Трэш-сказки за Одессу - 2

Глава 1

Глава 1. «Запах йода, шипра и забытых приключений»

«Все, что происходит с человеком после четырнадцати лет, не имеет большого значения» — крутилась в голове Яши цитата из какой-то книги, которую он выхватил из папиной полки. Яше пятнадцать, и он уже совсем не тот наивный мальчик из коммуналки, что собирал трэш-сказки о родителях. Теперь его мысли занимала не только очередная история, но и куда более волнующая тайна — Лиля. Лиля из параллельного класса, с которой он сегодня обязательно должен был столкнуться на Ланжероне. Он даже почти убедил себя, что это будет «случайная» встреча.

— Давай быстрее, Яша, пока совсем не сварились, — ныл Наиль, его бессменный спутник в любых авантюрах, от ловли бычков до поиска сокровищ в старых дворах.

Ключ от бывшей маминой комнаты в коммуналке, звякнув, лёг в ладонь Яши. После развода родителей он жил с папой в новой, отдельной квартире, а Рива Соломоновна осталась здесь, в своей привычной коммунальной обители. Сейчас мама была в очередном отъезде, и за комнатой присматривала её сестра Циля — временами даже жила там. Но кое-что — по привычке, а кое-что просто забытое в суматохе переезда к папе — всё ещё оставалось здесь. Например, Яшины любимые плавки. Те самые, в которых он себя чувствовал почти пловцом, а не просто «Яшей Фишманом из третьего парадного».

Подходя к знакомой, обшарпанной двери подъезда, Яша почти не замечал привычных запахов: мокрой штукатурки, варёной рыбы и слегка прокисшего борща. Его мысли были заняты Лилей. Он мучительно выбирал между двумя стратегиями. Первая: забежать в «Универмаг» на углу, где за три копейки автомат щедро опрыскивал каждого желающего ядрёным «Шипром». Запах был брутальный, одесский, и, что уж там, слегка навязчивый. Вторая: пробраться к маминому туалетному столику в её комнате в коммуналке и тайком пшикнуть её дефицитным парфюмом. Запах «Ландыша серебристого», конечно, не был французским, но мама им так дорожила, что он казался Яше чем-то магическим. Наверное, Лиля оценит. Или засмеёт. Или вообще не заметит.

Дверь в коммуналку со скрипом открылась. Знакомый коридор встретил их полумраком и тишиной, лишь откуда-то из глубины доносился слабый, еле уловимый запах нафталина. Но эта тишина была обманчива. Стоило им сделать пару шагов, как из-за приоткрытой двери комнаты Бабы Клавы послышалась музыка.

Яша опешил. Баба Клава, эта каменная глыба, эта блюстительница нравов всего двора, эта женщина, способная одним взглядом отправить на колыму, и… музыка? Да ещё какая-то старая, с хрипотцой. Любительницей музыки она не слыла, скорее уж любительницей скандалов и пересчёта чужих копеек.

Любопытство оказалось сильнее здравого смысла, да и Наиль толкнул локтем: «Слышишь?». Яша осторожно придвинулся к щели в двери.

Внутри царил полумрак. На старом, видавшем виды столе стоял патефон. Его игла нещадно царапала виниловую пластинку, извлекая из неё ностальгическую, щемящую мелодию. Это был Пётр Лещенко. Запрещённый, полулегальный, но до боли любимый одесситами, как и многое другое «из-под полы». И вот, в этом сумраке, Яша увидел Бабу Клаву. Она сидела за столом, в своём неизменном халате, только теперь он казался не просто старым, а каким-то осиротевшим. Перед ней стоял гранёный стакан и наполовину пустая бутылка водки.

Патефон поскрипывал, но слова были отчётливы, проникая прямо в душу:

Пройдет зима, настанет лето,

В саду деревья пышно расцветут.

А мне бедному да мальчонке,

Эх, цепями ручки-ножки закуют.

А мне бедному да мальчонке,

Эх, цепями ручки-ножки да закуют…

Яша никогда не слышал такой смеси лихости и трагизма. В голосе Лещенко звучала тоска по свободе, по далёким берегам, по чему-то навсегда утраченному. И пока пластинка пела, Клава налила себе ещё водки. Прозрачная жидкость плеснула в стакане. Она выпила. И Яша увидел. По сухой, морщинистой щеке, мимо жёстких линий рта, медленно поползла слеза. Одна-единственная, блестящая в полумраке.

Музыка продолжала играть, словно унося Клаву куда-то далеко, в её собственное прошлое, в её собственные «трэш-сказки», которые Яша ещё не успел выудить:

Но я Сибири, Сибири не страшуся,

Сибирь ведь тоже русская земля!

Эх, вейся, так вейся, чубчик кучерявый,

Эх, развевайся, чубчик по ветру!

Так, вейся, вейся, чубчик кучерявый,

Эх, развевайся, чубчик по ветру!

Трагический надрыв голоса Лещенко, отчаянная удаль и эта слеза на лице Бабы Клавы — всё это зацепило Яшу до глубины души. Он забыл про Лилю, про плавки, про Шипр. В этот момент он видел не Бабу Клаву, а её историю, которую она, возможно, никогда и никому не рассказывала.

— Кыш отсюда, малявки! — Вдруг рявкнула Клава, заметив их силуэты в щели. Её голос был хриплым, но таким же мощным, как и всегда.

Яша и Наиль, очнувшись от наваждения, как ошпаренные бросились прочь от двери, вглубь коридора, к комнате Ривы. Сердце Яши колотилось, а в ушах всё ещё звучала надрывная песня.

Дверь в коммуналку со скрипом открылась. Знакомый коридор встретил их полумраком и тишиной. Яша быстро прошёл в мамину комнату, Наиль уселся на старый стул, скептически осматривая комнату. Плавок на привычном месте не оказалось. Яша перерыл комод, заглянул под кровать, где когда-то прятал свои тайные запасы конфет. Наконец, он обнаружил их, сложенными на полке шкафа, рядом с запылившейся шляпкой Цили. Взяв плавки, он потянулся к туалетному столику. Дефицитный флакон «Ландыша серебристого» стоял там, как священный артефакт. Яша осторожно снял крышку, принюхался. Запах был сладковатый, нежный, совсем не такой, как у папиного лосьона после бритья. Он закрыл глаза, представляя Лилю, и уже приготовился сбрызнуть себя, как вдруг…

С кухни послышались крики. Не обычные коммунальные перепалки, а что-то дикое, с необычными звуками, словно кто-то наигрывал неистовую мелодию на огромном барабане.

— Что за чёрт? — прошептал Наиль, подрываясь со стула.

Яша, позабыв про Лилю и про «Ландыш», ринулся за ним. Реальность, как всегда, оказалась громче фантазий, изощрённее всяких домыслов. Коммунальная квартира, эта вечная декорация их детства, гудела, как фронтовая линия перед наступлением. Кухня — эпицентр хаоса — напоминала арену гладиаторских боёв, где вместо мечей мелькали половники, а вместо щитов — крышки от кастрюль.

Яша, хоть и привыкший к сумасшествию коммуналки, всё же замер, когда, зайдя на кухню, увидел картину, достойную его будущих историй. Баба Клара, новая 60-летняя соседка, которую поселили в комнату дяди Миши после его отъезда в Израиль, стояла посреди кухни. На голове у неё, как рыцарский шлем, было надето… мусорное ведро. Её лицо, оскорблённое и красное, выглядывало из-под жестяного края, а Галина, вечная зачинщица всех драк, размахивая половником, методично лупила по ведру, издавая те самые «барабанные» звуки.

— Клара, ты шо, опять свою капусту в мое ведро чистила? — Голосила Галина, а каждый удар по ведру эхом отдавался в кухне эхом. — Это ж моё мусорное ведро, а не твой личный сортир!

Соседи, рассевшиеся по стульям и прислонившиеся к стенам, как зрители в амфитеатре, подбадривали:

— Давай, Галя, ещё! Покажи ей, где раки зимуют!

— Добавь огня, Галька! Пускай знает своё место!

Баба Клара, или «Броня», как её теперь называли за «шлем», лишь нечленораздельно мычала из-под ведра. Яша, прижав тетрадку, которую всегда носил с собой для внезапных идей, к груди, почувствовал, как в нём загорается искра. Это был сюжет! Не просто ссора, а настоящая одиссея коммунального котла, где каждая кастрюля хранила тайну, а каждый половник мог стать оружием.

В этот момент сцена замерла, прерванная неистовым рыком, от которого задрожали банки на полках:

— А ну, суки, разойдись по шконкам! — заорала Баба Клара, её голос был похож на скрежет несмазанных ворот. — Кто не понял, на шматки порежу!

Она рванула с головы злополучное ведро. На макушке Клары, прилипшие к редким волосам, болтались ошмётки капусты и скользкие селёдочные хребты, которые теперь стали частью её боевого убранства. Зрители, увидев это «украшение», не смогли сдержаться и весело, заразительно засмеялись. Но смех тут же оборвался.

Клава была неумолима. С глазами, горящими безумным огнём, она двумя мощными рывками схватила Галину и ещё одну самую рьяную «болельщицу», стоявшую рядом, за шиворот. С дикой силой она стукнула их лбами. Глухой удар сотряс кухню. Обе женщины, ошарашенные и кряхтящие, рухнули на пол. Потом, со вздохами и стонами, кое-как поднялись и, не глядя ни на кого, побрели по своим комнатам, словно привидения.

Клава повернулась к оставшимся соседям, которые уже начали было расслабляться, предвкушая продолжение представления. Её взгляд был жёстким, как старый матрас, набитый кирпичами.

— А вы шо расселись, хотите, чтобы я и вам устроила «Лебединое озеро»? — в её голосе сквозила такая угроза, что мурашки побежали по Яшиной спине.

Те поняли. «Лебединое озеро» в исполнении Клавы точно превратится в «Траурный марш» Шопена, причём не в метафорическом, а в самом что ни на есть буквальном смысле. Соседи, бледные и притихшие, предпочли тоже ретироваться, бесшумно исчезая в своих комнатах.

Яша и Наиль, ошарашенные, стояли посреди опустевшей кухни. Запах «Ландыша серебристого» был напрочь выбит из головы. В голове Яши, вместо мыслей о Лиле, теперь плясали капустные очистки и звучал барабанный бой по мусорному ведру. Сглотнув, Яша быстро закрыл квартиру на ключ. Сегодня он точно напишет об этом. Эта «трэш-сказка» требовала немедленной записи. А потом они с Наилем, молча переглянувшись, пошли по направлению пляжа Ланжерон, в надежде, что там будет чуть спокойнее.

Глава 2

«Ланжеронские миражи и бутерброды с секретом»

Яша и Наиль, оставив за спиной притихшую после скандала коммуналку, быстрым шагом направились к Ланжерону. Сердце Яши всё ещё колотилось, но уже не от страха, а от предвкушения. От жгучего желания увидеть Лилю, которое перебивало даже послевкусие от коммунального «Лебединого озера».

Пляж встретил их привычной какофонией: крики чаек, шум прибоя, гомон отдыхающих и вездесущие возгласы торговцев, предлагающих всё — от горячей кукурузы и семечек до вареных рачков. Воздух был напоен запахом соли, нагретого песка и… надежды. Яша огляделся. Море было как всегда ласковым, синим, манящим. Они скинули вещи и, не сговариваясь, ринулись в прохладные волны.

Плавать Яша любил. В воде он чувствовал себя свободным, лёгким, почти невесомым. Волны смывали тревоги, мысли о Бабе Клаве улетучивались, уступая место мечтам о Лиле. Наиль, как всегда, плескался рядом, пытаясь догнать Яшу, но тот был быстрее. Они долго ныряли, брызгались, наслаждаясь тёплой водой.

Выбравшись на берег, мокрые и довольные, они пошли искать место, чтобы расстелить полотенца. В этот момент их окликнул знакомый голос:

— Эй, Фишман! Наиль!

Это был Борька. Он заметно вытянулся и не был уже таким увальнем как в прежде, загорелый, с вечно растрёпанными волосами и хитрецой в глазах. Рядом с ним стоял угрюмый, просоленный дядька с веслами и в высокой резиновой обуви.

— Мы тут с дядей Гришей на бычков идём, на лодке, — глаза Борьки горели азартом. — Хотите с нами? Полный отвал башки, обещаю!

Наиль уже загорелся, повернувшись к Яше с вопросительным взглядом. Но Яша решительно покачал головой.

— Нет, Борька, мы тут… загорать будем.

— Загорать? — Борька искренне удивился. — Так Лиля же где-то здесь должна быть! Ты ж её ждёшь!

Яша почувствовал, как к щекам приливает жар. Борька ляпнул это так буднично, будто речь шла о погоде.

— Откуда ты знаешь, что она придет сюда? — Яша постарался выглядеть как можно более равнодушным, хотя внутри всё сжалось.

Борька пожал плечами. — Так мне Ленка сказала. Та, что с тобой в классе. Она вчера с Лилькой болтала, вот и слышала. Ну, так что, на бычков?

Яша покачал головой. Если Лиля действительно здесь, он не променяет эту встречу ни на каких бычков.

— Нет, спасибо, Борька. Ты иди. А мы… тут.

Борька, махнув рукой, поспешил за дядей Гришей к лодке. А Яша с Наилем расстелили полотенца на горячем песке.

Рядом с ними, расстелив цветастый плед, расположилась шумная компания. От них несло запахом свежих помидоров, чеснока и чего-то аппетитно-копчёного. В центре сидел толстый мужчина с блестящей лысиной и добродушным лицом, который со смаком, рассказывал, как он делает свои знаменитые бутерброды: — Вот, берёте вы, значит, селёдочку. Не ту, что по рубль шестьдесят, а по рубль тридцать копеек! Она не сильно жирная, самое оно. Режете её аккуратно, филешечками. Намазываете на черный хлебушек хорошее сливочное масло с базара, щедро так. Сверху — кусочек селёдочки. И вот секрет — тоненькое-тоненькое колечко лука. Ну, чисто бриллиант! И знаете что? Это вам, мадам, будет вкуснее любой икры! А икра, кстати, тоже есть — из кабачков и баклажанная! Мы же не из ниоткуда. А ещё брынзочка, помидорчики… Эх, Одесса!

Дядька откусил большой кусок от бутерброда и выпил поморщившись стопку чего-то крепкого.

Яша слушал вполуха, продолжая высматривать Лилю среди толпы. Но Наиль, сидящий рядом, начал беспокойно ёрзать.

— Яша, я проголодался… — проныл он. — У меня аж в животе урчит, от его рассказов.

Яша попытался успокоить его:

— Да ладно тебе, Наиль, мы же недавно завтракали. Потерпи немного.

— Нет, Яша! — Наиль вскочил. — Я хочу домой! Я не могу так! Этот дядька… он меня доконает. Хочу есть!

Яша застонал. Разоряться? Сейчас? Когда Лиля может появиться в любую секунду? Но Наиль был неумолим, и с его животом спорить было бесполезно. Вздохнув, Яша махнул рукой. Он поднялся и подошёл к ближайшей торговке, которая, кряхтя, тащила огромную плетёную корзину.

— Кукуруза горячая, сладкая! Кому кукурузу? — распевала она.

— Четыре штуки, пожалуйста, — Яша протянул рубль, почувствовав, как часть его «денег на кино» испаряется.

Четыре варёных кочана, горячих и ароматных, перекочевали в его руки. Они вернулись на полотенце. Яша щедро посыпал кукурузу солью из маленького бумажного кулька скрученного из газеты, которую выдала торговка. Они вгрызлись в сладкие зёрна. Вкус был простым, но таким родным и знакомым. И пока Яша жевал кукурузу, он продолжал высматривать Лилю, надеясь, что она всё-таки появится, и этот рубль на кукурузу не будет потрачен зря.

Яша и Наиль, доев горячую, хрустящую кукурузу, почувствовали, как солнце припекает всё сильнее. Наиль снова засобирался домой, но Яша был неумолим. — Я пойду прогуляюсь, — говорит Яша, бросая взгляд на бескрайний пляж. — Может, встречу кого-нибудь из наших.

На пляже Ланжерон царил хаос. Масса народу. Тела всех форм и размеров теснятся под солнцем, крики торговцев кукурузой и пахлавой сливаются с шумом прибоя. Яша, сжимая в руке полотенце, начинает свой «дозор». Он методично обходит ряды загорающих, вглядываясь в каждое девичье лицо, пытаясь уловить знакомый силуэт. Ему кажется, что Лиля должна быть где-то здесь, среди этих «русалок», выбравшихся на берег.

Он видит старых знакомых из их школы, смешных туристов, семейные пары, которые уже успели обгореть на солнце и разругаться, и даже соседку из его двора, которая, судя по всему, пришла сюда, чтобы читать нотации всем отдыхающим. Яша уворачивается от летящего мяча, спотыкается о чью-то раскинутую простыню, проходит мимо компании парней, которые громко поют под гитару «Атлантиду», и чувствует, как его надежды постепенно тают, как сахарный петушок на солнце.

Каждый раз, когда ему кажется, что он видит её, это оказывается кто-то другой. Девушка в красном купальнике — не Лиля. Девушка, смеющаяся у кромки воды — тоже не она. Солнце печёт сильнее, запах моря и водорослей, смешанный с лосьоном от загара становится все навязчивее, а Лили всё нет. Яша садится на горячий песок, разочарованно глядя на море. Неужели замысел провалился? И она вообще не пришла?

В этот момент, когда он почти готов сдаться, рядом с ним опускается тень. Яша поднимает голову и видит… не Лилю, но кое-что не менее интересное. Рядом с ним садится старый бородатый мужчина с потрепанной книгой в руках, который начинает громко рассуждать о том, что «Одесса уже не та» и что «настоящие русалки давно ушли в глубокое море, оставив лишь скучных медуз». Яша, хоть и расстроен, не может не улыбнуться. Кажется, его «операция» по поиску Лили не увенчалась успехом…

Но тут, сквозь пёструю толпу, он замечает её. Силуэт. Почти такой же лёгкий и знакомый. Девушка в голубеньком платье, точно в таком, в каком Лиля однажды приходила в школу. Причёска — тоже один в один, эти каштановые локоны, свободно падающие на плечи. Она идёт в сторону пирса, спиной к Яше, и её походка… Да, это точно Лиля! Сердце Яши пропускает удар, а потом начинает колотиться с такой силой, будто он только что пробежал кросс.

