Трещина

Посвящения и благодарности

Посвящается моему отцу, Владиславу Михалевскому – альпинисту и моряку,

неисправимому романтику и путешественнику.

Когда я решила писать роман о путешественниках, еще не знала, что напишу об альпинистах. Это понимание пришло, как внутренняя вспышка – особый мой писательский знак, что я на верном пути. Осталась мелочь – разобраться в альпинизме, в котором мало что понимала.

К тому времени, как я родилась, папа забросил горы и работал в море, ледоруб и абалаковский рюкзак висели забытыми в гараже, книжка альпиниста пылилась в ящике с фотографиями. В общем-то, фотографии улыбчивых людей на фоне горбов Эльбруса – весь мой сознательный детский багаж по теме. Рассказывал папа под настроение, его истории больше походили на приключения книжных героев, свои глубокие чувства он скрывал. Его не было дома большую часть года, и возвращался к нам с мамой другой человек, не тот, что уезжал. Море, как и горы, перекраивает людей на свой лад. Мы вечно ждали, а он вечно путешествовал.

В альпинизме сложные участки группа проходит в связке. Такими же связками нас страхует судьба в ответственные моменты. Книгу про альпинизм я решилась написать, когда папы уже семнадцать лет не было в живых. Как понять, что он мог чувствовать, о чем мечтать? Первым человеком, который откликнулся на мою безумную, как тогда казалось, идею, был Георгий Михалевский – альпинист из Бишкека, инструктор, спасатель, писатель. Нет, не родственник – друг и однофамилец. Не правда ли, удивительное совпадение? Георгий стал моим переводчиком – с обывательского языка на язык первооткрывателей, благодаря ему я поняла, чего мой герой хочет, к чему стремится, что должен сделать, куда дойти. Георгий терпеливо посвящал меня в технические детали и помогал разбираться с маршрутом.

Пришли на помощь и одесские альпинисты. Николай Космарчук читал главы романа внимательней, чем школьная учительница диктанты, исправляя всё, что «альпинисты так не говорят», «альпинисты так не думают», «альпинисты так не делают». Особым благословением стало для меня и то, что книгу прочел и внес свои коррективы Мстислав Горбенко, директор одесского альпклуба, заслуженный мастер спорта и тренер, он еще в советское время поднялся на Эверест.

Живое участие в книге принял и мой муж, Александр Новиков, в прошлом альпинист – долгими зимними вечерами он объяснял, как френд раскрывается в расщелине и как правильно устраиваться на холодные ночевки. А вместо ужина выслушивал мои пересказы восхождений Эрцога и Терзыула, когда я вслух рассуждала о маршруте своего героя.

Вдохновением для последних, самых трудных глав, когда герой шел в одиночку на Аннапурну (ее еще называют бивуаком смерти), послужил также материал экспедиции Виталия Лазо и Антона Пуговкина. Ребята малым составом поднимаются на сложнейшие горы типа Манаслу и Нангапарбата, а потом спускаются на лыжах! При этом они умудряются еще и снимать видео. Их фильм «Аннапурна, спасибо, что живой!» был пересмотрен не раз и не два и дал информацию, которую я не могла найти в других источниках. Хоть ребята и не поднялись на вершину Аннапурны, но она отпустила их живыми – и, учитывая, что гора технически намного сложнее и опаснее Эвереста, это было немалым достижением. Помогла и личная беседа с Виталием – прочувствовать дух горы, понять ощущения тех, кто к ней приблизился…

Альпинисты – удивительные люди – они постоянно стремятся преодолеть свой предел, пройти еще дальше, сделать еще больше, они в непрерывном движении, они видят то, что не видят другие, испытывают то, что не испытает ни один обыватель. Умеют доверять свои жизни и спасать чужие, как никто другой. Они живут на грани, и это формирует особый характер. Пока я узнавала их мир, я будто шла с ними в одной связке. Это было восхитительное приключение – спасибо, что взяли с собой!Хочется верить, что я стала хоть на толику смелее и свободнее благодаря этой связке. И хоть немного лучше теперь понимаю своего отца. И готова его отпустить в бессрочное путешествие. И начать свой путь.

Пролог

В кафе гуляли сквозняки и студенты. Сквозняки – сами по себе, студенты – с подносами. Дело приближалось к обеду – двери то и дело открывались, пустовавший зал стремительно наполнялся голодными и жаждущими.

В шумной очереди особняком стоял мужчина. Он что-то листал на телефоне и вяло двигал поднос с тарелкой супа. Мужчину торопили и толкали, но он будто не замечал этого.

«Каменный флешмоб охватил город», «Старые дома Подола[1] изменились до неузнаваемости», «Тротуары изуродованы выходами горной породы» – сообщала новостная лента. Мужчина нахмурился, открыл репортаж. «По словам экспертов, этому нет естественных объяснений, – говорил запыхавшийся журналист. – Мы склоняемся к версии о масштабном флешмобе, скульптурном аналоге граффити.»

Крупным планом показали трехэтажный дом девятнадцатого века, недалеко от станции метро Контрактовая площадь. Из окна второго этажа и до мостовой под резким углом уходила горная насыпь, поросшая редкой травой. Чахлые стебли трепал ветер.

«Жалобы уже поступают из других районов города: Крещатик, площадь Льва Толстого, Университет, – не унимался журналист. – Полиция ведет расследование. Опрос жителей пострадавших домов пока не дал результатов».

– И не даст... – пробормотал мужчина.

Он спрятал телефон, молча расплатился с кассиршей, долго выуживая из карманов мелочь, и, выбрав столик в углу, устало опустился на диван.

Поскреб заросшую щеку, проглотил ложку супа. Поморщился – тот успел остыть. Он снова достал телефон, долго смотрел на заставку и наконец решился – набрал сообщение.

– Слышали про флешмоб? – Рядом с мужчиной уселся старик. – Вырастили лентяев, работать не хотят, учиться не хотят, отвечать ни за что не хотят!

Старик расстегнул пальто, которое вышло из моды еще лет сорок назад.

Мужчина пожал плечами, отвернулся.

– У них нет дома, понимаете? Нет корней. Это психология бродяг. Им нечего терять! – Старик снял шляпу, аккуратно положил на стол, огладил бороду: соль с перцем. – А мне страшно. – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Сегодня они коверкают архитектуру. Завтра это будет чья-то жизнь.

Скользнув взглядом по собеседнику, мужчина оставил реплику без ответа. Старик еще немного поерзал на стуле, тяжело поднялся и зашагал к выходу. Когда дверь за ним закрылась, мужчина увидел на стуле фото – девочка лет семи кому-то задорно улыбалась. Он подхватил рюкзак и бросился за стариком, но тот уже скрылся в лабиринтах улиц.

Мужчина вернулся в кафе и отдал фото официанту – может, еще придут за пропажей. Спрятав руки в карманы потрепанной куртки, он вышел на перекресток. Огляделся и зашагал в сторону Контрактовой площади.

[1] Подол – низинная часть исторического центра Киева (Нижний город), древний район ремесленников и купцов.

ГЛАВА 1. КИЕВ. ОЛЬГА. CHERCHEZ UN HOMME!

Сульфира Сапфировна сделала страшные глаза и провела обрюзгшими пальцами в массивных перстнях по лицу Марты.

«Она их вообще снимает?» – не к месту подумала Ольга, глядя как экстрасенс суетится возле дочери.

Сульфира хмурила неровно подведенные брови, поджимала морковные губы и бесконечно что-то шептала, поправляя жидкую, испорченную краской шевелюру. Наконец экстрасенс зажгла свечу, обвела ею голову Марты.

Терпение Марты давно закончилось, она скучала и от безделья раскачивалась на стуле.

В Ольге же боролись болезненное любопытство, презрение к себе и надежда. Наглухо закрытые тяжелые шторы, на них – устрашающие африканские маски, старинный светильник с абажуром из хрустальной мозаики, завешанные иконами от пола до потолка стены, фигурки буддистских божеств на трюмо времен, наверное, Людовика XIV, мраморный столик посередине комнаты – весь в оплывшем воске, под ногами – пахучие метелки трав. Логово ведьмы? Или комната не совсем вменяемого человека?

«Эко тебя повело, подруга! Верить надо в себя и себе, а не потомственным обманщицам, которые могут исцелить разве что от денег» – так бы сказала Хельги, беспечная девушка в потертых джинсах и с рюкзаком за плечами.

Но теперь у нее есть дочь, есть ответственность и есть обстоятельства. И от этого всего очень хочется курить. Восьмилетней Марте уже три года снятся кошмары, и Ольга ничего не может сделать. Педиатры, психиатры, изнурительные исследования, сильнодействующие препараты, больницы, санатории... Она перепробовала все, что знала сама, что советовали другие. Но Марта по-прежнему просыпалась с криками и, захлебываясь, переходя на плач, лепетала что-то бессвязное – про туман, который превращается в людей, про говорящие камни, небо без солнца... Ольга запретила ребенку смотреть перед сном мультфильмы, изъяла все книжки с подозрительными картинками, но кошмары не исчезли. Напротив, стали сильнее. Последней каплей оказался визит к психиатру. Молодой парень с запавшими от усталости глазами, меланхолично стукнул Марту под коленкой и принялся что-то писать в карточке. Ольга нервничала, ожидая вердикта доктора, но внезапно заговорила дочь:

– Зря вы с ней поссорились, – серьезно произнесла Марта, указывая на мигающий сообщениями мобильный врача. – Она злится, но все равно вас любит!

Ольга и врач покраснели одновременно. Если бы доктор сделал Марте замечание, обернул все шуткой, да хоть и за дверь выставил – ей было бы спокойнее. Но он лишь тихо сказал:

– Спасибо!

Первый раз за прием поднял глаза – вот-вот расплачется. Ольга схватила Марту за руку и поспешила выйти из кабинета. Весь мир против нее, мир не хочет, чтобы Марта выздоравливала! Вечером на глаза попало объявление о потомственной целительнице Сульфире Сапфировне, и Ольга решила попробовать. Только чтобы не сидеть на месте. Бездействие ей казалось самым гнусным предательством по отношению к ребенку. Марта заслуживала лучшего.

Ольга вздрогнула – Сульфира неожиданно запела. На удивление приятным – нежным, бархатным голосом. Таким поют колыбельные и... Ольга почувствовала, что проваливается в сон. Она тряхнула головой, сбрасывая наваждение.

Марта все так же качалась на стуле и тихо подпевала Сульфире.

– Драгоценная моя, на ней морок!

Ольга мигнула, непонимающе уставилась на Сульфиру. Морок, обалдеть! Экстрасенс говорила так, будто это объясняло все на свете. А если Ольга не читает фэнтези и не смотрит «Битвы экстрасенсов», что тогда?

После долгой паузы Сульфира наконец снизошла до объяснения:

– Кто-то или что-то заставляет вашу девочку принимать иллюзорное, несуществующее за действительное.

– Вы шутите, зачем кому-то влиять на Марту? Ради чего?

Сульфира раздражала ее все сильнее. На что она вообще надеялась, когда тащила единственную дочь к незнакомой наверняка сумасшедшей женщине? Но лучшего выхода у нее все равно нет. Сульфиру надо дослушать.

– Не шучу и тебе не советую, золотая моя. – В густо подведенных глазах Сульфиры мелькнула осмысленность. – Твоя дочь не одна такая. Ищи старого друга. Если ты...

Экстрасенс оборвала себя, пожевала губами: продолжать, не продолжать? Но передумала и повернулась спиной к посетительницам.

Ольга поднялась, положила на стол пятисотку и потянула Марту к двери.

– Проблема-то не в ребенке, а в тебе, драгоценная! – полетело в спину на прощание.

Ольга сильнее сжала руку Марты и выскользнула на лестничную площадку.

***

Дверь парадной – еще старая деревянная – захлопнулась. Ольга оглянулась: занавеска на втором и последнем этаже дома качнулась. Сульфира подглядывала за ними? Но зачем?.. Может, показалось. Дом на Подоле с заросшей сорняками крышей, наверняка в прошлом чей-то особняк, выглядел слишком дряхлым и безжизненным.

Остро захотелось курить, но Ольга сдержалась. Не при ребенке.

Из форточки нижнего этажа пахло пережаренным маслом и луком. Пытаясь перекрыть децибелами запах, в недрах той же квартиры орал телевизор.

– Случаи каменного флешмоба повторяются. На станции метро Крещатик за ночь эскалатор покрылся каменной крошкой и заледенел. Эскалатор перекрыли, никто не пострадал, станция работает в обычном режиме...

Бессмыслица какая-то, подумала Ольга и тут же забыла о новостях.

Она поежилась от холодного весеннего ветра. Семь лет здесь живет и никак не привыкнет, что апрель в Киеве напоминает одесский февраль. И теплое пальто еще рано менять на легкую куртку.

– Мам, давай погуляем! – Марта дернула ее за руку.

Ольга моргнула. И правда – когда они последний раз бродили в парке, или ходили в кино, или даже болтали? У ребенка нет друзей, Марте некогда играть с детьми, они чуть свет начинают мотаться по врачам. В садик дочь ходила не больше двух недель. В один прекрасный день она оттуда сбежала. Со школой дела обстояли ненамного лучше. Марте нравилось учиться, но она схватывала все быстрее одноклассников и начинала скучать. Недавно Ольга краснела и бледнела перед директрисой, пытаясь объяснить, как могла дочь «приличных на вид родителей» сорвать уроки. Ну вот как?! Подбила послушных детей, такая-сякая, уйти с физкультуры в торговый центр. И зачем, спрашивается? Смотреть на лемуров в мини-зоопарке! Наигравшись с лемурами, дети стали в очередь на каток, там их и перехватил разъяренный физрук.

– Вы оставляете девочке слишком много карманных денег и слишком много свободы, – резюмировала высушенная годами и строгостью директриса.

Ольга кивала и смотрела в пол. Она не станет рассказывать Юлии Андреевне, с каким трудом Марте дается каждый день. А деньги... деньги Марта взяла из своей копилки. Они с Антоном подбрасывали понемногу в керамическую свинью ко дню рождения дочери.

Но дома Ольга все же отчитала Марту:

– Ты хоть понимаешь, вы могли попасть под машину!

Марта хлопнула глазами. Большими, темными – как у Антона.

– Мамочка, нам было так здорово! А когда хорошо, под машину ни за что не попадешь!

Ольга напустила на лицо серьезности и замолчала. А потом долго курила у подъезда...

Ладно, гулять так гулять. Работать сейчас она все равно не сможет. Обед приготовлен, квартира убрана. Образцово-показательная жена! Аж самой противно.

Ольга занесла было ногу над зеброй – они пройдутся по Подолу, старыми улицами с невысокими домиками спустятся к набережной или поднимутся на фуникулере к Михайловской площади – но Марта потянула ее в противоположную сторону, к Житнему рынку.

– Малыш, там неинтересно!

Ольга присела, заглянула в глаза Марте, зрачки дочери расширились, радужка потемнела. Во рту моментально пересохло. Такими глазами Марта смотрела на нее после каждого ночного кошмара.

Щеки дочери побледнели, губы сжались в нитку.

– Пожалуйста, мамочка!

– Тебе плохо? Что происходит? Марта!

– Мне надо туда, пожалуйста!

– Ты просто выдумываешь! Хоть раз признайся в этом! – Ольга не удержалась от раздраженного тона.

– Нет! Да нет же! – Марта расплакалась.

Что она делает? Ребенок не виноват в том, что она бессильна перед ее кошмарами.

– Прости меня, прости! – Она порывисто обняла дочь. – Пойдем, куда хочешь! Конечно, пойдем!

Марта шмыгнула носом, доверчиво вложила ладошку в ее руку.

Они поплутали по улочкам Подола и вышли на запруженный Нижний Вал, у здания рынка Марта остановилась.

– Может, хочешь есть? – с надеждой спросила Ольга.

И правда, Марта просто проголодалась, она сводит ребенка в кафе, они закажут ужасно неполезную (один раз можно!), но вкуснющую картошку фри, и все образуется!

Дочь упрямо мотнула головой и потянула Ольгу через дорогу к уходящей наверх Олеговской.

– Ты была здесь раньше? – подозрительно спросила Ольга, когда они карабкались по узким, переходящим в ступеньки, тротуарам Татарки[1]. – Папа водил?

Антон, ее муж, работал на строительную компанию, которая выкупила на Татарке участок под новострой. Продали удивительно дешево, Антон проверил и перепроверил все документы, навел справки – чисто! «Новый город» взял кредит и запустил строительство. Работа отнимала у Антона все время, Ольга не успевала толком и поговорить с мужем. Интересно, он осознает, насколько тяжело сейчас Марте? Вроде слушал, но слышал ли? В те редкие часы, когда Антон был дома, он или вел неотложные переговоры, или сидел за ноутбуком, бесконечно просчитывая, распределяя, выгадывая.

– Деньги возьмешь у меня в столе, – бросал он напоследок, оставляя недопитый кофе, и уже набрасывал на одну руку куртку, а другой хватался за орущий телефон...

Вряд ли у мужа нашлось время устроить Марте променад. Тем более на стройку. Нормальные родители водят детей в другие места. Но если не Антон, тогда...

– Нет, я просто знаю, – спокойно и как-то буднично сказала Марта.

Ольга решила промолчать, боясь снова сорваться на ребенке.

Будто древние часовые, стояли вдоль извилистой улицы сложенные из бревен избы, резные ставни покачивались на ветру. Между избами нет-нет и мелькали безликие современные дома, а то и развороченные участки – осиротевшие, потерявшие хозяев или намеренно разоренные под новое строительство.

После недавнего дождя по обочинам дороги текли ручьи из глины и мусора. Ольга лавировала, стараясь обойти грязь, а Марта с гордостью хлюпала по большущим лужам, проверяя на прочность новые резиновые сапожки.

Перед очередным крутым поворотом Марта остановилась.

– Слышишь? – Дочь оглянулась.

Сердце заныло. Слуховых галлюцинаций еще не хватало! Превозмогая нарастающую панику, Ольга все-таки прислушалась. С противоположной стороны улицы раздавался слабый отзвук варгана. Ольга узнала тембр. Руки моментально похолодели, в ушах застучала кровь.

Как змеи, одурманенные флейтой, они потянулись на звук. Свернули с асфальтированной дороги и стали кружить между дореволюционными флигелями, задевая развешенное на низких веревках серое белье. Марта остановилась у обмелевшей песочницы – здесь тропинка заканчивалась, упираясь в ряд ржавых гаражей. Варган звучал все громче, и Ольга суетливо оглядывалась. Кто же играет? Где?

– Сюда! – Марта махнула рукой и нырнула в узкий, едва заметный просвет между гаражами.

Ольга с трудом протиснулась следом – как в зазеркалье шагнула. Руки потянулись к припрятанной в кармане пачке, но так ни с чем и замерли. Изношенная временем Татарка осталась позади. А впереди лежал склон с островками снега, метелками прошлогодних сорняков и едва заросшими молодой травой проплешинами. Склон заканчивался резким обрывом, открывая весь Киев. Подол, Петровка, Оболонь, Троещина, Березняки раскинулись у ног живой картой города. Ольга присвистнула.

На кромке обрыва маячила странная скульптура. Ее основанием служил отлитый из цемента треугольник; с каждой вершиной соединялся постамент в виде круга, квадрата и снова треугольника. Наверняка во всем этом был какой-то тайный смысл, но сейчас он интересовал Ольгу меньше всего.

На круглом постаменте, спиной к ним, сидел мужчина и играл на варгане. В глазах помутилось.

Максим?

Марта задрожала и, как испуганный котенок, прижалась к ноге. Это немного отрезвило Ольгу.

– Ну что ты, милая, я рядом! Все будет хорошо!

Она обняла дочь. Надо просто поговорить с этим человеком, кем бы он ни был. Показать Марте, что бояться нечего.

На ватных ногах Ольга подошла к скульптуре. Услышав шаги, мужчина прекратил игру, резко обернулся.

Нет, не Максим... его отец! Как похожи, подумала Ольга с замиранием сердца. Тот же поворот головы, светлые как лед, подсвеченный солнцем, глаза, тонкий с горбинкой нос. Судя по виду, Сергей только вернулся из долгого похода: куртка в пятнах и прожженных дырках, на ногах запыленные трекинговые ботинки, за плечами – рюкзак литров на семьдесят. И запах: от седоватых, отросших по плечи волос мужчины веяло костром, туманом и опасностью.

– Повезло, мне повезло! – пробормотал Сергей себе под нос. – Садись! – обратился уже громче то ли к ней, то ли к Марте и подвинулся, освобождая место.

Ольга послушно присела, а Марта стала напротив, с любопытством изучая мужчину.

– Можно мне поиграть? – спросила дочь, указывая на варган.

– Попробуй! – Сергей протянул чернёный кубыз.

Марта легко зажала его зубами, дернула за язычок. Звук получился на удивление мелодичный.

Когда-то давно Максим играл для нее на этом варгане. Ольга постаралась затолкать воспоминание подальше, иначе она сойдет с ума.

– Ну вот и встретились, Оля... Так, слушай меня, – низкий голос Сергея был похож на рокот далекого грома. Он говорил медленно, подбирая слова, будто сам еще не знал, что должен сказать. – Рано или поздно Макс все равно к тебе придет, если... В общем, придет... Как объявится, позвони! – Мужчина полез в карман, достал визитку, вложил Ольге в ладонь. – Дело жизни и смерти, понимаешь?

Ольга кивнула. Она ничего не понимала.

– Что с Максом?

Сергей промолчал.

– Ты бы лучше за ней присмотрела, – наконец сказал он, кивнув на Марту.

Та оперлась спиной о треугольный постамент и терзала варган, потеряв к взрослым всякий интерес. Воздух вокруг Марты дрожал, как дымка над асфальтом в июльскую жару, и Ольге мерещились за этой дымкой горные пики.

– При чем здесь моя дочь?

– Ни при чем. Но ты береги ее! Варган дарю, пусть почаще играет, он поможет!

Мужчина легко спрыгнул с постамента, помахал на прощание и скрылся в проеме между гаражами. Будто его и не было.

Ольга огляделась – может, показалось? Но варган-то у Марты остался. Да и она до сих пор крутит в руках потрепанную визитку. «Сергей Кораблев, горный гид, инструктор, Кавказ, Альпы, Гималаи, Памир» – прочитала Ольга. Номера телефонов. Она долго искала в сумке сотовый, пальцы не слушались. Наконец с облегчением достала, в который раз пробежала глазами сообщение:

Хельги, ты нужна мне как воздух! Давай встретимся. Твой Макс.

– Мама, этот Макс тебя любит, правда? – спросила Марта, заглядывая Ольге под руку.

Она часто заморгала, проглотила ком.

– Нет, милая, нет. Меня любит папа, и я его... тоже.

[1] Татарка – историческая местность Киева, извилистый узкий холм между Подолом, Глубочицей, Щекавицей, Лукьяновкой, Юрковицей, Волчьим и Репьяховым яром. Название происходит от нижегородскихтатар, преимущественно мыловаров и торговцев, которые поселились тут в 1860-х годах, а позже основались на Подоле поблизости Житнего рынка.

ГЛАВА 2. ТРЕЩИНА. СЕРГЕЙ. РАЗОРЕННОЕ ГНЕЗДО

Туман стелился над Трещиной, как вспоротое пуховое одеяло – все перья по ветру. Ошметки оседали на руках, ложились на плечи и голову ледяным капюшоном. Под ногами трескались и рассыпались слежавшиеся комья глины. Где-то далеко за белесой мглой визжали грифы – боролись за право вырвать из туши кусок побольше.

Сергей насторожился. Не грифы, конечно. Кроме провалившихся альпинистов, таких, как он, здесь бродят только дети тумана – его обрывки и сгустки, из которых Трещина лепит подобие живого. Чаще животных, реже людей – они выглядят слишком реальными и всегда крутятся рядом.

Дети выходили из тумана, как из воды, приноравливались к твоему шагу, стремились прикоснуться, взять за руку, обнять. Лучше от них держаться подальше. Сергей видел, как дети «обхаживают» людей. Когда успевал, бежал на помощь – оттащить горе-путешественников подальше. Потом провожал одурманенных альпинистов до ближайшего тура[1], дальше расходились каждый своей дорогой. Трещина не располагала к общению, здесь слишком часто все менялось. Пару раз Сергей не успел. Оглянулся – а уже и тела исчезли. Только марево тумана дрожало над местом, где минут десять назад стояли люди. Белесые языки жадно вылизывали иссушенную бесплодную землю...

Каменистая, петляющая вверх-вниз между валунов, тропа сменилась более пологой, идти стало легче. Еще бы тур побыстрее найти... Хотя быстро – понятие относительное. В Трещине нет ни сегодня, ни завтра. Ни дня, ни ночи. Ни дома, ни дороги. Тропа могла вывести к леднику, ледник к изодранной ветрами палатке, оттуда ты попадал в безжизненное ущелье, похожее на те, что окружают Кайлас[2], или на заснеженный хребет, отмеченный, как вехами, замерзшими насмерть альпинистами. В каком-то смысле это был мираж, но пока ты находился в Трещине, не существовало ничего реальнее. Очень странное восхождение – оно никогда не заканчивалось, из него никогда не возвращались.

Перевести дух удавалось только вблизи туров – сложенных неизвестно кем и когда курганов-пирамидок. В основе тура лежал большой плоский камень, будто выросший из глубоко засевшего в земле гнезда. По прихоти Трещины туры располагались на сухом, пологом участке и походили на пирамиды, где глыбы с головку сыра держались на крошечном камешке с вишню. Нескладные, невозможные, они могли развалиться в любую минуту. Но не валились. Было дело – Сергей попытался прикоснуться к туру. Обжегся холодом, чуть не потерял пальцы и хорошо запомнил урок. А в остальном туры не опасны. Рядом с ними стихал ветер, их обходили дети тумана. Там можно будет посидеть хоть четверть часа, помучить татарский варган-кубыз, пока не полегчает. Но если Максима не окажется вблизи первого тура, придется идти дальше.

