки – это глупости! Жизнь – это серьёзная штука! А когда видел, что сыну они не интересны, взрывался потоком упрёков и поучений. — Ты что, меня не слушаешь?! Ты опять витаешь в облаках?! Ты хочешь стать неудачником, как твой дядя Фима?!

Мать сначала тоже поддерживала отца, пытаясь быть «серьёзной матерью», но потом постепенно отдалилась. У неё появились какие-то свои дела, какие-то новые интересы, которые она скрывала. Она стала часто уходить из дома, возвращалась поздно, её глаза горели каким-то странным огнём, который не имел отношения ни к Яше, ни к Моне, ни к коммуналке.

В один из дней она была особенно ласкова со всеми в семье и даже с соседями. Она обнимала Яшу, целовала его в макушку, чего давно не делала. Погладила по щеке Моню, отчего тот чуть не выронил газету. Даже тете Циле улыбнулась. Когда она провожала Яшу в школу, её лицо было необыкновенно нежным, почти светящимся. — Яшенька, мой маленький. – сказала она, прижимая его к себе. – У меня к тебе одна очень важная просьба. Она достала из сумочки тонкий, очень красивый, голубой конверт. Яша никогда не видел таких конвертов. Он был такой нежный, такой небесный, что Яша подумал, будто внутри спрятано письмо от феи. — Отдай этот конверт папе вечером, когда он придёт с работы, – попросила она. – Только ему, и никому другому. Это очень-очень важно.

После этого она поцеловала Яшу – поцеловала долго, горячо, в обе щеки, а потом, отпустив его руку, почему-то заплакала. По её красивым щекам текли крупные, блестящие слёзы. Яша не понимал, что происходит, но это было так необычно, так тревожно, что он всю дорогу до школы сжимал в руке голубой конверт, словно это был его собственный секрет, его собственная тайна.

Вечером, когда Яша отдал голубой конверт отцу, Моня Фишман разразился тысячей проклятий. Таких слов Яша никогда не слышал даже от бабы Клавы. — Как она могла это сделать?! – кричал он не своим голосом, его лицо исказилось. – Почему?! Зачем?!

Моня метался по комнате, рвал на себе волосы. Яша, испуганный этим невиданным приступом ярости, тайком, дрожащими руками, подсмотрел, что же там было написано в том письме. Развернув помятый листок, он прочитал всего несколько строчек. Оказалось, что его мать, Рива Соломоновна, устроилась культработником на теплоход и… укатила за границу. Без него. Без папы.

— Так вот почему она хотела стать болгаркой! – кричал отец, бледный как полотно. – Болгарку, конечно, легче принять на работу в пароходство! Как я, дурак, об этом не догадался?! Она же мне врала! Всю жизнь врала!

Яша не понимал всех тонкостей, но смысл был ясен: мама уехала. На теплоходе. За границу. И, видимо, навсегда. Голубой конверт, символ нежности и тайны, оказался вестником расставания. С тех пор отец Моня стал ещё более угрюмым. Его молчание стало ещё глубже, его гнев – ещё безумнее. И разум его начал давать сбои. Иногда он просто сидел и смотрел в одну точку, бормоча что-то про «болгарскую национальность» и «теплоходы». Мир Яши рухнул окончательно, оставив его наедине с безумным отцом, безумной коммуналкой и своей собственной, всё растущей, потребностью придумывать сказки, в которых справедливость всегда торжествовала, а герои не уплывали на теплоходах без прощания.

Через несколько дней, когда Яша уже почти смирился с тем, что его мама уехала навсегда, он решил, наконец, выбросить помятый голубой конверт. Он взял его, чтобы порвать, но нащупал на внутренней стороне письма какую-то неровность. Присмотревшись, Яша увидел, что тонкая бумага конверта имеет двойное дно. Между слоями было вложено что-то очень тонкое. Он аккуратно, стараясь не повредить, надорвал бумагу. И достал маленький, сложенный вчетверо клочок газеты. На нём был вырезан один-единственный абзац, где говорилось об аресте какого-то агента КГБ, который пытался вывезти из страны секретную информацию. И в конце этого абзаца были обведены два слова, написанных от руки: «Пароходство» и «Виктор». Яша не знал, что это значит, но его сердце замерло. И он понял: это не просто письмо о расставании. Это послание.