Все разочарования последних часов исчезают. Вот она! Он вскакивает на ноги, едва не опрокидывая старого бородача, и бросается ей вслед. Он проталкивается сквозь толпу, обгоняет ленивых отдыхающих, едва не сбивает с ног торговца пирожками. Ещё несколько шагов, вот-вот он её догонит.

— Лиля! — выдыхает он, протягивая руку.

Девушка резко оборачивается. Её глаза… нет, это не глаза Лили. Совсем не те, не того оттенка, и улыбка чужая. Это не она. Это совершенно незнакомая девушка, лишь отдалённо похожая на предмет его мечтаний.

Яша замирает. Щеки вспыхивают. Он чувствует себя полным идиотом. Незнакомка удивлённо смотрит на него, а потом, заметив его смущение, понимающе улыбается и идёт дальше.

Яша медленно поворачивается, чтобы вернуться к Наилю. Солнце всё ещё печёт, но теперь его лучи кажутся не такими тёплыми.

В этот момент, когда он, понурив голову, собирался сделать первый шаг, чья-то тяжёлая рука опускается на его плечо. Яша вздрагивает. Рука стальная, холодная. Он поднимает глаза. Перед ним стоят двое мужчин. Один — тот, что держит его, — высокий, плотный, в старомодном тёмном костюме, который совершенно не вяжется с пляжной атмосферой. Второй, пониже, с тонкими губами и острым взглядом, стоит чуть позади. Оба не улыбаются.

— Пройдём с нами, — говорит высокий, и его голос звучит сухо, без всяких интонаций. Не вопрос — приказ.

Яша чувствует, как леденеет внутри. В его голове проносятся обрывки всех запрещённых анекдотов, всех подслушанных разговоров, всех своих маленьких и больших «преступлений». Он судорожно перебирает в памяти, что он мог такого сделать.

— Я… я ничего не сделал, — выдавливает он из себя, пытаясь высвободиться.

Высокий лишь крепче сжимает его плечо. — А это ты нам расскажешь в другом месте.

Несколько отдыхающих, заметивших необычную сцену, начинают перешёптываться. Самый смелый, толстяк с бутербродами, который до этого рассуждал о селёдке, отваживается вмешаться.

— Чего вы к мальчишке пристали? Что он вам сделал?

Второй мужчина, тот, что с тонкими губами, молча достаёт из внутреннего кармана пиджака красную книжечку. Он лишь на мгновение приоткрывает её, демонстрируя герб и буквы.

— Комитет государственной безопасности, — зловеще произносит он, и эти слова звучат на пляже громче любого прибоя.

Услышав эти слова, все замирают. Шепот стихает. Смех обрывается. Даже чайки, кажется, перестают кричать. Атмосфера Ланжерона, ещё секунду назад беззаботная и солнечная, сгущается, становится липкой и угрожающей. Отдыхающие, как по команде, отводят взгляды, начинают суетливо копаться в своих сумках или делать вид, что очень увлечены морем. Никто больше не осмеливается вмешаться.

Яшу, как беспомощную куклу, ведут через песок. Наиль, увидев происходящее, вскакивает, его глаза расширены от ужаса, но его останавливает предупреждающий взгляд второго мужчины. Яшу ведут к стоящему неподалёку чёрному автомобилю «Волга», который до этого казался просто припаркованным, а теперь выглядит зловеще и чужеродно на фоне пляжного пейзажа. Дверца открывается, и Яшу бесцеремонно заталкивают внутрь. Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая его от солнца, моря и всей его беззаботной, хотя и абсурдной, жизни.

Машина трогается, оставляя за собой лишь облачко пыли и ошеломлённого Наиля.

Глава 3

Между КГБ и… неизвестностью: Странный плен Яши Фишмана

Чёрная «Волга» мчалась по пыльным одесским улицам, подбрасывая Яшу Фишмана на заднем сиденье. Он, в одних плавках, чувствовал себя героем нелепого, но пугающего спектакля, поставленного неизвестным режиссером. Солнце, клонящееся к закату, красило небо в пронзительно-оранжевые тона, но Яше было не до красот. Полотенце, его единственный «щит» от неловкости и холода после моря, отобрали ещё на пляже, и теперь он ёжился, пытаясь прикрыться руками. Каждый ухаб на щербатой дороге отзывался дрожью по всему телу.

Двое мужчин впереди молчали. Тот, что потолще, которого Яша внутренне окрестил «Лейтенантом», вёл машину, изредка бросая на него взгляд через зеркало заднего вида. В его глазах читалась какая-то странная смесь скуки и плохо скрываемого веселья. Второй, худощавый, с острыми скулами и цепким взглядом, которого величали «Майором», сидя рядом, листал какую-то старую папку, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, похожее на причитания. От него пахло несвежим табаком и каким-то слишком сильным, дешёвым одеколоном, вроде того «Шипра», который Яша видел на полках в «Универмаге» и считал уделом парикмахеров и грузчиков.

Яша вспомнил старую одесскую шутку: «С Бебеля, 9, сразу Сибирь увидишь». Хмыкнул.

— Чего лыбишься, малый? — буркнул Майор, не отрываясь от папки, но точно уловив движение. Он тыкнул Яшу локтем в ребра, совсем не больно, но ощутимо. — Скоро тебе не до смеха будет.

Яша проглотил смешок. Он ожидал, что его везут в центр, к мрачному, серому зданию КГБ, о котором шёпотом говорили, что там прослушивают все телефоны, а люди пропадают без следа, словно испарялись в воздухе. Здание это, с его тяжелыми дверями и вечно закрытыми окнами, всегда нагоняло на него тоску. Но машина, к его удивлению, поехала куда-то в пригород, минуя знакомые переулки и уютные дворики Молдаванки. Затем она свернула на тихую улочку, где вместо мрачных хрущевских пятиэтажек, которые он привык видеть, стояли старые, ветхие дома с облупившейся штукатуркой, подслеповато глядящие на мир щербатыми окнами. Некоторые из них были увиты диким виноградом, придавая им вид заброшенных, но еще хранящих свою историю строений.

«Волга» резко остановилась у невзрачного одноэтажного дома с покосившимся забором, из-за которого торчали кусты сирени и высохшие подсолнухи. «Конспиративная квартира», — подумал Яша, вспоминая шпионские романы Флеминга, которые тайком брал у папы с верхней полки. Он представлял себе что-то более… секретное, что ли. Этот дом скорее походил на дачу провинциального бухгалтера.

Его вытолкали из машины и повели внутрь. В коридоре пахло сыростью, затхлым деревом и тем самым дешёвым одеколоном, что исходил от майора. Под ногами скрипели половицы. Лейтенант вошёл в комнату первым, оставив Яшу с майором в узком проходе. Из комнаты доносились странные, едва различимые звуки — то ли скрип, то ли бормотание, похожее на «кья-кья, кья-кья». Яша напрягся, пытаясь определить источник, но ничего не мог разобрать. Вспомнил наставления Лёнечки, своего друга, который однажды попал в милицию за кражу нескольких бутылок пива из киоска и чуть не вылетел из-за этого из политеха. Лёнечка, повторяя слова своей бабы Клавы, наставлял его с видом бывалого рецидивиста: «Яша, запомни главное: говори мало, ври складно, не верь их обещаниям. Они тебе и золотые горы пообещают, лишь бы ты что-то подписал».

Лейтенант вернулся из комнаты, кивнул майору: «Всё в порядке». Его глаза блеснули странным огоньком, словно он только что вышел из цирка.

Яшу втолкнули в комнату — довольно просторную, но неуютную, с ободранными обоями, некогда изображавшими крупные розы, а теперь лишь напоминавшими о них блеклыми пятнами. У единственного окна стоял старый, массивный шкаф, заваленный пыльными коробками с пожелтевшими этикетками, на которых ничего нельзя было прочесть. В центре комнаты — потёртый стол, покрытый скатертью в пятнах, и пара шатких стульев. Майор указал на один из них, и Яша сел, чувствуя, как холод сырого дерева пробирает сквозь тонкие плавки, вызывая мурашки по коже.

В комнате стоял очень странный запах, что-то знакомое, но неуловимое. Не запах пыли, не запах старой мебели, а что-то другое. Яша попытался вспомнить место с похожим запахом, но не смог. Это был запах чего-то дикого, животного, но приглушенного.

— Имя, фамилия, где учишься? — начал майор, открывая потрёпанную папку, исписанную по краям карандашом.

— Яков Фишман, школа номер пятьдесят девять, восьмой класс, — ответил Яша коротко, сцепив руки на коленях, как учил Лёнечка.

Майор прищурился, его взгляд задержался на Яшиных плавках.

— Ирина Суслятина. Знаешь такую?

Яша замер. Ирка Суслятина! Та самая, что вечно мутила тёмные делишки — то украдёт деньги за корону Черниговских князей из милиции, то продаст билеты на несуществующий концерт Ротару, то набьет морду старшекласснику, который был ее на голову выше. Яша знал ее как никто другой. Он одно время был у неё на побегушках, то ли рабом, то ли адъютантом. Вспоминать об этом не хотелось, тем более здесь, в этой странной комнате, где пахло дикой птицей.

— Знаю, — осторожно сказал Яша, стараясь придать голосу максимально равнодушное выражение. — Учимся в одной школе. Пару раз болтали на переменке. Про музыку, про всякое…

— Про «всякое»? — Майор резко повысил голос, его тон стал до неприличия грозным. — А ну, рассказывай, что за «всякое»! Про её папашу в порту, про мамашу в магазине, про их делишки!

Яша почувствовал, как потеют ладони. Что-то в этих двоих было не так. Он вспомнил, как однажды видел настоящих КГБшников, когда его допрашивали на счет тех злополучных шуток в КВНе. Те были холодные, точные, как ножи, их движения были отточенными, взгляды — пронзительными. А эти… эти переигрывали, как актёры школьного КВН, которым не хватило таланта. Лейтенант то и дело косился на майора, будто ждал подсказки, его глаза бегали по комнате, избегая прямого взгляда. А майор слишком громко возмущался, слишком театрально хмурил брови, заламывал руки, как опереточный злодей.

— Да не вру я! — Яша решил тянуть время, вспоминая Лёнечкин анекдот про КГБ, который тогда ему показался непонятным, но теперь вдруг обрёл смысл. — Болтали про «Песняров», про Ротару. Ирка хотела в лагерь поехать, в «Орлёнок», вроде… — он специально добавил эту деталь, чтобы проверить реакцию.

— Врёшь! — Майор хлопнул по столу так, что шаткие стулья подпрыгнули. — Товарищ лейтенант, займитесь им!

Лейтенант шагнул к Яше с деревянной линейкой в руке — самой обычной, школьной, с выцветшими цифрами. Дал пару шлепков по коленям. Больно, но несерьёзно, скорее обидно. Яша возмутился:

— Да вы чего! Я комсомолец, советский человек! Какое право вы имеете?

— Изменник ты, а не комсомолец! — рявкнул майор, срываясь на почти истерический крик. — Пиши, что знаешь про Суслятину! Всё пиши!

Он сунул Яше лист бумаги, вырванный, кажется, из блокнота в клетку, и шариковую ручку с некачественной пастой, которая писала через раз. Лейтенант, бурча себе под нос что-то вроде «опять эта возня», неохотно развязал Яшины руки, стянутые его же полотенцем. Узел был хитро завязан, но, по правде сказать, особого желания сопротивляться у Яши и не было.

Яша решил косить под дурачка. Почему-то не к месту вспомнился, так до конца им не понятый, анекдот про КГБ: «Идёт мужик по улице, видит — на столбе объявление: „Требуются сотрудники в КГБ“. Задумался, подходит, читает дальше: „При себе иметь документ про высшее образование, незапятнанную биографию и три килограмма золота“. Мужик возмущённо: „Высшее образование, биография… понятно. Но три килограмма золота — зачем?!“ Голос сзади: „А вот с этого и начинается допрос!“». Его размышления прервал голос майора:

— Давай, малец, пошевеливайся.

— Да, да, я сейчас. Все напишу, — покорно ответил Яша.

Он начал старательно выписывать, как Ирка хвасталась новенькой пластинкой Ротару, как они спорили, лучше ли она, чем Пьеха, и как она мечтала о пионерском лагере — все это он ходу выдумал, чтобы лист не был пустым. Добавил, как покупал колбасу в Иркиной мамаши в магазине, расписывая дурацкие подробности: какой жирной была та колбаса, как неряшливо её заворачивала продавщица в серую бумагу, и как долго Иркина мамаша считала сдачу.

Протянул бумагу майору, тот схватил лист, пробежал глазами и побагровел. С яростным рыком он разорвал его писанину на мелкие клочки, которые осыпались на пол, словно конфетти.

— Издеваешься, Фишман?! Сейчас запоёшь, как птичка! Он кивнул лейтенанту, тот занёс руку для нового удара, его лицо выражало уже не скуку, а нетерпение.

Но тут в коридоре раздался шум — громкий, резкий, как будто пнули консервную банку или опрокинули что-то металлическое. Дверь распахнулась с треском, и в комнату ворвался мужчина с двуствольным ружьём наперевес. Высокий, с жёстким, обветренным лицом, он вскинул ствол и выстрелил. Грохот выстрела оглушил Яшу, заставив его вжаться в стул. Запах пороха ударил в ноздри, смешавшись со странным животным запахом комнаты.

Выстрел застал лейтенанта врасплох: резкий укол в бок, словно пчелиное жало. В ту же секунду по рукам пошло горячее онемение. Он попытался броситься вперед и ударить нападающего, крикнуть, предупредить подельника, но язык стал тяжёлым, а звук застрял в горле. Он все же смог сделать пару шагов навстречу мужчине с ружьём, но голова наполнилась свинцом. Он видел, как лампочка в комнате плывёт и тускнеет, слышал, как гудит в ушах, и чувствовал, что больше не может держать себя на ногах. Тело обмякло, и он рухнул на пол, словно пустой мешок, а темнота свалилась на него, как чёрный занавес.

Несмотря на весь ужас происходящего, Яша вдруг вспомнил, где он чувствовал подобный запах. Это был запах зоопарка. Вольеры с хищными птицами. Запах мяса и перьев.

За спиной стрелка, который стоял теперь посреди комнаты, опустив ружьё, вошёл другой мужчина — невысокий, с длинным носом и лукавой ухмылкой, скрытой в уголках губ. Он выглядел как персонаж из старого одесского анекдота, этакий пройдоха, но взгляд его был острым и оценивающим.

— Ну, Мутный, попался, — сказал он, глядя на майора, который, побледнев, не мог произнести ни слова. — Думал, спрячешься? А вот мы тебя таки достали!

Из-за ширмы, что стояла в углу комнаты, послышались беспокойные клекочущие звуки, странный, неземной крик, напоминающий тот «кья-кья», который Яша слышал ранее. Звуки были сильными, мощными, полными дикой энергии.

Глава 4

Глава 4. Танец теней и перьев

Яша сидел, вжавшись в шаткий стул, с глазами, полными ужаса, готовый орать от страха. Грохот выстрела всё ещё звенел в ушах, а запах пороха, смешанный с едким духом зоопарка, душил, словно невидимая петля. На полу, бесформенной грудой, лежал «лейтенант» — тот, что ещё недавно размахивал школьной линейкой, будто она была жезлом следователя. Его тело не шевелилось, и Яша был уверен: это конец. Настоящая пуля, настоящая смерть. Рядом, в старом кресле, «майор» — Мутный, как его назвали, — пытался сохранить лицо, но его потное, багровое от страха лицо выдавало всё: он был не грозным КГБшником, а загнанным в угол мелким жуликом. Яша не мог отвести взгляд от неподвижного тела на полу.

«Убили, — билось в голове. — Прямо при мне. А я теперь следующий?» Сердце колотилось, как барабан который сошел с ума, а мысли путались, цепляясь друг за дружку: Лиля, Ирка, Баба Клава, и теперь — этот кошмар, который он не мог даже вообразить для своих «трэш-сказок».

Мутный дёрнулся, его дрожащая рука потянулась к ящику стола. Яша, чьи нервы были натянуты, как струны на Ленкиной гитаре, заметил блеск металла — револьвер, старый, будто из фильмов про гражданскую войну. Мутный сжал его, но пальцы дрожали, выдавая панику.

Носатый пройдоха не испугался вида оружия.

— Не дергайся, а то мой дружок Шило размажет тебя по стенке, — с усмешкой сказал он.

Оружие еще сильнее задрожало в руке псевдо-майора.

— Если будешь и дальше мандражировать, то часом нажмешь курок, а это тебе не к чему. Положи пушку на стол и давай с тобой поговорим, как мужики.

«Майор» все еще сомневаясь положил револьвер рядом.

— Вот и славно. Хоть одно правильное решение с твоей стороны.

— Сема я не виноват, Ирка Суслятина клялась, что деньги у этого фраера! Вот мы и взяли его на живца! — выкрикнул Мутный, тыча пальцем в сторону Яши. Его голос сорвался на визг, как у дворового кота, которого прижали к стене.

Сема с лукавой ухмылкой, лишь хмыкнул, будто услышал старую одесскую байку. Он, с длинным носом и хитрыми глазами, казался героем анекдота, но в его движениях была уверенность человека, который знает, как выкрутиться из любой передряги.

— Деньги? — Сёма расхохотался, и его смех был резким, как звон бубенцов. — Мальчишка, ты серьёзно думаешь, что этот пацан в плавках таскает Иркины миллионы? Мутный, ты не просто идиот, ты король идиотов!

— Но Ирка, сказала…

— Она хоть и бешеная, но если ее прижать то она еще не то тебе расскажет. Впрочем нам нет никакого дела, ни до Ирки, ни до это мальчишки. Нам нужно наше, а не твои сказки. — Он кивнул в сторону ширмы, за которой раздавались клекочущие звуки.

Мутный, с глазами, полными отчаяния, пробормотал:

— Мы их кормили, Сёма, клянусь! Заботились, как о родных!