Ох, ты ж... Сергей вытер рукавом внезапно вспотевший лоб. Несмотря на бесплодные поиски, вплоть до этого момента он не допускал мысли, что Максим мог... что Максима больше нет... здесь. Сергей стряхнул с рук туман, сгусток соскочил вниз и спрятался за валуном, как нашкодивший щенок. Показалось, тот даже фыркнул.

Месяц сын не выходил на связь. Четыре месяца назад он улетел в Ала-Арчу, подработать инструктором – так он сказал. Три месяца они переписывались и созванивались. А потом... Нельзя было пускать Макса в альпинизм! Нельзя! Сергей с детства пытался переключить внимание, водил в секцию на плавание, рассудив что бассейн безопаснее восьмитысячников. Но интерес ребенка к горам перебить не смог. Он договорился с администрацией киевских альпклубов: гнать Кораблева-младшего в три шеи, не допускать к тренировкам, сборам и восхождениям. Но Макс зачастил в Одессу, стал тренироваться там. Сергей смирился, когда нашел в комнате восемнадцатилетнего сына припрятанное снаряжение. У кого взял? На какие шиши купил? Тогда решил – пусть лучше идет под его контролем. Так они поднялись на Эльбрус. Первый раз только до седловины. Сергей настоял, и они повернули – он слишком хорошо помнил одно трагически-неудачное восхождение молодости... Макс не остановился на Эльбрусе. Того потянуло на Памир, на Тянь-Шань. Все эти тринадцать лет, помогая сыну паковать рюкзак, каждый раз Сергей думал – не дождется. Особенно после пика Свободной Кореи. И вот сейчас непонятно зачем Макс снова умотал в Ала-Арчу. Сергей расспрашивал о планах, но сын злился, отвечал раздраженно. И в конце концов перестал звонить. Поговорил со знакомыми альпинистами, с администрациями альпклубов – ноль результатов. Если Максим и собирался на восхождение, о котором не сказал Сергею, никто другой об этом тоже не знал. На альпбазе Ала-Арчи удивились. Нет, имя Максима Кораблева слышали, конечно, но в этом году он не приезжал. МЧС звонить? Но что он скажет? Откуда начинать поиски? Оставалась только Трещина – их общее проклятие. Он исходил ее вдоль и поперек. Но прошло слишком много времени. Если сейчас не найдет Максима, не найдет уже никогда.

Тропка вывела Сергея на занесенную снегом пустошь. Подул ледяной ветер, обжег лицо. Краем глаза он различил вдалеке у дороги дряхлый горный приют – почерневшее от влаги дерево, гнилая крыша, стены в прорехах; дверь скрипела и болталась на ветру. Эти псевдо-приюты ведь никто не строил и не разрушал – Трещина вырастила их из своего нутра уже такими. Именно там она и мостила переходы в привычный мир. Если вообще снисходила до перехода и позволяла уйти.

Сергей сжал кулаки и едва подавил порыв заорать на погребенную в снегу землю: «Верни мне сына, сука, верни сына!» Он был уверен: этот морозный туман, бурая земля и серые камни, эти туры и приюты, эта пустошь, холмы и горы – все, что Исмаил окрестил Трещиной, – она, женщина.

Сдержавшись, Сергей усилием воли развеял гнев. Она все слышит, понимает и чувствует. Иногда отвечает. Или мстит. А он не хотел ссориться. По крайней мере, пока. Но настроение Трещины уже изменилось. Земля ушла из-под ног, и с отточенной годами отстраненностью Сергей отметил: он карабкается по заснеженному склону. Без перил[3], кошек и вообще снаряжения. Мда, у Трещины своеобразное чувство юмора... Сергей огляделся в поисках хоть каких-то зацеп, опор, схватился левой рукой за торчащий изо льда каменный выступ, пошарил правой ногой в поисках выемки. Идти лучше, чем стоять, а стоять лучше, чем сидеть...

– Давай, помогу!

Из тумана высунулась рука в лыжной перчатке. Рывок – и он оказался на уступе рядом с каким-то парнем. Наш, провалившийся? Или снова дети тумана шалят? Лица не разберешь – что там можно понять – шапка, капюшон, недельная небритость, красный нос, потрескавшиеся губы. На поясе – система, карабины, ледоруб. Обычный альпинист. Добрая, неуверенная улыбка.

– Хотите, почитаю? Я как раз о смысле жизни думаю.

И парень достал из-за пазухи обтянутый черной кожей блокнот.

Ох, ты ж… Сергей едва снова не выругался. Именно этот смысл он может в любую минуту потерять, если застрянет на полдороге. Ему надо к Максиму!

Он огляделся. Вверх без кошек соваться нечего. Вниз еще успеет скатиться. Выходит, с уступа деваться некуда. Ладно, послушает.

– Я Сизиф, и камень, который я тащу в гору, это моя собственная душа. Помните, кто сказал?

Сергей покачал головой. Ветер усиливался, он накинул капюшон и втянул голову в плечи. Пошел снег. Сверху шлепались мокрые хлопья, будто неведомое и невидимое небо Трещины плевалось на чужаков.

– Месснер. А вы что думаете?

– О душе? О камне? Или о Месснере?

– О Максиме. Ведь ваш сын тоже что-то тащит в гору.

В глазах помутилось. То ли снег их залепил, то ли снова опустился туман. А, может, давление. Все-таки пятьдесят пять, а он давно не ходил по врачам. И в этой секундной заминке, будто переключая кадры, кто-то вставил неуместный слайд, он увидел Максима – тот катил вверх по склону свою голову. Сергей оттер лицо рукой, пытаясь прогнать наваждение. Открыл было рот возразить, но понял, что стоит один посреди тумана. Под ногами хрустела земля. Парень исчез, гора тоже. Сергей свернул налево – поближе к возможному переходу, в той стороне он раньше видел приют. Внизу что-то блеснуло. Он нагнулся – между валунами валялась шариковая ручка, а рядом лежал блокнот. Это ведь из него парень зачитывал цитаты!

Еще одно развлечение Трещины – она подкидывала чужие вещи. Вещи могли быть узнаваемы – скажем, принадлежать знакомым или даже близким, но иногда попадалось непонятно что. Ты мог положить вещи в карман, но никто не гарантировал, что они останутся там через час и даже через пять минут. В родной мир не получалось вынести вообще ничего. Даже на секунду. Раз он нашел сережку Гульнары, все время держал в кулаке. Но очнувшись после перехода, раскрыл пустую ладонь.

Сергей присел и подхватил блокнот, гадая, далеко ли его унесет. Не успел он подняться, как земля покачнулась, и Сергей едва не вспахал носом сухой грунт. Трещину трясло крупной дрожью: пустоши шли волнами и натужно дышали пылью.

Прислушиваясь к нарастающему гулу, Сергей побежал – туда, где как ему казалось, гудело тише. Камнепад, сход лавины – могло быть что угодно. Надо добежать до какого-то укрытия. Но укрытий, как назло, не было.

Сердце заходилось в грудине, пытаясь подстроиться к безумной свистопляске пространства. Сергей перепрыгивал через трещины, уворачивался от летящих из тумана глыб, срывал ногти, выбираясь из ям, падал на колени, поднимался, бежал дальше... Усталость и волнение взяли свое и, когда показалась более или менее ровная площадка, Сергей долго собирался с силами для последнего прыжка через широкий разлом.

Отмахиваясь от клочьев тумана, он все-таки прыгнул. Неуклюже приземлился. Скривился от боли – кажется, подвернул ногу.

Гул тем временем постепенно стихал. Опасность осталась позади.

Огляделся. Клочок сухой земли – и больше ничего. И никого. Он все еще надеялся найти Максима. Или хотя бы его вещи. Какую-то подсказку!

Пространство снова пошло рябью. Для камнепада слишком часто. Трещина явно злилась. Сергей окинул взглядом участок. Земля в россыпях камней. Все как обычно. Он прошелся, заглянул за большой валун. И не поверил своим глазам. Перед ним зияло осиротевшее каменное гнездо. Пирамиды тура не было! Достаточно крупное, в тусклом свете Трещины оно походило на кровоточащую десну, из которой вырвали зуб. Игра воображения, попытался успокоить себя Сергей, это всего лишь красные прожилки в породе камня.

Трудно поверить, но только что кто-то разрушил тур, рискуя получить смертельный ожог. Неужели это сделал его сын? А кто еще? Больше безумцев нет. Но зачем? Украсть камень из пирамиды – почти святотатство!

Надо немедленно остановить Максима – пока тот еще не подобрался к переходу. Вон впереди маячит знакомый домик приюта! Сергей перемахнул через разлом и побежал.

Дверь скрипнула, на глазах обвалилась потолочная балка. Он торопливо переступил порог. В прогнивших досках пола темнел провал лестницы. Сергей скатился в погреб, и, перепрыгивая по три ступеньки, рванул вниз. Лестница таяла под ногами. И в этой кутерьме он вдруг вспомнил про блокнот – так и не открыл его. Сизиф... Душа... Голова... За спиной затягивалась Трещина. Мысли исчезали, тускнели.

Он уткнулся носом в дверь, дернул на себя ручку и зажмурился от ослепительного света.

[1] Тур – искусственное сооружение в виде груды камней, часто конической формы.

[2] Кайлас – гора в хребте Кайлас на юге Тибетского нагорья. Гора похожа на пирамиду и символизирует обитель бога Шивы – священную гору Меру.

[3] Перила в альпинизме – верёвка, концы которой закреплены на двух базах. Перила используют для движения по сложным участкам совместно с другими способами страховки, и для движения по относительно легким участкам (на которых возможен срыв с летальным исходом или тяжёлой травмой участника) без страховки.

ГЛАВА 3. ОДЕССА. ОЛЬГА. ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД. СУРОВАЯ ХЕЛЬГА И ЧЕСТНЫЙ МЮНХГАУЗЕН

Разговоры изрядно выпивших подруг надежно глушили шум прибоя.

Оля выбралась из-за стола, подошла к ограждению кафе. Первое июня, густо пахнет морем, водорослями, предвкушением долгого лета, и полная луна как лаз в антрацитовом заборе неба. Сбежать бы через него куда-нибудь. Сбежать бы и покурить там – чтобы мама не унюхала и не придумала всяческих наказаний. А еще – подумать. В мире столько вещей, о которых можно думать. Если, конечно, никто не мешает.

– А он такой говорит...

...

– А я ему такая...

...

«А он...», «А я...» – неужели это интересно? Оля пожала плечами, стараясь хоть на пару минут отключиться от бесконечных историй, кто куда кому и зачем. Маша и Даша могли часами, да что часами – сутками! – обсуждать парней, им в кайф. А ей скоро восемнадцать стукнет, и она ни с кем не встречается. И вообще ей никто не нравится.

Оля обернулась – Антон впился в нее преданным собачьим взглядом. Неловко улыбнулся и густо покраснел. Подруги загоготали, раздался звон бокалов, в расход пошла третья бутылка шампанского.

У барной стойки толпились посетители, занимая очередь в караоке.

– Я люблю тебя до слез, каждый вздох, как в первый раз... – надрывалась блондинка в красном платье, перевирая мотив до неузнаваемости.

Оля потерла сбитую коленку, поморщилась. Вчера навернулась с велика на Куяльнике, повело колесо на песчаной горке, теперь синяк будет заживать недели две. Чтобы мама не заметила, пришлось напялить длинную юбку. С папой она еще как-то могла договориться, а с мамой вечная борьба – накрась глаза, сними эту рвань, где твои туфли, почему снова кеды, возьми трубку, Антон звонит, такой хороший мальчик.

– Как ты замуж собираешься выходить? – родительница поджимала алые губы и сдувала с лица завитый локон.

И зачем, спрашивается, по часу тратить время на укладку волос, если они потом мешают убедительно воспитывать детей?

– Как все, по чистой случайности, – парировала Оля и снимала велик со стены тесного коридора хрущевки.

– Игорь, ну скажи ей! – мама демонстративно поворачивалась в сторону гостиной, и оттуда не спеша выходил папа с книгой в руках.

– Что сказать? – папа переводил удивленный взгляд с мамы на Олю. Наконец собирался с мыслями и выдавал что-то такое: – Ты осторожнее, дочка! Увидишь маньяка, приставай к нему первой, он растеряется и убежит.

Папа очень любил остросюжетные детективы.

На дне рожденья Маши Оля тоже оказалась по чистой случайности: мама настояла и даже сама купила подарок – какие-то духи. Пригрозила, что не даст денег на новый велосипед, и Оле пришлось идти.

– Максимчик! – завизжали подруги, и Оля оглянулась.

Самоуверенная улыбка, взгляд свысока – мол, кто еще тут в меня не влюбился, все в очередь, прием с трех до четырех по предварительной записи. Машка с Дашкой повелись – повисли на парне, как бультерьеры на тапке.

– Ольчик, давай к нам!

Даша и Маша изъяснялись исключительно уменьшительно-ласкательными. На парах в политехе (не учиться же на них в самом деле?) Оля переиначивала крылатые фразы – как бы они звучали в исполнении подруг. Весь мирок – театрик, а людишки в нем – актеришки. Благими намереньицами вымощена дорожечка в адик. Краткость – сестричка талантика. Человечик сам кузнечик своего счастьичка... В общем, получался кошмар. Уменьшительный, пренебрежительный и точно не ласкательный.

– Максимчик мой сосед! Сто лет его не видела, – затараторила Маша. – А это Оленька, наша одногруппница, такая умненькая! Ты не смотри, что на мальчика похожа, она классная!

Оля запустила пятерню в стриженный ежик. Стало стыдно, и она впервые подумала, что мама права: надо хоть иногда красить глаза.

– Привет! – Максим еще шире улыбнулся и протянул ей руку. Да таким жестом – хоть в ноги бухайся и целуй. Важно задрал свой тонкий нос с горбинкой. Орел птица гордая, да?

А вот не станет она на него вешаться как Маша с Дашей! Оля вскинула брови, выдержала паузу и сжала его ладонь – покрепче, поуверенней.

– Нет, ты не Оленька, – сказал Макс, потирая руку, – с такой хваткой ты – Хельга, суровая скандинавская женщина!

Хельга, так Хельга. Оля постаралась сдержать улыбку. Пусть не радуется раньше времени.

Рядом недовольно засопел Антон.

– Никакая не Хельга. Оля, Олечка... – шепнул он ей на ухо.

***

Разошлись поздно – к тому времени у Маши с Дашей уже закончились деньги на выпивку, а у Антона терпение. Мечтавшая улизнуть пораньше, Оля внезапно решила остаться. Нет-нет, дело было не в Максиме, просто... Ну, просто стало как-то интереснее. Оля поймала на себе пару изучающих взглядов Макса и один удивленный, когда отказалась от очередного предложения выпить.

Идти курить, не идти, гадала она, поглядывая на компанию. Девчонок мама точно расколет, они ее сдадут. А Макса... А чего она о нем вообще думает?!

– Ну шо ты, Ольчик, как не родная, давай расслабимся! – Постигшая в совершенстве искусство расслабления, Маша еле ворочала языком.

Антон прикладывался к бокалу за двоих, угрюмо молчал, громко сопел и сверлил Максима затуманенным взглядом. У того рот не закрывался – плел девчонкам какую-то ерунду. Это ж надо так напиться, чтобы верить ему, думала неприступная, как Форт-Нокс, Оля.

–… проснулся я первым, выхожу из палатки, смотрю – следы. Как человеческие, только очень большие, около полуметра, и ноги – босые! Дело было в Кабардино-Балкарии, местные потом рассказывали, что это алмасты, снежные люди. Раньше все о них знали, алмасты жили в деревнях, выполняли тяжелую работу.

– О, мне тоже нужен этот албасты... шакасты... Не люблю мыть посуду, – отозвалась Машка и громко икнула.

– Слушай дальше... поднимались мы на Говерлу, весь день шел мокрый снег, да еще ребята оступились с тропы и провалились по пояс в сугроб. Поставили, значит, палатку, я разделся до трусов и высушил на себе всю их одежду.

– Как высушил? – Даша так удивилась, что на миг отрезвела.

– Как-как... Надел мокрые тряпки, повысил температуру тела и высушил!

– Может, хватит заливать, а? – не выдержал Антон.

– Почему? – искренне удивился Макс. – Барон Мюнхгаузен славен не тем, летал он или не летал, а тем...

– ...что никогда не врет! – Оля автоматически подхватила знакомую цитату.

Повисла пауза. Отстранившись от Маши и Даши, Макс с какой-то детской радостью посмотрел на Олю. Та растерялась. «Тот самый Мюнхгаузен» был для нее наиточнейшим лакмусом – скажешь цитату и ждешь, что ответит собеседник. Плохие, неинтересные люди не способны любить и знать наизусть этот старый Марк-Захаровский фильм! Но Максим... Она пообещала себе, что не поддастся его трепу. Иначе где ее индивидуальность, которую она так яростно отстаивала перед мамой?

Обычно покладистый Антон вдруг проявил чудеса настойчивости:

– Языком молоть каждый может, ты покажи, что умеешь!

Вот это да! Интересно, а что умеет Антон? Учится целыми днями – как ответственный скучный японец, термин напутает и – харакири. Почти ни с кем не общается. Говорить с ним не о чем. Да и не очень хочется, если уж на то пошло.

– Щас спою!

В руках Макса материализовался варган. Когда только успел достать? Черная железная скоба напомнила Оле револьвер. Она не успела додумать мысль, как мелодия опутала ее жесткими, резкими обертонами. Оля смотрела на птичий нос Макса, на его светлые почти прозрачные глаза, на язычок варгана, на быстрые движения пальцев и понимала: она сделает сейчас все, что он попросит. Просто не сможет отказать. С огромным усилием Оля повернула голову. С девочками и Антоном творилось нечто похожее: остекленевшие глаза, застывшие позы. Еще немного и она за себя не ручается. Оля тяжело глотнула, закрыла уши, и, будто пытаясь проломить стену, закричала:

– Прекрати!!!

Макс оборвал игру, пелена упала, и мир снова стал прежним. Пряча неловкость, ребята переглянулись.

– А варган-то заговоренный! – Оля ухмыльнулась, пытаясь разрядить обстановку шуткой.

Максим неожиданно смутился. Не поднимая глаз, произнес:

– Не варган. Кубыз! Отец подарил.

– Кубыз, шмубыз... – Антон, пошатываясь, встал и побрел к барной стойке.

Очередь любителей караоке поредела, и Антон принялся громко перешептываться с барменом. Сунул ему мятую бумажку – наверное, всю месячную стипендию. Он что, петь умеет? Антон ухватился за микрофон, принялся неуклюже вертеть его в руках. Нет, не умеет. Надо оттащить его подальше, пока не поломал аппаратуру. Оля попыталась выбраться из неудобно низкого кресла, но Максим ее остановил.

– Дай парню выговориться, ты ж ему нравишься!

– Не твое дело, – огрызнулась Оля, но идти за Антоном передумала.

Первые ноты до звона заслушанной песни. Антон торжественно держал микрофон, в упор смотрел на нее и силился не шататься.

– Я ломал стекло как шоколад в руке...[1]

Оле стало стыдно – за себя и за него. Ну почему она нравится таким отморозкам? Худой как жердь, неуверенный, все время краснеет, с испуганным взглядом побитого пса и потными руками... А голос... Голос, оказывается, приятный, да и в ноты он в общем-то попадает. Оборвав себя на середине песни – в комнате с белым потолком, с правом на… – Антон провел ладонью по лбу и мягко осел на пол, не выпуская микрофон из рук.

Оля наконец справилась с неудобным креслом и побежала спасать Антона. Прыснула водой на лоб, похлопала по щекам. Тот открыл глаза и, лучась пьяной улыбкой, шепнул:

– Ты будешь со мной, Оля. – Как бы случайно он положил руку ей на грудь и отключился.

Отстранившись, Оля прислонила похрапывающего Антона к барной стойке.

– Адрес знаешь? Вызовем такси, я дотащу маэстро до дома.

Максим сел рядом с Антоном, достал мобильный.

Ладно, мистер ловелас, воспользуемся вашей любезностью. Не нести же Антона на руках самой.

***

Около полуночи они сдали Антона на руки заспанной маме, Дашу и Машу развели по домам почти без потерь – если не считать, что Даша по дороге сломала каблук, а Машу постоянно мутило, поэтому приходилось часто останавливаться и ждать, пока подруга придет в себя или хоть в кого-то, кто бы держался на ногах. Благо все жили на проспекте Шевченко – недалеко от моря и друг от друга.

Еще заранее Оля четко решила, что как только, так сразу. Выполнит дружеский долг – и домой! Не пойдет она в первый вечер бродить с Максом неизвестно где. Но как-то незаметно они оказались на Французском бульваре. Оля катила велосипед, он подпрыгивал на брусчатке, толчки отдавались в руку, не давая расслабиться, заставляя по новой переживать события вечера, который все не хотел заканчиваться.

Над дорогой платаны сливались кронами в арку, и арка была похожа на коридор. Вот бы выйти по нему из этой жизни в другую – свободную от «потому что так надо», «так все делают», «смирись, это не изменить», где она сможет быть собой и никто не попытается ее переделать. Куда не долетают родительские скандалы, вернее, возмущенные реплики матери и виноватое молчание отца. Ненормально сладко пахли каштаны и акации, кружилась голова и почему-то краснели уши.

Макс остановился у арки санатория «Чкалова». Оля прикинула: минут десять – через аллею к спуску по деревянной лестнице, которая весело качалась при ходьбе еще со времен ее детства, а потом каждый год теряла ступеньки, как старики зубы – и снова будет шум прибоя, и лунная дорожка. Эх! Жаль, но именно сейчас надо прощаться. Иначе плакала ее индивидуальность.

– Хочу тебе кое-что показать! – Макс схватил Олю за руку и потянул на аллею.

Вот же наглец, возмутилась она и пошла следом.

У лестницы Макс подхватил велосипед, легко забросил раму на плечо. И они принялись спускаться по скрипучим ступенькам.

– Когда ты играл на варгане... кубызе... это был гипноз? – строго спросила Оля. Пусть не думает, что ей можно так просто забить голову.

– Нет, конечно! – Макс рассмеялся, но как-то натянуто и неуверенно. Потом поспешил добавить: – Кубыз мне подарил отец, а ему – один мужик с Татарки, знаешь, есть такая гора в Киеве? Там селились татары еще со средневековья. Но играть мы учились сами. Никаких заговоров! Честное мюнхгаузеновское!

Макс однозначно врал или что-то не договаривал. Доверять ему, конечно, не стоит. Но что такого произойдет, если они немного поболтают? Собеседник из него уж точно получше, чем Маша и Даша. Не говоря уже об Антоне.

– Откуда Машу знаешь? Никогда тебя не видела у нее.

– Мы с Машкой выросли вместе, потом родители развелись, и я уехал с мамой в Киев. Так, к отцу набегами приезжаю. Но он давно уже не живет в Машином доме.

– Извини.

– Ладно, проехали... Батя все время в разъездах. Он альпинист, инструктор, водит группы на восхождения. – Лицо Макса стало сосредоточенным, он упрямо сжал губы. – Когда-нибудь мы вместе заберемся на все вершины мира! В Одессе есть море, здесь виден горизонт. У многих и этого нет, но мне нужно больше. Я хочу смотреть за горизонт, как Райнхольд Месснер, я хочу достигнуть предела, где еще никто не был. Понимаешь?

Макс распалился, повысил голос, даже в лунном свете было видно, как покраснело его лицо.

Оля завороженно слушала Максима. Все вершины мира! Смотреть за горизонт, как какой-то Райнхольд (отпадное имя!). Она хочет того же! Сбежать, выйти на дорогу – любую, куда бы она ни вела, лишь бы расправить крылья... Но тут управление мыслями перехватила мама.

– Как бы далеко ты ни зашел, надо будет вернуться, – возразила она и поморщилась, даже в голосе различив нотки маминой интонации.

– В одну реку нельзя войти дважды, Хельги! – глаза Максима заблестели. – Ты меняешься каждую секунду, люди меняются, меняются места. Ты уезжаешь одним, а приезжаешь другим человеком в дом или квартиру, которые тоже уже не те. Возвращаться некуда и не к чему, можно только идти вперед.

Жизнь без возврата. Без разврата! Нет, без разврата не интересно. Она хочет испытать как можно больше!

Будто отвечая на ее мысли, Макс обхватил Олю за плечи – естественно и по-свойски, словно делал это каждый день сто лет подряд.Сбросить руку или ничего страшного? Обниматься могут и незнакомые люди, был бы повод, лихорадочно думала Оля.

Волшебство вечерних склонов прорезал рев Тилля Линдеманна, вокалиста «Рамштайн». «Мутер! Мутер!» – орал Тилль. Звонила мама.

– Ольга! – ледяным тоном сказала мать.

Все, приехали... Если родительница звала ее полным именем, дело дрянь.

– Я не нахожу себе места! У меня закончилась валерианка! Я обзвонила твоих подруг и опросила официантов в кафе. У всех какая-то бессвязная речь, чему их только в школе учили?! – мама превращалась в реактивный самолет и стремительно набирала обороты.

Оля молчала, перебирая в уме, чем бы отвлечь внимание родительницы от вселенской проблемы: девочки не должны сами гулять по вечерам.

– ... папа весь на нервах! Как тебе не стыдно? – сквозь торопливую речь матери Оля отчетливо различила раскатистый храп.

Да, на нервах и от переживаний заснул.

– Мама, я тут с Максом... – Девушка растерянно посмотрела на Максима.

– С каким Максом? – мать звучала одновременно подозрительно и заинтересованно.

Парень мягко взял телефон из рук Оли.