— Чем кормили, сволочи? — рявкнул Сёма, и его голос стал жёстким, как удар половника по мусорному ведру. — Говядиной из магазина? Ты хоть знаешь, что эти птицы от твоей говядины сдохнут?

— Они… не ели её, — выдавил Мутный, и глазки его забегали.

— Слава богу, они умнее тебя! — Сёма сплюнул на пол.

— Васька Крученый с Гамарника обещал за них тридцать тысяч баксов, давай поделим эти бабки и разойдемся миром.

— Ты, образина, чуть не угробил это сокровище! Они стоят в десять раз дороже! Я на их поимку, дрессировку, ухлопал больше чем тридцать штук зелёных. А ты подло их украл! Я с такими лохами как ты делов не делаю!

Мутный, словно загнанный зверь, снова потянулся к револьверу, но тут стрелок — крепкий, обветренный мужик по имени Шило, как назвал его Сёма, — среагировал молниеносно. Раздался звук выстрела, и из ствола его странного ружья вылетел дротик. Мутный дёрнулся, револьвер выпал из его руки, скользнув по полу под шкаф, а сам он, закатив глаза, обмяк в кресле, как рыба, выброшенная на берег.

Яша замер. «Ещё один!» — пронеслось в голове. Он был уверен: это конец. Дротик, пуля — какая разница? Мутный мёртв, и теперь эти двое разберутся с ним, как со свидетелем. Холодный пот стекал по спине, а запах зоопарка — перьев, мяса, дикой свободы — стал невыносимым. «Кья-кья» за ширмой звучало всё громче, словно птицы чувствовали его страх.

Сёма, не обращая внимания на Яшино оцепенение, кинулся к ширме. С ловкостью, которой позавидовал бы любой карманник, он откинул ткань, открыв три клетки на грубом деревянном стеллаже. Внутри сидели белые кречеты — гордые, с острыми клювами и глазами, горящими, как угли. Их перья блестели в тусклом свете лампочки, а клекот был полон дикой, необузданной силы.

— Мои красавцы! — воскликнул Сёма, и его голос, только что резкий, стал мягким, почти отеческим. — С вами всё в порядке, мои хорошие! — Он обернулся к стрелку:

— Шило, тащи коробки!

«На хрена им коробки?”— подумал Яша. „Неужели в коробках перевозить птиц лучше, чем в клетках? “

Гриша Шило отложил ружьё — теперь Яша заметил, что это не обычное оружие, а какое-то странное — и вытащил из своего рюкзака несколько картонных коробок, перемотанных изолентой. Открыв одну, он поставил ее на стол. Яша увидел содержимое: аккуратно нарезанные куски мёртвых крыс, уложенные, как деликатесы в гастрономе. Яша почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но Сёма, не моргнув глазом, начал кормить птиц, приговаривая:

— Кушайте, мои дорогие, кушайте. Это вам не тухлая говядина, которой вас пытались отравить.

Яша, пытаясь хоть как-то разрядить ситуацию и унять собственный страх, выпалил:

— Это же белые кречеты! Я про них писал в «Знамя коммунизма»! Читал в энциклопедии, вырезал статьи…

Сёма взглянул на него, прищурившись, и хмыкнул:

— Читал я твою заметку, Фишман. В «Знамени». Много напутал, но для школьника сойдёт. Молодец, что пишешь о зверях и птицах.

Яша, осмелев от этого неожиданного комплимента, но всё ещё дрожа от мысли об «убийствах», выдавил:

— А меня… тоже убьёте? Как их? — Он кивнул на неподвижного «лейтенанта» и Мутного, чьи тела казались ему мёртвыми.

Сёма расхохотался так, что кречеты в клетках встрепенулись.

— Убьём? Да ты что, пацан! Что мы душегубы какие-то? — Он хлопнул себя по колену. — Это ж не пули, а усыпляющие дротики! — Он кивнул Грише, который, ухмыляясь, поднял «ружье». — Шило, расскажи ему.

— Транквилизаторы, — буркнул Гриша Шило, подавая Сёме очередную коробку с крысами. — Для зверей. Ну, и для таких, как эти, — он кивнул на Мутного, — тоже сгодится. Проснутся утром с головной болью и не вспомнят, что было. Чистая работа, без крови.

Яша почувствовал, как будто с плеч свалился мешок с картошкой. Никто не убит. Никто! Он вытер пот со лба, ощущая, что мокрые волосу совсем слиплись и его всего знобит. Глупо, конечно, но облегчение было таким сильным, что он чуть не рассмеялся. Мутный и его подельник — просто жулики, а не КГБшники, и теперь они спят, как младенцы, под действием дротиков. Но радость быстро сменилась новой тревогой: что дальше?

— А теперь, — сказал Сёма, закрывая клетки, — проваливай, малец. И забудь, что здесь видел.

Яша шагнул к двери, но замер, осознав, что стоит в одних плавках, с полотенцем, валяющимся где-то на полу.

— Как я пойду? — пробормотал он. — В таком виде? Милиция меня сразу загребёт.

Гриша Шило хмыкнул:

— Сделай вид мол с пляжа, что ли, идёшь? Прикройся полотенцем и вали.

— Какой пляж? — Сёма покачал головой. — До моря километров двадцать. В таком виде он точно до первого патруля дойдёт, а нам это надо?

Он повернулся к Грише. — Шило, найди ему что-нибудь.

Гриша порылся в шкафу, вытащив помятую клетчатую рубашку и штаны, которые были Яше велики, но всё же лучше, чем ничего. Яша натянул одежду, подвязав брюки узлом от полотенца. Запах нафталина и табака смешался с тем самым зоопарковским духом, но он был благодарен за любую защиту от ночного холода. Обуви для него не нашлось, да и ладно

— Садись в «Волгу», — скомандовал Сёма. — Отвезём тебя ближе к дому. А то ещё влипнешь, а нам объясняться с милицией неохота.

Яша, всё ещё в прострации, сел на заднее сиденье «Волги». Гриша Шило занял место водителя, а Сёма остался в доме, бормоча что-то кречетам. Машина тронулась, и Яша смотрел в окно, где мелькали тёмные улицы, освещённые редкими фонарями. Мысли путались: Ирка, кречеты, Мутный, Сёма и Гриша Шило. Это была не просто «трэш-сказка» — это была целая эпопея, от которой у Яши кружилась голова.

— А Ирка-то тут причём? — спросил он тихо, почти шёпотом, не ожидая ответа.

Гриша, не отрываясь от дороги, ответил:

— Ирка? Она влезла в аферу с деньгами, которые Мутный должен был передать за птиц, тому хрену, что у нас их украл. Думал, ты в курсе, потому и устроил этот маскарад. Но ты, похоже, просто мимо проходил. — Он взглянул на Яшу через зеркало. — А раз видел кречетов, придётся нам с тобой ещё поболтать. Не бойся, не убьём. Но и болтать лишнего не советую.

Яша сглотнул. Ирка и деньги? Её вечные схемы, пластинки, контрабандные джинсы из порта — всё это теперь складывалось в какую-то дикую головоломку. Он вспомнил Лилю, Ланжерон, свои глупые мечты о «случайной» встрече, и подумал, что эта ночь перевернула его жизнь с ног на голову. «Волга» мчалась по Одессе, а Яша, глядя на тёплые огни города, чувствовал, что его новые «трэш-сказки» только начинаются.

Глава 5

Три ящика апельсин

Яша вновь ехал в чёрной «Волге» по вечерним, уже немного остывшим улицам Одессы. Рядом сидел Гриша Шило и напевал что-то себе под нос, как будто не он недавно стоял с дымящимся ружьем, — какую-то одесскую мелодию.

Яше уже не было так страшно, как вначале этого сумасшедшего дня, когда он попал в лапы жуликов, выдававших себя за кгбшников, а потом эти выстрелы и кречеты. На самом деле, теперь было даже интересно. Жизнь, которая минуту назад казалась концом света, вдруг превратилась в шпионский фильм, где он был невольным, хоть и босым, главным героем.

Тут в нём проснулось старое, писательское любопытство. Яша решил начать с невинного вопроса.

— А что это вы напеваете?

Гриша Шило, не переставая мурлыкать, ответил:

— Из оперетты. «Белая акация». Она про море, про любовь, про Одессу…

— О! Я тоже знаю эту оперетту! — обрадовался Яша. — Там же Яшка-буксир угощает девушку конфетами, а она его…

— Тузик, — отозвался мужчина, не уточняя подробностей.

Да, именно так назывались конфеты героя оперетты, которого играл Михаил Водяной.Яша помолчал ещё минутку, тихо переваривая эту информацию, и спросил:

— А вы зверей очень любите?

Гриша хмыкнул, глядя в зеркало заднего вида.

— Ну, как тебе сказать, Яша. Не так чтобы очень. Больше птицами интересуюсь. Помню, в моей жизни… был один интересный случай с канарейками, да и не только с ними, — улыбнулся Григорий.

— Вы засмеялись. Вспомнили что-то интересное? — не унимался Яша. Ему не терпелось узнать про контрабанду птиц.

— Да так. Один случай, — отмахнулся Шило. Он смотрел на мелькающие в свете фар улицы, но его память уже скользила по морской волне, возвращаясь к тому самому, первому птичьему провалу.

Заказ был не совсем обычный: три канарейки-«атласистки» (самого редкого, по тем временам цвета) для высокопоставленной дамы из Румынии. Нужно было переправить их из Одессы в Констанцу по морю. Тогда просто так, на частной яхте, в Румынию не пускали. А у Сени была связь на морском буксире, который ходил в Констанцу. Сеня его, молодого ещё Гришу, туда помощником матроса записал, по блату. Ну, он и поплыл.

— Гриша, это тебе не ящики с мандаринами, — предупреждал его Сеня, как будто сам никогда мандаринами не занимался. — Эти птицы нервные. И очень дорогие!

— Сеня, успокойся! — отмахнулся он тогда. — У меня супер план.

План был идиотский, конечно. Канарейки ехали не в клетках, а в… трех больших, спелых апельсинах. Гриша аккуратно вынимал мякоть, делал крошечные отверстия для воздуха, сажал туда птиц и паковал апельсины в сетку с настоящими, свежими мандаринами. На пристани пограничник только улыбнулся: «Бортовой паёк? Ну, Гриша, без цитруса одесский моряк — никуда!» Кивнул и пропустил.

На буксире его качало. На судне Гриша тайком доставал канарек кормил и поил их. Так он дошёл до Констанцы. Выгрузился, довез груз до условленного места, какого-то жуткого, пропахшего рыбьим жиром склада. Стоял, ждал человека от дамы. Апельсины-то в тепле, да еще он их на таможне пару раз примял. Морская вода, брызги, тряска…

И вот тут началось. Один из апельсинов, который был, видимо, немного тоньше, не выдержал. Он лопнул!

Из треснувшей оранжевой скорлупы, прямо над ящиками с гнилыми овощами, выпорхнула канарейка. Яркая, как солнечный блик, она заметалась под пыльными стропилами склада, испуганно чирикая. Гриша в ужасе схватился за голову. Он думал: «Ой-вэй! Сеня меня закопает! Моя ты апельсиновая дельтапланеристка, как ты меня подвела!»

Вторая, испугавшись его криков, проклюнула дырку в своем апельсине и, как из пушки, вылетела наружу — на подоконник. А третья… третья, очевидно, была самой умной. Она проклевала дырку в кожуре, высунула голову и начала есть оставшуюся мякоть, крича на весь склад: «Гриша! Воды! А ещё льна или рапса!»

Он схватил сачок для ловли камбалы, который нашел там же на складе, и начал гоняться за первой, размахивая им и крича на нее, как на капризного ребенка: «Иди сюда, божественное перышко! Ты стоишь, как две хороших лодки, а ведешь себя, как бесплатный воробей!»

Поймал. Запихнул в пропитанный запахом мандаринов карман. А вторую… вторую потерял из виду. Он не мог искать там долго, нужно было уходить. Две птицы доехали. Одна ушла в Румынию сама. На разведку.

Когда пришёл человек от дамы, Гриша передал ему только две птицы.

— Парень, где третья?! — спросил тот.

Он пожал плечами, выдумывая на ходу: — Она нам не нужна. Мы же не хотим, чтоб нас поймали, как тех попугаев, которые кричали про «золото» на таможне? Это была цитата из старого анекдота, но румын скорее всего не слишком хорошо понимал по-русски и в ответ промолчал.

Гриша не доставил груз полностью. Деньги получил, но долг остался. И тот тип, вместо того чтобы просто его кинуть и недоплатить, смекнул. Ему не столько канарейки были важны, а другая услуга.

Он и говорит: «Ладно, парень. Забудем про этот долг. Но ты мне теперь должен кое-что другое».

Вот так Гриша, вместо того чтобы вернуться к своим обязанностям матроса, ввязался в совсем другую историю. С тех пор он и получил кличку «Шило». Из-за этой «иголки» в заднице, которая вечно ищет приключения.

— А вы давно с Семёном знакомы? — прервал его воспоминания Яша.

— Ну, что ты пристал насчёт Семёна, как будто в милиции работаешь?

— Да нет, просто он мне показался человеком хорошим. Хорошо, разбирающимся в птицах. Да и вообще…

Гриша фыркнул.

— Да, он когда-то учился на биофаке в университете.

— Вот здорово. Наверное, сейчас по этой специальности работает?

— Можно сказать и так, — шмыгнул Гриша.

— Вы с ним вместе, что ли, специалисты? По диким соколиным?

— Нет. Это он специалист. А я так себе, — отрезал Гриша.

Тут машина вдруг начала странно чихать и остановилась. Гриша постучал ногтем по стеклу бензобака. Тот вроде был ещё полон наполовину. Шило вылез из машины, начал копаться под капотом, потом полез в мотор и бензобак. Открыв крышку бензобака он плюнул под ноги и заорал на всю улицу. Видимо русских слов ему для описания ситуации не хватало и он употреблял все какие знал:

— Что за халоймес, происходит? Ну понятно эти шлимазлы на всю голову отбитые, но где были мои глаза? И почему со мною вечно такая непруха?

— Что-то случилось, машина поломалась? — осторожно спросил Яша.

— Да нет, машина в порядке, разве что датчик… Бензина нет. Не удосужились эти придурки даже как следует заправить, — мрачно сказал Гриша.

Яша понял, что датчик бензобака работал неправильно, что, в общем-то, было нормой для старой «Волги».

— Что же теперь делать? — спросил Яша. — Может быть, я просто пешком домой пойду? Ну, я хоть и босиком, но хоть какие-то рубашка и штаны есть. В темноте, возможно, никто внимания не обратит.

— Да стой ты! — остановил его Гриша. — Я должен был к одному человеку заехать, чтобы он забрал Сеню с этой квартиры. Все три клетки в эту машину не вмещались.

— Ну так хорошо. Позвоните ему и скажите.

— Дело в том, что у него нету телефона. А так как всё это может затянуться, те два гаврика могут очухаться и натворить там бед. В общем, так. Я дойду к Семёну, чтобы ему помочь, а ты… А ты отправишься на одну квартиру.

— Какую ещё квартиру? Я лучше домой пойду.

— Я сказал пойдешь на квартиру, значит пойдешь! Мы с тобой теперь одной веревочкой связаны.

— Пойду. А далеко это?

— Да ладно, не переживай. Минут за сорок дойдёшь.

— Какую квартиру? Меня же туда никто не пустит!

— Это вообще-то не квартира, а частный дом. Улица долгая 23. И сделаешь так, что тебя туда точно пустят. Слушай сюда. Я тебе напишу адрес на бумажке. Это адрес вот этой квартиры, где кречеты. Надо туда приехать. И ты, когда подойдёшь к этому частному дому, позвонишь специальным образом: два коротких звонка, один длинный. Подождёшь немного и опять: два коротких, один длинный.

— Если он всё-таки не подойдёт?

— Подойдёт. Он меня точно ждёт. И ты этому мужчине, который подойдёт, скажешь: «Привет от тёти Гали». Уловил?

— Ну да, запоминаю: «От тёти Гали».

— Он спросит: «От той, что живёт в Бердичеве?» А ты ответишь: «Нет. От той, что в Ужгороде». И тогда дашь ему эту бумажку с адресом и скажешь, что Птицелов просил его подъехать за тремя ящиками апельсин.

У Яши чуть не вырвался вопрос, что это за «ящики апельсин», но он промолчал, поняв что это такой шифр. А Гриша продолжил, будто прочитал его мысли.

— Ну вот. Отправляемся туда.

— А Птицелов это вы? — спросил Яша.

— Птицелов — это Сеня.

Яша взял бумажку с нацарапанным адресом. С трудом прочитал её при свете луны.

И он пошёл в направлении, которое ему указал Гриша.

Действительно, идти пришлось минут сорок. Всё это напоминало какой-то шпионский фильм с элементами клоунады. Яша босиком в старых не по размеру штанах и рубашке посреди тёмной Одессы, идущий к контрабандистам с шифровкой про «тётю Галю».

Он позвонил, как ему было велено: два коротких, один длинный. Подождал немного и позвонил опять.

Из частного дома, который выглядел как крепость с высоким забором, вышел заспанный, небритый мужчина.

— Кто там? Кого еще черт принес! — грубо спросил он.

— Вам привет, — закричал Яша. — Вам привет от тёти Гали!

— И что, из Бердичева?

— Нет, нет! Той, что, из Ужгорода.

Мужчина посмотрел на Яшу в таком наряде, как на привидение.Но все же открыл дверь калитки и пропустил парнишку внутрь.

— Ну и что тебе надо? — подозрительно спросил мужчина.

—Мне ничего, но Птицелов сказал, что вам надо забрать три ящика апельсин, вот по этому адресу.

Яша протянул бумажку с адресом. Мужчина прочитав адрес и услышав, что мальчик здесь по заданию Птицелова — повеселел.

— Ага, все-таки удалось их выследить?

— Да.

— А посылка от Надежды Львовны тоже там?

Яша ничего о посылке не знал и замотал головой. Мужчина посмотрел на него и, видимо, понял, что ляпнул лишнее.

— Ладно, пацан, передал, можешь идти.

Но тут на шум вышла женщина. Увидев Яшу, одетому как чучело да еще и без обуви, она запричитала:

— Ой, куда же он пойдёт на ночь-то глядя! Три часа ночи! Мальчик, как тебя зовут?