– Здравствуйте! Не переживайте, я друг Маши... Нет, учусь... Да, на мехмате... киевском... Папа... тоже в Киеве... туринструктор... Мама учительница. Нет, старших классов. Есть... третий разряд по плаванию... Книги тоже читаю... Достоевского не очень... Джек Лондон интереснее... Нет, вернемся через час... Да, лично вам в руки... Под мою ответственность!

От стыда Оля готова была вырвать у Макса мобильный и тут же его съесть. Мама устраивала допросы с пристрастием всем парням из ее окружения. В обязательном порядке начинала с образования и заканчивала... Оля боялась, что однажды мама спросит «Какого цвета у вас носки?» или «Когда вы первый раз переспали с девушкой?»

– Идем! – Максим улыбнулся и отдал Оле телефон.

Они спустились с лестницы, пересекли прогулочную трассу и остановились у ворот скалодрома. Макс пристроил велосипед у ограды, махнул рукой на скалолазный стенд.

– Ну что, будем штурмовать? – И не дожидаясь ответа, первым полез на забор.

Штурм так штурм! Это ее устраивало! Запертые ворота – почти запретные. Как приятно их будет перелезть!

Охранник, видимо, спал крепким сном и «злые собаки» тоже – их никто не засек. Друзья мягко спрыгнули на выложенную плиткой дорожку и, крадучись, пошли вдоль спортивного поля.

Проезжая по Трассе здоровья[2] на велике, Оля часто глазела на скалодром с той стороны ограды. Кроме большого стенда для скалолазных тренировок, здесь было поле для подвижных игр, палаточный лагерь, крытые беседки, а внизу – уютный галечный пляж. И много, очень много людей. Альпинисты и скалолазы съезжались со всей Украины, зачастую на целое лето – с палатками, детьми и котами. Одно лето прижилась даже ворона. Ловкие, подтянутые мужчины и женщины с обаятельными улыбками – такими контрастными на загоревших лицах – казались Оле большой семьей. Было в них нерушимое единство, скрытая от чужаков общность. Оля мечтала стать одной из них – чтобы так же легко жить и улыбаться. И чтоб белые зубы и загоревшее дочерна лицо.

Мягко пели цикады, волны с тихим шелестом чего-то просили у берега – звуки тонули в гуле дискотек, оборачивая их приключение в кокон ирреальности. Или-реальности? Луна-лаз, луна-прореха-в-небе стала еще больше, подсвечивая свежую траву и глыбу стенда.

Максим подвел девушку к освещенной стороне стенда – стенка для профи – Оля видела, как легко, по-паучьи распластавшись, одолевали ее скалолазы... Она посмотрела на Макса, тот снял рюкзак и уже доставал бухты веревок и карабины. Внутри похолодело. Нет, она не полезет туда! Она не умеет! И вообще боится высоты!

– На-ка, примерь беседку! – Максим протянул ей страховочную систему с ремнями для ног и талии.

Свело живот, ноги стали ватными, но отказаться она не сможет. Иначе не будет себя уважать.

Макс проверил ремни, вщелкнул карабин.

– Я буду держать, а ты просто получай удовольствие! – И Максим натянул продетую через скобу в асфальте страховку, которая другим концом крепилась к поясу его системы.

Легко сказать, получай удовольствие! Оля поставила ногу на первую зацепу-ступеньку, взялась рукой за верхнюю, вторая нога нашла опору, соскользнула. Ничего, рядом еще одна зацепа... С горем пополам добравшись до середины стенки, Оля вспомнила, что смотреть вниз нельзя, и тут же посмотрела. Максим улыбался от уха до уха. Смешно ему, конечно! Никто не поймет ее бедственного положения!

– Эй, Хельги, не расслабляйся, ты же сильная девочка! – донеслось с далекой земли.

Оля скрипнула зубами, дрожь в руках и ногах никак не хотела уходить. Ну, нет так нет. Она все равно поползет дальше.

Ей удалось подняться до верхнего выступа и даже ухватить зацепу над головой, но ослабевшие с непривычки руки соскользнули и Оля повисла на страховке лицом к небу. Макс не спешил ее спускать, руки-ноги болтались в воздухе, нахлынуло ощущение полета, свободы и открытых всем желаниям дверей.

Дырявый плащ неба и упрямый свет за ним, вездесущий соленый ветер, пуповина страховки и знание, что там, на другом конце кто-то надежный и сильный держит тебя так, будто от этого зависит его жизнь.

– Хельги, скажи мне что-нибудь на прощание! [3]– голос Макса прозвучал неожиданно близко.

– Они положили сырой порох, Карл! – тихо произнесла Оля, но Максим ее услышал.

Веревка медленно раскачивалась, возвращая ее с небес на землю.

– Пусть завидуют! У кого еще есть такая женщина?!

Макс подхватил ее, обнял. Бережно опустил. Оба рассмеялись.

В этот момент Оля поверила, что тоже сможет заглянуть за горизонт. И расправить крылья. И больше никогда их не складывать.

[1] Наутилус Помпилиус, «Я хочу быть с тобой»

[2] Трасса здоровья – дорога вдоль побережья Одессы

[3] Здесь и далее обыгрывается диалог из к/ф «Тот самый барон Мюнхгаузен» :

– Ну скажи что-нибудь на прощание.

– Что сказать?

– Подумай! Всегда найдется что-то важное для такой минуты!

– Я... Я... Я буду ждать тебя.

– Не то!

– Я... Я очень люблю тебя.

– Не то!

– Я буду верна тебе.

- Не надо.

– Они положили сырой порох, Карл! Они хотят помешать тебе, Карл!

– Вот. Спасибо. Спасибо, Марта. Пусть завидуют! У кого есть еще такая женщина?

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАРТЫ. СОН НА И ПРО ИЗНАНКУ

В комнате поднимается ледяной ветер, гаснет ночник. Марта натягивает одеяло до носа и ждет. Тени бегут по потолку – прямо через наклеенный месяц и звезды. Сипло кричит птица, из-под кровати тянет холодным и влажным – будто кто-то подбросил туда сугроб. Очень хочется закричать, позвать маму, спрятаться в ее теплых руках, но Марта дала себе слова не делать так больше. Мама ничего этого не видит, а только расстраивается и начинает шмыгать носом. Она думает, Марта не понимает, но ведь и глупой крысе Снежке ясно – мама плачет. И от этого Марте становится еще хуже – ее сильная мама не сможет ее защитить. Она пытается – водит по врачам, те заставляют пить таблетки, от которых ничего не хочется и болит живот. Как они все не поймут – дело в другом! А папа... Марта любит его, с ним хорошо ходить на каток или на роллердром, но она не доверяет ему свои секреты.

Ветер роняет вазу, звон разбитого стекла сливается с птичьим криком, Марта зажмуривается, чувствует, как цепенеют пальцы, в ушах шумит, она делает судорожный вдох.

– Мама-а-а...– не выдерживает Марта, но это не крик, шепот.

Марта открывает глаза и сразу догадывается – она во сне. Каменистые тропы, серое пустое небо, живые клочья тумана. Некрасиво и страшно. Почти каждую ночь она попадает сюда. Не хочет, но все равно оказывается здесь. И каждую ночь Марте чудится – ей не выбраться. Она терпит до последнего, а потом кричит, пугая маму, но только так она и может сбежать с Изнанки. Прозвище Марта сама придумала. Вещи с изнанки тоже выглядят некрасиво – торчат нитки, не видно узора, не понять, где карманы, а где тесемки. Однажды Марта целый день ходила в вывернутом свитере – просто так, ради эксперимента. Ей ужасно не понравилось.

Над головой хлопает крыльями белесая птица с длинной лысой шеей. Силуэт просвечивается, туман еще не успел сгуститься. Пару взмахов крыльев – и птицу будет не отличить от настоящей.

Поначалу Марта не боялась ни птиц, ни других туманных зверей. Но раз погладила щенка, который показался очень милым, и ее тут же облепил туман. В ватном месиве она разглядела лица мамы и папы, одноклассников, учителей. Туман въедался в кожу, забивал рот, мешал дышать, и чем глубже он проникал, тем больше Марта забывала. Как ее зовут. Откуда она пришла. Куда ей возвращаться. Кого она любит... Спасла мама – разбудила в школу. Сквозь всхлипы Марта пыталась объяснить, что произошло, но мама только растерянно повторяла: «Милая, все хорошо!». Как вчера, когда они ходили гулять на гору, а еще раньше – к тете, которая тоже видит живой туман. Марта ненавидит эти «все хорошо». Если мама так говорит, наверняка все плохо.

Марта прикрывает голову и начинает бежать. Хлопанье крыльев постепенно затихает. Она опускает руки, осматривается. Рядом – невысокая пирамидка из камней. Девочка подходит к ней, садится – и успокаивается.

Она говорит с камнями, иногда они отвечают. Марта не знает, как это происходит. Она просто думает о чем-то и будто видит ответ. Так случилось с тем грустным доктором. Марта боялась идти в больницу, а камни сказали, что доктор не страшный, просто несчастный. Некоторые вопросы остаются без ответа. Она тысячу раз спрашивала, как помирить родителей. Камни молчат. И как ей найти друзей, они тоже не знают. А Марта хочет, очень хочет, чтобы рядом был кто-то, кому она доверит все секреты. Но дети почему-то ее сторонятся. Когда они вместе гладили полосатые хвосты лемуров, Марте казалось, что вот она, дружба. И денег из копилки совсем не жалко – она б и больше отдала, если б имела. Но на следующий день все про Марту забыли. Кроме директрисы и физрука, конечно. Те даже маму в школу вызвали. Какие из них друзья после этого?

Сквозь пелену мыслей Марта слышит шорох. Над бурой землей загустевает туман, превращаясь в силуэт девушки. Силуэт тает, будто туман – это пластилин и кто-то невидимый уже лепит из пластилина другую фигуру. Девушка превращается в малыша-карапуза, тот стремительно вытягивается – и вот к Марте идет парень, но скульптор-невидимка недоволен – и парень становится дряхлым стариком. Старуха... И снова девушка. Только теперь все силуэты накладываются один на другой. Получается какое-то многорукое чудище. Марта чувствует взгляд старика и ребенка, мужчины и женщины, снова девушки. И ей становится не по себе.

Многорукая неумело складывает тонкие морщинистые стариковские и полные девичьи губы, словно пытается что-то сказать. И в эту секунду Марта осознает, что пирамидка молчит. Так не должно быть!

Зато многорукая судорожно глотает и неуклюже, как глухая соседка Сонечка, говорит:

– По-мо-ги-нам-вер-ни-ка-мень...

– Я не брала, – лепечет Марта, – у меня его нет!

– Не-ты-но-ты-узнаешь... – говорит девушка-старуха-ребенок-мужчина, чудище закрывает глаза, и фигура оседает.

– Что узнать? Как? – шепчет в растерянности Марта.

Глаза открываются, и многорукая безучастно смотрит на нее. Ей никто не поможет, вдруг понимает Марта. Ни ночью, ни днем.

– А если... если... я верну камень, вы отпустите меня с Изнанки?

Все фигуры молчат. И Марте очень хочется верить, что это значит «да».

Она просыпается сама, без крика. «Трим-трам, трим-трам» – тикают часы со свинкой Пеппа на письменном столе. «Хлоп-хлюп, хлоп-хлюп» – стучит барабанными палочками по подоконнику дождь. «Ту-тах, ту-тах» – колотится сердце Марты.

Лежа в темноте – дождь перекрыл дорогу не очень настойчивому апрельскому рассвету, Марта глазеет на сверкающие звезды потолка и прислушивается. Ни тумана, ни ветра, ни птичьего крика. Впервые за долгое время Марта чувствует себя в безопасности. «Ту-у-у-та-а-ах, Ту-у-у-та-а-ах...» – успокаивается сердце. Глаза слипаются, и Марта проваливается в глубокий сон. Сон без сновидений.

ГЛАВА 4. КИЕВ. МАРТА. ОБХИТРИТЬ МАМУ

– Ты совсем не уделяешь внимания мне и ребенку! – в голосе мамы послышались слезы.

Марта поморщилась, включила больший напор воды и еще старательнее принялась чистить зубы. По умывальнику покатились розовые струйки. Ну вот, снова до крови разодрала десны.

– Оля, я работаю. Врачей надо как-то оплачивать. Кредит за квартиру тоже.

Ножка стула со скрежетом проехалась по полу, папа поднялся из-за стола.

– Деньгами все не решишь. Ты же не говоришь со мной, ничего не рассказываешь, не спрашиваешь!

Марта положила щетку, замерла у двери в ванную.

– О чем говорить, Оля? Я ж не умею говорить, – раздался негромкий смешок. – Давай обсудим все вечером.

Мама молчала. В воздухе разлилось неуклюжее напряжение.

Взвизгнула молния куртки, стукнула дверь. Папа ушел.

Марта наконец отважилась выйти из ванной. Мама зачем-то поменяла на плите кастрюлю и сковородку местами, рассеянно включила электрочайник.

– Милая, садись, ешь! – Не оборачиваясь к Марте, мама вытерла глаза.

Марта забралась на стул, ковырнула вилкой кашу. Побыстрее бы расправиться с этим скучным завтраком, у нее на сегодня большие планы! Если получится... Если все получится, она перестанет болеть и мама с папой помирятся. Надо спешить, пока они вконец не рассорились из-за нее.

Каша застревала за щеками, и Марта обжигалась горячим чаем, глотая пресные комья.

– Мамочка, а можно я поиграюсь с папиным камнем? – с набитым ртом спросила Марта.

Мама вздрогнула, будто очнувшись от глубокого сна.

– Каким камнем, малыш?

– Ну, помнишь, он принес с работы?

– Со стройки? – лицо мамы посерело и она торопливо заговорила: – Малыш, папа давно его отнес обратно, это же обычный булыжник, такие не держат в доме. Хочешь, купим тебе новую игрушку? Или планшет? У всех в классе уже есть планшеты, да? Пойдем сейчас. Ты доедай, а я быстренько оденусь...

Марта замотала головой. Она не хочет играть с планшетом, она хочет играть с детьми! И зачем ей игрушки, ей нужен тот камешек! Но маме напрямую не скажешь... Марта подавилась кашей и закашлялась. Мама принялась стучать ее по спине, приговаривая, что все будет хорошо.

На глазах выступили слезы – наверное, от кашля, а, может, от досады. Без того камешка на Изнанку лучше не показываться. А его дома нет!

Марта допила чай, оставив полтарелки каши недоеденной. Мама рассеянно собрала со стола посуду, смела остатки в мусорное ведро. Даже ругать не стала, удивилась Марта и стащила из вазочки конфету. Нагнулась, под столом целиком запихнула в рот и как ни в чем не бывало снова уселась на стул.

– Послушай, милая! – Не замечая оттопыренной щеки, мама присела на корточки, взяла Марту за руку. Ее голубые глаза блестели и оттого казались очень красивыми. Марта тоже хотела, чтобы у нее были светлые глаза, но ей достались темные – как каштаны на дереве у них под окном. – Мне надо уйти. Ненадолго. Это очень важно. Я попрошу с тобой посидеть Асю, хорошо? Только папе не говори!

Марта не очень-то любила Асю и всегда просила взять ее с собой, она уже взрослая! Но сейчас другое дело. Во-первых, с конфетой во рту спорить неудобно, а, во-вторых, у нее созрел новый план! Поэтому девочка просто кивнула, мама облегченно выдохнула и побежала в спальню.

Мама громыхала ящиками комода, прыгала на одной ноге, натягивая колготы, а плечом прижимала к уху трубку, одновременно объясняя Асе, где в холодильнике суп, а где рагу. Марта сосредоточенно дожевывала конфету и думала над своим планом.

Тот камень – небольшой, размером с теннисный мячик – она хорошо запомнила. Тогда папа пришел раньше с работы, отпустил Асю, и они вместе пили чай с тортом (мамы дома не было!) и болтали о всякой ерунде. Камень – пыльный и прекрасный – лежал на столе перед ними, и папа увлеченно рассказывал, что нашел его в котловане, где их компания будет строить дом, и что камню, наверное, миллиарды лет. Марта слушала, открыв рот, и завороженно рассматривала розовато-красные прожилки в молочно-белом кристалле и зернышки, как у граната, застывшие под слоистой кожицей. Папа разрешил ей протереть камень, Марта осторожно прикасалась к шершавому сколу и замирала от восторга, представляя, как миллиарды лет назад этот камень обнюхивали динозавры или носили в клюве птеродактили! Это был замечательный вечер... Но пришла мама и волшебство улетучилось. Маме камень не понравился сразу. Она отругала их за грязь на кухне и заставила папу отнести «булыжник» в коридор. Остаток вечера родители ссорились и даже кричали друг на друга. В ту ночь Марта так и не смогла заснуть. Папа настоял, и камень оставили дома – на полке в книжном шкафу. Марта часто тайком играла с ним. А потом камень исчез с полки. В то же лето она заболела – начались кошмары... Когда многорукая попросила помощи, Марта сразу подумала про этот камень. Другого у нее все равно не было. Вот только, где его искать теперь?

Пришла Ася, ушла мама. Ася – как всегда с ноутбуком под мышкой – буркнула что-то и протопала на кухню. С Асей толком не получалось болтать, зато ее интересно было рассматривать. Ярко-красный гребень волос, в бровях пирсинг, с шеи на локоть ползет татуировка крокодила, запястья в разноцветных браслетах, в мочках ушей огромные дырищи, когда-то там были сережки-тоннели, а теперь Ася продевала в них шнуры от наушников – чтобы долго не искать. Неизменные порванные джинсы с заклепками, вытертые футболки и измазанные в грязи ботинки на толстой подошве – зимой и летом. Ася выглядела как сбежавший из тюрьмы преступник, но мама ей почему-то доверяла.

Она развалилась на диванчике, открыла ноут, оттуда сразу завизжал сообщениями скайп. Пальцы девушки лихорадочно забегали по клавиатуре.

– Стрелять-колотить, что значит дерево в базе развалилось? Тупо пять тысяч строк кода в файле? А зарплату в пять косарей не тупо получать? Дэвам слабо сказать было?! По-быстрому фиксили месяц назад, та-а-а-к... Мама вам не говорила, что по-быстрому девочкам не нравится? – непонятно ругалась Ася с кем-то невидимым.

Ася на миг оторвалась от экрана, мутным взглядом посмотрела на Марту.

­ – Дерево в базе развалилось! Нет, камрады, так не пойдет! – и снова вперилась в ноут.

Марта кивнула, она знала, что Асе можно не отвечать. Та никогда не слышала, что ей говорят. Это, наверное, из-за больших дырок в ушах. Раньше Марта расстраивалась, но теперь это было на руку.

Девочка постояла еще немного на пороге кухни, убедившись, что Асино внимание намертво прикипело к ноутбуку, и юркнула в родительскую спальню. Папа ни за что бы не выбросил камень, он мог его только спрятать – чтобы мама не волновалась.

Где же искать? Чувствуя себя наглым воришкой, Марта огляделась. Большая кровать со смятыми простынями. Ну, маму можно понять, Марте тоже лень застилать кровать. Девочка опустилась на колени, заглянула под матрац. Комья пыли, больше ничего. Марта отряхнула руки. Нет, в шкаф она заглядывать не станет. Только дураки прячут ценные вещи под кроватями и в шкафах. Во всех фильмах воры ищут именно там! Но папа же не дурак!... Что еще осталось... Тумбочка? Тот же шкаф, только маленький... Тайник в стене? Плохая идея – найдет она тайник, а ключ где брать?.. Может, в цветке? Марта бросилась к окну, отодвинула занавеску. Выпростав корни из прозрачного вазона, орхидея выпустила новую стрелу с бубочками цветов. Нет, тут камешек мама бы сразу заметила. Она возится с орхидеей часами и разговаривает с цветком чаще, чем с папой.

Тогда где? Марта еще раз обвела взглядом комнату. Опустилась на пушистый ковер рядом с тумбочкой. Бездумно открыла ящик. Сверху лежала какая-то книжка.

– Стрелять-колотить... – крикнула из кухни Ася.

Марта вздрогнула от неожиданности, но книжку взяла, открыла.

Это был альбом – из старых, когда фотографии хранили не в компьютере, а на пленке, и потом печатали на бумаге. Марта не раз пересматривала родительский альбом со свадьбы – разглядывая фото, Марта мечтала, что когда-нибудь станет такой же красивой, как мама. Но этот – потертый, коричневый, совсем не праздничный, без бабочек и цветов на обложке – она видела впервые.

Девочка с интересом листала страницы, всматриваясь в незнакомые лица. С ног до головы одетые люди, палатки, костры, горы, обветренная кожа, красные от мороза щеки. На одном фото Марта с трудом узнала маму. Слишком много одежды – видны только блестящие голубые глаза. Рядом с мамой стоял незнакомый дядя с птичьим носом. Поверх голов шла подпись «Хельги на память» и размашистый росчерк.

Марте дядя не понравился. На его месте должен быть папа! Девочке стало обидно – им с папой мама так давно не улыбалась. Она принялась листать альбом дальше. Некоторые фотографии от времени выцвели, некоторые оказались смазаны, но и так было ясно: люди на них счастливы. Как она, когда класс сбежал смотреть на лемуров. Вот бы оказаться там – рядом с этими горами и веселыми людьми!.. Потом, когда она найдет камешек... Марта захлопнула альбом. Передумала, открыла на последней странице. В конце всегда самое интересное, она так все сказки читала: сначала как принц с принцессой поженились, а после можно и про ведьм всяких, когда уже ясно, что все хорошо закончится.

Девочка замерла, разглядывая последнее фото. Дядя с птичьим носом стоял у какой-то скалы и обнимал маму за талию. Марта сильно на него разозлилась и не сразу заметила, что лица на этом фото изменились. Дядя выглядел слишком серьезным, как папа, когда тот долго ссорится с мамой. Ну а мама казалась уставшей и расстроенной. Марта провела рукой по фото, будто так могла поменять грусть на улыбку. Конечно, ничего не произошло. Она обвела пальцем фигуру мамы, коснулась ботинок. А это что?! Под ногами у дяди лежал знакомый камешек – белесый с красными прожилками! Неужели тот самый?

Захлопнув наконец альбом, Марта встала, еще раз оглядела комнату. Где же этот камень? Неужели придется обыскивать шкаф? Девочка обошла кровать, споткнулась о затянутую в чехол гитару. Папа поставил в угол пару лет назад да и забыл про нее. Марта осторожно потянула за змейку кармана, пошарила – пусто, если не считать свернутой кольцом оборванной струны. Она стащила папину гитару с подставки, положила на пол. «Вжик!» – сказала молния чехла, и в руки Марте вывалился небольшой сверток. Нетерпеливо надорвав бумагу, девочка увидела знакомые красные прожилки! Есть!

– Стрелять-колотить! – удивленно и как-то задумчиво сказала Ася у нее над ухом. – Я чего-то не догоняю или приличные девочки все-таки не должны рыться в родительских шмотках?

Марта спрятала камешек за спину и приготовилась врать.

ГЛАВА 5. КИЕВ. ОЛЬГА. ШАМАН И ЕГО ЯМА

Выйдя из метро, Ольга накинула капюшон пальто. Снова накрапывал дождь, конца и края этой серости не видно. Высотки Поздняков выстраивались в нелепый гигантский штрихкод – как и ее жизнь последние пару дней. Сердце было не на месте – она оставляла Марту только в самых крайних случаях. Но сейчас именно такой случай! Она не дура, чтобы слушать Сульфиру, она просто хочет проверить. Ищи старого друга, сказала экстрасенс. Днем Макс прислал смс. А потом Ольга столкнулась с его отцом на Татарке. Нет, ей не нужен Максим – что было, то было – она идет сюда не за этим. Ольга просто хочет, чтобы дочь поправилась. И если абсурдные поступки могут вытащить Марту из кошмаров, она готова и на такие.

Ольга нырнула в проход между высотками, вышла на Припятскую. Заросший зеленью овраг, двухэтажный дом с нелепыми розовыми стенами, ряды сараев и курятников, походившие на хаотично набросанное тряпье, ветошь, разбитые стеклопакеты, по россыпям мусора во дворе неспеша бродят свиньи. Одним словом – Яма. Так справедливо прозвали это место: домик и двор действительно находились в яме глубиной несколько метров, из которой вели наверх прогнившие, полуутопленные в земле деревянные ступени.

Когда-то здесь было село, потом начались стройки, большинство жителей расселили, но семья Шамана – мать, старшие брат и сестра – наотрез отказались съезжать. Так домик и оброс новостроями, семья – детьми и домашними животными, а ЖЭК – проблемами. Не изменил расстановку сил даже пожар. В детали семья не вдавалась, говорили, все вышло по неосторожности. Черные разводы на стенах снова закрасили розовой краской, на курятники по дворам собрали хлам. Жизнь в Яме закипела с удвоенной силой.

Когда десять лет назад Ольга рассталась с Максом, она была уверена, что никогда больше не попадет в этот филиал индийского квартала в киевском мегаполисе – берлогу лучшего друга Максима, Кирилла, а для своих Шамана. Она не всегда понимала Кирилла, чувствовала в его присутствии неловкость, к тому же ее пугали свиньи, хотя в этом Ольга не признавалась даже себе.

Макс по непонятной причине Шаману доверял и пару месяцев перед разрывом постоянно с ним о чем-то советовался. Тогда Ольга дико ревновала, ей казалось, Макс говорит с Кириллом о них. И винила Шамана – мол, дал другу плохой совет. Но с Максом все равно ничего бы не вышло. Он мог думать только о горах. И о себе в горах. Хватило бы ей терпения каждые три месяца прощаться с ним навсегда, не спать неделями во время восхождений, вздрагивать от звонков, боясь услышать чужой голос и фразу «Мне жаль, мы сделали, что могли», обновлять страницы со сводками, ждать его, постоянно ждать с семи тысяч, с восьми, с того света? Или идти за ним и не видеть, как растут твои дети, как стареют родители, бросить все, за что отвечаешь, позволив себе заболеть лихорадкой горизонтов? Возможно, не дай она обещание, все бы сложилось иначе. Но как теперь поймешь.