— Меня зовут Яша.

— Так вот, Яша, давай ты ночуешь до утра? Я тебе какую-нибудь обувку дам, да и какую-нибудь рубашку приличнее, а то это как будто с помойки вытащили…

Яша сначала было воспротивился, но потом подумал, что идти отсюда до дому долго.

— Тётя, а вы мне четыре копейки на троллейбус не дадите? — спросил он.

— Конечно, дам. А куда тебе?

— Я, понимаете, на Молдаванке живу.

— Ого, — сказала тётя. — Отсюда далековато. Не знаю, какой троллейбус, а вот трамвай там недалеко ходит, который от нас идёт. Но ночью он не ходит, а пешком добираться тебе отсюда часа четыре.

— Ну ладно, тогда утром дадите мне три копейки, и сэкономите ещё, — сказал Яша.

— Хороший мальчик, — улыбнулась тётя.

Утром она нашла ему какую-то футболку, старые шлёпанцы, накормила завтраком и дала ему двадцать копеек. И Яша, наконец, отправился домой.

Дома все были на ушах. Моня, отец Яши, узнав от Наиля, что сына забрали в КГБ — перепугался. Он собрал передачу, а потом помчался на улицу Бебеля, 9. Но там ему сказали, что никаких сведений о задержанных они не дают, лишь записали данные Мони и Яши. Позвонил он и Риве, та сказала, что узнает по своим каналам, перезвонила и сказала, что Яши в КГБ нет. Это внесло новый сумбур в их отношения, и Моня был чрезвычайно расстроен и не знал, что делать дальше.

Но теперь Яша, благополучно вернувшийся домой, сидел за кухонным столом. Всё стало хорошо. Почти.

— И где же ты был, сынок? — спросил папа, стараясь говорить спокойно.

— Пап, я… я ходил за вдохновением, — ответил Яша, снимая шлёпанцы. — Я познакомился с новыми, интересными людьми.

— Что с людьми из КГБ? Они же тебя забрали?

— Это были жулики.

— А что за интересные люди? Откуда они?

— Они из другой организации.

— Ничего не понимаю. Но позвони маме и скажи, что ты нашелся. Хотя, лучше я сам ей позвоню.

— Хорошо папа. Как знаешь.

Глава 6

Глава 6. Крысы, пластинки и охота на кречета

Семён плюхнулся в старое кресло, которое заскрипело, будто готово было развалиться под ним. Квартира, где недавно Мутный и его подельник разыгрывали свой спектакль с фальшивым КГБ, теперь была пуста, если не считать клекота кречетов за ширмой. Гриша Шило укатил с Яшей, а Семён, обшарив каждый угол — от пыльного чердака до сырого подвала, — наткнулся на находку: жестяную коробку из-под монпансье, набитую пожелтевшими письмами и парой мятых фотографий. Он хотел копнуть глубже, но мысли унесли его в прошлое, в ту Одессу, где он ещё не был Птицеловом, а просто Сёмой с биофака.

— Эх, Сёма, как же тебя угораздило? — пробормотал он, закрывая глаза.

Память закрутила старую пластинку. Осень, первый курс, колхоз под Одессой. Запах спелых помидоров, пыльные поля, потные сокурсники, таскающие ящики. Семён тогда вызвался помогать грузчикам — ночная работа, с десяти вечера до двух утра, трактора, груженные урожаем.

— Тяжело, но по-мужски, — говорил он себе, подсчитывая заработанные за месяц тяжелой работы восемьдесят рублей. Для парня без отца, с матерью, тянувшей двоих сыновей, это были неплохие деньги.

Но всё пошло наперекосяк на Привозе.

— Сёма, айда на сходку! — звал Боря Коган, сокурсник, вечно знавший, где достать что-то заграничное. — Там сейчас новые зарубежные пластинки завезли! Пойдём, не пожалеешь! Деньги у тебя же теперь есть?

— Боря, я хочу куртку брату купить, матери надо помочь.Пойдем, но я просто гляну, на новинки, — отмахивался Семён, но всё равно пошёл.

На Привозе было шумно: торговки орали про свежие помидоры, несколько молодых людей толкались в тихом закутке. Это и называлось сходкой — местом где раз в неделю собирались любители музыки. Обычно они собирались в парке напротив дворца студентов. Но так как милиция не дремала, то на этот раз решили сменить место. Кто-то просто приходил чтобы пообщаться, кто-то толкал пластинки, джинсы или иностранную косметику из-под полы. В этом месте следовало держать ухо востро. Вместо французкой косметики тебе могли всучить тушь сваренную из мыла и канцелярской туши, тени на Малой Арнаутской делали из школьного мела и акварельных красок. Тут же торговали и вездесущие цыганки:

— Перец, перец, жвачка, жвачка, — звонкими голосами кричали они.

Люди торговались, толкались, ругались и смеялись. Такой одесский своеобразный человеческий водоворот.

Семён, заворожённый обложкой «Роллинг Стоунз», не заметил облавы.

— Милиция! Стоять! — заорали рядом, и толпа рванула врассыпную.

— Боря, что за чёрт? — крикнул Семён, сжимая пластинку.

— Беги, Сёма! — зашипел Коган, но было поздно. Милиционер схватил Семена за локоть.

— Спекулянт, да? — рявкнул мент, вырывая пластинку. — Документы!

— Я просто посмотреть хотел! — возмутился Семён.

— Все вы так говорите, — ухмыльнулся мент. — В отделение!

Семён, кипя от злости, толкнул мента — и получил по лицу так, что синяк потом держался неделю.

— Напал на сотрудника! — заорал милиционер. — Сопротивление при задержании!

В отделении милиции, два каких-то подозрительных типа под диктовку милиционера написали свидетельские показания. Типы эти не были на сходке, они пришли позже прямо в отделение, но они написали, что видели как Семен торговал пластинками и ударил милиционера.

Так Семён оказался в камере. Тесной, воняющей табаком, чифиром и сыростью. Трехэтажные нары явно не могли вместить для сна всех людей, поэтому они спали на них по очереди. За столом сидели зэки, и один, старый, с седой щетиной, держал на плече крысу — огромную, как кошка.

— Первоход, — хмыкнул старик. — Кличка есть?

— Нет, — буркнул Семён, потирая щеку.

— А за что загремел? — спросил здоровяк с татуировкой якоря на шее.

— За пластинку, — честно ответил Семён. — «Роллинг Стоунз». Хотел купить, а они сказали — спекуляция.

Зэки заржали.

— За пластинку? — переспросил старик. — Ну ты даёшь! Раз ты теперь зэк, то в тюрьме у тебя должно быть погоняло.

— Погоняло это что?

— Кликуха значит.

— Это, что вы мне хотите кличку придумать.

— Не я тюрьма должна тебе имя дать.

— Как это?

— Кричи в окошко: «Тюрьма-старушка, дай мне погремушку!»

— Чего? — Семён вытаращил глаза. — Это что, шутка?

— Проверка, — ухмыльнулся татуированный. — Не крикнешь — будешь «погремушкой». Чифир нам заваривать, белье стирать, а надо будет и парашу мыть.

Семён сжал кулаки, но промолчал. Не хотел быть клоуном. Он знал, что если уступишь раз, то потом не отвертишься.

— Тюрьма это школа жизни, только вот аттестатов не дают, — примирительно сказал старик в крысой наливая в свою почерневшую от чая кружку новую порцию чифира. Он начал подкармливать крысу малюсенькими кусочками сала и казалось потерял к Семену всякий интерес.

Но татуированный не унимался.

— Эй, первоход, давай делись. Что есть? Сигареты, бабки, пожрать?

— Ничего нет.

У Семена действительно ничего с собой не было.

— Плохо, очень плохо, не по понятиям ты живешь, с народом делиться не хочешь. Тогда носки мне постирай.

Татуированный демонстративно снял носки и бросил их Семену.

— Тебе надо, ты и стирай. А я не буду.

Все засмеялись.

— Не смог ты нагнуть этого фраерка, Барсук, — сказал старик почесывая крысе живот.

— Тюрьма одних лечит, а других калечит, — со злостью произнес тот кого назвали Барсуком, подбирая носки.

Больше в этот день никто к Семену не приставал.

Ночью татуированный сунул под его матрас самодельный нож — лезвие из консервной банки, примотанное к зубной щётке. На утреннем шмоне его нашли.

— Чья заточка? — рявкнул охранник, потрясая ножом.

— Не моя! — попытался объяснить Семён. — Я такое не таскаю!

— Все вы так говорите, — хмыкнул охранник. — Пятнадцать суток карцера.

Карцер был адом. Маленькая камера в подвале, без окон, с запахом плесени. Семён сидел, прижавшись к стене, и думал, что сходит с ума. Ночью снились кошмары: помидоры с лицами ментов. А потом появилась крыса. Наглая, с блестящими глазами, она пробралась в камеру через слив унитаза. Семен с омерзением смотрел на ее мокрую взъерошенную шерсть. Потом немного успокоившись, подумал, что крыса и он теперь в одинаковом положении. Оба заключены в этот каменный мешок и ничего путного им не светит.

— Ну, чего уставилась? — буркнул Семён глядя ей в глаза.

Крыса не шевелилась, будто оценивала. Он бросил ей кусок хлеба. Она схватила и исчезла. Вернулась на следующую ночь. И ещё через ночь. На десятый день Семён нашёл на полу монетку — блестящую, как новенькая.

— Две копейки? — прищурился он в тусклом свете. — Нет… пять рублей. Золотые. Царские!

На следующий день — ещё одна. Семён понял: крыса приносила их, будто благодарила за хлеб.

— Вот тебе и трэш-сказка, — усмехнулся он, пряча монеты.

Адвокат, нанятая матерью, вытащила его, доказав отсутствие состава преступления. Но в университете его ждал удар.

— Сёма, ты исключён, — сказал декан, глядя в сторону. — Из комсомола тоже. Спекуляция, сопротивление… Нам такие не нужны.

— Но я же… — начал Семён.

— Без «но», — отрезал декан. — Иди, ищи работу, устраивайся сам.

Мать встретила слезами.

— Сёма, я всё отдала на адвоката, — причитала она. — Даже свидетелей через него подкупила, чтобы не явились. А теперь что?

Работы для «спекулянта» не нашлось. Семён, вспомнив крысу и её дары, решил: с животными у него лучше получается. Так он стал Птицеловом.

Он откинулся на спинку плетёного кресла, положил рядом револьвер и задремал. И снится ему что он пивной в окружении друзей и все внимательно его слушают:

«А помните Гришу Шило? Как он укатил как-то в Сибирь? И тот случай в Констанце с канарейками? Так вот, это не про канареек. Это про то, как мой друг Гриша решил сокола царского, кречета, поймать. Самолично. И всё в своей голове, я вам скажу, он это придумал».

Сёма делал театральную паузу, глотал холодное пиво и смотрел куда-то в сторону моря, словно там, в дрожащем мареве, были сибирские просторы.

«Звонит он мне как-то. Голос у него из трубки — прерывистый, замёрзший, будто из вечной мерзлоты доносится. — Сёма, — говорит, — с канарейками провал. Надо что-то радикальное, тем более я людям уже пообещал. Надо кречета. — Гриша, ты с ума сошёл? — я ему. — Сокол — не чижик, ты сам его в клетку не посадишь! — Здесь один проводник, Емельян, рассказывал. Птица, говорит, легендарная. Белый Фантом. Царь-птица. Смелая, на свою территорию не пускает. Человека не боится. Я, Сёма, план придумал».

Сёма засмеялся, во сне и его круглое лицо озарялось доброй улыбкой.

«И представьте, этот одесский выдумщик, этот гений авантюры, что навоображал! Сидит в своей избушке, в метелях да вьюгах, и рисует в уме картину. — Я, — говорит, — надену тот оранжевый пуховик, что ты мне подарил на отъезд. Яркий-яркий, как апельсин. Буду по его тундре ходить, как самый глупый турист. Громко разговаривать, на деревья смотреть, кусты ломать, сугробы пинать. А он, Фантом этот, меня увидит. Разозлится. И кинется сверху, как молния, чтобы прогнать. А я в этот момент…, а я в этот момент его сетью!»

Сёма качал головой, восхищаясь безумием затеи.

— Я ему втолковывал: «Гриш, да он тебя, в твоём оранжевом, за километр увидит! Да он тебя…». Но он уже не слушал. Он уже видел себя покорителем сибирских легенд.

Тут Сёма понижал голос, и его слушатели придвинулись ближе.

«И дождался. Писал мне потом в письме. Я это письмо, как Евангелие, храню. — Понимаешь, Сёма, — писал он, — я его сначала не увидел, а почувствовал. Тишина стала густой. И он летел — белый, огромный, бесшумный. Не птица, а дух тундры. И летел он прямо на меня. Не на приманку, я ведь весь деревянными уточками обвешался, Летит, Сёма, на меня. На оранжевое пятно, оскорбляющее его белое царство. Он пронёсся так близко, что ветер от крыльев сбил меня с ног. Я бухнулся в сугроб и лежал, смотрел в небо. И понял…»

Сёма делал паузу, давая собравшимся прочувствовать весь вес этого сибирского откровения.

«Понял, что я, Гриша Шило, хотел поймать Легенду. Зашить небо в мешок и сдать его под расписку. Это всё равно что продать море. Или этот наш одесский закат. Он написал, что в тот момент, лежа в сугробе, он вдруг ясно увидел совсем другую картину. Что эта птица ему не по зубам».

«Но это, друзья мои, ещё не конец, — добавлял Сёма, закуривая папиросу. — Конец наступил потом. Потому что Гриша, одержимой своей идеей, пошёл к тому самому проводнику, Емельяну. Вошёл в его избу, пахнущую дымом и кожей, и выложил на стол последние деньги. — Емельян, — говорит, — я должен его иметь. Не для продажи, а для… для души. Поймай мне кречета.

Старик долго молчал, чистил свою трубку, смотрел куда-то мимо Гриши. — Поймать-то я поймаю, — наконец произнёс он. — Только царская птица — царская и цена. — И назвал сумму, от которой у Гриши, даже в его горячечном состоянии, похолодела спина. Это были все его сбережения, плюс долг, на который нужно было пахать полгода. — Беру, — выдохнул Гриша. — Беру.

И через неделю Емельян принёс ему большую, обтянутую мешковиной клетку. В ней сидел Белый Фантом. Он не бился о прутья, а сидел неподвижно, и его тёмные глаза, казалось, видели насквозь и Гришу, и избушку, и всю эту затею. Гриша получил свою Легенду. А вместе с ней — долг, который висел на нём тяжким грузом, холодным, как сибирский лёд».

Сёма отпивал последний глоток пива и ставил стакан на стол с тихим стуком.

«Вот так мой Гриша и стал охотником и контрабандистом. Не с канареек, а с кречета. С провала. С падения в сугроб и с нового, страшного долга. Сидит теперь, наверное, где-то далеко в своей избушке, а рядом в клетке сидит его долг — прекрасный, дикий и абсолютно бесполезный. А я тут, думаю: может, и к лучшему всё. Иногда, чтобы найти своё дело, нужно сначала потерять всё, что имеешь».

Стук в дверь вырвал его из сна. Семён схватил револьвер Мутного и подкрался к двери. Сердце его стучало, как будто хотело выпрыгнуть из груди. Было предчувствие надвигающейся беды.

— Кто там? — рявкнул он.

Глава 7

Глава 7. Долги и «Надежда Львовна»

В ответ раздался такой знакомый и в месте с тем тревожный голос, от которого Семена бросило в дрожь:

— Открывай, что ли, это я!

Дверь со скрипом отворилась, впустив в прокуренную комнату не только Ирку Суслятину, но и весь тот особый, вызывающий дух бесшабашности, что всегда вился вокруг неё. Она стояла на пороге, заложив руки в карманы кожаной куртки, с насмешливой ухмылкой, не скрывавшей, однако, стальной хватки в глазах. За её спиной маячили несколько крепких парней с обрезами, чьи лица ясно говорили: «Мы здесь не для дискуссий о Пушкине».

Семён почувствовал, как волосы у него дыбом встали. Ирка Суслятина. За все годы, что он торговал птицами и водил с криминалом, он выучил простую истину: её появление всегда означало одно — проблемы. Большие, неразрешимые, с кровью на стенах проблемы. «Ну что, Сема, попал, как воробей в силок!»

— Ну что, Птицелов, не ждал? — протянула Ирка, окидывая взглядом комнату: клетки с кречетами, храпящих на полу «майора» и «лейтенанта», Семёна с «Наганом» в руке. Её взгляд скользнул по птицам без особого удивления, будто она и ожидала их здесь увидеть. Её губы изогнулись в улыбку, которая была худшей из всех её улыбок — той самой, что появлялась перед крупными делами.

— Предполагал, — хрипло ответил Семён, не опуская оружия. Но рука его дрожала, и он это знал. Ирка видела. Ирка всегда видела. — Но надеялся, что твой визит можно будет отложить. К более… скажем так, спокойному времени. А то сейчас у меня тут такой бардак, что стыдно показать.

— Время, Сёма, — это тебе не канарейка в клетке, — парировала Ирка, делая шаг внутрь, её туфли громко щёлкали по полу, словно каблуки палача. — Время — это товар штучный. Оно либо утекает, как песок сквозь пальцы, либо прижимает тебя к стенке и душит. Как сейчас. Ну и шо ты тут устроил, Семён?

Один из её «спутников» прикрыл дверь, прислонившись к косяку. Второй остался в коридоре. Третий занял позицию у окна, откуда открывался вид на улицу. Вот так они работали — профессионально, без лишних движений, как хирурги в операционной. Воздух в комнате сгустился, стал вязким, словно его загустили крахмалом.

Семён понимал, что сейчас происходит. Это была засада. Не грабёж, нет — это было хуже. Это был расчёт.

— При чём тут мальчишка? — спросил Семён, кивнув в сторону, где недавно сидел Яша. — Я слышал, ты на него вешаешь свои долги. Это не в твоём стиле, Ира. Ты не работаешь с детьми, ты не такая, чтоб так себя вести. Перестань, Ирочка, не позорься.

Ирка рассмеялась, коротко и беззвучно, словно это была чужая смерть.

— Фишман? — переспросила она, изумительно театрально поставив руку на бедро. — Так, мушка. Мелкая, юркая, но мушка. Собственно, он был нужен, чтобы выманить этих двух болванов, — она презрительно ткнула пальцем в сторону Мутного. — Они думали, что он в курсе моих дел, что он знает, где я беру товар. Глупцы, шо я могу сказать! А я думала, что они через него выйдут на тебя. На Птицелова. На того самого ловца, который может доставить живых кречетов в любую точку Земли. Выходит, все мы немного ошиблись. Кроме тебя. Ты, как всегда, в своей клетке. В своей берлоге. Свои птицы, свой мир. И ни о чём больше не думаешь.

Она обошла Семёна медленно, как хищник, проверяя добычу. Её запах — дешёвая косметика, дорогие сигареты и что-то ещё, что-то живое и опасное — повис в воздухе.

— Я никому не должен, Ира, — тихо, но чётко сказал Семён. Он попытался звучать спокойно, но слышал в своём голосе тонкую нотку паники. — Все счеты давно закрыты. Все долги погашены. Ты знаешь это.

— Ошибаешься, — её улыбка исчезла в мгновение ока, и вместо неё в её лице осталась только холодная деловитость. — Есть один старый, ма-а-аленький должок. Очень принципиальный должок. Речь о «посылке от Надежды Львовны».

Семён почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не холодок — ледяной взрыв. Это имя было заперто в самых тёмных углах его памяти, в комнате, куда он старался не заглядывать. Надежда Львовна была из другого времени, из тех дней, когда он только начинал, был зелёным пацаном, наивным идиотом, бредящим о больших деньгах и лёгкой жизни.

— Эта история давно истекла, — буркнул он, отворачиваясь. — И Надежды Львовны нет в живых. Она умерла… когда это было? Пять лет назад?

— Пять лет, две недели и четыре дня, — ледяным голосом ответила Ирка. — Я знаю, потому что я была на похоронах, хоть и лет мне было тогда немного. Очень скромные похороны для женщины, у которой была такая ценная коллекция. Но её дочь — есть, — мгновенно продолжила она. — И она, между прочим, моя хорошая знакомая. Мы познакомились с ней еще здесь. А теперь она за границей, далеко отсюда. И ей очень, очень хочется получить то, что ты когда-то не довёз. Ту самую… «посылку». Вернее, её стоимость. С учётом инфляции, морального ущерба и, знаешь ли, боли материнской. В общей сложности речь идёт о сумме, которая заставит тебя работать кречетов ловить лет двадцать. Но есть один способ решить эту проблему.

Семён сглотнул. История с «посылкой» была его первым крупным провалом, тем позором, который он носил, как татуировку на груди. Тогда, почти десять лет назад — правда, Семён помнил, что было это девять лет и два месяца, — он должен был переправить через румынскую границу не канареек, не даже попугаев. Нет, работа была серьёзнее. Значительно серьёзнее.

Он должен был переправить небольшую, но невероятно ценную коллекцию древних золотых украшений скифской работы — настоящую «посылку» от некой Надежды Львовны, жены партийного босса из высшего эшелона, женщины, которая желала пристроить семейные ценности за границу. Украшения были подлинными, редкими, их стоимость оценивалась в двести, может быть, триста тысяч долларов. Золото не ржавеет и не теряет ценности.

Схема была проста: украшения спрятаны в ящике, маркированном как «книги об СССР для зарубежный друзей нашей страны». Ящик переправляется через границу. На другой стороне его встречает человек Надежды Львовны в Румынии. Всё просто. Всё законно. Всё безопасно.

Но на границе случилась заваруха. Погрешка где-то в цепочке. Может быть, кто-то донёс. Может быть, был несчастный случай. Может быть, Бог просто захотел посмеяться над молодым Семёном. Ящик с «книгами» был конфискован таможенниками, которые вдруг стали проявлять невиданный ревностный интерес к культурному наследию. А сам Семён чудом унёс ноги, перейдя границу в совсем другом месте, вброд через речку, в холодной октябрьской воде. Надежда Львовна вскоре «скоропостижно скончалась» — как сказал в объявлении её муж, аккуратно избежав упоминания о наследственном пороке сердца и того факта, что она три месяца перед смертью хворала от стресса. А долг так и повис на Семёне, как гильотина, готовая упасть в любой момент.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Это была закрытая операция. Никто не знал. Только я, Надежда Львовна и её муж.

— О, Сёма, — Ирка снова улыбнулась, теперь сладко и ядовито, как варенье с мышьяком. — В Одессе все всё знают. Особенно то, что все стараются забыть. Дочь Надежды Львовны вышла замуж за араба, арабского принца или шейха, не суть важно. Главное — для которого очень, очень любит соколиную охоту. Он коллекционирует редких птиц, охотится с ними в Аравийской пустыне. И ему нужны кречеты. Именно такие кречеты. Именно сейчас. Мир тесен, не находишь? Неправда ли, как в сказке? У тебя совесть, Сёма, как у кота, которого за хвост дёргают.

Семён молчал. Пазл складывался в уродливую, но чёткую, неумолимую картину. Его нынешний заказ на кречетов, появившийся неожиданно, щедро оплаченный, с точными параметрами и жёсткими сроками — и старый, позабытый долг, который он клал в дальний угол памяти — были двумя концами одной и той же цепи. Ирка, эта гениальная стервозница, рассчитала всё идеально. Она знала, что он не сможет отказать от заказа. Она знала его слабость.

— Откуда? — пробормотал Семён. — Откуда ты узнала об этом?

— От дочки самой, — ответила Ирка, закуривая сигарету. Дым потянулся к потолку, к тем же местам, где когда-то висели паутины и мёртвые мухи. — Её зовут Лариса. Лариса Владимировна. Мы с ней были близки… Очень близки. И она рассказала мне одну интересную историю о том, как её мать потеряла очень, очень ценное семейное наследие. О том, как какой-то молодой недоумок не справился с простейшей операцией. О том, как она долго не могла простить эту потерю и… вообще, тяжело переживала. Лариса сказала, что это была её первая, настоящая потеря в жизни.

Семён закрыл глаза. Он помнил Ларису. Зелёную, наивную, влюблённую в своего молодого «принца» девочку. Ему было тогда двадцать пять. Ей — восемнадцать. Она почти не говорила, только улыбалась. После провала с посылкой он её больше не видел.

— Она готова списать долг, — Ирка снова сделала шаг вперёд, её голос стал вкрадчивым, деловым, ужасно практичным. — Весь долг. Совсем. Абсолютно чистый лист. В обмен на этих птиц. Трёх кречетов. Сегодня. Сейчас. Они летят в Дубай самолётом завтра в восемь утра.

— Не могу, — покачал головой Семён, прижимая наган к груди. — У меня договорённость. И люди, которые не любят, когда их подводят. У них нервы — как струна, а руки — как клещи.

— А я люблю, когда меня подводят? — в её голосе вновь зазвенела сталь. Теперь это была не угроза — это была гарантия неприятностей. — Ты думаешь, я здесь из-за своего прекраснодушия? Из-за того, что мне нечего делать в субботу вечером? Мне эти птицы нужны, как прошлогодний снег. Абсолютно не нужны. Я даже не знаю, что они жрут и как летают. Но они — единственный способ закрыть твой старый гешефт и не получить самому пулю в лоб от людей, которые куда менее сентиментальны, чем я. Лариса, например. Лариса очень злопамятна. Её муж ещё больше. У него в пустыне есть замок, понимаешь? Прямо как в кино. И там он может делать всё, что ему вздумается. Охотится, пирует, рубит головы своим врагам да и подданным за малейший косяк.

Она посмотрела на клетки с кречетами, и в её взгляде мелькнуло что-то, почти похожее на восхищение. Она протянула руку к самой крупной клетке, к белому кречету.

— Красивые, чёрт возьми. Жаль, им не здесь летать. Жаль, что они не будут охотиться над нашей степью под Одессой. Вообще, знаешь, есть такой древний закон — долги предков платят потомки. Но в нашем случае, похоже, противоположная история. Твой долг перед матерью получит дочь. Справедливо, не так ли?

Белый кречет подошёл к краю клетки, его глазки блеснули, как две капли чёрного стекла.

— Ну что, Птицелов? — продолжила Ирка. — Решай. И решай быстро, потому что мои люди не любят ждать. Или ты отдаёшь мне птиц, и мы расстаёмся, к обоюдному, хм, удовлетворению? Ты получаешь прощение долга, это все что пока тебе нужно, Лариса получает подарок, который сделает её счастливой. Все довольны. Все живы. Или… Ну, не стой, как баран на базаре!

Она не договорила, но её парень у двери, тот, что был помоложе лет на пять, с безумными глазами и шрамом на щеке, похрустывая костяшками пальцев с угрозой смотрел на Семена. Второй парень, тот, что постарше, молчаливый, осматривал комнату, словно прикидывал, насколько кровь видна будет на стенах.

В этот момент из-за ширмы, где стояли клетки, раздался низкий, мощный клёкот. Белый кречет, самый крупный из трёх, самый красивый, самый опасный, бил клювом по прутьям клетки. Его глаза, горящие как живые угли, были устремлены на Ирку. Казалось, он чувствовал исходящую от неё угрозу, чувствовал запах хищника. Птица знала, что это враг.

Семён посмотрел на птицу, потом на Ирку. Он видел всю эту аферу. Видел, что Ирка, скорее всего, сама стояла за кражей кречетов Мутным, чтобы теперь шантажировать его, Семёна. Может быть, даже заказала убийство в Румынии, чтобы он побежал к ней, как глупый щенок. Классическая одесская многоходовочка. Расчёт на три, может, четыре хода вперёд. Но против лома — и против её наглости, против её холодного расчёта — у него не было приёма. Абсолютно никакого приёма.

— Я не могу их отдать, — сдавленно выдохнул он, опуская «Наган». Рука его упала, словно была свинцовой. — Я вложил в их покупку и дрессировку все свои последние деньги. Да и не только свои. Я использовал кредит. От Юровского. От его людей. Ты знаешь Юровского?

При имени Юровского Ирка тонко улыбнулась.

— Знаю. Грозный парень. Но не грознее, чем Лариса. Не грознее, чем муж Ларисы. У него есть такой обычай — он держит львов. Живых львов, в специальном загоне. И когда кто-то не выполняет договорённость…

Она не кончила. Но её улыбка была достаточно выразительна.

— О, Сёма, — Ирка сияла, словно девочка, получившая желанную куклу. — В Одессе нет ничего последнего. Есть только «до следующего раза». И потом, не переживай за своего заказчика, — сказала она с предельной небрежностью. — Я сама с ним договорюсь. Уверяю, он получит своё чудо. Чуть позже и чуть дороже. Таков бизнес. Таков мир.

Семён почувствовал отчаяние, густое и тяжёлое.

— Ирка, не пудри мне мозги. Ты что-ли будешь ловить им птиц? — спросил он, попытавшись перехватить инициативу. — Сама? В пальто и туфлях? Будешь гоняться за птицами по просторам Сибири? Ты шо, с ума сошла, дорогая?

Ирка рассмеялась, звонко и истерически.

— Не беспокойся обо мне, милый. У меня есть люди. У меня всегда есть люди. Люди, которые умеют ловить птиц, люди, которые умеют их перевозить, люди, которые умеют молчать. Это не проблема. Проблема — это ты. Ты и твоя совесть.

Она подошла ближе к нему, почти вплотную. Её дыхание пахло сигаретами и кофе.

— Давай я объясню тебе, как это будет работать, — сказала она тихо, почти нежно. — Мы берём птиц. Сегодня. Прямо сейчас. Завтра они летят в Дубай. Через месяц Лариса отправляет мне подтверждение. И тогда — только тогда — твой долг считается погашенным. Полностью. Окончательно. И ты можешь спать спокойно. Никаких угроз. Никаких визитов в замечательные места. Только мирная, скучная жизнь, которую ты, кажется, так любишь.

В этот момент парень до этого стоявший в углу, тот самый молодой с безумными глазами, сделал шаг вперёд и ударил рукояткой обреза Семена по голове. Удар был мощный, профессиональный. Тот выронив наган медленно, как в старом кино, как в дурацком кино про революцию, упал на пол. Мир завертелся, стал жёлтым, потом фиолетовым, потом чёрным по краям.

Ирка в ответ залепила парню пощечину, звонкую и унизительную:

— Витька, ты недоношенный идиот и мамка твоя небось с румынами путалась.

Витька, поднёс руку к щеке, на которой уже проступала красная ладонь.

— Не хипишуй. Я просто захотел ускорить дело. А то тут много болтовни было. Ты же сама говорила — время деньги.

— Ускорить? — её голос стал ледяным. — Ты видно возомнил себя главным? Побыстрее уколоться хочешь? Побыстрее в оцепенение попасть? Я тебе помогу!

Без предупреждения, с движением, которое Витька не успел даже зарегистрировать, Ирка с размаху ударила его между ног. Удар был точный, жестокий, абсолютно безжалостный. Витька со стонами, переходящими в вопли, упал рядом с Семёном, который в полусознании лежал на полу, закрывая голову руками.

— Боль — хороший учитель, — сказала Ирка холодно, отряхиваясь. — Теперь ты будешь помнить, что решения принимаю я. Я и только я. А ну, поднимай свою задницу, пока я тебе не наступила на неё.

— Ира, нам убираться отсюда надо. А не разборки между своими устраивать, — подал голос другой угрюмый парень, тот, что стоял у окна и молчал всё это время. Его лицо было камень — ни эмоций, ни выражений, только холодный профессионализм. — Соседи могут услышать. Милиция может приехать. Это не безопасно.

Ирка посмотрела на лежащего Витьку с какой-то скучной презрительностью.

— Я ещё много вопросов должна была задать Птицелову. Но этот наркоша всё испортил. Ладно, пора действительно делать ноги. Хватит тут устраивать цирк, как на Привозе.

Угрюмый парень лишь неопределённо пожал плечами, жестом своим показав: мол, твоё дело, босс, но торопись.

— Ладно, бери брата и грузи клетки в машину, — приказала Ирка третьему парню, помоложе, тому, кто остался в коридоре и занимался наблюдением. Они быстро и ловко, явно не впервой, с практикой годов, взяли клетки с кречетами. Птицы сопротивлялись, издавали резкие крики, белый кречет кусал металл клетки, но никто не обращал внимания на их протесты. Потом парень, молчаливый, с физиономией уголовника, грозной и немного сумасшедшей, потащил на плече и по лестнице стонущего, рыдающего Витьку.

Семён, лежа на полу, видел всё это сквозь красноту боли и падающие звёзды перед глазами. Он видел, как они выносят его птиц. Его белых кречетов. Его соколов. Его жизнь.

Ирка спустилась к нему, встала над ним, её туфли были на уровне его лица.

— Прощай, Птицелов, — сказала она. — Спи спокойно. Когда придёшь в себя, звони Ларисе. Её номер у тебя есть. Старый номер. Всё ещё работает. Расскажи ей, что её долг честно оплачен. Что её мать может отдохнуть. И что ты, Сёма, не такой уж и шлемазл, как она думала.

Дверь захлопнулась. Семён остался лежать один в пустой комнате, если не считать двух спящих, храпящих тел — «майора» и «лейтенанта», которые все еще не пришли в себя.

Внизу, у тротуара, стоял неприметный микроавтобус. Иркины люди грузили в него клетки, работали быстро и слаженно. Через две минуты микроавтобус тронулся и растворился в сумеречных одесских переулках, в лабиринте узких улочек, где рождаются и умирают легенды.

Провал. Полный и безоговорочный. Катастрофический провал.

Семён лежал на полу своей комнаты, среди разбросанных бумажек и перьев от птиц, с гудящей головой, с ощущением, что вот-вот начнёт кровь идти из ушей. Его кречеты исчезли. Его деньги были украдены. Его старый долг, о котором он уже забыл, был использован как оружие.

И Юровский.

Боже, Юровский.

Как он будет смотреть Юровскому в глаза? Как объяснить ему, что птиц больше нет? Что контракт не будет выполнен? Что он, Семён, попал в расставленную для него ловушку, как простой идиот? Ну, это просто фиаско, дорогой мой!

Он закрыл глаза и позволил себе одну минуту отчаяния. Одну минуту, чтобы ненавидеть себя, ненавидеть Ирку, ненавидеть этот город со всеми его интригами и многоходовочками.

А потом он встал. Медленно, с трудом, держась за стену. Встал и понял одно простое, но страшное: это ещё не конец. Это только начало, Сёма. "Всё только начинается, мальчик мой, держись!" - подумал он, потирая шишку на затылке.

Глава 8

Глава 8. «Слёзы и огонь инициации»

Кабинет профессора Виталия Георгиевича напоминал небольшой музей психологических идей. На стенах висели репродукции картин — Дали, Малевич, какой-то абстракционист, чьё имя Яша не знал. На полках громоздились книги, большей частью на иностранных языках. Окно выходило на старинный двор с колодцем посередине — тем самым местом, где, по преданию, родилась Одесса.

Яша сидел в коридоре, дожидаясь своего приёма. Его отец Моня настоял на этом с той настойчивостью, которую проявляют отцы, видящие, что их сын медленно тонет. За последний месяц Яша потерял вес, перестал писать свои «трэш-сказки», целыми днями лежал на кровати, уставившись в потолок. Даже Наиль не мог его вытащить на пляж.

«Это депрессия», — диагностировала мать по телефону, когда Моня звонил ей в Москву. «Пусть пойдёт к психологу. Есть такой замечательный человек в Одессе — профессор Виталий Георгиевич. Я его знаю, мы были с ним в Ялте».

— Сынок, ты погас, — сказал ему Моня в одно туманное утро, глядя на его бледное лицо. — Мы должны что-то с этим делать. Я записал тебя к Виталию Георгиевичу. Профессор. Он, конечно, не панацея, но…

Яша равнодушно кивнул. Ему было всё равно.

В приёмной было тихо и пахло старыми книгами. Яша сидел у двери кабинета, за которой слышались голоса. Профессор Виталий Георгиевич (чей низкий, но тёплый голос он уже узнал) говорил с кем-то, кажется, с коллегой. Голос профессора мог заставить даже марксистско-ленинскую философию звучать почти как анекдот про Рабиновича.