Спустившись по набухшим от дождя ступенькам и старательно обходя треснувшую лоханку, Ольга пробиралась к розовому дому. Комната Шамана была на втором этаже, к ней вела наружная лестница – железная, выстоявшая в пожаре. Главное не натолкнуться на Марию Спиридоновну. Мать Кирилла могла разговорить немого и заставить слушать глухого. Женщина заводила беседы даже со свиньями, те, в отличие от людей, никогда ее не перебивали.

Чавкая налипшей на ботинки размякшей землей, Ольга шлепала по ступенькам и кляла Шаманову инаковость. У всех людей мобильные, а ему, видите ли, не нужен, кому надо, сам придет. И приходят же!

Дверь открылась, как только Ольга занесла ногу над последней ступенькой. Перед ней стоял по пояс голый Шаман с туго скрученной на макушке косой. Что ж, есть в мире неизменные вещи!

– О, Хельги, я тут чифир заварганил, будешь? Давай, заходи! Сейчас книгу покажу, обалденная просто, тридцать восемь поз тантрического секса, моментальный подъем кундалини! Тебе ж, кажется, это интересно было, да?

Ольга сделала глубокий вдох и долгий выдох. Только не сорваться. Кирилл знал ее нелюбовь к разного рода эзотерике и не упускал шанса поддеть.

Чтобы отвлечься, она обвела взглядом комнату. У стен под потолок выстроились стопки книг, такие же стопки давали ростки поменьше по всей комнате – Шаман презирал шкафы, ничем не ограничивая абсолютную свободу книг. Посередине комнаты болтался гамак, зацепленный за торчащие из потолка альпинистские крюки. У окна на небольшом столике ютилась электроплита и не раз забытый на ней железный чайник с обгоревшими боками. На подоконнике стоял поднос с маленькими чашками и таким же миниатюрным заварником. Рядом в горшке с высохшей землей дымила курительная палочка. У стены на забросанном подушками туристическом коврике, который служил Кириллу кроватью, тихо гудел открытый ноут.

Как знаком этот хаос! Ольга хмыкнула. Раньше она чувствовала себя здесь чужаком. Теперь что-то в ней поломалось, стало таким же угловатым, нелогичным, некрасивым, и берлога Шамана вдруг сделалась своей, родной.

– Да ты не стой, как шива-лингам, присаживайся! – Шаман сделал широкий жест рукой.

Не считая гамака, сидеть было негде – в обычном понимании. Но гости Кирилла знали – пока на полу оставалось хоть немного свободного места, туда можно было сесть, лечь и там же, имея некоторую сноровку, поспать, пока хозяин занимался своими делами.

– Я ненадолго, просто хотела узнать... – Ольга вдруг поняла, что не может задать вопрос, ради которого шла сюда. Чтобы скрыть неловкость, она сделала пару шагов, опустилась в гамак.

Не выказав удивления, Кирилл стал рядом и принялся ее раскачивать.

– Тантра, значит, тебя не интересует. Пройденный этап, да? – Он подмигнул, внимательно глянул на Ольгу. – Ладно, рассказывай, чего надо. Хотя и так могу ответить – вопросом на вопрос, как у вас в Одессе принято – зачем тебе Макс?

– У меня дочь болеет, – неожиданно призналась Ольга.

Шутовской колпак слетел, лицо Шамана стало серьезным.

– Чем?

– Не знаю. В том-то и дело. Кошмары мучают – она просыпается почти каждую ночь, плачет. Врачи говорят – здорова, но Марте все хуже.

– Значит, Марта... Фрау Марта, у нас беда, барон воскрес, будут неприятности[1]... – пробормотал Шаман вполголоса.

Ольга покраснела, испытывая стыд, словно ее раздели донага.

– Этот фильм нас будто связывал, – запинаясь, сказала она. – И я подумала, что Марта... в общем, это правильное имя для девочки.

– Женщины, что у вас в голове! – брови Кирилла поползли вверх. – А муж знает?

– Его такие мелочи не волнуют. Весь в своей работе.

Шаман хмыкнул и сел в гамак рядом с Ольгой. Повеяло сандаловым деревом.

– Хельги, мне жаль Марту, но я все еще не понял, зачем тебе Макс.

– Кирилл, он сам просил встречи... Но мне страшно. Страшно в это ввязываться снова... И я пришла к тебе... потому что... я хочу знать, что с ним. Просто так он бы не стал меня искать.

– Почему не стал бы? Мужчины тоже делают глупости. Кроме меня, конечно. Я в основном толкаю на них других.

Голос Кирилла дрогнул и Ольга удивленно повернулась. Шаман хорохорился, но ему явно было не по себе.

– Когда он объявился? – хрипло спросил Кирилл.

– Вчера днем. Ты что-то знаешь?

Шаман не ответил. Ольга отчетливо слышала возню во дворе, крики Марии Спиридоновны, похрюкивание свиней, кудахтанье в птичниках. И, казалось, даже скрип мыслей в голове Кирилла.

– Ты ведь знаешь, да? Но не скажешь. Ты и раньше его покрывал. И я всегда отступала, делала вид, что не понимаю. Но теперь просто так от меня не избавишься!

– Я, между прочим, тоже понимаю, что вот именно сейчас тебе не Макс нужен, иначе бы ты не пришла ко мне. По каким-то неведомым причинам, ты считаешь, что он вытащит девочку, спасет твою Марту. Но я же не бросаю тебе это в лицо как обвинение.

Ольга выбралась из гамака, стала напротив – так чтобы видеть лицо Кирилла, и отчетливо спросила:

– Где Максим?

– Держись от него подальше, Хельги, – Шаман облизнул пересохшие губы. – Мюнхгаузен всегда был одержим горами. Больше, чем мы все. Ну, ты сама знаешь – только приехал с Эльбруса, уже едет на Хан-Тенгри. Или собирается на Айленд-пик. Но последнее время это перешло все границы. Я уже начал сомневаться, что он вменяем. И было еще кое-что...

– Поэтому его ищет отец?

Шаман подскочил, начал расхаживать по комнате, лавируя между стопками книг. На щеках играли желваки, взгляд посерел, сник.

Плохи дела. Последний раз она видела Кирилла таким, когда Ванька, их общий друг, сорвался в трещину на леднике.

– Сергей просил связаться с ним, если Макс выйдет на меня. И он вышел. Я не хочу быть предателем, но...

– Кому ты это рассказываешь, Хельги?! Что для тебя значили друзья? Веселую компанию, да? И при первых же трудностях сбежала, поджав хвост? Не думал, что так легко откажешься от Макса. Тогда, девять лет назад, можно было что-то поменять, сейчас нет.

Ольга смотрела на жилку, пульсирующую на шее Шамана, и не знала, что ответить. То лето было трудным. Хмурый неразговорчивый Макс, скованный, как высокогорный хребет, ледяной коркой меланхолии. Насмешливый подначивающий ее всю дорогу Шаман. Смерть на выезде. А потом – развод родителей, чемоданы, переезды, работа по ночам. И ультиматум, как аккорд реквиема: или летишь со мной в Киргизию, или... Полгода она приходила в себя. Потом пришлось дать обещание, и она навсегда спрятала забытый Максом ледоруб. А потом на пороге возник Антон.

– Не собираюсь ничего менять, – сказала Ольга осипшим голосом.

Шаман – последняя ниточка. Сульфирина подсказка про старого друга могла и не сработать, но тогда ей некуда идти.

– Если б не Марта, я бы не стала встречаться с Максом, ты прав. Но я решилась. С твоей помощью или без – я сделаю это, – последние слова Ольга сказала почти шепотом, но Кирилл услышал.

– Можешь быть настойчивой, когда не надо. – Шаман потер затылок, распустил тугой пучок волос, они волнами упали на плечи. Это означало: Шаман будет думать.

Кирилл прошелся к подоконнику, поставил кипятить воду и начал возиться с заварником.

– Расскажи, что за кошмары видит твоя дочь.

Ольга пожала плечами и выложила краткий «анамнез». За три года она успела возненавидеть это слово, но именно оно, как дрянная реклама, постоянно лезло в голову. Шаман протянул Ольге глиняную пиалку, в которой дымился зеленый чай.

– Не хочу пугать, но все хуже, чем я думал. Видишь ли, Хельги, это не кошмары. Марта видит реальное пространство. Ну, в некотором роде реальное. Только без паники, постарайся понять!

Ольга медленно поставила чашку на подоконник и сцепила руки – так было меньше заметно, что они дрожат. Кирилл не зря получил прозвище Шаман, он всегда рассуждал о мистических явлениях как о доказанных научных фактах. С цитатами, логическими выкладками и репортажами очевидцев. Но сходу согласиться с детскими фантазиями?! Шутит? Не похоже. Тогда что? Все обезумели?

– Я в здравом уме. Насколько это вообще возможно в наше время. Чем записывать меня к психиатру, лучше вспомни, приносил ли кто-то в дом странные камни – разные, любые. Вы обязательно должны были их заметить.

– Нет, конечно, откуда... – Ольга осеклась. – Хотя, подожди... Года три назад Антон притащил со стройки. Мне он, кстати, не понравился. Белый, с красными прожилками, напоминал окровавленное тело. Такие же камни мы нашли с Максом под Эльбрусом, в Приюте одиннадцати, ими была выложена часть кострища за стенами сгоревшего дирижабля. Максим говорил, вроде как на агат похоже. Думаешь...

– Не думаю, знаю... Года три, значит. А сколько девочка якобы болеет?

– Тоже три... Постой... Она только сегодня спрашивала, можно ли ей поиграть «с камушком».

– Это плохо, но нормально, ее будет тянуть, Хельги. Как любого альпиниста притягивает смертельная высота. С Трещиной что-то похожее. Ты не была выше шести тысяч, но теорию-то знаешь. Если находишься слишком долго в зоне смерти, еще переставляешь ноги, дышишь, но уже обречен, ты ходячий мертвец, – голос Шамана был глухим и доносился будто издалека. – Там все испытывают галлюцинации. Мозгу не хватает кислорода, начинается бред. Но думаю, мы просто перестраиваемся и начинаем воспринимать другое пространство, так открывается Трещина. Только кто-то спускается и навсегда про нее забывает. А кого-то она преследует всю жизнь. – Он перевел дух, сглотнул. – Пока Марта попадает туда во сне. Но однажды может попасть наяву. И будет ходить на свидание с камнями чаще, чем ты чистишь зубы.

– Кирилл, – тихо сказала Ольга и прикоснулась к остывшей пиале, будто это могло что-то прояснить, – так не бывает, мы живем в мире твердых вещей, они на нас влияют, а не какие-то фантазии.

Шаман ухмыльнулся.

– Насколько твердая вещь любовь? Или ненависть? Во что они превращают людей? Хельги, если хочешь помочь Марте, тебе придется признать, что есть Трещина. Когда люди ходят в горы, они думают, что покоряют камень. А на самом деле камень покоряет нас, причем без всяких усилий. Ты бродишь по тропам среди тумана и снега от одного тура к другому – и не понимаешь, зачем. Трещина сама выбирает маршрут и ведет тебя. На время она выплевывает тебя из своего мира, чтобы ты мог привести себя в порядок, окрепнуть, вернуться и отдать ей новые впечатления. А если выдохся, стал неинтересен, она тебя просто сжирает.

– И как этого избежать? – пробормотала Ольга, до конца не признаваясь себе, что верит Шаману.

– Не знаю, – после долгой паузы сказал Кирилл. – Если попал туда, уже только смириться, научиться с этим жить. Хотя Макс думал по-другому. Он искал способ вырваться. Откололся от ребят. Прятался от меня. Сергей говорил, он уехал на сборы куда-то в Киргизию. Я мониторил восхождения на серьезные горы – если бы Макс официально пошел на тот же Хан-Тенгри, как хотел, я бы знал. Все бы знали. А вчера в центре началась какая-то мистика. Сквозь стены растут насыпи. Это не флешмоб, Хельги. Что-то с Трещиной. Не удивлюсь, если Макс приложил к этому руку.

– Я не отдам Марту, – голова начала кружиться, Ольга опустилась на пол. Шаман выплеснул холодный чай в окно, долил из заварника горячего, сел рядом, вложил пиалу ей в руку.

– Мухомор свежий, сам собирал.

Она залпом выпила чай, пищевод чем-то обожгло, ну и ладно.

– Пойду вместо дочери! – вдруг сказала Ольга. – Где эта ваша Трещина?

Шаман грустно усмехнулся.

– Не сработает.

– А у тебя там кто? – сказала и осеклась.

Наверное, Катя. Через общих знакомых Оля знала, что у них с Шаманом не клеилось и Катя уехала – то ли в Турцию, то ли в Италию. Но, может, ее затянуло в Трещину? Кирилл остро переживал разрыв: Катя была единственной, в ком Шаман видел девушку, а не повод для насмешек.

– Прости.

Кирилл сделал вид, что не расслышал фразу.

– Я должен подумать, – с расстановкой произнес он. – И если нам повезет, если нам очень повезет, мы отвоюем Марту. Нет, так хоть задержим здесь подольше.

– Хорошо, хорошо. – Ольга проглотила подступающий к горлу ком.

– Приходи послезавтра, – Кирилл снова сунул ей в руку горячую пиалу. – И не встречайся с Максом. Пока не встречайся. И не звони Сергею. Он не выдержит, отец же, либо накостыляет сынишке, либо будет прикрывать, если тот что-то натворил. Либо то и другое. И правды мы не добьемся.

– А много вас... ну, тех, кто ходит в Трещину?

– Неважно. Больше, чем ты думаешь. Все, иди. Мне нужны время и тишина.

Ольга поднялась, посмотрела снизу вверх на долговязого Шамана. И, повинуясь порыву, крепко обняла. Никогда не знаешь, какой миг будет последним. Люди уходят – в Трещину или в прошлое, и ничего уже не сделаешь.

Двор был пуст, свиньи спали, привалившись к сарайчику, ошалело светило сбежавшее из-под ареста непогоды солнце. Уже подходя к метро, она услышала трель телефона. Звонил Максим – долго, настойчиво. Ольга считала секунды, гадая, сколько еще выдержит. Телефон замолк, и она неожиданно почувствовала разочарование на грани с отчаянием. Но трель раздалась снова, и Ольга, больше не думая, схватила трубку.

– Але, камрад, у нас тут трабл, – прокричала на том конце Ася.

***

Ольга бежала вниз по ступенькам. Задыхалась от волнения и холодела от дурного предчувствия, а бессовестная память подсовывала неуместные кадры. Эскалатор, стук колес, запах метро – все выцветало и отходило на второй план. Ольга запрыгнула в вагон, опустилась на свободное место, откинулась на спинку сидения, закрыла глаза.

Прохладное летнее утро, под ногами – булыжники Староместкой площади, над головами – ажурные шпили Тынского храма, на сердце – восторг. Озябшую руку греет теплая ладонь Максима. Чем ближе к Влтаве, тем уже улицы и выше шпили. Прага просыпается, местные и пришлые – туристы и горожане – становятся кровью города, они ускоряют шаг, и Прага потягивается после сна. Повинуясь порыву, Оля сбрасывает свои кроссовки, смотрит на Макса. Он понимает – как понимал с первой минуты их встречи – и снимает кеды.

Кафе – их здесь так много! приходи и садись хоть на каждом углу! – пахнут крепким кофе и праздником. Но в кафе им идти не с чем – в кармане две монетки по пятьдесят крон, хватит только на какой-то бургер в Макдональдсе.

Сегодня у Максима хорошее настроение. Он останавливается, заговаривает с официантами, нищими, продавцами, прохожими. Оля едва разбирает гремучую смесь русского, чешского, английского. Но пражане понимают Макса!

У Восточной башни сидит мальчишка лет двенадцати, рисует. Парнишка тощий, веснушчатые щеки запали, на нем рваная футболка и обтрепанные шорты, пятки испачканы в пыли. Оля и Максим с интересом заглядывают на холст. Ожидая увидеть готические шпили, стрельчатые окна и арочные мосты, они вдруг видят горы. Строгие великаны-дозорные в шапках снега и облаков. Парнишка все время напряженно вглядывается. Куда он смотрит? Сквозь сколько границ и дорог?

Макс поворачивается – она кивает. Да, поняла без слов. Максим оставляет художнику последние сто крон.

Так легко отдавать, когда у тебя почти ничего нет! Она гордится Максимом и чувствует себя нужной – не просто маме-папе, потому что те ее родили и деваться им некуда, а всему миру. И границы этого мира стремительно растут, теперь для Оли дорога – и есть дом. Это трудно объяснить маме, в день отъезда та закрыла комнату на ключ, пришлось спускаться с третьего этажа с альпинистской страховкой. Мама послала вдогонку папу, и тот не очень старательно бежал, одновременно уговаривая остаться и желая счастливого пути.

Они едут автостопом из Одессы. В рюкзаках – палатки, коврики, спальники, горелка. Скромный запас еды. Настоящие туристы! На их счету – три недели в дороге и два больших города – Будапешт и Краков. Они останавливаются в хостелах, на турстоянках за городом. Настроение Макса меняется, как погода в горах. Иногда на него накатывает, и он становится хмурым, замкнутым, неразговорчивым. Кажется, Макс что-то вычисляет и никак не может вычислить. Оля знает – приставать с расспросами бесполезно, надо просто подождать. Посреди ночи Максим расстегивает спальник, горячие руки обжигают грудь. Он прижимается всем телом, он возбужден, и Олю тоже охватывает желание. Голова кружится, ноги становятся ватными, только внизу живота пульсирует клубок нежности, которую ей никогда не удастся выразить сполна. Она поворачивается к Максиму – чтобы видеть блеск глаз, чтобы гладить загоревшее лицо, чтобы вдыхать потерявшийся в его волосах запах костра... Максим раздвигает ее бедра и она подается к нему. Это ее мужчина, она любит его, есть только их ритм, их дыхание... Закрывая глаза, Оля выдыхает любимое имя. В темноте за веками вспыхивают и горят рукава и диски неизвестных галактик.

Засыпая на плече Макса, Оля спрашивает себя: зачем нужны дома и столько вещей? Все необходимое можно носить с собой, пока ходишь по миру, пока живешь по-настоящему.

Влтава бьется зверем о каменное ложе, будто цепной пес на страже Пражского града. Они идут по Карловому мосту, каменные короли свысока смотрят на туристов. И Оле хочется сказать королям, что это не их город, что Прага принадлежит всем и каждому, кто может собрать рюкзак и отправиться в дорогу.

За мостом у кафешки стоит длинноволосый гитарист, рассеянно перебирает струны. Они останавливаются, прислушиваются к мелодии. Она кажется знакомой, но оба не могут вспомнить, откуда. Гитарист поднимает голову, в упор смотрит на них. Губы шевелятся, словно он хочет что-то сказать, но так и не произносит ни слова. Лишь кивком предлагает присоединиться. Макс выпускает руку Оли, подходит к музыканту, достает варган. Оля перестает слышать мелодию и будто видит ее. Снова горы! По-стариковски согнутый горный хребет-позвоночник, вуаль снежных флагов у самой вершины, хрусталь слепленных ветром ледовых башен, белые узоры на темном базальте отвесных стен... Воображение бежит быстрее, чем она успевает понять, что происходит. Это похоже на гипноз в первый день встречи с Максом. Оля может быть кем угодно, жить, где захочет, делать, что посчитает нужным. Она вне эпохи, вне моды, вне времени, вне личности. Ей не за что цепляться и нечего терять... Есть только дорога... Тысячи тысяч километров дороги перед ней. Над ней. В ней...

Музыка резко смолкает, и ощущение тает. Оля приникает к Максиму – еще немного продлить мираж. Но шум улицы откусывает ее мечты, как Алиса волшебный гриб.

– Шаман, – говорит длинноволосый парень и протягивает руку в нитяных браслетах. На лет пять их старше, у глаз уже наметились лучи морщин. Так дети рисуют солнце.

– Мюнхгаузен, – Макс успевает перехватить руку первым. – А это Хельги!

– Господин барон! Фрау Марта! – Шаман насмешливо кивает. – Какими судьбами в нашем захолустье?

– Ищу пушку, которая добьет до Луны, – серьезно говорит Макс.

– И сырой порох вам не грозит?

– Не грозит. – Максим крепко обнимает Олю. – Едем автостопом до Англии, она, как известно, рядом. Хочешь с нами?

– Запросто! – Шаман щурится на солнце и принимается наигрывать новую мелодию. Безобидную и пустую.

Что-то неуловимо и безвозвратно меняется. Похожий то ли на Будду, то ли на инопланетянина Шаман ей чужд. Его мимика, движения, слова – все неожиданно, непредсказуемо. Странно, что Макс этого не замечает.

Впервые Оля понимает, что два человека не могут думать одинаково. Макса Шаман притягивает, ее отталкивает. Это расстраивает, но она не подает виду. Слушает разговоры парней и латает надеждой прорехи от разочарований. Впереди еще половина лета и целая жизнь. Разве этого мало?

[1] К/ф «Тот самый Мюнхгаузен»

ГЛАВА 6. ЭЛЬБРУС. ОЛЬГА. ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД. ЧАСЫ ПРОБИЛИ ТРИ, БАРОН – ДВА

За пологом палатки шумел птичий базар Зеленой гостиницы. Альпинистская стоянка в ущелье Адылсу, в простонародье – Зеленка – отправной пункт для серьезных восхождений и прогулочных треккингов[1], была популярнее Нью-Йоркского аэропорта. Особенно летом. Как сейчас.

– Хельги, выходи! Чего копаешься?

Оля быстро натянула куртку потеплее – дело шло к вечеру, и выбралась из палатки. Обняла Макса, прижалась губами к колючей щеке. Напряженное лицо смягчилось. Оля поймала взгляд любимых глаз, улыбнулась.

В поросший зеленью котлован, как в огромную жестяную банку, закатились разноцветные бусины палаток. Но это если смотреть сверху, спускаясь с ледника Джанкуата, или выходя с поворота по его правобережной морене[2]. А здесь, внизу, даже самая маленькая палатка становилась единственным надежным прибежищем на недели, а то и месяцы.

Они приезжали сюда уже третий раз, в прошлом году Оля поднялась на Эльбрус. Не ахти какой опыт, но для нее – событие! Уже стоя на вершине, едва разбирая очертания хребтов через запотевшие очки, не в силах разогнуть закоченевшие пальцы, чтобы достать фотоаппарат, она вдруг поняла, что труден не путь к вершине, трудно решение. Оля могла повернуть назад возле Косой полки или на скалах Пастухова, но наскребла в себе смелости идти дальше. А остальное сделало ее тело. Потом, в лагере, глотая быстро остывающий суп, и чувствуя, как горит лицо, она читала в глазах Макса восторг и понимала, что видит свое отражение.

В этом году они хотели повторить восхождение. Доберутся попутками до долины Азау, а там от станции на подъемнике до Бочек. Оля нервничала больше, чем первый раз. Максим нервничал тоже. Они будто заражали друг друга тревогой.

Макс достал рюкзаки из тамбура и аккуратно разложил на траве снаряжение: обвязки, кошки, карабины, ледорубы... Отдельной кучкой уже лежали вещи, пакеты сухофруктов, банки изотоника, витамины и миллион других препаратов, которые могли пригодиться на высоте. От отека, от давления, от желудка. От всего! Любое недомогание, которое внизу проходило за три дня, в горах становилось настоящей проблемой. Обычная простуда не вылечивалась вообще. Помогал только спуск.

Оля потянулась к своему рюкзаку и принялась сортировать вещи – что брать, что оставлять группе.

Завтра утром они вдвоем снимаются с лагеря. До ближайшего населенного пункта топать по лесу часа два. Ванька хотел идти, но ему еще рано, подготовки нет. Шаман и Катя отказались – мол, чего на том Эльбрусе не видели, лучше сходят на несколько скальных восхождений, пригодится перед Памиром. Макс отмалчивался, настроение у него было ни к черту. Уже в дороге он признался Оле, что не собирался ехать на Эльбрус. Хотел на Памир, с отцом. Но тот пошел сам, вернее, с клиентом, и теперь они отсиживались в базовом лагере на Сулоева. Ждут, когда распогодится на пике Корженевской. Чем он хуже клиента? Мол, не дорос до семитысячника! А он тренировался весь год, как проклятый. И отец обещал!

Но дело не только в отце. И даже не в матери, с которой Максим был странно отчужден. Она давно оставила школу и уехала в Польшу на заработки, появляясь в Киеве раз в пару месяцев. Они будто поддерживали негласный нейтралитет: она не лезла в его жизнь, а он в ее, но и помощи друг от друга тоже не ждали... Макс отличался непростым характером. Без видимых причин он мог закрыться в себе, а то и вовсе пропасть на неделю, месяц. Оля обрывала телефон, писала длинные письма по электронке, появлялась там, где любил бывать он – и все без толку. Когда сам хотел, Макс возникал на пороге. Что-то объяснять отказывался. Оля спорила, возмущалась, а потом смирилась. Увидев его на пляже с другой девушкой, написала прощальное письмо на две страницы, но так и не отправила. Представила, что порвет с ним, ощутила абсолютную пустоту, и решила, что лучше уж так...

Куда ни глянь – всюду горные гребни. Час-другой, солнце резко сядет, раскрасив вершины неземными красками. Катя, дежурная, подошла к горелке, открыла дымящуюся кастрюлю, зачерпнула ложкой суп, сморщила нос. Сейчас сыпанет соли – догадалась Оля. Так и случилось. Для Кати, девушки из болгарской семьи, пресная пища была отравой, и вместо шоколадок она брала в горы копченое сало и бастурму.