— …и в этом вся беда нашей системы, — произнёс профессор с той интонацией, с какой одесситы обсуждают цены на черешню. — Мы продолжаем подходить к ученику как к сосуду, который нужно наполнить до краёв. Это педагогическая чушь, наследие индустриальной эпохи, товарищ. Зачем мне сосуд, набитый мёртвыми фактами? Он же потом лопнет, как протухшая банка тушенки.

Второй голос — помоложе, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который курит «Приму» только после собраний, — вздохнул:

— А что нужно вместо сосуда, Виталий Георгиевич?

— Нужен факел, — твёрдо ответил профессор, и Яша представил, как тот поправляет очки в роговой оправе. — Задача учителя не наполнить, а зажечь. Зажечь внутренний огонь, голод, любопытство. Если нет огня, то всё, что ты в него вливаешь, становится балластом. Мы создаём специалистов с переполненными головами и пустыми сердцами. Вот возьмите выпускника, который знает наизусть все съезды КПСС, но не может объяснить, почему его невеста ушла к моряку. Балласт, товарищи, чистой воды.

Яша, который до этого момента думал только о том, как бы не провалить экзамен по истории, вдруг почувствовал слабый укол интереса — словно кто-то незаметно подсунул ему свежую «Комсомолку» с интересной статьёй. «А ведь правда, — подумал он. — Я всю жизнь зубрю даты, как будто это меню в столовой, а потом забываю, зачем это вообще нужно. Кроме как для того чтобы сдать экзамен, конечно».

— Как же «зажечь» этот факел, Виталий Георгиевич? — спросил второй голос, и в нём сквозило то самое одесское «ну-ну», которое говорит больше, чем слова.

Профессор хмыкнул — тихо, с той иронией, с какой одесситы комментируют речи с трибуны.

— Всё пропускать через три фильтра. Это моя личная диалектика, проверенная на поколениях студентов, которые потом уезжали в Израиль или оставались здесь страдать. Первый — фильтр «ЗАЧЕМ?». Если знание не имеет связи с жизнью ученика, с его любопытством — немедленно отбросить в архив ненужных директив. Зачем учить теорему Пифагора, если не показать, как она помогает разметить участок под картошку на даче в Черноморке? Я однажды спросил студента: «Зачем тебе знать, что Земля вертится?» А он: «Чтобы не опоздать на трамвай, когда он поворачивает к Привозу». Я тогда вместе со студентами посмеялся над ответом, но все же какая-то связь этих событий есть. Без «зачем» — это не знания, а макулатура для очередного субботника.

Второй фильтр — «СОЗНАНИЕ». Ценность не в запоминании дат войн, как будто это расписание электричек на Раздельную. Нет. Учить видеть связи, причины и последствия. Почему Октябрьская революция случилась? Не потому что «7 ноября 1917 года», а потому что куча интеллигентов с бородами решила, что хлеб будет дешевле, если перевернуть всё вверх дном и поделить. А последствия? Очереди, талоны, и в итоге — анекдоты про «коммунизм с человеческим лицом». Связывай факты в систему, и мозг загорится, как фонарь на Дерибасовской в праздничную ночь.

И, наконец, самый важный — Фильтр «ЭТИКА». Любое знание — это сила, а сила без сердца — как партбилет в руках карьериста. Представьте: товарищ знает, как написать донос по всем правилам, но в сердце пустота. И привет, 1937 год. Мы воспитываем не специалиста с корочкой толще тома Ленина, а Человека. Иначе этот «сосуд» однажды наполнится не водой, а чем-то похуже. Вспомните товарища Берию: знал всё, а этику оставил в сейфе. И не надо бояться «запретных знаний». Не надо изымать книги и газеты из библиотек. Запретный плод — сладок. Надо учить понимать голос эпохи. И не всегда он будет однозначен и прост!

Дверь распахнулась, и мужчина вышел — невысокий, с тоскливым лицом человека, который понял что-то важное, но не до конца. Он прошёл мимо Яши, даже не заметив его.

— Кто там следующий! — услышал Яша голос профессора. — Входите!

Виталий Георгиевич сидел за массивным дубовым столом, на котором лежали какие-то книги, записная книжка и старая курительная трубка. Сам профессор был худощав, с седыми волосами и глазами, в которых светилась какая-то древняя печаль и одновременно безоружное любопытство. Он был одним из тех редких людей, которые кажутся одновременно старыми и молодыми — в зависимости от выражения лица.

— Садись, — указал профессор. — Твой отец Моня позвонил мне сегодня. Сказал, что его сын прошёл через испытание. Что-то связанное с птицами и криминалом? Я не стал уточнять детали. Но я вижу, что ты несёшь груз. Рассказывай.

Яша и не собирался рассказывать, но слова полились из него, как вода из прорванной плотины. Он рассказал про Ланжерон, про фальшивых КГБшников, про кречетов, про Семёна Птицелова, про то, как всё обернулось, про Ирку Суслятину. Особенно долго он говорил про Лилю.

— Я думал, что встречу её на пляже, — произнёс Яша, глядя на свои руки. — Я думал, что это будет… наша встреча. Что произойдёт что-то волшебное. А вместо этого произошло всё остальное. И когда всё закончилось, я понял, что её больше нет. Или, может быть, её никогда и не было. Может, я просто выдумал себе Лилю, которую никогда не знал.

Профессор слушал молча, только иногда кивая или делая пометки на полях своей записной книжки.

— Это депрессия? — спросил Яша. — Отец сказал, что у меня депрессия.

— Твой отец — хороший человек, но он не врач, и не психолог, — ответил профессор, откидываясь в кресле. — Депрессия — это диагноз для меланхоликов и лентяев. Тебя постигла беда куда более серьёзная.

— Какая? — Яша напрягся.

— Ты встал перед воротами инициации, — произнёс профессор медленно, — и испугался. Мальчик, который тебе был, умер на Ланжероне. Теперь ты должен родиться заново. Но рождение всегда сопровождается болью. И кровью. И криком.

— Я не понимаю.

Виталий Георгиевич встал и подошёл к окну. Во дворе старый дед тащил козу на верёвке.

— Слушай внимательно, — начал профессор. — Самая страшная ошибка мужчины, который скучает по женщине, — это думать, что он скучает по ней. Ты не скучаешь по Лиле, Яша. Ты скучаешь по самому себе. По тому, кем ты был, когда у тебя были силы, цели, смысл. Когда ты писал свои сказки, когда ты был охотником за приключениями.

— Но я думал о ней всё время…

— Ты не думал, ты мечтал, — перебил его профессор. — На самом деле ты думал о том, что она даст тебе. Признание. Силу. Доказательство того, что ты — настоящий. Что ты — мужчина. Верно?

Яша кивнул, хотя это было больно.

— Эта ошибка убила миллионы мужчин, Яша. Они всю жизнь ищут какую-то Лилю, Наташу или Машу, думая, что та вернёт им их себя. Наивные дураки! Ни одна девушка не вернёт тебе твою истинную сущность. Потому что инициация мужчины никогда не происходит через обнимашки и признание в любви. Она происходит через испытание. Через боль. Через падение и восстание.

— Вы говорите, как древний колдун, — пробормотал Яша.

— Я говорю, как психолог, — улыбнулся профессор. — Древние люди знали это лучше нас. Они не отправляли мальчиков за девушками. Они отправляли их в лес. На охоту. На войну. На испытание, из которого они возвращались не мальчиками, а мужчинами. Что произошло с тобой на Ланжероне? Ты встретил реальность. Холодную, жестокую, не очень красивую реальность, в которой нет места романтическим иллюзиям. Ты купил себе этот опыт ценой времени, здоровья, нервов. Ты, возможно заработал пару седых волос.

Яша коснулся своих волос. Как будто в них действительно, появились седины.

— Теперь, — продолжил профессор, вернувшись к столу, — перед тобой стоит выбор. Ты можешь остаться в своём «скучании по Лиле, по тому прошлому, которого уже нет». Это удобно. Это боль, но это знакомая боль. Ты можешь прождать всю жизнь, думая, что она была твоей единственной, и вся твоя жизнь — ошибка. Это путь мальчика. Путь вечного ребёнка, который ждёт, что какая-то девчонка даст ему его же собственную силу.

— А второй путь? — спросил Яша.

— Второй путь — это инициация. Это возрождение. Это смерть того, кем ты был, и рождение того, кем ты можешь стать. Это путь героя, а не мальчика.

— Но… я боюсь, — признался Яша.

— Конечно, ты боишься, — кивнул профессор. — Герой всегда боится. Но он идёт дальше несмотря на страх. Вспомни себя до знакомства с Лилей, Яша. Вспомни того мальчика, который писал «трэш-сказки», который ловил бычков с пирса, который убежал от бабы Клавы, потому что хотел встретиться с девушкой. Он был жив. Он был горячий. Он был — настоящий. Где он теперь?

Яша помолчал.

— Я убил его, — произнёс он вдруг. — Я убил его, когда встретил Лилю.

— Ты не убил его, — поправил профессор. — Ты предал его. Ты положил его на алтарь иллюзии. И теперь тебе нужно его воскресить. Не как мальчика, который ждёт девушку. А как мужчину, который рождает самого себя.

— Как это сделать?

Виталий Георгиевич встал и подошёл к книжной полке, откуда вытащил потёртый том.

— Видишь эту книгу? Это описание обрядов инициации в древних культурах. Австралийские аборигены, африканские племена, древние греки. У всех была одна схема: мальчик входит в хижину инициации как мальчик, а выходит оттуда как мужчина. И первая вещь, которую делает новоиспечённый мужчина — это не ищет девушку. Он ищет свой путь. Свою миссию. Свой смысл.

— Миссию? — Яша не был уверен, что понимает.

— Да. Для тебя это может быть наука. Искусство. Ремесло. Власть. Служение. Созидание. Что угодно. Но это должно быть твоё. Рождённое не из страха перед одиночеством, не из желания понравиться какой-то девушке, а из глубины твоего существа. Из твоего голода.

Яша вспомнил, как Семён рассказывал про птиц, про кречетов, про Сибирь. В его голосе была та же самая страсть, которую говорил сейчас профессор.

— Как мне найти эту миссию?

— Ты её уже ищешь, — ответил профессор. — Это «трэш-сказки». Ты пишешь. Это твой инструмент для понимания жизни. Продолжай писать. Но не рассказы про приключения. Пиши про душу. Про боль. Про то, что происходит внутри человека, когда он встречается с реальностью. Пиши про инициацию, потому что ты сам сейчас проходишь через неё.

— А Лиля? — спросил Яша тихо.

— Лиля исчезнет из твоего сердца тогда, когда ты перестанешь её искать, — ответил профессор. — Может быть, вы встретитесь опять, когда ты уже не будешь мальчиком, который скучает, а мужчиной, который знает, зачем он живёт. Может быть, нет. Но это уже не будет важно, потому что ты будешь полон своим собственным смыслом, а не её призраком.

Яша встал. В груди у него что-то сломалось и что-то восстановилось одновременно.

— Спасибо, профессор.

— Не благодари меня, — сказал Виталий Георгиевич. — Поблагодари боль, которая тебя научила. И выбери: навсегда остаёшься мальчиком, который ждёт, или идёшь в будущее?

— Я выбираю будущее, — сказал Яша.

И когда он вышел из кабинета, он впервые за месяц почувствовал, что воздух действительно пахнет морем. Он впервые за последние несколько дней улыбнулся, не заметив двух мужчин, которые внимательно наблюдали за ним.

Глава 9

Глава 9: Ирина Суслятина и баллада о псине в камуфляже

Одесса, город, где море дышало соленой свободой, а улицы пахли акацией и дефицитом. На окраине, где панельные пятиэтажки-«хрущёвки» медленно заглатывали старые частные домики с палисадниками, жизнь текла своим ритмом. Асфальт на проезжей части был весь в латаных заплатах, на газонах — ржавые железные кровати, вынесенные «на дачу» во двор, и старые детские коляски на балконах, в которых хранили банки, старый хлам и картошку. Из окон пахло жареной рыбой, капустой и вечерними новостями: у кого-то включилось «Время» в девять, и диктор, с его вечной уверенной интонацией, вещал про урожай и «успехи колхозников», проглатывая запятые и чужие судьбы. Луна висела жёлтым пятном над крышами домов, и механические чудовища на новостройках — башенные краны — раскачивали длинные шеи, как задумчивые мексиканские птицы.

Кафе «Пеликан» ютилось в полуподвале одного из уцелевших домиков, с низкой кирпичной аркой, чернеющей на фоне бедного света. Запотевшие стёкла с кривыми, вечно не теми штанами, выглядели слепыми глазами; на стекле — выдавленные пальцами влага и грязь, оставленные посетителями, как подписи на чужой судьбе. Пыльные фикусы стояли в углу, умирали, но держались — у них была своя, растительная жизнь. Внутри пахло дешёвым портвейном «Било мицне», перегаром, хлоркой для мытья полов, кислым хлебом и тлением — вечным спутником советских заведений, где что-то вечно догорало: в проводке, в чьей-то душе, в надежде на перемены.

Воздух был густым, как асфальт после летнего ливня, и вязким, как подсолнечное масло из трёхлитровой банки на кухне у чьей-то тёти Раи. Из динамика, заляпанного мухами, тихо шипел Высоцкий — самиздатовская запись, переписанная по третьему разу, — но его хриплый надрыв тонул в гомоне голосов и в глухой тягучести вечера. Официантка в ситцевом платье, с набитым волосами валиком, лениво двигала тарелки, взглядывая на дверь: каждый входящий был новым риском — милиция, Обхсс, пьяницы и конечно «общественность». В это время «общественность» всегда была готова — и осудить, и вмешаться, и донести, всё сразу, всё в одном, как недоваренная уха.

В углу, за столом, покрытым липкой клеёнкой с выцветшим узором, царила Ира Суслятина. Её тут знали: любили, ненавидели, смеялись, боялись — смотря кто и сколько ей должен. Она была в дефицитных джинсах-клёш, купленных у фарцовщика — на Толчке, а может быть полученные как дань с кого-то из должников. На ней — яркая кофта, кричащее пятно в этом сером царстве, как открытый секрет. Волосы — коротко остриженные, непослушные, будто смеялись отдельно от неё. Ира после двух стопок кубинского рома, теперь пила «Боржоми», пускала пузыри через тонкую трубочку и бросала взгляды — ленивые на вид, но цепкие, как у кошки, что придушила мышь и ждёт, когда та дёрнется в последний раз. Интерес у неё всегда был хищный: словно она вслушивалась в любые слова, чтобы вытащить из них тайный смысл, угрозу и слабость.

Её окружала свора — бледные, нервные ребята в вязаных свитерах, в заношенных куртках, с пустыми глазами, в которых отражалась тоска задворков Молдаванки и сказки про легкие деньги. Они пили и воровато с оглядкой смеялись, как люди, живущие своей тайной жизнью. Некоторые из них таскали из порта упаковки сигарет, шоколад и французскую тушь, меняли на рубли и мечты о поездке в Сочи, где тёплый чай и песок — социализм тоже имел свои морские курорты. Они знали кто здесь свой кто чужой, лица участковых, и на зуб могли легко определить — какие «корочки» настоящие, а какие — самопальные.

В том же углу, под столом, накрытые старым байковым одеялом в крупную звёздочку, стояли три клетки. Из-под тканевого ночного небосвода доносилось редкое, металлическое поскрёбывание когтей, и тихое клекотание — живое, далёкое, невидимое. Птицы были не здешние: крупные и опасные. Чьё-то безумие или чьё-то ремесло привело их сюда, и они словно подглядывами из темноты, ожидая своего времени.

— …Тут я как-то раз, — рассказывал тощий парень с впалыми щеками, из Иркиной компании, с горящими, как у затравленного зверька глазами, — тогда столкнулся с ними, шизами. Я даже не понимал, что это трипы.

Он говорил ломано — не про грамматику, про нерв: слова перескакивали, как козлята через канаву. По пальцам было видно — холод и дрожь. На запястье — тонкий след от часов: наверное, «Луч», подаренные на день рождения. Бедность тоже оставляет следы — аккуратные, круглые, такие, что видны знающим людям.

— В итоге в какой-то момент это было, — продолжал он, — ну уже вечер был, «Время» по первому закончилось, и я не заметил, как уже чуть ли не под утро. То есть время прошло, а в соседней комнате у меня родители спят.

Его пальцы барабанили по столу — тук-тук, тук-тук, как чьи-то загнанные сердца. Он нервно дёрнул плечом и затянулся воздухом, как будто в нём тоже было что-то, способное успокоить.

— Помню тогда, что я курил, сидел, и вдруг резко… опять я делаю большую затяжку, выдыхаю, и слышу всё, как будто… такое… Вот я точно не помню, кого, короче. Волнение резкое появляется.

Один из компании, в растянутом свитере, тихо хихикнул: в таких местах смех — как спичка в пороховой пыли. Ира бросила на него короткий, как удар ножом, взгляд — и смех сразу затих, словно его и не было. В углу кто-то передвинул ногой табурет, он заскрипел, как старые двери в коммуналке, где ночью по коридору ходят с детским горшком и молятся, чтобы туалет был свободен.

— Я думаю, что там такое? — парень сбился на шёпот. — Я выхожу, смотрю — никого нету. Я думаю, ладно, это, наверное, соседи. То есть, ну я ещё как-то более-менее оцениваю обстановку здраво. И вот я помню, я ещё затяжку делаю, и у меня уже нет кайфа, всё. То есть я такой, и у меня резко начинает наваливать…, а резкий гул… Я начинаю слышать разные звуки, начинает наваливать вот это нервное состояние, я начинаю дёргаться.

— Дёргаться — это хорошо, — невозмутимо отрезала Ира, затушив «Космос» о подошву сапога. — Разминка. Перед прыжком.

Кто-то хмыкнул. Кто-то поправил воротник. Официантка отодвинула стакан и выглянула на улицу: в окно заглянул мальчишка в шапке с помпоном, быстро отвёл глаза, как вор, который пришёл за запахом чужой беды.