Подпирая спиной рюкзак, Шаман сидел в сторонке и делал вид, что вообще не с ними. Он курил самокрутку, щуря глаза, смотрел в синеющее небо и о чем-то думал. Рядом валялся открытый покетбук. Любопытный ветер листал страницы, будто мог там что-то понять. Кинг, Блаватская, Экзюпери, Кастанеда, Уайльд – кто на этот раз составит Кириллу компанию? Он спокойно выслушивал нотации более опытных товарищей о лишнем грузе и серьезно отвечал, что будет обидно улететь в пропасть, так и не дочитав книгу. Те твердили, что «макулатура» ворует место пайка или кислородной маски, которая потом спасет кому-то жизнь. Да, говорил Шаман, «макулатура» ворует место, но литература его освобождает, и вежливо выпускал кольцо дыма в сторону. На самокрутки неизвестно каких трав друзья к тому времени махнули рукой. Шаман мог себе позволить вольности на стоянках, но на восхождениях был предельно собранным и внимательным. И всегда помогал новичкам, часто в ущерб собственным достижениям. Казалось, у него вообще не было амбиций – куда-то дойти, получить какие-то разряды, признание.

После знакомства в Праге они пару раз столкнулись с Кириллом на альпсборах в Безенгах. Временами он становился похож на тень, и Оля не могла вспомнить, как он шел, что говорил, что делал, даже цвет рюкзака и куртки, по которым различаешь альпинистов в полном обмундировании, не всегда оседал в памяти к концу дня. Бывали дни, когда Шаман, напротив, выкручивал ручку громкости на максимум, и никому не было покоя от его заумных тирад. Оля свыклась с ним, но так и не научилась считать своим.

Ваня выбрался из палатки, натянул ботинки, оглядел лагерь. Хмыкнул и сразу пошел к Кате.

– Чем помочь?

– Чем, чем... Тайский массаж, пожалуйста, и французский поцелуй! – серьезно сказала Катя, пробуя суп.

Ваня покраснел и застыл на месте.

Шаман, не отрываясь от книги, еле заметно повел бровью. Неужели ревнует, удивилась Оля.

К вопросу Вани про «помочь» уже привыкли. Поначалу радовались, потом раздражались. Казалось, у Вани не было своих дел, и он с болезненным упорством стремился участвовать в чужих. Позавчера он буквально выхватил из рук Оли колышки, когда та ставила палатку. Ваня помогал надевать рюкзаки, брался каждый день дежурить, спорил, что самое тяжелое снаряжение должен нести он. Его самоотверженность попахивала услужливостью, и это отталкивало. Хотя наверняка всеми этими действиями он стремился к обратному: завоевать друзей.

Новичок, он прибился к ним из одесского альпклуба. На тренировках в городе Ваня почти ни с кем не общался, часто отходил в сторону, что-то записывал в блокноте. Молчаливый, доброжелательный, с детской, доверчивой улыбкой. Краснея и смущаясь, он подошел к Шаману и попросился в группу на Эльбрус. Разрядов нет. Умеет немного, но будет учиться. Шаман было отказался, но Ваня ходил за ним хвостиком, и в конце концов тот согласился устроить проверочный выезд на Южный Буг. Ваня был не безнадежен. Они опробовали несколько приемов движения в связке и взаимодействия, отработали спуск и подъем по веревке, приемы страховки и самостраховки. Ваня уже уверенно вязал булини и восьмерки[3], ставил точки, мог пройти через узел, делал перила, жумарил и дюльферял[4]. И главное – он беспрекословно слушался. Сам Шаман не отличался исполнительностью, но сумел оценить это Ванино качество. Объективные опасности гор – лавина, камнепад, штормовой ветер – рано или поздно могут догнать каждого. Но субъективную опасность, зависящую от самого альпиниста, еще можно предсказать и свести на нет. И пока не наберешься опыта, надо уметь слушать других...

Рюкзаки наконец перепаковали, и Оля подключилась к готовке. Разложила посуду, принялась резать колбасу, остатки хлеба. И, конечно, сало! Сказал бы ей кто-то раньше, что она эту гадость будет есть – имел бы что слушать. В горах все меняется. Перестраивается не только физика, Оле иногда казалось, что и характер становится другим.

– Ну так что, Ванька, помогать раздумал? – Катя подмигнула все еще смущенному парню, сняла кастрюлю с горелки и поставила на траву. – Или Кирилл на инструктаже про массаж не рассказывал? – она насмешливо задрала подбородок.

Ваня открыл было рот ответить, но передумав, лишь растерянно поглядывал то на Шамана, то на Катю.

На сей раз Кирилл перестал притворяться глухим и слепым, отложил книгу в сторону и уставился на Катю. Оля не умела разгадывать его взгляды, но даже ей стало понятно: непостижимый Шаман, которому чуждо все человеческое, купился на школьную манипуляцию и теперь беспросветно ревнует. Они с Максом переглянулись и спрятали улыбки.

– Кажется, кое-кто очень хочет вернуться домой, – серьезно сказал Шаман, по-кошачьи ловко перемещаясь к импровизированному столу.

– Неа, – улыбнулась Катя, – я хочу на Виа-Тау. И Ванька тоже хочет.

– Кончится тем, что я пойду туда сам!

Кирилл сердился! Что творится! А Оля думала, он не способен на сильные чувства.

– Эй-эй, – вмешался Макс, – если сегодня надо обязательно кого-то отправить домой, можете вернуть меня!

– Ты и так завтра бросишь нас, предатель, – буркнул Шаман.

Олю он в расчет, как всегда, не брал.

– А что значит «домой»? – неожиданно подал голос Ванька. – Может, кому-то некуда возвращаться? И дом – там, где ему хорошо? Например, здесь?

Друзья замолчали. Гомон десятка маленьких лагерей, разбитых в гостеприимной Зеленке, отошел на задний план.

А ведь они ничего не знают о Ване, подумала Оля. И вообще никто ни про кого ничего не знает. Шаман общается только с книгами. В одностороннем порядке. Катя – насмешница, но что у нее на уме, когда она отпускает веселые шуточки? Максим... Оле казалось, что они похожи, что чувствуют и понимают все одинаково. Но ведь никак не проверишь, о чем человек молчит. И она сама все больше помалкивала и слушала, впитывала. Словами так легко соврать. И все же, у них оставались только слова.

– Ваня прав. Дом – там, где хорошо, – сказала Оля. – Мне хорошо с вами. – Она обвела взглядом компанию друзей. – Но когда-нибудь придется вернуться в города, ездить в душных маршрутках, ходить на работу, стоять в очередях, ругаться на базаре, выслушивать предков. И это тоже дом. Потому что уйма людей вокруг считает так и против их мнения не попрешь.

Оля вспомнила орущий за стеной телевизор, домашние скандалы, пересдачи сессий, и настроение сразу упало.

– Попрешь, если захочешь! – возразил Максим. – Мы можем жить, как посчитаем нужным, просто не надо ни на кого оглядываться. Что тебя останавливает? – он задал вопрос резко, почти зло.

Мы разные, с отрезвляющей ясностью поняла Оля. Она не может просто собрать рюкзак и уйти в никуда. Теперь не может.

– Макс, зачем ты ходишь в горы?

Это снова Ваня. Подобострастный вид слетел с него, как шелуха на ветру.

Максим скривился. Мол, зачем спрашивать очевидное? Но все же ответил:

– Хочу увидеть то, что никто не видел! Хочу открыть новое! Хочу доказать, что смогу это.

– А ты? –Ваня что-то черкнул в блокноте, повернулся к Шаману.

– А я без адвоката говорить отказываюсь! – Кирилл кивнул на блокнот Вани, рассмеялся. – Ну зачем, зачем... Горы дают ощущение силы. И смысл жизни. И вообще они надежнее, чем женщины!

Катя фыркнула. Ваня перевел взгляд на Олю.

– Свобода, – призналась Оля. – Мне просто хотелось сбежать от маминых наставлений.

Она так и осталась сидеть, опустив голову. Оля, как и все, любила горы, болела ими и собиралась сказать что-то более возвышенное, но вырвалось глупое признание.

– Не верю! –Вот теперь Макс точно разозлился.

– С ума сойти, какую я кашу заварила! Хотя варила вроде бы суп, – затараторила Катя. – Максимчик, ну что ты пристал к девушке! В палатке – на здоровье, а за общим столом – ни-ни. А то мы будем завидовать! И, знаете что, наши дорогущие мужчины, женщина – не кочевник на коне и с луком наперевес, ну разве что – если лук репчатый. Она, конечно, может напрячься пару раз ради своего мужчины, чтобы вместе весело шагать по просторам, но ей нужен дом, реальный дом со стенами, шторками, кроватями и прочей ерундой. Ей нужно место, чтобы рожать и растить детей...

Шаман не встревал в разговор. Наблюдал и чего-то ждал.

– Кать, ну, родишь ты детей, – подхватил Макс, – а дальше что? Научишь ходить на работу, чтобы зарабатывать деньги, нужные для того, чтобы ходить на работу?

– Знаешь что, товарищ умник, – тон Кати стал непривычно жестким, – я свою мать называю на «вы», и она мне дала очень много – жизнь. А дальше выбор каждый делает сам. Можно учить детей ходить в горы. Только твой отец не очень-то хочет это делать. Никогда не задумывался, почему?

Максим осекся. Катя редко говорила серьезно и тем резче звучали сейчас ее слова.

– Может, семья нам нужна, чтобы не бояться одиночества. Только это иллюзия. А в горах мы можем бороться с этим страхом открыто, бросая вызов стихии, поэтому он отступает, – вдруг подал голос Ваня.

Собравшись было разливать суп по тарелкам, Катя застыла с поварешкой в руке.

Что с ним не так, думала Оля, глядя на полноватое лицо Вани, его редкую клочковатую бородку, лихорадочный блеск в глазах. Надо поговорить с ним наедине, разузнать про семью. И подумать над его словами. И попросить прочитать записки из блокнота. Может, он пишет неплохие стихи или рассказы.

Разговор сошел на нет так же неожиданно, как и возник. Неприятный осадок быстро развеял горный ветер, непонятно какой контрабандой пробравшийся в закрытую со всех сторон Зеленку.

Оля жадно глотала приправленный салом суп, наслаждаясь вкусом пряной юшки, живым теплом от костра, еле слышным треском веток.

Солнце бросило последний оранжевый высверк на тяжелый синий занавес неба. На лагерь опустились сумерки.

А утром их палатку окружили быки: животные смотрели в глаза, словно пытаясь что-то сказать. Оле мерещилось, они просили не уходить.

***

К Бочкам они добрались на старом ГАЗе. Подпрыгивая на грунтовой дороге и чихая бензиновыми парами, грузовик все-таки доехал до места назначения, а не покатился по вертикали вниз от перегрузки. Креселка от станции Мир не работала – приходилось верить в чудо и ржавые грузовики.

Они отдали пару дней на откуп акклиматизации на станции Старый кругозор: прошлись к озеру Чиппер-Азау – зеркальная капля в лапах серого грунта и порванных рукавицах ледников; вечером, отдыхая на крыльце хижины приюта, глазели на белесую лунную радугу, прочертившую нимб над горными пиками. И Оля подумала – все, тяжелая полоса пройдена, Эльбрус поздоровался с ними! Максим повеселел, напряжение, которое иглами расходилось от него, наконец спало.

Подъем на Эльбрус с юга был давно проторен. От долины Азау обжитые остановки шли одна за другой: Старый кругозор, Мир, Гара-Баши или Бочки, Приют одиннадцати, скалы Пастухова и наконец – седловина, последняя точка, когда надо решать, хватит ли сил на восхождение или пора срочно спускаться вниз, чтобы не подвести группу. Высота набиралась постепенно: Гара-Баши, конечная станция канатной дороги, откуда чаще всего начиналось восхождение, если только альпинисты не нанимали ратрак, располагалась на отметке 3720 метров, а пресловутая седловина – уже на 5416.

Казалось бы, ничего сложного – нет долгих вертикальных подъемов по крутым скалам, ночевок в платформах, не надо переправляться через пропасти. Проходи ориентир за ориентиром, цепляйся кошками за снег и не сбивайся с тропы, давая организму набраться сил и привыкнуть к высоте. Казалось бы. Но отставному вулкану Эльбрусу с его ледяными полями и глубокими трещинами в ледниках было все равно, сколько люди наладили там приютов. Последнее слово оставалось за ним. Построенный еще в 1932 году, Приют одиннадцати неожиданно сгорел, оставив после себя обугленный остов стен и дизель-генератор. Хижина на седловине, куда ветра постоянно стаскивали снежные тучи, пострадала в годы войны, а потом обледенела и была засыпана снегом. Новые попытки установить хижину закончились неудачей – ее замело снегом. Оле приходило в голову, что гора так играет с людьми, никаких злых намерений – просто она большая и сильная, а люди маленькие и слабые. К тому же, обманчивая легкость подъема усыпляла бдительность. А сероводородные испарения обостряли и без того частые случаи горной болезни или горняшки, как ее ласково называли альпинисты. Несчастные случаи на Эльбрусе происходили даже с инструкторами, на счету которых было больше сотни восхождений. Вовремя не завернул группу, попал в снежный буран, сбился с дороги – загремел в трещину. Шла не в связке, подвернулась нога, упала, покатилась, не смогла зарубиться на бутылочном льду. Сорвался со склона – дешевые кошки быстро вышли из строя. Легко оделся, решил согреться водкой, усвоение кислорода резко упало, отек легких и мозга – замерз насмерть. Наслушавшись этих историй, Оля поняла, что к восхождению до конца подготовиться невозможно. Тренировка тела – дело времени, это поправимо. Тренировка усидчивости – тоже. А потом необходима тренировка по усмирению самоуверенности. Человек с горой никогда не будет на «ты». Трудно признать тем, кто карабкается в небо, но если хочешь выжить, об этом приходится помнить.

В первый день они обустроились на Бочках – огромных лежачих в ряд железнодорожных цистернах, оборудованных под жилье. Площадка перед цистернами-вагончиками была вымощена древними бетонными плитами – смятыми и потрескавшимися, как после бомбежки. И Оле снова стало тревожно – наверное, так себя чувствовал средневековый путешественник, наткнувшись на свежие виселицы при подъезде в город. Эльбрус будто напоминал, чего стоит вся их цивилизация, а заодно и цивилизованность.

Ощущение быстро развеялось – Бочки были обжитым местом, в метрах ста от них стояли другие базы, оснащенные вагончиками, в том числе и под кухню. Птичьими гнездами нависали над пропастью высокогорные туалеты. В отдалении поблескивали на солнце разноцветные бока палаток. Места в вагончиках хватало всем. Но кто-то считал комфорт неспортивным и обустраивался по старинке – с проложенной под карематом зигзагом веревкой (так теплее спать) и газовой горелкой вместо отопления. Июль и жара остались внизу, на восхождение им предстояло идти, натянув на себя четыре-пять слоев одежды.

Оля была уверена, они тоже разобьют палатку, но посерьезневший Макс сказал, что надо беречь силы. Она удивилась, но вопросов задавать не стала.

Наскоро распаковав вещи, они сделали вылазку к Скалам Пастухова. На подъеме разглядели вмерзшую в лед бабочку. Насекомых заносило сюда воздушными потоками, известный факт, но настроение стремительно портилось. Разболелась голова, Максиму она не сказала об этом ни слова. Но тот, будто почувствовав, объявил привал. Оля с жадностью съела запас сухофруктов, закусив гематогеном. Голова болеть не перестала, но сил прибавилось, интерес к жизни вернулся.

Обгоняя их, шли двое ребят, синий и красный комбинезоны. Оля наблюдала за альпинистами, прикидывая, удастся ли ей сегодня одолеть этот подъем. Ребята поднимались все выше, снег блестел все больше, Оля на секунду отвела глаза. И тут же услышала крик. Красный комбинезон вскинул руки и исчез.

– Снежный мост, мать его... – Макс быстрым движением достал из рюкзака веревку и устремился наверх.

– Жди здесь! – бросил он, оглянувшись.

Оля кивнула, сердце бешено колотилось – будто это не красный комбинезон, а Макс угодил в трещину. Она смотрела на его удаляющуюся фигуру и казалось – все, видит его последний раз.

Синий комбинезон склонился над провалом и что-то кричал. Женский голос. Звала мужа, друга? Как назло, вокруг никого больше не было.

Если она сейчас что-то не сделает, сойдет с ума. Как во сне Оля набрала МЧС, вызвала спасателей. Огляделась и тоже пошла наверх, не выпуская из вида Макса. Тот сбил фирн и вкручивал буры для станции, закрепляя страховку. Когда она добралась до открывшейся в снегу трещины, Макс уже продюльферял метров на пять. Оля почувствовала, как под пять слоев одежды пробирается холод.

По счастью, альпинист провалился относительно неглубоко, метров на десять, застряв в сужающейся части трещины. Красный комбинезон, тоже девушка, постепенно приходила в сознание и старалась следовать командам Максима. Ей удалось поймать конец веревки и закрепить его на своей системе.

Оля перевела дух. Перебросилась парой слов с синим комбинезоном. Подружки - решили, сами справятся. Еще акклиматизацию пройти не успели.

Макс тем временем выбрался из трещины. Ольга смотрела, как он вяжет сложную систему полиспаста и понимала – ничего еще не кончено. Кто знает, может, сейчас под ними тоже снежный мост, только потолще и пока их держит.

Максим тянул на себя спасательный трос и так же тянулось время, голова кружилась, сердце было готово пробить ребра.

Когда пострадавшая девушка показалась над кромкой трещины, подоспели МЧС на ратраке, и Олю наконец отпустило.

Девушку звали Наташа. Макс передал ее из рук в руки спасателям, в порыве благодарности ее подруга бросилась обнимать Максима. Но тот, увидев, что Наташа в безопасности, отошел в сторону.

– Ты мог погибнуть, – тихо сказала Оля опустошенному, посеревшему Максу.

– Я должен был это сделать, – непонятно ответил он, не глядя в глаза.

Потом Оля почувствует, догадается – Макс знал, что придется рисковать жизнью. Знал с самого начала выезда. Как? Для той Оли это останется загадкой.

На следующий день они поднялись к Приюту одиннадцати. Бывшая дизельная, оборудованная под жилье, была занята, и пришлось разбивать палатку рядом с обуглившимися обломками стен. Под вечер Максим сказал, что ему нужно побыть одному, и вернулся спустя часа полтора. В тамбуре палатки он оставил белый в красных прожилках камень.

– Подобрал в развалинах приюта, – буркнул Макс и громко чиркнул молнией спальника.

– Я хочу сделать крест, – добавил он.

Оля снова встревожилась.

Сделать крест – подняться на разделенную седловиной Восточную и Западную вершины Эльбруса в один день – работа на пределе усилий. Даже если выйти из Приюта одиннадцати ночью, придется разбивать палатку под седловиной, где из-за бушующих ветров и стоять-то не всегда получается. Либо спускаться со второй вершины к лагерю уже в темень, рискуя сбиться с тропы и загреметь в трещину. Она пыталась расспросить Макса, как технически он собирается штурмовать обе вершины кряду. Но разговор не клеился. Легли спать, наглухо закрывшись каждый в своем спальнике, со скрещенными на груди руками. Долго не получалось уснуть, в груди ныло, будто кто-то вырвал оттуда пустивший длинные корни цветок. Оля украдкой поглядывала на Макса и не узнавала его. Рядом тревожно спал чужой человек с отдаленно знакомыми чертами.

День отдыха прошел в молчаливой сосредоточенности. Макс перебирал железо[5], как драгоценности, и раз пять перекладывал рюкзак. Карман его куртки странно оттопыривался и Оля с удивлением рассмотрела там подобранный вчера камень. Она хмыкнула – на вершину тащили и не такое. Шестнадцатикилограммовая гиря, штанга, железная кровать с набалдашниками, военно-полевой телефон. Люди как бы говорили горе: «Смотри, что у нас есть. Хочешь поиграть?». Дурацкий порыв, хотя Оля его понимала. Но зачем тащить на восхождение камень?

Они вышли в два ночи. Подсвечивая дорогу фонарями, привыкали к наклонной плоскости. Оля старалась не вспоминать, как позавчера провалился мост под Наташей. Происшествие они не обсуждали и вообще мало говорили последние дни. Как жить потом? Оля подумает об этом после восхождения. Скорее всего, выводы ей не понравятся, а расстраиваться нет времени, силы пригодятся для другого.

Шла, слушая собственное дыхание, хруст, с каким кошки впивались в снег, приглушенный шапкой и капюшоном свист ветра. Отмеряя ритм шагов, в голове звучала тарабарщина: часы пробили три, барон два, стало быть, всего – пять, часы пробили пять, барон три, стало быть, всего восемь, часы пробили восемь, барон пять, стало быть всего тринадцать... На пятидесяти пяти Ольга поняла, что прокручивает последовательность Фибоначчи. Надо же, ей так скучно (или страшно?), что в ход пошла высшая математика. Потом фоном подключились низкие вибрации варгана. Конечно, это не Макс, он шел в балаклаве, руки заняты ледорубом и страховкой. Но Ольга могла поклясться, что слышит звук извне, это не игра воображения. Она напряженно сглотнула.

Рассветало. Расслаивая горизонт, в атмосфере росла гигантская тень Эльбруса. Ни на что не опираясь, тень висела в небе, и казалось, там, на западе, высится стеклянный двойник горы, на который никто никогда не взойдет.

Их обогнала группа из пяти человек, навстречу спустились двое ребят. Они то шли вниз, то останавливались и поднимались, потом снова спускались. Дезориентация из-за горной болезни? Все возможно. Оля с облегчением заметила, что больше не слышит мелодии варгана. Так она чувствовала себя уверенней.

Подкрепившись перед Косой полкой, они двинулись дальше. Узкая тропка на кромке ледового склона действительно напоминала полку – шли гуськом, след в след, лететь далеко, собирать сложно. Взмокла поддетая под пуховку флиска. К седловине она пришла взмыленная и вымотавшаяся, но с удивлением отметила, что времени прошло совсем немного. Подъем на Эльбрус с многочисленными привалам на камнях, проплыл мимо нее как в тумане. Сил хватало только переставлять ноги и поддерживать себя в вертикальном положении. Иногда казалось, что рядом идут какие-то люди, поворачивалась – никого, кроме Макса. Над ними, широко раскинув крылья и вытянув лысую шею, пролетела большая птица. Гриф? Дышать становилось все труднее. Макс что-то говорил, она очень хотела понять, но ничего не получалось.

Неожиданно вырос гребень вершины, а Оля была уверена – им идти еще целую вечность. Макс усадил ее возле желтой гири – бесполезного подарка Эльбрусу, и опустился рядом, обхватив за плечи. Оля замерла – в этот миг подумалось: все вернется. Картинка приобрела четкость, дыхание стало ровным. Отсюда, с высоты более пяти с половиной тысяч метров, укрытый кудрявыми облаками мир казался красивым и справедливым. В нем не было места дурацким недомолвкам, плохому настроению, глупым ссорам. Он годился только для любви. Взаимной и безвременной, как само небо. На глаза навернулись слезы восторга, они с Максом переглянулись, и Оля прижалась к нему, чувствуя, как гулко бьется сердце.

Спуск прошел легче, хотя обычно давался труднее. Им снова встретилась группа из пяти альпинистов – где-то ребята умудрились отстать и теперь только поднимались на вершину.

Эйфория покинула Олю на подходе к седловине, а с ней и силы. Присев на привале, она поняла, что дальше не двинется. Упрямо молчала про галлюцинации – нечего волновать Макса раньше времени, но если она потеряет сознание из-за горняшки на втором восхождении, это будет проблемой. Каким-то чудом они успели вернуться к полудню – для подъема времени достаточно. Макс сам оценил ситуацию: скормил Оле сухофрукты, батончики гематогена и заставил выпить диакарб.

– Иди один, – сказала она, давясь таблетками.

Макс кивнул. Наверное, все решил заранее.

Дождавшись, пока знакомая группа спустится на седловину, он перепоручил Олю ребятам и начал штурмовать восточную вершину. Шли в связке – Олю начало мотать из стороны в сторону и ее поставили в середину. Восприятие прыгало – она то видела себя летящей кубарем вниз – прямо в трупосборник, как называли трещины под Косой, то парящей в облаках над безжизненными гребнями гор. В голове снова крутилась навязчивая скороговорка: часы пробили пять, барон – один, стало быть... «Стало быть» никак не высчитывалось. Оля забыла, надо вычитать или прибавлять. И почему один, барон всегда бил два... Их было двое. Это казалось верным. Так почему теперь один... одна? Ответ лежал на поверхности, а ровная поверхность – далеко внизу и никак до нее не дотянуться. Ее поднимали, хлестали по щекам, приходилось идти и думать. Часы пробили пять, барон – один... В какой-то момент Оля разгадала шараду – давясь смехом, девушка дергала веревку, пытаясь привлечь внимание попутчиков и рассказать, как смешно все складывается. Но вместо слов изо рта выплыли облачка пара (тумана?), Оля отпустила веревку и потеряла сознание.

Пришла в себя она в лазарете Бочек. Голова нещадно болела, но сложить пять и один она уже не пыталась. Заросший бородой Максим держал ее за руку и рассказывал новости. Про вид с восточной вершины, про возвращение в лагерь – ее везли спасатели на ратраке от Скал Пастухова, и как он волновался – Оля сутки провалялась в забытьи.

– Вернулся в лагерь к семи... Прости, что бросил тебя, но я должен был... – говорил Максим, перекатывая в пальцах бело-красный камешек.

Позже Оля узнала, что сутки ее забытья Макс провел с Наташей. Наткнулся на нее в лагере, она оказалась киевлянкой, им было о чем поговорить.

Тогда Оля еще думала: у них получится. Просто надо заново узнать того Макса, который сейчас казался чужим. И он станет родным. Нужно только время.

Возвращение на Зеленку перечеркнуло все ее маленькие беды. Они застали притихшую Катю и мертвенно-бледного Шамана, который не сказал ни слова друзьям. Быстро зыркнул и подбросил в костер ветку. Пламя взметнулось в небо, и Оля вдруг поняла – костер слишком большой, еще немного – пламя перекинется на палатки и Шаман спалит всю Зеленую гостиницу.

Она бросила рюкзак, принялась гасить ногами ветвящиеся по земле отростки костра.

Катя ее остановила.

– Ванька погиб. Сорвался в трещину, – тихо сказала девушка.

У Оли опустились руки. Они обступили Шамана и молча смотрели на отблески погребального костра.

Выходит, надо было вычитать. Пять минус один.

Ничего не будет как прежде.

[1] Треккинг-тур – это туристический пешеходный многодневный маршрут с инструктором-проводником

[2] Морена – ледниковые отложения, неоднородная смесь обломочного материала – от гигантских глыб, имеющих до нескольких сотен метров в поперечнике, до глинистого материала, образованного в результате перетирания обломков при движении ледника.

[3] Булинь, восьмерка – альпинистские узлы

[4] Жумарить, дюльферять – подниматься и спускаться с помощью веревки

[5] Железо – альпинистское снаряжение: скальные крючья, закладки, френды и т.д.

ГЛАВА 7. КИЕВ. АНТОН. «ЛОЛИТА» С ХАРАКТЕРОМ

– Это невозможно! – раздраженно сказал Антон. – Пал Палыч, я вчера проверял объект!

– Возможно, невозможно... – протянул прораб. – Как говорится, факт на лице.

– На лицо, – привычно поправил Антон, хотя сколько ни поправляй, Палыч все равно говорил по-своему. – И сильно стены... гм... деформировались?

– Формы там уже гэть[1] нет, – философски заметил Палыч.

– Выезжаю, – вздохнул Антон и нажал отбой.

С жилкомплексом «Лолита» не задалось с первого дня. Еще с названия. Антон не был склонен к предрассудкам, хотя на должности проектного руководителя насмотрелся на всякое. Он не доверял именам собственным – клиенты почему-то ждали от них большего, чем от какого-то «Зеленого мыса» или «Райских островов». Но шеф уперся в Лолиту, как дуло в висок, и имя малолетней любовницы Гумберта оживило рекламные щиты Подола и Татарки. Ладно, сказал себе Антон, выкрутимся. Но пока приходилось крутиться исключительно вокруг своей оси. Несмотря на распиаренную соседку Воздвиженку[2], гора Щековица и ее холм Татарка спросом не пользовались. Антон понимал – его работодатель, застройщик «Новый город», отхватив по дешевке заброшенный участок, собирался поднять на нем хорошие деньги. Оставалось все эти понты построить. А потом продать. И очень убедительно раздувать щеки. Сам бы он в такой дом не въехал – район крепко застрял в прошлом с легким налетом постапокалиптической реальности. Обглоданные жучком и временем деревянные дома, опустевшие улицы, вспоровшие асфальт корни деревьев, советские вывески «Продтовары» на ржавых решетках окон... Здесь пахло историей и запах был не из приятных. Воздвиженка выглядела в разы презентабельнее, новее и чище, однако ее тоже избегали. Понятно, что подрядчики сэкономили на всем, и Воздвиженку постоянно затапливало, стены давали трещины и сырели, крыши протекали – у людей нашлись объективные причины держать свои деньги подальше от бутафорных домиков ненастоящего европейского квартала. Но Антону почему-то казалось – есть и другая причина.

Он просигналил перегородившему проезжую часть внедорожнику. К стеклу авто прильнула собачка, а ее хозяйка – длинноволосая брюнетка, прижимая плечом телефон, пыталась вырулить против движения. Внедорожник вильнул задом и, обогнув пробку, умчался восвояси. Антон откинулся на водительском сидении своего старого Мерседеса. Он всегда завидовал людям, которые умеют идти против правил. Завидовал и злился на них. Это легко получалось у Макса, и это нравилось Оле. А он так не умел. Вот и стоит как дурень час в пробке на Владимирской. Антон выехал из офиса на площади Толстого сразу после звонка Палыча, и пока не добрался даже до Житомирской. Прораб звонил каждые десять минут, рассказывая новые подробности о провале стены. В какой-то момент Антон подумал, что у Палыча «горят трубы», как это часто бывает с мастерами после аванса.

Машины медленно двинулись вперед – на пересечении Владимирской и Рейтерской две иномарки помяли бампера, и водители увлеченно выясняли отношения прямо посреди дороги. Миновав затор, Антон вжал педаль в пол и уже без промедлений добрался до конца Олеговской, свернул на Лукьяновскую. Остановился, не доезжая до мечети Ар-Рахма. За строительным забором между пустовавшими участками пряталась приодетая в леса «Лолита».

Антон припарковал Мерседес под кривыми, но старинными воротами. Скользнул взглядом по неухоженному саду за невысокой ржавой оградой. Внимательный к деталям, он уловил некую странность. Посмотрел еще раз. Вросшая в прутья ограды ветка яблони приобрела однотонно серый цвет. Антон коснулся листа и тот откололся. В руках оказался камень. Он хмыкнул – какой-то скульптор пиарится? Что-то такое он утром слышал в новостях – какие-то каменные насыпи на Подоле. Флешмоб продолжается?

Сунув сколотый лист в карман, он направился к диспетчерской будке новостроя. На проходной уже поджидал Палыч. Трезвый и гладко выбритый. Он протянул Антону каску и, махнув рукой, заковылял по ошметкам упаковки, окуркам, осколкам кирпичей и щепкам.

Пару лет назад Палыч сорвался с лесов и серьезно повредил шейку бедра. Полностью восстановиться не удалось, но прораб свою бригаду не бросил. Антон обрадовался – таких толковых мастеров еще поискать! – и тащил Палыча на все сложные стройки. «Лолиту» отдал интуитивно и не ошибся... Долго не получалось расселить жильцов – те хотели обменять полуразрушенные дома на квартиры исключительно в центре. Когда уладили дела с расселением и взялись за котлован, наткнулись на подземное озеро – его не показывали ни карты, ни исследования грунта. Осушили по максимуму, сделали водоотвод, вырыли поглощающие колодцы и провели дренаж. Вроде получилось. Залили фундамент, выгнали первый этаж – начали крошиться стены. Палыч ругался с поставщиками стройматериалов как бешеный, те клялись, божились и показывали какие-то документы. Кладку меняли несколько раз и в какой-то момент все тот же кирпич вдруг перестал распадаться прямо в руках у рабочих. Когда «Лолита» обзавелась четвертым этажом, через все несущие стены заветвились трещины.

– Та ничего, – успокаивал Палыч, – замалюем!

Трещины расшивали, штукатурили, а на следующий день они проступали снова. Недостроенный дом ухмылялся покоробленной штукатуркой: «Ну что, замалевали?»

От отчаяния Палыч завязал с выпивкой, пошел на поклон в соседнюю мечеть и вернулся с муллой. Неизвестно, что тому пообещал прораб, но мулла призвал Аллаха со всем старанием и строительство благословил. В ту же ночь со стройки пропали все мешки песка и цемента. И можно было бы, да простит Аллах, подозревать муллу, но видеокамеры не зафиксировали ни одного чужака на участке. Предложение Палыча, чем черт не шутит, привести православного батюшку, Антон отмел. Уж лучше он поговорит с шефом. Если кто и мог ощутимо поменять ситуацию – так это Ильнур Алеев, директор и владелец «Нового города».

– Дорогой, заходи! Как я рад тебя видеть! – Ильнур раскрыл объятия, словно приветствовал близкого родственника, а не подчиненного.

– Садись, дорогой! – Ильнур нажал кнопку и бархатным голосом приказал секретарше: – Алия, гостю кальян!

– Нет-нет, Ильнур Курбатович, я быстро, по делу.

Темные глаза под тяжелыми веками осуждающе уставились на Антона. Сейчас его заклеймят неверным и объявят джихад. Курить, как, впрочем, и пить, Антон не любил и не умел. Непростительно для деловых переговоров.

Вошла секретарша с плоским, как лепешка, лицом и дивными бровями вразлет. Молча поставила разогретый кальян у ног Антона, удалилась.

– Спасибо, Ильнур Курбатович. – Он присел на кожаный диван подальше от кальяна, замялся, предвидя реакцию шефа, и наконец решился: – Нам надо заморозить «Лолиту» и перебросить средства на более перспективные объекты. Слишком много проблем с грунтом. Мы вкладываемся, а толку нет. – Он протянул папку с отчетом за последний квартал. Сдача планировалась в следующем квартале, а коммуникации еще не подведены.

Алеев покачал головой, цокнул языком. Его смуглое лицо с глубокими морщинами показалось Антону иссеченной ветрами скалой.

– Э, так дела не делаются! Не мне тебя учить, дорогой! Найми новую бригаду, этих распусти, они плохо работают, зарплату удержи за неустойку. Сэкономь на облицовочных материалах. Есть пути, есть. Я в тебя верю! Не успеешь в срок, покроем издержки уже твоей зарплатой.

Ильнур хлопнул руками по коленям. Разговор был закончен.

На свой страх и риск Антон не стал увольнять Палыча и ребят. Отдавать деньги тоже не хотелось – сейчас как никогда они нужны были жене и дочери – и он решил из кожи вон вылезти, но дело до конца довести. То ли сработала эта решимость, то ли до Аллаха наконец дошла молитва муллы, но пятый и шестой этажи они выгнали без всяких приключений и даже успели постелить крышу. Палыч плевал через левое плечо и кричал ребятам:

– Хватит ходить как истуканы, а ну, по коням!

То, что истуканы стоят, а не ходят, никого не волновало, – к тому времени даже Антона. Палыча понимали с полуслова и шли «по коням», то есть – карабкались по лесам.

Антон уже подумал, что поборол обстоятельства и можно наконец поработать, как его настиг утренний звонок Пал Палыча.

Они зашли в темный новострой – электричество еще не провели – Антон включил на мобильном фонарик и направился к лестнице в подвал. Почему-то решил, что осыпаться стена могла только там. Нагрузка на фундамент, дом оседает.

– Не, на третий, – буркнул Палыч и, прихрамывая, зашаркал по ступенькам.

Пахло свежей штукатуркой. Это нормально. А еще веяло морозным дыханием. И ветер... Откуда ему взяться в закрытом помещении?

– На третий? – по-дурацки переспросил Антон. – Как там могла осыпаться стена? По ней что, из пушки стреляли?

– От и я спрашиваю, откуда взялась та падла. А Лао-цзы сегодня на смс-ки не отвечает.

Они добрались до коридора, и Палыч нехотя повел в угловую квартиру. Стало ощутимо холоднее, усилился ветер. Антон переступил порог двушки, туфля провалилась во что-то мягкое. Присмотрелся – снег! Он шмыгнул носом и понял, что окоченел. Спрятал озябшие руки подмышки. Огляделся. От дурацкого ветра слезились глаза, и он видел все будто сквозь пелену. Стены покрылись изморозью, стеклопакеты заиндевели. Снега насыпало по щиколотку – где-то уже истоптанный, где-то с заметенными порошей следами. Антон перевел взгляд в угол, приглушенно вскрикнул. Нет, стена, была целой. Просто в нее намертво вклинился облепленный льдом каменистый склон. Из склона торчали острые бурые выступы. Воображение живо нарисовало гору, которая вдруг проросла сквозь «Лолиту».

– На втором ничего, на четвертом ничего, а третий – пингвинятник! – пробормотал Палыч.

– Принеси отбойный молоток!

– Думаете, не пробовали? Вчера под корень срезали. За ночь новая выросла, хай ей грэць[3]... – Прораб ковырнул ногтем в зубе, сплюнул и ушел за инструментом.

Пока работал, немного согрелся. Порода оказалась относительно мягкой – известняк, сланцы – и за каких-то полчаса Антон справился. Они с Палычем собрали обломки в крепкие пакеты. Разгребли снег, сбили наледь. Казалось, даже потеплело. Антон долго рассматривал скол – место, где насыпь выходила из стены. Он все-таки надеялся увидеть кирпич – пусть с налипшей по верхам горной породой, но разглядел лишь пятно известняка размером с бывшую насыпь, лишаем вросшееся в кладку.

Так не бывает.

Он подхватил оставшиеся пакеты, снес вниз.

Еще никогда киевский воздух не казался ему таким теплым и погода – такой безветренной.

***

Антон сел на сколоченную из бывших лесов скамейку и уставился в непривычно ясное небо.

Самое время закурить, жаль, он не курит. Придется думать. Еще бы понять, в каком направлении. Снова идти на прием к боссу? И что он скажет? В доме проросла скала и выпал снег? Антон издал хриплый смешок. Услышь он такое от своего подчиненного, отправил бы к психиатру. Но Ильнур Курбатович не станет церемониться, просто оштрафует. Босс любит штрафы. Считает это весьма прибыльным делом.

Вызвать... А, собственно, кого? Пожарных, полицию, скорую? Санэпидемстанцию? Они ничем не помогут. Но стройку могут на всякий случай заморозить. Вовсе закрыть. Оштрафовать, в конце концов. Как ни крути, финал тот же.

– Та може, я за батюшкой? Одна нога тут, другая там? – Пал Палыч присел рядом на скамейку, упер руки в колени.

Антон устало глянул на прораба. Теперь предположение привести православного священника не казалось таким уж абсурдным. Точно не абсурднее вросшей в стену горы.

Задрожал от вибровызова телефон, Антон скользнул в карман, нащупал каменный скол. И забыл про звонок. Достал из кармана осколок листа, покрутил перед глазами. Потер поверхность. И, ошарашенный догадкой, бросился наверх – к злополучной стене.

– Спокойнише, начальник, спокойнише. Многие знания – слабые нервы. Экклезаист был разумный хлопец...

Пал Палыч все сыпал цитатами из великих, но смысл ускользал от Антона. Он стоял у окна давешней двушки и смотрел то на правую, то на левую руку. Лист окаменевшей яблони и щепка камня, сколотая с чужеродного пятна в стене, были абсолютно идентичными – одна порода! Скол, как и бурый яблоневый лист, странным образом посветлел, и на камне проступили розово-красные прожилки – подобно капиллярам на человеческой коже. Антон вспомнил, что несколько лет назад принес домой похожий камешек. Толком не мог объяснить, почему подобрал его в котловане – камень показался редким и очень красивым.

Нет, это не флешмоб. Антон опустил находки в карман. Тогда что?

Температура в помещении поднялась почти до нормальной. По крайней мере, нос не замерзал за два вдоха-выдоха. Антон подошел к углу – пока чисто. Хорошо. На какое-то время ему дали передышку.

Он спустился, вышел во двор, снова сел на скамейку. И спохватился – на звонок так и не ответил! Вытащил трубку, снял блокировку экрана. Звонил Ильнур Курбатович. Так рано? В субботу, когда еще и двенадцати нет? У него ж по расписанию футбол, потом сауна. Приготовившись держать удар, Антон перенабрал шефа.

– Дорогой, как здоровье, как семья?

– Спасибо, Ильнур Курбатович, лучше не бывает. А как ваш футбол?

Длинные вступления во время деловых переговоров Антон не любил так же, как и застолья. Но с боссом татарином этого не избежать. Сегодня однако Алеев оказался краток.

– Дорогой, я хочу показать нашу девочку очень серьезным людям.

Наша девочка. Антон поморщился. Шеф только так и называл «Лолиту». И девочка оправдывала свое имя, капризничая по полной.

– Возможно, они выкупят дом целиком. Дорогой, ты должен хорошо подготовиться к визиту! – голос Алеева приобрел ту особую вкрадчивость, которая означала, что либо он, Антон, умудрится всучить эту развалину битым жизнью бизнесменам со звериным чутьем на подставу (ну а кем еще могли быть «серьезные люди»?), либо ни одна строительная компания его больше не возьмет на работу.

Он едва сдержался, чтобы не выругаться вслух. Знал, куда шел, когда устраивался в «Новый город». Вернее, думал, что знал. Алеев предлагал хорошие деньги, и Антон готов был их отрабатывать. Но одно дело работать, а другое – постоянно идти на сделки с совестью. Ладно, совесть, она натерпелась всякого. Тут одними угрызениями не отделаешься, они вполне могли стать прелюдией к сломанной челюсти, отбитым почкам, а иногда и срокам. Пока Антону везло. Но чувствовал он себя как на пороховой бочке. Ее фитиль был давно зажжен, и огонь по нему бежал все быстрее.

– Когда ждать гостей? – наконец выдавил он.

Палыч округлил глаза и замахал руками. Антон был того же мнения, но оно Ильнура не интересовало.

– Завтра утром, дорогой, у тебя масса времени! Вечером наберешь меня! – шеф отключился.

Масса времени. Массы бывают разные.

– Палыч, что там с отделочными работами?

– Шо-шо... Стены покрашены, лампочки на парадной вкрутим. Ну, плитки на ступеньках нема. Ничего, господа куркули потерпят! – Палыч недовольно поджал губы.

Прораб на дух не переносил нуворишей. Антона терпел – наверное, потому что тот никак не мог скопить денег на новое авто и ездил на потрепанном Мерсе.

– Уберитесь в двушке. Если из стены снова что-то полезет, звони мне немедленно!

– Та понял я уже! – Палыч помялся, будто хотел что-то сказать, но промолчал.

Прораб свою работу знал, на этот счет Антон был спокоен. Но существовали вещи сильнее профессионализма – например, непредвиденные обстоятельства.

Он попрощался с Палычем, сел в машину, положил руки на руль и понял, что не знает, куда ехать. Перед лобовым стеклом немым укором торчала окаменевшая ветка дерева. Терять работу нельзя. Он столько лет боролся за Олю, он безумно любит Марту и хочет, чтобы ребенок выздоровел. Если не сможет обеспечить семью, оплачивать докторов, сам найдет Ольге нового мужа – умного, разговорчивого, с деньгами и огромным домом. Антон криво усмехнулся. Гипотетическое благородство ему легко давалось. Правда, ненадолго. Не хватило же силенок отпустить Олю к Максу. Мог бы помирить, поддержать. Какое там. Хладнокровно воспользовался их разрывом. Не отходил от Оли, окружил ее заботой. Что он от этого выигрывал? Как и от всех сделок с совестью – короткую эйфорию и долгое ощущение предательства... Пора завязывать с демагогией, все равно в ней ничего не смыслит. Под его ответственностью больной ребенок. Надо искать выход.

Но сначала он разберется, что за чертовщина творится с этими камнями. Версия о шутках талантливого скульптора отпадает. Тогда чем объяснить вросшие в стены горы? Аномально быстро растущие камни-паразиты? Пробивающие цемент, бетон, стяжку. Похоже на статью из тех газетенок, которые продают бабушкам в электричках.

Он достал смарт, задал поиск новостей, открыл репортаж. Промотал вступительную часть и нажал на паузу, когда заледеневшую «насыпь» на эскалаторе в метро показали крупным планом. Долго рассматривал стоп-кадр, но от этого ничего не менялось. В проплешинах ледовой корки виднелся все тот же – белый ­с красными прожилками камень.

Значит... Значит... Антон не знал, что это значит. Он чувствовал себя героем третьесортного фильма про захват Земли какой-то инопланетной дрянью, но такое объяснение для Алеева не годилось. Эпидемии и войны с пришельцами – еще не повод не загнать «Лолиту» по спекулятивной цене.

Он включил зажигание, машина завелась, и мерное гудение мотора немного успокоило. Хоть что-то работало ожидаемым образом. За окном тянулась навсегда заснувшая в прошлом Татарка, ее брошенные дома с сорняками на прохудившихся крышах, и Антон вдруг подумал, что человечеству не стоит бояться инопланетян, оно бессильно даже перед обычной природой. Трава пробьет все, что когда-то построили люди, и сколько бы они ни карабкались на каменные глыбы, по-свойски прозванные восьмитысячниками, это не сделает их ни на йоту сильнее глыб. Снова вспомнился Максим и его дурацкое увлечение альпинизмом, которым тот буквально заразил Олю. Стоп... А что, если...

Антон резко свернул на Подол. Припарковал Мерс на Контрактовой площади и пешком пошел на Андреевский спуск. По дороге проверил телефон: Палыч не звонил – уже хорошо.

Солнечный день, суббота – оживленный, пестрящий лотками Андреевский располагал к прогулкам и хорошему настроению, но Антон шел сюда не за этим. Он поднял голову, зажмурился – купола храма слепили. Вспомнил про батюшку и тут же забыл.

Поравнявшись с неприметным лотком рядом с домом Булгакова, он позвал:

– Ксения Эдуардовна!

Пожилая женщина оторвалась от вязания, подняла голову с поистине королевской грацией. Интеллигентная, с тонкими чертами лица и аккуратной седой прядью, обрамляющей лоб, Ксения Эдуардовна была одним из немногих столпов достоинства, спокойствия и неизменности в киевском Вавилоне. Они познакомились, когда Антон гулял с Мартой. Дочь заинтересовалась вязанными фигурками зверят, а потом с любопытством крутила в руках выставленные на лотке полудрагоценные камни. Антон переживал, что Марта их уронит, одергивал дочь. Но Ксения Эдуардовна не возмущалась, а доверительно сказала ребенку:

– Они живые. Вот смотри...

И женщина принялась рассказывать истории. Антон мало что запомнил, он расслабился и наслаждался звучанием мелодичного голоса.

После они приходили сюда не раз. Болтали о каких-то мелочах, шутили. Антон всегда что-то покупал, понимая, что Ксения Эдуардовна, в прошлом геолог, живет за счет этих продаж, которые не всегда были бойкими. Он ловил на себе внимательный взгляд женщины, чувствовал, что та хочет что-то сказать, но сдерживается. За суетой не успевал ни спросить напрямую, ни подумать об этом. Впрочем, и сегодня пришел по другому делу.

– Антоша! Здравствуйте! – Ксения Эдуардовна поднялась и по-матерински крепко обняла его.

Напряжение на миг отпустило. Он закрыл глаза, пытаясь растянуть эти пару секунд на дольше.

– Что стряслось? Где наша милая девочка?

– Рад вас видеть, Ксения Эдуардовна! – ушел от вопроса Антон, впрочем, не соврав. – Нужна ваша помощь... – он замялся, чувствуя себя полным идиотом. – Что скажете об этом? – и Антон достал из кармана подобранный в новострое скол.

Женщина осторожно взяла камень в руки. Срез открывал глазу замысловатые узоры прожилок.

– Похоже на агат! – сказала Ксения Эдуардовна, внимательно рассматривая скол. – Камень взрослый – видите полосы вокруг кристалла и донышко-зеркало, такого у молодых агатов нет. – Она потерла пальцем ровное, будто срезанное, основание камня, которое действительно блестело, как зеркало. – Эти углубления на «коже» камня, ямки, нужны для увеличения площади питания, а вот здесь агат «линял», сбрасывал старую кожу, и проплешина затянулась молодой блестящей. – Ксения Эдуардовна все больше увлекалась, удивительно ясные для ее возраста глаза горели неподдельным интересом. ­– Видите, под кожей собрались семена? – Антон действительно разглядел маленькие зернышки, подбирающиеся к поверхности камня. – Со временем они пробьют себе дорогу и выйдут наружу!

– С каким именно временем? – спросил он, вспоминая выросшую за ночь в новострое гору.

– О, камень развивается миллионы лет. Вот и считайте. Думаю, минимум несколько сот, а то и тысяч. Хотя... – женщина замялась, окинула Антона внимательным взглядом, как бы оценивая, способен ли тот понять, что она скажет.

Как знакомо. Оля частенько смотрит так же. Он терпеливо выждал паузу.

– Я всегда говорила, Антоша, – камни живые. И это не метафора речи. – Ксения Эдуардовна вернула ему агат. – Этот камень размножается не только зернами. Бывает выращивает внутри кристаллического тела зародыши. Или отпочковывает «детенышей» из полосатого тела. Или... образуется будто бы из ничего в толще базальта. Единственное объяснение такого партеногенеза – наложение биополя клетки на основу акустических колебаний. Но это еще не самое интересное. А вы знали, что камни дышат? «Вдох» длится от трех дней до двух недель, а «удар сердца» около суток. Ортодоксальная наука не находит объяснения многим феноменам и потому яростно их отрицает. Но это не мешает камням в Долине Смерти ползти по поверхности высохшего озера. Вдумайтесь, они движутся против ветра со скоростью около полуметра в час! Тибетский камень около древнейшего буддистского Северного монастыря, весом в тонну, сам взбирается на гору и спускается с нее за шестнадцать лет. Камень в десять тонн под Переславлем-Залесским уползает в озеро и возвращается на берег. А румынские камни-трованты из песчаника растут после дождя – от нескольких граммов до тонны, размножаются за счет деления каменного ядра и тоже перемещаются... – женщина перевела дух. – Так-то, Антоша. Закончу тем, с чего начала: камни живые. И не просто живые – разумные. А мы... мы слишком глупы, чтобы даже признать это.

В другое время Антон бы посмеялся над такими легендами – есть десятки реалистичных объяснений гуляющим камням, тот же песчаник мог набухать после дождя и да, «расти», и это псевдо-дыхание может быть просто колебаниями, каким подвержены все организмы. Еще не повод говорить о разумности. Но сейчас не до смеха – нахально вросший в стену горный склон до сих пор стоял перед глазами. Ксения Эдуардовна была мудрой женщиной и точно определила – сегодня ее услышат.

Он порылся в кармане, достал окаменевший листок, снова протянул женщине.

– Я не спрашиваю, откуда у тебя это, – с расстановкой сказала Ксения Эдуардовна. – Видела нечто похожее на раскопках в Аризоне, там нашли окаменелый срез дерева, кварц полностью повторил текстуру и структуру. Но тому дереву было несколько эпох. А сколько дней этому листу? – женщина улыбнулась.