— Дальше вот я не знаю, почему, меня как в тумане, — парень закрывает глаза, будто туда легче. — Я не помню как… Я помню только… уже перелез. Ну, то есть у меня одна рука, одна нога — за балконом, четвертый этаж, там. Я вот этой рукой держу перила балкона, это нога с этой стороны балкона, где я должен стоять вообще на балконе, а это уже со стороны улицы рука и нога. Я вот так вешу.

Слово «вешу» упало на стол, как пустой стакан. Из-под одеяла в углу донеслось короткое, клекочущее «кья!» — нервная запятая. Рассказчик вздрогнул, как от удара током, и на секунду посмотрел туда: глаза расширились, прошёлесь по клеткам, потом вернулись.

— Я только помню, — хрипит он, — отец вскакивает… ну, я его вижу, вот так простреливает всё, я его вижу.

— Кого видишь, то? Придурок, — лениво спрашивает Ирка.

— Беса вижу. Он вскакивает: «Ты давай прыгай!» — кричит и бежит ко мне из комнаты.

Речь парня становится совсем не связной.

— То есть… осыпается, думаю, что за дурь такая, а я ещё… Я в этого момента не помню. Он рассказывает, я, говорит, просыпаюсь от какого-то… вот такие крики. У меня, он просыпается, смотрит, а я на балконе вишу, я уже туда хочу спрыгнуть.

— Ни фига не понятно. Кто просыпается? — вмешивается в разговор парень постарше.

— Отец мой просыпается. Батя мой. Он бежит ко мне, и начинаются переговоры. «Ты с ума сошел», — говорит, — «иди сюда!» Я говорю: «Не подходи!»

— Героический диалог, — фыркнула Ира. — Прям «Гамлет» на четвертом этаже. При полной луне и дефиците мозгов.

— Я момент уже следующий помню, — он сглатывает, — когда заходит из комнаты отец, соответственно, дверь не закрывает. В комнату дверь открыта, и он ко мне под… Я хочу перелезть уже к отцу, понимаю, что, бл… делаю. Бес из коридора выглядывает… Вы не поверите? Это так и было, как пес, что ли? Мордой то ли осла… фуражки в форме ментовской… псина такой, камуфляжные, и ноги у него вот как у кузнечика, вот так, колени в другую сторону. И он выглядывает такой из-за двери и мне такой… безумно страшное, ухмыляющаяся рожа, и он не махает рукой: «Давай, мол, прыгай». Я… он, отец, орёт опять, то есть меня в себя зовет: «Стой!»

Ира наклонилась вперёд, её глаза сузились от неподдельного, почти хищного интереса. Казалось, она ловит каждое слово, как откровение.

— Ну я не прыгнул. Отец помог мне забраться обратно.

Ирка услышав это мгновенно теряет интерес к рассказу парня.

И тогда Одесса была городом контрастов: здесь соседствовали роскошь и нищета, надежда и отчаяние. Люди жили в мире, где каждый день был борьбой за выживание, а каждый вечер — попыткой забыть о реальности.

Ира хлопнула ладонью по столу, заглушив гул и мелкую суету, как выключателем. Голос её — ленивый, но цепкий — сразу собрал вокруг тишину.

— Так, лирики мои, — сказала она, качнув подбородком на клетки под байковым одеялом. — Во-первых — спасибо. Работали чисто. «Отжим» у Птицелова прошёл по нотам: без лишнего шума, без хвостов, без косяков. Я люблю такую дисциплину. И птицы — при нас.

Она лениво улыбнулась, взглядом щёлкнула по лицам — будто считала явку по головам.

— Во-вторых, деньги. Каждому — по пятьсот. Слышите? Пять-сот. За час работы. Это вам не «рубль сорок семь» по норме у станка, это как министр за месяц получает. Так что — не роптать, не пить до потери пульса, не светиться. Получите, спрячете, забудете. Завтра живём, как жили. Птиц не знаем, друг друга — знаем только когда надо.

Ребята загудели, но тихо — по-одесски: растянули губы, пряча восторг, кто-то прижал ладонь к груди, как будто проверяя, не взорвётся ли сердце от таких сумм. Один высокий и крепкий шепнул соседу: «Да ты шо… пятьсот…» Другой сытно ухмыльнулся: «Министр…, а мы-то лучше министра работаем».

Ира уже лезла в сумку — плотная, коричневая, с износившимися уголками, — но остановилась. Взглядом нашла того самого тощего ввалившегося наркомана, который дергался, как под струмом, и уже начал зацепляться за чужие плечи.

— Тебе — ноль, — сказала она просто, как приговор. — Ты повёл себя плохо. Сорвал темп, устроил цирк. На таких я деньги не трачу.

Парень побледнел, вытянул шею, как цапля, и заговорил быстро, ломая слова:

— Ира… Ирин… да ну тебя… ну не режь, слышь, я ж… я сам… я нервный… я ж не специально. Ну заплати, а? Мне… ну мне надо. Без бабок я пропаду.

Парень давил на жалость. Он на секунду прикрыл глаза, почти сполз со стула, будто хотел исчезнуть, раствориться в клеёнке.

Ира смотрела холодно, терпеливо. В её лице было что-то из бухгалтерии и дворовых правил: счёт, долг, память.

— Уговаривай, — сказала она. — Не словами — смыслом. Почему?

Парень судорожно улыбнулся, будто заметил щёлочку в стене.

— Да слышь… — он почти шептал. — Я же… я не просто так. Это не я виноват — оно. Я когда страх этот навалил, когда началось, я… я тогда бутылку и тарелку выкинул в окно, потом ещё… И тут… и тут… Я выхожу — никого, думаю: соседи. А потом — гул. Я вешу на балконе, четвёртый этаж, рука-ногу — за перила, ладонь мокрая. Отец орёт, бежит, а из коридора — оно. Псина. В камуфляже. Ну как — рожа ослиная, фуражка как у формы, и ноги — как у кузнечика, назад колени. И она выглядывает, ухмыляется, рукой манит: «Давай». Я кричу, а слова — нет. Только ору. Отец заходит — а за ней этот бес прыгает. Я не фантазирую, Ира. Оно было. Я тогда сорвался, потому что… ну вот это всё. Я… ну… заплати, а?

Ира выслушала молча, с лёгкой кривой усмешкой — не злой, скорее профессиональной: она любила, когда ей платят историями, если в них есть электричество.

— Нет, — сказала она коротко. — Не тянет твоя история на пятьсот. Помни: в следующий раз здесь сказки без работы — не котируются.

Её слова были как нож, резавший воздух. Ира Суслятина была легендой Молдаванки — девушка, которая умела выживать в мире, где выживали только сильнейшие. Она торговала всем: от джинс до мечтаний, от надежд до страхов. Её глаза были холодными, но в них горел огонь, который не гас даже в самые тёмные ночи.

Парень опять, как заезженная пластинка начал повторять свою историю, надеясь на чудо.

— Понимаешь Ира? Я уже в этот момент очухался кое-как… отец меня какими-то уговорами, криками в себя привёл, он меня хватает, дёргает, закидывает в комнату, закрывает балкон. Мама заходит в комнату, и за мамой заходит опять этот… бес… и начинает танцевать, вот так прыгать за ней.

Тут Ира не выдержала. Она откинулась на спинку стула и залилась таким громким, хрипловатым, похабным смехом, что даже её бледные спутники нерешительно к ней присоединились, словно стая гиен. Ее смех был как гром среди ясного неба — внезапный и разрушительный.

— А ещё, короче, забыл рассказать! — почти закричал парень, пытаясь перекрыть хохот, его лицо исказилось гримасой отчаяния. — В процессе этого страха, когда у меня только наваливать этот страх стал, я беру со стола тарелку, короче, выкидываю в окно! У меня оставался еще пиджак… я его тоже в окно выкидываю! Всё! Возвращаемся обратно, и я ору, а слово мне не сказать! Я хочу маме сказать, что за тобой вот этот чудовище стоит, а я слово сказать не могу, я только ору! Знал, что я хочу сказать слово, а мне не сказать, и мне от этого ещё больше страшно, что я… ну… ведь эту гору… Я хочу сказать: «Мама, о!» — а вот так начинаю орать, то есть!

— И правильно! — сквозь смех выдохнула Ира, вытирая слезу. — Зачем слова, когда есть такой сюжет? Псина в камуфляже с ногами кузнечика! Это тебе не какие-то там кречеты, это настоящая поэзия! Ты, я смотрю, не только куришь дрянь, но и туфту гонишь с размахом. Прямо писатель несостоявшийся.

— Да я не придумываю! — взмолился парень, и в его глазах вспыхнула настоящая, животная обида. Унижение, смешанное со страхом, переполнило его. Он судорожно полез в карман, достал самокрутку, набитую какой-то тёмной, крошащейся травой. Руки его тряслись. — Вот, видишь? С тех пор только это и помогает… От этих видений…

Он чиркнул дешёвыми, вонючими спичками, затянулся. Дым был едким и сладковатым. Он закашлялся, его глаза налились кровью. Наркотики, алкоголь, мечты — всё шло в ход, лишь бы не думать о том, что ждет завтра.

— Ладно, ладно, — Ира махнула рукой, её смех так же резко оборвался. — Хватит сказок на ночь. Спасибо, посмешила. А теперь, пацаны, пора. Наши пернатые друзья заскучали. Выйдем во двор и там я со всеми рассчитаюсь.

Она встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. Но парень не унимался. Он снова затянулся, и его будто перекосило. Взгляд стал мутным, диким.

— Ты… ты смеёшься, Суслятина? — его голос сорвался на визг. — А знаешь, что ты натворила? Из-за тебя меня чуть не упекли! Говорят, я твой сообщник, когда ты деньги за корону украла! Помнишь, сука? А ты мне еще по яйцам заехала и денег лишила.

— Заткнись, дурак, — холодно бросила Ира, но было поздно.

Парень с рёвом, больше похожим на животный, вскочил и рванулся к ней, опрокидывая стол. Стеклянные стаканы с «Боржоми» и портвейном полетели на пол, звякая осколками. Он вцепился Ире в волосы.

— Я тебе покажу псину в камуфляже! — выл он.

Кафе взорвалось хаосом. Свита Иры бросилась оттаскивать его, кто-то ударил парня, кто-то по пьянке попал в соседа. Полетели стулья, зазвенело последнее уцелевшее стекло в буфете. Хозяйка кафе, полная женщина в засаленном переднике, выбежала из-за стойки с криком: «Родимые! Да что ж вы делаете-то! Убьёте друг друга!»

Двери кафе с треском распахнулись, и на пороге возникли трое милиционеров в синих шинелях — патруль, привлечённый грохотом и криками.

— А ну, разойтись! Прекратить безобразие!

Увидев форму, вся компания, как по команде, ринулась к чёрному ходу, к окнам, оставляя на полу Иру, которая, захлёбываясь матерной бранью, пыталась подняться, и того самого парня, которого уже скручивал старший лейтенант.

— Всё, Суслятина, проспишься в вытрезвителе, — мрачно сказал милиционер, поднимая её. — И тебя, художник, приглашаем в отделение.

Хозяйка, плача, подошла к оставшимся клеткам, из-под одеял доносилось тревожное, учащённое клекотание.

— Товарищ милиционер, а это что делать? — всхлипнула она, указывая на клетки. — Птицы эти… Их кто кормить будет? Мне их куда?

Милиционер, уже ведущий Иру в наручниках к двери, брезгливо сморщился.

— Хозяйка, это ваши проблемы. Делайте с ними что хотите. Выпустите, на шашлык пустите — нам всё равно.

Дверь захлопнулась. В разгромленном, залитом вином и слезами кафе осталась лишь хозяйка и три загадочные клетки, из которых доносился дикий, тоскливый крик невиданных птиц, словно оплакивавших безумный мир, в который они попали.

Милиционер в машине раскрыл сумку отобранную у Ирки и присвистнул.

— А нам ребята крупно сегодня повезло! — сказал он перебирая стопку крупных банкнот.

Глава 10

Глава 10. Яша и Птицелов.

— Вон, он сидит у подъезда! — сказал Гриша Шило указывая на недавно построенный панельный дом.

Сёма кивнул и, подойдя к Яше, который сидел на скамейке у своего подъезда и что-то строчил в заветной тетради, поставил рядом на щербатый асфальт старую, засаленную спортивную сумку. Изнутри донеслось тихое, но настойчивое дребезжание, будто там перекатывались десятки стеклянных шариков. Яша поднял голову от своей писанины, недоуменно глядя на нежданного гостя. Образ Птицелова, выхваченный из калейдоскопа недавних, почти нереальных событий, всё ещё казался ему чем-то из шпионского фильма, а не одесской действительности. Солнце клонилось к закату, окрашивая двор в тёплые оранжевые тона, но воздух уже остывал, неся с собой запахи жареной рыбы из открытых окон и далёкий гул трамваев с соседней улицы. Двор был типичным для Молдаванки: облупившиеся стены, заросшие акацией, ржавые качели, на которых никто не качался, и вечная бабушка на лавочке напротив, вязавшая что-то бесконечное и подозрительно косящаяся на чужаков.

— У меня птиц украли, — без предисловий начал Сёма, и его голос был глухим и тяжелым, как земля после дождя.

Яша промолчал.

— Трёх кречетов. Прямо из дома где мы были, этой ночью. Я должен был их отправить заказчику. Серьёзному человеку. Теперь у меня не просто проблемы, Яша, у меня катастрофа.

— Понятно.

— Мне сказали, ты знаешь Ирку Суслятину.

При упоминании этого имени Яша вздрогнул, будто его легонько ударило током. Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Память, услужливая и беспощадная, тут же подкинула картинку: ему тринадцать, он стоит в прокуренном подъезде на Дерибасовской, окружённый Иркиной свитой — ребятами постарше, в модных джинсах и с циничными ухмылками. А он, Яша Фишман, её «адъютант», как она его со смехом называла, чувствует себя маленьким, нелепым, жалким. Он помнил, как она, не глядя, бросала ему скомканный рубль и посылала за сигаретами, как её друзья смеялись над его старыми сандалиями, как он терпел, потому что быть рядом с Иркой, этой королевой дворов, казалось чем-то важным. Унижение было платой за причастность. Он ненавидел эти воспоминания. Они жгли, как йод на свежей ране, и теперь, в пятнадцать, он думал, что похоронил их глубоко. Но Ирка всегда умела выкапывать чужие могилы.— Ира?.. — Яша постарался, чтобы его голос звучал как можно более равнодушно, но почувствовал, как предательски заалели уши.

— Да, знаю. Знал. Мы… в одной школе учились. Она всегда была… необычной. Сумасшедшая, как ураган в бутылке. То билеты на Ротару продаст несуществующие, то с старшеклассниками подерётся и выйдет победительницей. А я… ну, пару раз пересекались. Ничего серьёзного.

Сёма присел на скамейку рядом, и она протестующе скрипнула под его весом. Он был крупным, но не грузным — скорее, как старый дуб, потрёпанный ветрами, но всё ещё крепкий. Его лицо, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз, хранило следы бессонных ночей и слишком многих сделок в тёмных переулках. Запах от него шёл смешанный: табак, море, и что-то дикое, птичье, въевшееся в кожу.

— «Необычная» не мешает быть воровкой, — буркнул Сёма. Он вытащил из кармана пачку «Примы», чиркнул спичкой о подошву ботинка и затянулся, пуская дым в вечерний воздух. — Я был в её логове. Это она. Я этих людей, как рентген, вижу. И птицы там. Я слышал их. Клекот знакомый, как собственный пульс. Но забрать не мог. Она обставила всё так, будто это её собственность. А соваться туда с её «быками» — чистое самоубийство. Эти парни не шутят: один шрам на пол-лица, другой — глаза, как у мертвеца. Они меня в гроб вобьют и ещё спросят, удобно ли.Яша молчал, вцепившись пальцами в свою тетрадь. Края страниц были истрёпаны, чернила местами размазаны — он писал о коммуналке, о Бабе Клаве, о Лиле, которую так и не нашёл на Ланжероне. Помогать Семёну означало снова столкнуться с Иркой, снова окунуться в то болото, из которого он так старательно выбирался. Он не хотел. Категорически. В голове крутилась мысль: беги, Яша, беги в свою комнату, к папиной полке с книгами, к мечтам о приключениях, которые не жгут душу. Но сумка у ног Сёмы дребезжала всё настойчивее, и Яша понял: это не шарики. Это что-то живое. Может, приманка для птиц, или семена, или… кто знает.— Я не смогу вам помочь, — твёрдо сказал он, не поднимая глаз. — Я её почти не знаю. И дел с ней иметь не хочу. Она… она как чума. Прилипает и не отпускает. Лучше забудьте. Найдите кого-то другого. В Одессе полно смельчаков.Сёма долго молчал, изучая профиль мальчика. Он видел страх, упрямство и что-то ещё — застарелую обиду, как трещину в старом асфальте. Прямой напор здесь не сработает. Нужно было искать другой путь. Сёма затушил сигарету о скамейку, оставив чёрный след, и полез в сумку. Дребезжание усилилось, а потом из неё выглянула маленькая металлическая клетка с парой блестящих шариков — нет, не шариков, а глаз. Маленький соколёнок, ещё птенец, пискнул и спрятался в угол.— Смотри, — тихо сказал Сёма. — Это один из тех, кого я спас. Не кречет, но близко. Его мать убили браконьеры. Я выкормил его крысами, которых сам ловил в порту. Ноныне он в клетке, потому что без меня не выживет. А те трое… они взрослые. Гордые. Они небо помнят.Яша не удержался и заглянул. Птенец был пушистым, с огромными глазами, полными доверия. Что-то в нём кольнуло Яшу — воспоминание о своих собственных «спасённых»: улитках в банке, воробье с перебитым крылом.

— Ладно, — неожиданно миролюбиво произнёс Сёма. — Не хочешь — не надо. Дело хозяйское. Только вот что я тебе скажу. Эти птицы… они не просто товар. Я когда-то, ещё до того, как стал Птицеловом, на биофаке в университете учился. Думал, учёным буду. Лекции по орнитологии, полевые практики в дельте Дуная. Мы там кольцевали чаек, измеряли крылья, спорили до хрипоты, мигрируют ли они по магнитным полям или по звёздам.