Антон отвел глаза. Он не хотел рассказывать Ксении Эдуардовне всю историю, но отчаянно нуждался в каком-то совете.

– Как вы думаете, что заставляет камни расти? Расти быстрее, чем обычно...

– Как и все живое – угроза уничтожения.

Он должен осмелиться еще на один вопрос. Последний и самый важный.

– Почему когда угроза возникает, это происходит не повсеместно? Где-то больше, где-то меньше.

– А почему вода течет сверху вниз и по проторенному руслу? Путь наименьшего сопротивления. Где выходы пород на поверхность ближе, оттуда и идет усиленное размножение.

И снова он оказался в прицеле внимательных глаз.

Антон развел руки, будто извиняясь за свою скрытность.

– Ксения Эдуардовна, мне надо идти. Я потом все расскажу. И спасибо!

– Береги себя, Антоша! Мартушке привет!

Он предпочел не заметить набежавшую на ясные глаза пелену тревоги, торопливо обнялся и заспешил вниз по Андреевскому.

– Не пытайся с ними бороться, их надо понять! – понеслось еле слышное вслед.

Антон обернулся, но Ксению Эдуардовну уже скрыли завешанные цветастым тряпьем лотки.

Понять! Легко сказать. Он свою жену не может понять, а тут – кусок камня. Но если предположить, что камни разумны, то сейчас их коллективный разум чем-то сильно напуган и «дал добро» на стремительный рост, размножение. А роддомом стала «Лолита», потому что рядом с новостроем или под ним – залежи странного живого камня... Антон еще раз прокрутил в уме выводы – безумие какое-то.

И главное – что с этим делать? Найти залежи и «выработать» карьер? Антона разобрал смех. Технически труднодостижимо. Логически абсурдно. В изголовье мертвых людей ставят бессмертные камни, а не наоборот.

Звонок застал его на подходе к Мерсу. Уже зная, кого услышит на том конце, Антон нехотя принял вызов.

– Слухай, начальник, тут только шо ход открылся! На том месте, где гора вылезла.

– Я же говорил, нужен другой кирпич! Тот бракованный! – Почти ласково ответил Антон. Ничего, с обвалившей стеной они справятся, проще простого!

– Та не, – грустно сказал Палыч, – в стене той клятой провал, в провале – лестница...

На автомате Антон открыл машину, сел за руль.

Стена. В стене провал. В провале лестница. Палыч запил от нервотрепки? Голос подозрительно трезвый.

Это не могло случиться. Не могло! И чем больше Антон убеждал себя, тем отчетливее понимал, что гребаная стена от него никуда не денется. Придется разобраться. А что, больше некому.

[1] Совсем (укр)

[2] Воздвиженка – жилой микрорайон, построенный в начале 2000-х годов на Кожемяках, что в Подольском районе Киева.

[3] Черт возьми (укр)

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАРТЫ. ЧЕЛОВЕК С ПТИЧЬИМ ЛИЦОМ

– Я чего-то не догоняю или приличные девочки все-таки не должны рыться в родительских шмотках?

Марта держит руки за спиной, перекатывает в ладони камешек. От волнения руки становятся липкими. И камень будто тает, растекаясь по пальцам теплой карамельной патокой. Крокодил на предплечье у Аси мелко дрожит – Марта тоже вздрагивает, кажется, зверь вот-вот щелкнет зубами и спрыгнет с татуировки прямо под ноги.

Она открывает рот – сказать, что зашла сюда случайно, не могла найти игрушку и вообще не виновата, но язык не слушается. Марта видит, как коридор за настороженным Асиным лицом идет волнами, стены надуваются и опадают, словно мамина юбка на ветру.

А ветер и правда дует. И гонит туман прямо в квартиру. Пол ходит ходуном; раскачивается и слетает с гвоздя картина. Она задевает гитарные струны и те выдают фальшивую ноту. Марта затыкает уши. А еще ей хочется закрыть глаза и провалиться куда-нибудь вместе с картиной, гитарой и этим холодом, от которого скручивает живот и дрожат колени. Но Ася и ее крокодил уже хватают Марту за плечи, трясут.

– Эй, джун[1], не отключайся! Стрелять-колотить, что за хрень тут происходит?

Ася наклоняется и ее красный гребень оказывается прямо перед носом Марты. Девочка немного успокаивается. Сейчас диковатая внешность сбежавшего преступника Аси кажется родной и даже уютной. Марте очень не хочется возвращаться в свои сны. И она говорит то, что совсем не собиралась говорить:

– Это Изнанка! Здесь всюду живой туман и говорящие камни!

Ася недоверчиво ухмыляется, но хватку не сбавляет.

– Меньше «Никелодеон» [2]надо смотреть, джун! – От Аси пахнет кока-колой и потом.

Марта пожимает плечами. Она не смотрит мультики. Она видит сны. Но объяснить не успевает. Ухмылка на лице Аси тает. Наверное, потому... потому что узор на обоях тускнеет, разлазится ошметками тумана, и тот снова впитывается в стену, разъедая ее. За съеденной стенкой коридора должна быть детская, но некрасивые дыры открывают мрачную шахту, где беспорядочно переплетаются лестницы. Ступеньки разбегаются, как трещины на льду, то сливаясь в один узор, то расплетаясь – и так паутиной заполняют всю шахту. Куда ведут лестницы – не понять. Вниз, вверх или... Об этом и думать не хочется.

Ася отпускает Марту. Теперь ей не до шуток. Она хлопает себя по карманам, достает телефон:

– Але, камрад, у нас тут трабл, – кричит Ася в трубку.

Где-то далеко мама говорит тревожное «Алло!», и связь обрывается.

Ася затыкает бесполезный телефон за пояс, так бандиты из фильмов затыкают пистолеты. Они с Мартой озираются по сторонам.

Квартиры нет. Есть только зависшая в белесом тумане лестница. Что-то в этом тумане бурлит и просится наружу. Ася едва успевает шагнуть вперед, как на пару ступенек выше появляется девушка. Перетаивает в скрюченную яблоню. Яблоня шипит змеей. А змея уже шамкает как старик. Старик наклоняется, будто пытаясь что-то поднять. И вот он уже ребенок.

Многорукая. Пришла за ней. За камнем.

– Стрелять-колотить! – голос Аси охрип, она сжимает кулаки.

Ася, конечно, не мама, но сейчас Марта готова подружиться даже с ее крокодилом. Все же лучше, чем один на один с многорукой. Эх, камешек все равно придется отдать.

– Мне надо туда! – говорит Марта и выходит из-за прикрытия рваных джинсов и пыльных ботинок.

– Факинг шит[3], – вспоминает Ася свои непонятные словечки, – стой, джун!

Она берет Марту за руку, и они вместе идут по ступеням. Теперь лестница не кажется такой зыбкой. Туман заботливо лепит детали. Неровный стык кирпичной кладки, проплешины мха на стенах, цементная ступень со сколовшимся куском, под руками вырастают перила – шершавый от ржавчины холодный металл приводит Марту в чувство. В подвале их дома перила такие же – знакомая обстановка успокаивает.

Многорукая замирает, оседает на пол, шипит, и даже в полутьме шахты видно, как блестит и отливает болотно-зеленым ее чешуя.

– Потом расскажешь, в чем прикол всей этой анимации, – морщится Ася.

– Надо отдать камень, – говорит Марта, – тогда я перестану болеть.

Теперь у нее от Аси нет секретов. Та не успевает ответить, а у Аси явно есть, что сказать, как мир снова меняется. Перестает расплываться и твердеет, словно тесто в духовке; они и правда оказываются в каком-то подвале. Наверху хлопает незакрытая дверь. В просвет заползает пронизывающий холод. Марта его ни с чем не спутает.

Выходят наружу, осматриваются. На Изнанке все как всегда. Вроде бы. Вот только с каждым разом Марта ненавидит ее сильнее. И еще здесь появились какие-то несуразные дома. Даже и не дома – в них ведь ни один человек жить не сможет – а недолепленные туманом стены, крыши, трубы. Дверь, из которой они вышли, примыкает только к одной дырявой стене, похожей на кружево бабушкиной скатерти.

Ася тревожно молчит, лучше бы ругалась! Она зачем-то достает мобильник, крутит его и так и эдак. Марта вздыхает. И хомяку понятно, связи здесь нет!

Перед ними – заснеженная пустошь с развалами бурых камней и скелетами домов. Безрадостная, расстеленная до горизонта ткань. Марта делает шаг – проваливается в снег, вытаскивает мокрую ногу в тапочке, делает новый шаг. И проваливается еще глубже. Впереди легко идет, будто парит над заснеженными валунами, многорукая.

Асе надоедает все время выдергивать Марту из снега, она подхватывает девочку на руки и шагает по сугробам за двоих. На ботинки налипает слякоть и размокшая глина. Но ботинки у Аси всегда выглядят так, будто она только и делает, что ходит по Изнанке.

– Ну ты даешь, джун! В такие пампасы затащила! – отдувается и недовольно бурчит Ася.

Ей удается не отстать от многорукой и доковылять до более или менее сухого пятачка. Где-то рядом должна быть пирамидка, догадывается Марта. Спокойное, хорошее место. Но сегодня Изнанка будто сломана и все идет не так. Многорукая волнуется: она стоит чуть поодаль и машет всеми своими руками. Зовет? Предостерегает?

Только теперь Марта замечает: над головой зависли свинцовые грозовые тучи. Злые и неуютные. Ася опускает Марту на землю, и она тут же бежит к многорукой, стараясь не думать о тучах.

– Я принесла, принесла! – она протягивает камешек.

И вдруг видит – пирамидки нет! Вот каменная выемка, а там... пусто!

Марта переводит взгляд на многорукую – еще немного и та расплачется. На лысом стариковском черепе выступают капли пота, ребенок кривит рот. Многорукая морщит все лбы, пытаясь что-то сказать, указывает на Мартину раскрытую ладонь. Но в ней крошка осколков и больше ничего.

– Мер-р-ртвый-камень-не-тот.

– Но у меня другого нет! Честно-честно! Я отдала, что было! – теперь уже чуть не плачет Марта.

– Слышь ты, Шива на курорте, оставь девочку в покое! – не выдерживает Ася. Она пытается ухватить многорукую за плечо, за волосы, за одежду, да хоть за что-то. Бесполезно. Та просачивается сквозь пальцы.

Многорукая словно не видит Асю, она смотрит только на Марту:

– Дос-с-стань-нам-ж-ж-живой-камень.

– Но как...

От отчаяния Марта не находит слов. Если живые камни есть, то они все здесь, на Изнанке. Про другие она ничегошеньки не знает. Но с многорукой не поспоришь. Та ощеривается в зверином оскале, вздымает крылья, которые мгновенно отрастают у одной из ее фигур.

Из серых туч валит туман и ткет силуэт похожего на птицу мужчины. Он оглядывается, словно сам не понимает, как здесь оказался. Болезненно морщится, хлопает себя по карманам, озирается. Его взгляд скользит по ощетинившейся многорукой, по растерянной Асе, на лице которой удивление сменяется чем-то таким, чему Марта не знает названия, по снежным пустошам и серому небу, и наконец останавливается на Марте. Мужчина будто просыпается, вздрагивает.

– Ты играешь на варгане. Хорошо. – Он кладет руку Марте на плечо, оно немеет от холода, а сердце – от страха. – Играй почаще. Ради меня.

И в этот момент Марта узнает его. Этот дядя обнимал маму на фотографии!

– Максим?! – говорит Ася хриплым голосом и Марте ее становится жаль. Она выглядит такой беспомощной.

Мужчина качает головой. В его глаза наползает муть – так было у дедушки, когда он перестал их узнавать, а потом через неделю мама сказала, что он больше не вернется, мол, ушел навсегда куда-то очень далеко. Конечно, Марта догадалась: дед умер. Но не стала огорчать маму.

– Макс, стрелять-колотить, чувак, ты ж узнал меня! – Ася почти кричит.

Мужчина оборачивается и как во сне говорит:

– Джига... встретимся у костра...

С лицом Аси творится что-то странное, оно становится глупым... и счастливым... А вот лицо дяди Максима наоборот – искажается от злости:

– Зачем ты украла блокнот? Верни, сейчас же, верни!

Он встряхивает Асю так, что у той закатываются глаза. Но она упрямо качает головой. И странное дело – улыбается!

– Отпустите ее! – громко говорит Марта.

Дядя Максим переводит взгляд с Аси на Марту и наконец разжимает хватку.

– Все, не могу больше, – вздыхает он и вроде бы оседает, становится ниже.

Делает шаг, подходит вплотную к Асе и проходит сквозь нее, исчезая.

Ася морщится и хватается за голову.

А Изнанка начинает трястись и кувыркаться. Валуны катятся, от них во все стороны летят осколки, срывается ледяной ветер, метет снег.

Марта охает, кажется, сейчас потеряет сознание. Ася подхватывает ее и куда-то бежит. Кричит и стонет на все голоса туманная живность, шипит многорукая, свистит ветер. Сквозь снежную пену Марта различает знакомую полуразрушенную стену и дверь. По лестницам вверх, по лестницам вниз, прыжки, снова бег. Марта зажмуривает глаза... И открывает, когда Ася опускает ее на пол.

Снова дома! Стены никто не грыз, все на месте. Только картина так и лежит на полу. И они с Асей по колено в липком сером снегу.

В голове крутится уйма вопросов. Она хочет спросить, кто такой Максим и почему все его знают, и он ли слал маме смс-ки, а если да, то как он может быть одновременно и здесь, и на Изнанке? И почему камешек раскрошился? И где искать новый?

Она оборачивается к Асе – выпытать все про дядю Максима! – и слышит поворот ключа в замочной скважине. На пороге появляется встревоженная мама. Конечно, сразу замечает раскрытый чехол гитары, картину на полу, налипший на обувь снег. Она пристально смотрит на них, и обе чувствуют себя виноватыми.

– Спокойно, камрад! Я все объясню!

Но мама не слушает. Она подбегает к Марте и обнимает крепко-крепко. Когда-нибудь мама ей так ребра переломает, с облегчением думает Марта.

[1] Обращение к младшим в семье (англ)

[2] Детско-подростковый телевизионный канал.

[3] Дерьмо собачье! (англ)

ГЛАВА 8. КИЕВ. ШАМАН. СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО

Он не боялся Трещины. Он давно ничего не боялся и не хотел. И это было самое печальное во всей истории.

Кирилл вставал с рассветом, чистил клетки и сарайчик, кормил животных, убирал во дворе. Непонятно, как Яма выжила посреди Поздняковских новостроев, но, видимо, Вселенной зачем-то понадобились свиньи в центре благоустроенного района, и он принимал это как факт.

Шаман подхватил с гамака пропахшую сандалом футболку, выудил из картонной коробки, которая служила ему шкафом, куртку. Пора навестить старых друзей. Хотя бы одного из них. Вчера Хельги видела Сергея, значит сейчас тот редкий момент, когда его можно застать в городе.

С постоянной работой у альпинистов туго – кому нужны сотрудники четыре месяца в году? И то в лучшем случае! Оставались сезонные подработки кем угодно, если повезет – промышленный альпинизм. Сергей же сделал увлечение работой. Водил группы в горы: как инструктор для более-менее подготовленных товарищей, и как гид, когда клиентов приходилось тащить на своем горбу. Зарабатывал неплохо, но деньги быстро расходились в «городское» время. Хорошо, если удавалось найти спонсоров, готовых оплатить хоть часть расходов за восхождение. На слишком сложные горы Сергей группы не брал, осторожничал. Кирилл отчасти понимал его: замучаешься с пермитами[1] и ожиданиями окна в муссонах, лавинах, туманах и прочих напастях. Тот же Кавказ и Киргизия ближе и доступней. Народу больше идет. Но эта расчетливость всегда казалась Кириллу неестественной для альпиниста. На Сергее будто висели колодки, с которыми тот сжился и перестал замечать. Вот он, Шаман, ненастоящий альпинист. Шалтай-Болтай, который пробует все по чуть-чуть и ничего не способен толком распробовать. Он не станет рвать душу ради самой высокой или самой сложной горы. Хотел бы окунуться в это безумие, но не вышло. Сергей же, как и Макс, без гор теряли смысл жизни. Только Максим этого не скрывал, а Сергей прятался за практичностью. Часто ворчал на Мюнха, но, конечно, его любил. Он точно не успокоится, пока не найдет сына.

Кирилл спустился по лестнице, с трудом нашел свои кроссовки в беспорядочной куче обуви – спасибо, коза Дашка не успела зажевать на обед. И, стараясь не попадаться на глаза матери, пошел в обход – тропкой за домом. Но курицы предательски прыснули из-под ног, и тут же явилась мама:

– Куда собрался? Ну ладно, иди, иди, засиделся в своих книгах. С мамой родной поговорить ему некогда! И не забудь купить корм для Пегаса. Я столько переделала, с утра не присела! Танька приходила, про семена спрашивала, а потом этот, как его, с соседнего дома, ну, усатый такой, а, сантехник, Иваныч, шутки шутил, мол, когда съедете, а я ему: «Никогда!». А он мне...

Мама говорила и говорила, а Шаман смотрел в свинцовое небо и не мог отделаться от ощущения, что забыл, упустил из вида важное.

–... а эта девочка, которая к днем приходила... как ее...

– Хельги... Оля, – машинально ответил Кирилл.

– Да, Олечка, такая хорошая девочка, вот женился бы на ней тогда...

Невеста друга для него – табу. И вообще он жениться не собирался. Но как это маме объяснишь? И тут Шаман вспомнил то, что старался понадежнее забыть. Вернее, ту. Катю и ее... Он не хотел думать: гибель. Но другого объяснения так и не нашел.

– Я пойду, – не дослушав мать, Кирилл махнул рукой и принялся взбираться по лестнице, то есть выбираться из Ямы.

Метро гудело, как монастырский гонг, Шаман привычно погрузился в толпу и одновременно – в мысли. Он не любил скопления людей, но сегодня фон метро – говор толпы, теплый ветер в лицо, стук колес, запах смазки для рельсов, бесконечные туннели-переходы – эта суета сует настраивала его на философский лад; он наконец оставался один – свободный и никем не замеченный.

К своим тридцати семи Шаман понял, что твердая материя ничуть не хуже тонкой, и его мать, которая путала слова «медитация» и «махинация», имела не меньше шансов стать бодхисаттвой[2], чем самый заядлый йог, а, может, и больше. Да, он тоже был хиппи, шлялся по миру и часами пел мантры, отстраняясь от житейских проблем – пусть решаются сами собой. Что-то чувствовал, как-то осознавал и «видел» будущее мира. А потом младший брат попал в дурную компанию и вся уверенность в своей просветленности разбилась о слезы матери. Вытаскивая Витю из подвалов и сомнительных квартир, пряча его от полиции, отваживая дружков, Кирилл с болезненной ясностью понял, что знания и способности – прах, если не можешь остановить беды близких. И для этого нужны совсем другие навыки – уж точно не умение завернуть ноги в лотос или шумно дышать одной ноздрей двадцать минут. Принятие, прощение, смирение, внутренняя гармония – все это слова-таблетки; люди придумали их, чтобы не сойти с ума, когда близкие уходят за черту.

Однажды Витя пропал. Кирилл перевернул вверх дном весь Киев, но брата не нашел. В тот год он начал захаживать на тренировки альпклуба. Здесь гоняли до третьего пота и учили выживать там, где обыватель давно бы склеил чакры. К Сергею не так-то легко было попасть, первый инструктор Кирилла отбирал новичков для восхождения, как космонавтов. Бесконечно гонял по стенду. Шутил, не улыбаясь: «Так, слушай меня. При срыве и дальнейшем падении в бездну рекомендую нецензурно и громко выражать мысли – скорость чуть меньше… Веревку лучше вщелкивать в карабин на оттяжке, не задумываясь. Захочешь вщелкнуть правильно, ошибешься… Если видишь шлямбур с петлей, не торопись к нему лезть. Здесь кто-то спускался...» Шаман злился и сопел, когда Сергей без конца сыпал замечаниями. Неправильно, не грузи ноги. Неправильно, широкий шаг. Неправильно, вяжи узел заново. Неправильно, все неправильно! Но Кирилл терпел и продолжал грызть кактус альпинизма, днюя и ночуя на скалодроме и мотаясь за Сергеем на все тренировочные выезды и сборы. В Трещину он попал, когда шел на второй разряд. В общем-то разряды ему были до лампочки. Так, удобный способ отличить одно восхождение от другого.

Дело было на стоянке Приюта одиннадцати. К рассвету у Шамана начались галлюцинации. Так он подумал вначале. Неожиданный приступ горной болезни не помешал ему натянуть теплую одежду и даже взять ледоруб. Кирилл вышел к остову сгоревшего приюта и зачем-то двинулся выше – к мемориальному камню. Прибитые к скале белые таблички с именами и фото погибших альпинистов мерцали мягким светом – точно окна в недосказанные жизни. На его глазах одно такое окно увеличилось и превратилось в дверь. Не раздумывая, Шаман принял приглашение. Переступив порог ветхой хижины с той стороны, он решил, что камень ему привиделся. Тот же ледовый склон, может, чуть более пологий. То же чернильное небо. И легкое головокружение от перегрузки в горах – то же. Те же камни, туры, ледяной ветер. Обычное восхождение. Но когда Кирилл увидел, как туман, стелющийся над валунами, ткет фигуру пропавшего брата, что-то в нем переключилось. Витя быстро исчез, и Шаман больше не встречал в Трещине призраков. О чем безмерно жалел – у него накопилось слишком много слов для тех, кого потерял. Хотя после долгих лет размышлений и отдавал себе отчет: силуэт над заледенелым склоном вряд ли имел с Витей что-то общее.

Склон стал выполаживаться, лед сменился снегом. В сугробах мелькали какие-то вещи: шапка, трэкинговая палка, очки. Кирилл различил красно-зеленый рукав комбинезона, вздрогнул. Снять человека с высоты, если он не может идти сам, – проблема даже для опытных альпинистов. А закоченевший труп – тем более. Тот же Эверест, где погибло под триста человек, называли самым высокогорным кладбищем в мире. Многих так и оставили на горе. Чем ближе к вершине, тем больше мертвецов – известный факт. Но то был не труп – лишь яркая перчатка. Не осознавая толком своих действий, Шаман подобрал ее и долго нес через заснеженную пустошь, а добравшись до тура, опустил рядом. И тут его выдернуло назад. Кирилл лежал распластанный на мемориальном камне, все тело ломило, будто его только что собрали заново – после того, как он прошел сквозь камень, сквозь все эти жизни.

Утром Шаман подчеркнуто сухо, пряча дрожащие руки в карманы, рассказал Сергею о «галлюцинациях». По своему обыкновению Сергей не стал его успокаивать. Он просто сказал: «Мне жаль, парень, но ты обречен. Это Трещина, сбежать из нее невозможно. Правда, жить там – тоже»... Кирилл не поверил Сергею, не хотел верить. Но со временем смирился, в конце концов научился если не жить, то как-то выживать...

Шаман вышел из вагона на Шулявской, скользнув взглядом по строгим, выстоявшим эпоху, буквам над полосатыми колоннами станции: Мир, Труд, Свобода, Равенство, Братство. Раритетные лозунги мира пережили сам мир. Из этого набора в современную жизнь просочилась лишь вездесущая свобода. С другими ингредиентами комбинация теперь была невозможной, а концентрированная свобода без добавок – попросту опасной. И Трещина этим пользовалась – она разевала пасть и глотала свободолюбцев, сбежавших в горы.

На глухой стене станции красовалось мозаичное панно: завод дымил трубами, а рабочие с квадратными подбородками и в фартуках на голое тело держали кирки, кувалды и модель атома. Рядом мама успокаивала сына – тот растерянно вертел игрушку и громко всхлипывал.

– Это не та машинка, – хныкал малыш, лицо раскраснелось от слез.

Корпус игрушки был действительно странным. Капот ярко-оранжевой машинки с красными полосками оказался бесцветно-серым.

– Прекрати истерику! – зашипела мама на сына.

– Можно мне? – Кирилл взял из рук малыша игрушку.

Этого еще не хватало! Серый цвет дал камень, какой-то кварц, он вросся в разноцветную пластмассу, как паразит врастается в кору дерева.

– Откуда это у вас?

– Да только что купили в магазине, наверное, подменили модель, – устало вздохнула женщина.

– Слушай, – Шаман вернул машинку ребенку, – у тебя очень красивое авто, другой такой точно ни у кого не будет.

Мальчик просиял, обнял игрушку, посмотрел на маму.

– Как придете домой, спрячьте ее подальше, а лучше выбросьте, – быстро шепнул Шаман матери и пошел к эскалатору.

Он слишком медленно действует. Трещина его обгоняет. «Дорогой мой Мюнхгаузен, что же ты натворил?!» – беззвучно спросил друга Шаман. Трещина недовольна. Границы стерты. Они что-то нарушили на ее территории, и она пришла поквитаться.

Теплый ветер метро сменился прохладным весенним, и Шаман размашисто зашагал вверх по холму – в направлении бывшего завода «Большевик», который реинкарнировал в торгово-развлекательный центр.

Когда-то Шулявка была окраиной Киева. Слева от проспекта Победы располагалась сельская часть, пригород, отдельная республика под властью шпаны, где банда шла на банду. В середине двадцатого века дачи и сельские дома застроили массивами, реку Скоморох, приток Лыбедь, естественную границу Шулявки, убрали под землю в коллектор. Как и другие притоки, которые «мешали» строить индустриальный мир. Как и банды, которые тоже попытались закрыть в коллекторы бизнеса, и бывшие авторитеты надели белые рубашки и стали называться директорами. Ничего никуда не исчезает, только трансформируется. Как не исчезнет Трещина. Кириллу почему-то казалось, что она появилась задолго до первобытных людей. Может, и люди расплодились на Земле только потому, что Трещине было так угодно.