Яша с удивлением поднял на него глаза. Сёма — студент-биолог? Этот образ никак не вязался с его криминальным настоящим: ружьём с дротиками, сделками в подвалах, запахом пороха и перьев.

— У нас в общаге, — усмехнулся Сёма, заметив его интерес, — жил один чудак, Игорь. Энтомолог до мозга костей. Помешан был на жуках. И вот однажды он решил, что для его личинок нет лучшего инкубатора, чем наш общий холодильник «Днепр». Заходишь на кухню за кефиром, а там, между кастрюлей с борщом и банкой с огурцами, рядами стоят пластиковые контейнеры, и в них копошится будущее поколение жуков-оленей. Соседка наша, Надя, однажды открыла дверцу, а на её пачке с творогом сидит огромный рогач и усами шевелит. Визгу было на всю Одессу. Надя визжала так, что стекла дрожали, а Игорь невозмутим: «Они просто новые территории исследуют! Это признак интеллекта! Смотрите, как он ориентируется по запаху творога!» Кончилось тем, что комендантша, тётя Циля — да-да, та самая, что в коммуналке у твоей мамы теперь живёт, — заставила его выселить всю эту живность в инсектарий при кафедре. А мы ещё неделю из холодильника землю и хитиновые панцири вымывали. Надя потом месяц не ела творог, говорила:

«В нём жуки мерещатся!»

Сёма засмеялся тихо, по-доброму, и Яша невольно улыбнулся. Стена между ними стала чуть тоньше. Двор вокруг оживал: дети гоняли мяч, бабушка на лавочке напротив зашептала что-то соседке, указывая на них пальцем. Вечерний Одесса просыпался для ночных разговоров.

— Я это к чему, — продолжил Сёма, становясь серьёзным. — Я тогда понял: для таких, как Игорь, его жуки были не просто насекомыми. Они были целым миром. Экспериментами, мечтами, доказательствами теорий. А для меня эти кречеты — не просто птицы. Я их спасал. От таких, каким сам был раньше. Контрабандой занимался, было дело. Переправлял попугаев, канареек, даже однажды мартышку — она по пути сбежала и устроила цирк в порту. А теперь… теперь я их возвращаю в небо. Или тем, кто может дать им это небо, пусть и в другой стране. А Ирка запрёт их в золотую клетку, пока они не сдохнут от тоски. Кречеты — птицы вольные. Они в неволе чахнут, клюют себя до крови, отказываются от еды. Я видел такое. Один кречет, которого я поймал в тундре, смотрел на меня так, будто говорил: «Отпусти, или убей».

Он помолчал, ковыряя носком ботинка трещину в асфальте. Из сумки снова донёсся странный звук.

— А по-настоящему я понял зверей не в университете, а в тюрьме. Сидел как-то в карцере. Мрак, сырость, и крысы. Думал, что хуже них тварей на свете нет. Они шуршали по ночам, грызли всё, что можно, даже мои ботинки пытались утащить. А однажды ночью просыпаюсь — под нарами что-то блеснуло. Смотрю — золотая монетка, царский червонец. А рядом крыса сидит и на меня смотрит. Носом толкает монетку в мою сторону. Мол, бери, не бойся. Она мне её принесла. Не знаю откуда. Может, из какого-то старого тайника в стенах. Возможно это была ее благодарность за те корочки хлеба, которые я иногда им бросал. Я тогда и понял: не все норы одинаково тёмные. И не все твари одинаково подлые. Эта крыса… она мне веру вернула. В людей, в себя. Я её потом кормил крошками, и она приходила каждую ночь. Как друг.

— Это невероятно, — выдохнул Яша, окончательно забыв про свою тетрадь. — Но знаете, учёные доказали, что крысы способны к эмпатии. Если одна заперта в клетке, а другая на свободе, вторая будет пытаться её освободить, даже если ей за это не будет никакой награды. А еще другие эксперименты в лабораториях — крысы нажимают рычаг, чтобы спасти подругу от утопления в воде.

— Значит, небезмозглые, — кивнул Сёма. — И, выходит, порядочнее многих людей. Они не предают за рубль.

— И они смеются! — вдруг оживился Яша, глаза его загорелись научным азартом. — Когда их щекочут, они издают высокочастотные звуки, похожие на смех. Человек их не слышит, только приборы ловят. Ультразвук, 50 килогерц. А ещё у них уши розовеют, когда они счастливы. Как у детей щёки.

Сёма посмотрел на него с уважением, затянувшись последней затяжкой.

— Смеются… Вот оно как. А все думали — разносчики чумы. Гадость. В средневековье их жгли на кострах вместе с ведьмами.

— Это тоже неправда, — горячо подхватил Яша. — Теперь учёные почти уверены, что чуму разносили не крысы, а человеческие паразиты — блохи и вши. Крыс просто оклеветали. Они были жертвами, как и люди. Блохи прыгали с человека на человека, а крыс винили за всё.

Сёма тяжело вздохнул и снял кепку, провёл пятернёй по коротким седым волосам. Волосы были жёсткими, как перья, и в них блестели искры заката.

— Видишь, Яша. И жуки для кого-то — целый мир, и крысы смеются, и я… я тоже не тот, кем кажусь. Люди думали, я бездушный торговец. А я просто выживал. Пока та крыса не напомнила мне, что даже в самом тёмном подвале есть место чему-то светлому. Эти кречеты для меня — как та монетка. Шанс на новую жизнь. Понимаешь? Это шанс. А Ирка его забирает. Она не понимает. Для неё они — бабки, власть, игра. А для них — смерть в клетке.

Он замолчал. В наступившей тишине Яша смотрел на этого большого, уставшего человека и видел в нём не контрабандиста, не Птицелова, а того самого студента с биофака, который любил все живое. Он видел человека, которому крыса вернула веру в добро. И эта простая, почти сказочная история тронула Яшу гораздо сильнее, чем любые уговоры или угрозы. Унижение, связанное с Иркой, никуда не делось, но теперь на другой чаше весов лежало что-то более важное. Справедливость. И три гордые птицы, запертые в клетках. Яша вспомнил свою тетрадь: «трэш-сказки» о коммуналке, о Бабе Клаве с её слезой под Лещенко. А это — настоящая сказка. С героями, злодеями и моралью.

— Я помогу, — тихо сказал он, и самому себе его голос показался неожиданно твёрдым. — Не потому что я её не боюсь. А потому что вы… вы правы. Животные не должны платить за человеческую подлость. И… я напишу об этом. В своей тетради. Чтобы не забыть.

Сёма медленно поднял на него глаза, и в них, обычно жёстких и настороженных, дрогнул тёплый свет. Он протянул руку — большую, мозолистую — и Яша пожал её, чувствуя силу и усталость.

— Спасибо, Яша. Видно, не зря та крыса тогда меня выбрала. Ты — как тот птенец. Маленький, но с крыльями.В этот момент из-под скамейки, из щели между бетонными плитами, показался любопытный острый нос и две блестящие бусинки глаз. Чистая, холёная крыса без страха посмотрела на двоих людей, тихо пискнула, будто соглашаясь с чем-то, и снова исчезла во тьме. Её хвост мелькнул, как серебряная нить.

— Видишь? — усмехнулся Сёма. — Слышат. Может, и помогут. У них, знаешь ли, память хорошая. И свои счёты с некоторыми людьми. Ирка, говорят, крыс боится до дрожи. Однажды в подвале её укусила — с тех пор видит их в кошмарах.

Яша решительно закрыл свою тетрадь и положил её в сумку. Впервые за долгое время он чувствовал, что его следующая «трэш-сказка» будет не выдуманной, а настоящей. И писать её придётся не чернилами, а поступками. Сердце колотилось, но не от страха — от предвкушения. Одесса ночью была полна тайн: тёмные дворы, шепот в подъездах, запах моря, проникающий даже сюда.

— Тогда завтра, — сказал он, вставая. Ноги немного дрожали, но он стоял прямо. — Завтра мы начнём поиски. Рассказывайте всё, что знаете об Ирке. Где живёт, с кем общается. Любую мелочь. Даже самую унизительную. Её слабости, привычки. Всё.

Сёма кивнул, глаза его загорелись. Он открыл сумку шире, и птица пискнул громче, словно подбадривая.

— Кто это у вас? — спросил Яша.

— Ворон. На улице нашел. Он сломал крыло. Отнесу к знакомому ветеринару.

— Вороны они умные.

— И живут до семидесяти лет. Возможно этот летал по улицам Одессы еще в революцию. Нас с тобой еще на свете не было, а он уже жил насыщенной интересной жизнью.

Яша посмотрел на ворона с уважением и от в ответ что-то пробормотал на своем языке. Потом Яша попросил Семена:

— Расскажите, все что вам удалось узнать об Ирке, а я уже постараюсь подобраться к ней поближе.

— Ладно. Мне удалось собрать на нее целое досье.

— Здорово.

— Ирка сейчас скорее всего живёт на Пересыпи, в старом доме у порта. Квартира на третьем этаже, окна во двор. Свита — трое-четверо постоянных: Витька с шрамом, любит травку; угрюмый по кличке Молчун, бывший боксёр; и девчонка Ленка, её подруга, болтливая, как сорока. Ирка курит «Казбек», пьёт ром кубинский, боится высоты — однажды на крыше чуть не грохнулась. Любит деньги, но ещё больше — контроль. Слабость — гордость. Обидишь — взорвётся. А ещё… она коллекционирует старые пластинки. Лещенко, Утёсов. Поёт под них, когда одна. Голос хриплый, но душевный.

Яша слушал, запоминая каждое слово. Двор темнел, фонари зажигались один за другим, отбрасывая длинные тени. Бабушка напротив ушла, бормоча что-то о «странных типах». В воздухе повис запах ночной Одессы: соли, пыли, приключений.

— И ещё, — добавил Сёма, вставая. — Возьми это. — Он сунул Яше маленький свёрток. — Пища для птиц для прикормки и приманки. И свисток. Подзовёшь птиц, если что. Они меня знают.Яша взял свёрток, чувствуя его тепло.

Завтра. Завтра начнётся охота. Не на птиц, а за справедливостью. И в его тетради родится новая глава — о Птицелове, крысах и мальчишке, который решил стать героем своей собственной сказки.

Глава 11

Глава 11. «Пересыпь, сарай и неожиданные союзники» (Черновик)

Яша проснулся до рассвета, когда Одесса ещё спала под тонким покрывалом тумана с моря. В комнате пахло старыми книгами и папиным чаем с лимоном — отец уехал в очередную командировку ещё накануне вечером, теперь он мотался по Союзу, проверяя склады и грузы. Тетрадь лежала на столе, раскрытая на новой странице: «Глава о крысах, воронах и предателях». Яша быстро набросал план: Пересыпь, третий этаж, окна во двор. Сёма дал адрес вчера, и он запомнил каждую деталь, как таблицу умножения. В рюкзаке — свисток, свёрток с приманкой, бутерброд с докторской колбасой и записная книжка. Наиль остался дома: «Ты с ума сошёл, Яшка, это не бычков ловить».

Улицы Пересыпи встретили его запахом угля, рыбы и ржавого железа. Старые двухэтажные дома жались друг к другу, как пьяные матросы после аванса. Трамвайные пути блестели от росы, а за ними виднелись силуэты портовых кранов, похожие на спящих жирафов. Яша шёл, прячась за контейнерами и акациями, чьи листья шуршали от утреннего бриза. Дом Ирки нашёл легко: облупившаяся штукатурка, балконы с бельём, колышущимся на ветру, во дворе — ржавая «Волга» на кирпичах, покрытая птичьим помётом. Третий этаж, окна во двор. Он присел за мусорными баками, достал бинокль — трофей с папиной последней командировки в Ильичёвск.

Сначала ничего. Потом — движение. Ирка вышла на балкон в старом халате, с сигаретой «Казбек». Лицо осунувшееся, под глазами тени, волосы растрёпаны. Она курила нервно, оглядываясь, будто ждала гостей с ножами. Яша напрягся: кречеты должны быть здесь, под её присмотром. Но на балконе — пусто, только горшки с засохшей геранью и пустая банка из-под кильки. Ирка бросила окурок, ушла внутрь. Яша ждал. Час. Два. Солнце поднялось, двор ожил: бабки с авоськами, дети с мячиком, лай собаки из подвала. Свет стал беспощадным, выставляя напоказ облупившиеся стены с граффити «Вася + Света» и треснувшие окна, за которыми мелькали силуэты жильцов.

Вдруг — шум. Из подворотни выскочили трое. Витька со шрамом — он хвастался, что получил его от собаки в детстве, но на самом деле боялся любых животных. Молчун — кулаки как кувалды, бывший боксёр, нервно оглядывающийся на каждый шорох. Ленка — глаза злые, как у кошки, которую облили водой, в её взгляде сквозила зависть: «Ты всегда была королевой, а мы — прислуга». Они шли прямо к подъезду Ирки.

— Суслятина! — заорал Витька, колотя в дверь. — Вылазь, сука! Пятьсот рублей или перья полетят!

Дверь распахнулась. Ирка вышла с кухонным ножом — не оружием преступника, а орудием отчаянной защиты.

— Пошли вы! Денег нет! Менты забрали! Вы сами видели, что случилось!

Молчун шагнул вперёд — и всё завертелось. Ленка схватила Ирку за волосы, Витька ударил в живот. Насилие было внезапным, некрасивым, как обрушение старой стены.

Яша, забыв, что он всего лишь наблюдатель, выскочил из-за баков. «Оставьте её!» — крикнул он, и голос сорвался, превратившись в тонкий писк пятнадцатилетнего идеалиста против рычания улицы.

Это стало роковой ошибкой. Молчун остановился, его глаза с холодной сосредоточенностью хищника уставились на Яшу.

— Ну-ка, погляди, кто тут из мусора вылез, — оскалился он, улыбка почти не затронула глаз. — Шпиономания. Хватайте его, Ленка. Возьмём и сообщника.

Яшу поволокли во тьму старого сарая, стоявшего во дворе. Запах сырости, плесени и забытого дерева мгновенно окружил их. Их втолкнули внутрь, бросив на кучу трухлявых досок. Молчун захлопнул дверь, звук тяжёлого засова отозвался, как похоронный звон.

— Сидите тихо! — донёсся его голос. — Мы решим, что с вами делать, Суслятина. Ты заплатишь.

Наступила тишина. Ирка осела на пол, хватаясь за живот, дыхание прерывистое. Яша знал: денег нет, подельники стали охотниками.

— Кречеты… — прошептал он, горло пересохло. — Они не здесь?

— Конечно, нет! — выдохнула Ирка, голос дрожал. — Я их оставила в кафе «Пеликан». Там, где мы дрались. Всё смешалось: милиция, шум, драка… Они остались в клетках. Я ходила потом — кафе закрыто на ремонт. Они заперты там, одни, ждут.

Яша придвинулся ближе.

— Я знаю, как ты боишься крыс, Ирка. Сёма рассказывал.

— А ты думаешь, Молчун их не боится? — усмехнулась она, в глазах мелькнул прежний блеск. — Он их боится ещё больше! Однажды в подвале его укусила — с тех пор от шороха белеет.

— Отлично! — Яша почувствовал прилив адреналина. — Слушай меня, Королева дворов. Яша Фишман, не «адъютант». У нас один шанс.

Он заполз под гнилой стеллаж, нашёл тёмную дыру — крысиный лаз. Высыпал семена у входа. Вытащил свисток.

— Кричи, Ирка, как сумасшедшая! — приказал он. — Кричи, что они лезут за ним! Когда он откроет дверь, я свистну!

— Свистнешь? Зачем?

— Для крыс это сигнал опасности. Они рванут из сарая в панике.

Ирка, сглотнув, поборола страх. Когда чёрный нос высунулся из дыры, она завопила первобытным криком.

— Крысы! Молчун, они идут за тобой! Они тебя ждут!

Снаружи — панический рёв: «Нет! Не они!»

Засов загрохотал, дверь распахнулась — Молчун, лицо белое как мел, застыл на пороге. Яша пронзительно свистнул.

Высокий звук сработал как команда. Крысы хлынули из сарая. Одна, серая и наглая, прыгнула Молчуну на грудь.

Бывший боксёр издал тонкий визг, начал трястись, пытаясь сбросить грызуна, и рухнул на землю. Витька и Ленка бросились к нему, пытаясь отбить крысу, которая уже скрылась в траве.

— Беги! — крикнул Яша, таща Ирку за руку.

Они бежали через лабиринт дворов, прячась за баками, пока подельники обыскивали окрестности. Яша свистнул ещё раз — собака во дворе залаяла, отвлекая внимание. Ирка, хромая, пошутила: «Если бы знала, что спасусь с помощью крыс, кормила бы их, а не боялась».

Они добрались до Молдаванки на попутке — старый таксист буркнул: «Молодёжь нынче бешеная». Сёма открыл дверь в халате, с дротикомётом. На плече — ворон, который каркнул, увидев Ирку. Птицелов чистил оружие, кормя птицу крошками.

Ирка рухнула на стул.

— Птиц у меня нет, Сёма, — выдохнула она. — Они в «Пеликане». Закрыто.

Яша, опираясь на косяк, посмотрел на Ирку. Он спас её, и теперь они были в одной команде.

— Она говорит правду, — сказал Яша. — Угол Успенской и Преображенской. Ночью патруль.

Сёма кивнул, предложил чай. Ирка отказалась: «Я пила только ром». Яша убедил: «Чай — это топливо».

За столом Ирка нарисовала схему кафе на салфетке, Яша добавил детали о патруле, Сёма — о приманке для птиц. Ворон каркал, будто одобряя.

Яша открыл тетрадь: «Глава о том, как королева стала человеком, а крысы — героями».

За окном шумело море. Сёма сказал: «Одесса всегда даёт второй шанс. Даже крысам».

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь карканьем ворона и шорохом карандаша по бумаге. Яша дописывал последние строки главы, изредка поглядывая на Ирку, которая, кажется, впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Ветер с моря приносил запах соли и водорослей, а где-то вдалеке слышался гудок парохода. Казалось, сама Одесса одобрила их неожиданный союз. Впереди их ждало опасное приключение по спасению кречетов, но теперь у них был друг в лице друг друга, а это уже немало в городе, где каждый сам за себя.