***

Шаман нырнул во дворы еще сталинской постройки – на его удачу в парадную Сергея входил сосед, и Кирилл прошмыгнул следом. Тот неодобрительно покосился на собранные в пучок волосы, любимую прическу Шамана и японских самураев, но препятствовать не стал.

Впервые Кирилл пожалел, что не обзавелся мобильником – быстрее бы всех собрал. Слишком долго он думал только о себе, забыв, от каких мелочей зависит человеческая жизнь.

Шаман остановился напротив старой железной двери. Кое-где краска облупилась, обнажая ржавые пятна.

Сергей не открывал, но Кирилл упрямо вдавливал кнопку звонка.

Дверь распахнулась рывком. Сергей мазнул по Шаману тяжелым взглядом, высунулся на лестничную клетку, быстро огляделся и втащил гостя в квартиру.

В нос ударил запах табака и немытой посуды. Не сандаловое дерево, но он перетерпит.

Квартира являла собой жалкое зрелище. Пещера тибетского отшельника – верх роскоши и уюта по сравнению с этой двухкомнатной сталинкой. Если не считать рюкзаки и альпинистское железо, аккуратно выложенное под стенкой, коридор был абсолютно пуст – ни трюмо, ни полочки для обуви, ни вешалки, ни коврика. С потолка свисали голые лампочки, с больничной дотошностью высвечивая каждую пору на лице Сергея. Он махнул рукой, предлагая Кириллу пройти в гостиную.

Посреди комнаты стоял продавленный диван, заваленный книгами, газетами, пепельницами и обертками от какой-то одноразовой еды. На деревянном ящике у окна что-то мямлил старый телевизор – еще с лучевой трубкой; в углу, будто наказанные, стояли свернутые в рулоны туристические коврики, а на стене висела репродукция Рериха «Ледяной сфинкс» – единственный элемент декора на всю квартиру.

Сергей устало опустился на диван, схватился за мобильник, нажал пару кнопок, разочарованно отбросил его в сторону.

– Макс пропал, – выдавил он осипшим голосом.

– Я знаю. – Шаман присел на диван. От подавленного вида товарища стало не по себе. – Давайте не будем впутывать в это Олю. Вы ж от нее ждете сообщения, да?

– А что делать, Кирилл?

Нижняя губа Сергея дрогнула. Он потянулся за сигаретой, быстро зажег ее и глубоко затянулся.

– Сперва проверить всех наших.

– Ты плохо обо мне думаешь, я сдал, но не настолько. Эдик в Южной Америке, Юрка с Аленкой на Кавказе. От Светы и Вадика давно ничего не слышал, в любом случае – на звонки не отвечают, домой заходил, не открывают.

Сергей назвал еще имен пять – тех, кто общался с Максом и кого угораздило загреметь в Трещину. Все ребята – альпинисты, они знали об общей беде и поддерживали друг друга. Сергей, самый старший и опытный, сумевший пережить три десятка лет походов в Трещину, был в каком-то смысле их крестным отцом. Шаман предполагал, что Трещину «интересовали» люди, которые знали и понимали горы. Других он там не встречал, если не считать призраков... Друзья пытались найти какие-то правила, законы, принципы, по которым действовала эта стихия. Разрабатывали стратегии, строили планы. Но шли годы, ребята проваливались в Трещину, кто возвращаясь, кто исчезая без вести, и не было такого спасателя, хоть трижды снежного барса[3], который мог их оттуда достать. Он пробовал – искал Катю. Все без толку.

Поначалу Кирилл решил, что Макса постигла та же участь. Но по словам Хельги, Мюнх вышел на связь. Значит, жив. Значит, кому-то повезло больше, чем ему. Нехорошо завидовать друзьям, одернул себя Кирилл. Кроме опостылевшей свободы, у него есть только братство. Альпинистское братство, которое сильнее кровного родства.

– Сергей Евгеньевич, что с ним происходило последнее время?

– Ничего. Смотался четыре месяца назад на альпсборы в Ала-Арчу, а там про него ни сном ни духом. И месяц не выходит на связь, – отрезал Сергей. – Раньше надо было задавать этот вопрос, а теперь...

Шаман поморщился. Упрек неприятный, но справедливый. Последние года два он отдалился от ребят. Мало общался. Не ходил в горы. Успокоился что ли. Смирился. Сдался. Осознал в полной мере бесплодность попыток бороться с Трещиной. Подчинился ей, позволяя затаскивать на обледеневшие тропы, медитировал у туров. Все так же находил вещи: изношенные ботинки, старые горелки, обрывки ткани, ложки... Что стало с их владельцами, он предпочитал не думать, хотя подспудно искал что-то знакомое. И нашел: модель корабля со сломанной мачтой. Давным-давно Кирилл подрался из-за нее с братом. Каждый хотел собрать сам, не допуская к делу другого. Они так раздергали гросс-мачту, что та в конце концов треснула. Драка сразу прекратилась. Мачту они, конечно, склеили, но корабль было жаль. Тогда Шаман усвоил: если тебе что-то дорого, иногда это нужно отдать без боя – чтобы сохранить. Так и отдавал. А потом жалел, что не боролся... Он хотел оставить модель у ближайшего тура, но передумал и побежал к переходу с кораблем подмышкой. Вернулся с пустыми руками. Но хотя бы вернулся. Чтобы дальше крутиться в этом колесе: помогать матери, вести тренировки по йоге, сводить концы с концами. Мог зарабатывать и больше на состоятельных людях, которым не терпелось в нирвану, но «расширять сознание», «поднимать кундалини» и вести к «просветлению» Кирилл отказывался, поэтому статус гуру не заслужил, а довольствовался званием обычного инструктора.

– Можно посмотреть его комнату?

Сергей вздохнул, поднялся с дивана. Прошлепал в тапочках с замятыми задниками к соседней двери, нехотя открыл ее.

Здесь царил тот же аскетизм, разве что кровать была новой – двуспальной, с хорошим матрасом. Шаман хмыкнул. После возвращения с гор Максим заводил новую девушку, крутил жаркий роман, потом уезжал без предупреждения, оставляя объяснения на совести Сергея. Тот наловчился отвечать, что Макс записался добровольцем на Марс, проходит тренировочную программу в НАСА, вернется лет через триста. Иногда девушки верили и всегда злились, но Сергея больше не беспокоили. Хотя тот был недалек от истины: и насчет Марса, и насчет трехсот лет. Вершины восьмитысячников опаснее, чем космос – там нет защиты скафандра или обшивки шаттла; восхождение может запросто стать билетом в один конец.

На кровати в беспорядке лежали книги.

– Накупил у старьевщиков, читал круглыми сутками с перерывами на тренировки, – будто оправдываясь, сказал Сергей. – Что смотришь? Я тоже все перечитал, думал, даст какую-то зацепку. Но это ж одни байки! Киевские легенды. История. Фото старых улиц.

Легенды. История. Фото... Шаман лихорадочно соображал.

– Он все еще искал способ?

– Ты же знаешь Максима, не в его правилах отступать. Но мы перестали об этом говорить. После того раза он замкнулся. Я потерял с ним контакт. – На лице Сергея заиграли желваки.

После того раза... Кирилл помнил встречу во всех подробностях.

Они сидят на полу в квартире Сергея. Можно и на диване, но им удобнее по-турецки на карематах. Там же, на полу, низкий стол в японском стиле, его Сергей сбил и отполировал сам. На пропитанном заваркой деревянном подносе – крошечные чашки. Чайная церемония – единственное, в чем Сергей изменяет аскетизму, позволяя себе немного удовольствия от простых вещей. На столе выложены печенья, мармелад, сухофрукты, пирожные, шоколад, орехи – привычка из походов, вдалеке от цивилизации, когда нервное напряжение доходит до предела, вмиг уничтожаются все запасы сладкого, которое в городе кажется несъедобным.

Ребята отхлебывают чай, неспешно ведут беседу – травят анекдоты, не раз пересказанные, но это как ритуал, обмениваются впечатлениями от восхождений. Эдик, высокий брюнет с надменным лицом, показывает на айфоне тибетские фото. Алена кивает на картину Рериха – Шаман присматривается, и, правда, гора-сфинкс с картины чем-то похожа на снимок Эдика.

Только Макс не участвует в общем разговоре. Знакомым движением Максим запускает руки в волосы, глаза смотрят в пустоту, губы сжаты.

– Неужели вы сдались? Вам все равно? – наконец цедит Макс.

Его голос, как погребальный колокол – диссонанс в непринужденной атмосфере. Хотя непринужденной ли? Скорее, оживленной, суетной, стремящейся забыть то, что невозможно исправить.

Кирилл понимает Максима, но объяснять что-то другим – увольте. Он слишком хорошо знает людей.

– Макс, брось, мы все перепробовали. Наслаждайся тем, что у тебя есть. Живи, пока молодой, – оскаливается Эдик.

И Эдик живет. Ходит по кабакам и дискотекам, прыгает с тарзанки, занимается дайвингом, ездит фрирайд на велике. Кайтсерфинг, дельтапланы. Чего он только не перепробовал. Говорит, в Трещине все равно страшнее.

– Это не повод останавливаться, – говорит Максим и по очереди заглядывает в лица друзей, доходит до Шамана, тот не выдерживает, опускает глаза.

– Мы многого не знаем, – гнет свою линию Макс. – У Трещины должны быть уязвимые места, надо их просто найти! Тогда вырвемся!

– И что ты предлагаешь? – вступает в беседу флегматичный Юра, даже его этот разговор раздражает. – Мы пытались не ходить в Трещину, когда открывался переход. Слава сгорел за два дня, не откачали. Пытались обмануть ее, договориться, задобрить... Не работает, Мюнхгаузен, не работает! – с непривычной для него резкостью заявляет Юра.

– Надо понять, откуда она взялась. – Макс упрямо мотает головой, смотрит на Сергея. Тот, будто ничего не слышит и не видит, подливает в чашки горячий чай. – Только зная ее суть, мы сможем с ней справиться.

– Макс, ты можешь справиться со смертью? – Алена грустно улыбается. Она только что похоронила отца, обошлось без Трещины, обычный рак. – Есть непреложные вещи. Считай, что Трещина такая же.

Максим пропускает слова Алены мимо ушей, он ждет, что скажет отец.

– Суть Трещины тебе никто не откроет, сын, – наконец говорит Сергей. – Один альпинист меня просто поставил перед фактом ее существования. Ему в свое время тоже кто-то рассказал. И так по цепочке, конец ее теряется бог весть в каком прошлом. До альпинистов по горам ходили охотники, торговцы, да целые армии перевалы брали, если уж на то пошло. Может, она раньше и не Трещиной называлась. Но сути это не меняет...

– Меняет! – упрямится Максим. – Вы не хотите даже попытаться! Боитесь, что не переварите то, с чем столкнетесь!

Кириллу очень не хочется встревать в беседу. И он терпит до последнего, листая томик Маркеса. Он объяснит Максу наедине, что счастья для всех даром не бывает. А участь Ланцелота – три раза быть раненным смертельно и как раз теми, кого насильно спасал. Он постарается объяснить, что разворошить Трещину может быть опаснее, чем слепо подчиниться ее воле. Возможно, вместе они что-нибудь придумают, но вряд ли это зайдет дальше умозрительных теорий. Так было не раз.

– Эй, Макс, потише! – примирительно говорит Эдик. – Хочешь чаю?

Максим снова оглядывает лица друзей и снова останавливается на Шамане. Тот молчит.

– У меня был друг – он меня предал. У меня была любимая – она отреклась. Я улетаю налегке.

Вот позер, хмыкает Кирилл. Десять лет прошло, ничего не изменилось, Мюнхгаузен все тот же.

Максим поднимается и уходит. Сквозняк хлопает дверью.

Компания пожимает плечами. С Макса станется. И разговоры продолжаются. Но Шаману чудится, что слова ребята произносят автоматически, как заученные реплики, а думают совсем о другом.

Когда все расходятся, он спрашивает Сергея:

– То, что говорил Макс... насколько это серьезно?

– Перебесится, – отмахивается Сергей.

Кирилл чаще обычного навещает Максима. Но тот с ним демонстративно не разговаривает. Сергей сохраняет ненормальное спокойствие, за которым Шаману слышатся громовые раскаты.

С тех пор они толком и не общались. Кирилл замкнулся в себе, пытаясь понять, что может сделать полезного в этой жизни, пока за ним не закрылась Трещина. Не сказать, чтобы он в этом преуспел.

Шаман сочувствовал Сергею. Каково это знать, что каждый божий день твой ребенок рискует жизнью, и ты сам его снаряжаешь на эти выезды и восхождения, понимая – лучше не станет. Знать и быть беспомощным. Но выражать сочувствие пустыми словами у них не принято. Поддержать Сергея можно лишь одним способом – найти Макса. И он собирался разбиться в цампу[4], но сделать это.

Кирилл взял потрепанный фолиант, открыл в середине, едва узнал фото Татарки – лысая гора усеяна памятниками. Да, точно, кто-то говорил, что там было старое кладбище. Из более-менее нового путеводителя торчала закладка – на разделе «Воздвиженка». Бывшее урочище Гончары-Кожемяки... когда-то располагался татарский рынок... легенда о Кирило Кожемяке, его борьба со змеем... Такими байками экскурсоводы кормят туристов. Ничего из ряда вон. Что у нас дальше... «Священные камни Татарстана»! Безвкусный шрифт, отфотошопленное сине-зеленое небо, степь апельсинового цвета и радикально- коричневый булыжник на первом плане – похожие брошюрки раздают в переходах кришнаиты и многочисленные свидетели, обещая безусловную божью любовь и комфортное посмертие.

На первой странице Кирилл прочел:

«Религия нижегородских татар стала сплавом из пришедшего ислама и местных народных языческих культов, что в итоге и выразилось в почитании сил природы в виде деревьев, родников и камней. Многие из объектов поклонения дожили и до наших дней...

Священный камень Тараташ (Траташ, Такташ), что можно перевести как «застывший камень». Располагается он в Краснооктябрьском районе Нижегородской области, вблизи села Актуково...

В 1939-1940 годах начальство Кзыл-Октябрьского района решило ликвидировать «пережиток прошлого» выкопав его из земли... Рабочие, несколько дней подкапывая камень, так и не добрались до его основания. И лишь с помощью трактора смогли его только уронить. С тех пор Камень начал сползать с горы к речке...»

– Вы видели это? – Шаман протянул брошюру Сергею.

Тот скользнул взглядом по статье.

– Рассказывал мне один татарин... – он осекся.

– Что рассказывал?

Сергей не говорит всей правды, понял Кирилл. И раньше не говорил.

– У татар много поверий... Ну вот акташ – на вид обычный известняк, они называют его белым камнем. Верят, что это обломок священного камня Каабы из Мекки. И откололся он еще когда ангел принес камень из рая, и тот не успел почернеть от человеческих грехов. Лежит сейчас в каком-то селе в Татарстане. Кстати, то село у них обозначает место погребения предков. Татары вообще считают, что камни имеют память, могут двигаться и даже мстить.

– Вам это ничего не напоминает? – Шаман внимательно глянул на Сергея.

– Брось, это слишком абстрактно и далеко. А Трещина реальна и близка, – Сергей невесело улыбнулся.

– Но именно из этих книг Максим смог извлечь нечто, взбесившее Трещину. Час назад я держал в руках закварцованную детскую машинку.

Сергей промолчал, опустил глаза.

– Не представляю, что он мог сделать... Три шкуры спущу, когда найду.

– Что, что... Нарушил баланс, – заключил Кирилл. – Но каким именно образом?

– Крайний раз, когда заходил в Трещину... я наткнулся на пустое гнездо вместо тура.

– Макс украл тур? – Глаза Шамана полезли на лоб. Всегда думал, что это топорная метафора, но ощущение было именно таким. – Да он бы на месте заледенел!

Был у них знакомый Олег, который попытался разрушить тур – затея дурацкая, но люди не всегда совершают умные поступки. Сначала он заехал в тур локтем, потом ногой. Мгновенное обморожение четвертой степени. На счастье Олега, Шамана вынесло в Трещину неподалеку, и он видел, как товарищ с криками повалился на землю. Кирилл тащил Олега на спине через пустоши, пока не открылся переход. Руку и ногу дураку пришлось ампутировать.

– А как иначе объяснить выломанный с корнем тур?

– Совпадение...

– Сам-то веришь в это? – усмехнулся Сергей.

Шаман опустился на кровать и принялся перебирать оставшиеся книги. Пролистнул пару карт, взял какое-то древнее издание с расслоившейся картонной обложкой и неразличимой надписью. Титульный лист вырван, оглавление тоже. Кирилл провел пальцами по тексту с ятями, заметил тонкую нить-закладку, открыл. Абзац справа был помечен – наверное, Максимом. Автор ссылался на переводы «Голубиной книги» самого Гумилева, где упоминался камень Алатырь, другими словами – алтарь, расположенный в центре мира, посреди моря-океана, на острове Буяне. На нем стояло мировое дерево или трон мирового царствования. Камень был наделен целебными и волшебными свойствами – «из-под бел-алатырь-камня» вытекал чудесный источник, дающий миру «пропитание и исцеление». Камень охраняла мудрая змея Гарафена и птица Гагана.

Сказка.

А Трещина слишком похожа на реальность, по крайней мере, для альпинистов. Но тем острее ощущалась ее инаковость. Различие в мелочах, в оттенках, в штрихах – и уже казалось, не она подрывает обычный ход вещей, это тебе мерещится, ты сходишь с ума. Шаман воспринимал Трещину как чужой мир, опухоль, которую следует изолировать от реальности, ни в коем случае не дать ей прорваться. Потому никто не поддержал Макса, они просто боялись. Боялись, что опухоль вскроется, а он этого хотел. Но если верить «Голубиной книге», Трещина вполне могла быть не опухолью, а частью реальности. Всеми забытой частью.

– Нашел что-то? – обеспокоенно спросил Сергей.

Кирилл протянул ему книгу, ткнул пальцем в абзац.

– Ну, алатырь, и что? Легенда! Не хочешь же ты...

– А если рассказать про Трещину человеку, который с ней не сталкивался? – резко возразил Шаман. –Упекут в психушку! Официальная наука не признает возможность существования параллельных миров. Но для нас-то он реален! Тут Макс, наверное, прав – легенды могут дать кое-какие подсказки... Если Максим нашел эквивалент камня алатыря, который жизненно важен для Трещины, и умудрился его украсть, то... – Кирилл на миг задумался, – то наши дела плохи. Задача усложняется. Надо не просто найти Мюнхгаузена, а еще и вернуть камень!

Сергей болезненно поморщился.

– Слишком долгий путь.

Плечи Сергея поникли, он будто стал ниже ростом и вмиг постарел. Никакой энергии ци ему не хватит смотреть на беспомощного друга, и Шаман решился:

– Максим здесь, он вышел на Олю. – Встретив горящий взгляд Сергея, добавил: – Хельги впутывать не будем. У нее проблема с ребенком. Мы не знаем, в каком состоянии Макс и как он повлияет на Олю, попытаемся отыскать сами.

– Ох ты ж..! Почему раньше не сказал? – зарычал Сергей.

– Вы бы не стали меня слушать, Сергей Евгеньевич. А один я не справлюсь. К сожалению или к счастью, мне далеко до нашего Мюнхгаузена.

Сергей бросил косой взгляд на Кирилла, отвернулся, принялся расхаживать по комнате.

– Знаю я одно место: переход из Трещины, где Максим частенько зависал. Днюю там и ночую, а сына не дождался. Хотя встретил Ольгу. Понятия не имею, что она там делала, может, тоже искала Максима.

Шаман хмыкнул.

– Так куда мы едем? Сдадите адреса, пароли, явки?

Кирилл потянулся за рюкзаком и принялся собирать книги.

– Изучу на досуге, вы же не против?

– Если не пропадешь с концами, как мой сынок, – с сомнением протянул Сергей. – А едем мы на Татарку. Каменный круг.

– Так и думал. – Шаман защелкнул клапан рюкзака.

Уже собираясь в коридоре, он чувствовал, как бегут мурашки по затылку – будто от чужого взгляда. Не вытерпел, оглянулся. Не Сергей, тот был занят бутербродами – они решили провести на Татарке ночь, прана праной и Будда Буддой, но от угощения еще ни один йог не отказывался... Больше смотреть в спину некому. Если не считать величественного рериховского сфинкса, чью недовольную каменную морду подсвечивало закатное солнце.

***

Татарка встретила гостей мягкими сумерками, волосы растрепал легкий ветер. За подгулявшими заборами лаяли псы, тыча носы между трухлявых досок. Дымок пригибался к крышам как вор, хлопали ставни резных окон. Слишком благостная картина, не настоящая.

Переходы Трещины, как стигматы на теле пространства, исчезали и появлялись без особой системы. Больше всего их было, конечно, в горах. Путь на все пиковые высоты лежит через Трещину – Кирилл вывел эту аксиому и подтверждал не раз. Хотя обычно альпинисты не отдавали себе отчета, что на маршруте путешествуют между реальностями. В городе влияние Трещины ощущалось по-другому. В какой-то момент человека начинало непреодолимо тянуть к полуразрушенному дому, заброшенной стройке, к засиженной мухами парадной, к ржавеющим на стоянке машинам – и он шел, руки сами открывали двери, за которыми оказывалась лестница, и выходил он уже к валунам и тропам в сумерки чужого мира. Трещина выбирала насквозь прогнившие места, где токи привычной реальности застаивались и потому быстро искажались, истончались и в конце концов мелели, как подземные реки Киева. Обычно вход-выход совпадал, как случилось с ним на Эльбрусе: занесло и вынесло примерно в одну и ту же точку. Трещина заботилась о своих гостях (или рабах?) – они ей были нужны живыми, хотя бы до определенного момента.

Они с Сергеем миновали флигели старых домов, прошли мимо песочницы, нырнули между гаражами. Шаман вспомнил эту дорогу – она вела к «месту силы», где можно было раскурить кальян, выпить чего-то горячительного, да хоть настоящего китайского чая, и «поймать приход» от собственной крутизны и просветленности. Кто «зафиксировал» место силы и отлил из цемента треугольник, объединяющий три геометрические фигуры, неизвестно. Другой вопрос – почему Макс прикипел именно к этому переходу? Мюнх не склонен к праздным ритуалам.

– Смотри! – Сергей поднял руку, останавливая его.

Из треугольного постамента валил пар. Нет, не пар – клочья тумана! Они осторожно подошли к изваянию, заглянули за высокие грани полого треугольника. Сухая земля, поросшая редкой травой, исчезла, на ее месте в кипящую глубину уходили ступеньки.

Сопротивляться зову Трещины выходило себе дороже. Они переглянулись и полезли вниз. Но не успели проделать и пяти шагов, как осознали – хоть и призрачное, но хоженное вдоль и поперек, пространство изменилось. Привычная для перехода лестница начала ветвиться. Пришлось побегать, выбирая нужную дорогу, пока Трещина не выплюнула их вблизи ровной сухой площадки – на таких обычно «росли» туры. Но тура здесь не было, лишь осиротевшее гнездо, возле которого толпилось неприлично много для этих мест народа. Темноволосая девочка лет семи-восьми протягивала что-то туманной фигуре – та без конца расплывалась и собиралась в новую форму. Девушка с красным гребнем волос вышла вперед, прикрывая ребенка. Туман стелился вокруг компании и ластился к ногам.

– Джига?! – удивился Кирилл, вспоминая старую знакомую.

– Максим?! – одновременно выпалил Сергей.

Шаман проследил за взглядом Сергея: странно вялый и потухший Мюнх о чем-то говорил с девочкой. Откуда он только взялся?

– Сынок! – Сергей рванулся к пустому гнезду.

Кирилл еле удержал его, насильно пригнул к земле.

– Дети тумана! – шепнул Шаман. – Люди подходят издалека, а из воздуха появляются привидения!

Сергей, конечно, его не слышал. Он был в хорошей физической форме, и Кириллу стоило немалых усилий удержать друга. Сжимая зубы от напряжения, Шаман прикинул, что если б увидел Катю, повел бы себя так же.

Бросив попытки вырваться, Сергей начал сыпать нелестными эпитетами в адрес Кирилла, Макса, приплетая депутатов, бизнесменов, кришнаитов и вообще всех говнюков, которые умеют только разрушать, но ничего пока не создали. Кирилл терпеливо переждал тираду, не размыкая товарищеских объятий. У Сергея явно был шок.

Шаман огляделся и присвистнул. Нелепый среди валунов Трещины, из марева выплыл обычный новострой. Этажей шесть, кирпичная кладка, современная отделка. Рядом и чуть вдалеке – будто младший брат – четко просматривался минарет мечети. Ар Рахма, вспомнил Кирилл. Трещина втягивала в себя Татарку, замыкая круг.

[1] Пермит – официально оплаченное разрешение на горное восхождение.

[2] Бодхисаттва – в буддизме существо (или человек) с просветленным сознанием, которое приняло решение стать буддой для блага всех существ.

[3] Снежный барс – неофициальный титул (звание) у альпинистов. Официальное название жетона, которым награждаются альпинисты, покорившие высшие вершины, расположенные на территории бывшего СССР, - «Покоритель высочайших гор СССР».

[4] Цампа – тибетская каша, из нее также делают лепешки

ГЛАВА 9. ЮЖНЫЙ БУГ. ОЛЬГА. ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД. БЕЛЫЙ ФЛАГ

Белые от магнезии пальцы уцепились за выступ, нога нашла опору. Лезть вверх, не думать, сливаться со скалой, втекая телом в камень, пытаясь заполнить собой малейшие впадины и трещины. Макс ее так учил. Макс... Об этом она подумает потом. Когда доберется до верха. Когда вернется домой. Когда, когда… Никогда! Никогда тоже подходит. А сейчас у нее роман со скалой. Горы ревнивы, они не терпят соперников.

Оля прощелкнула шлямбур. Страховка ее держала, лямки беседки надежно обхватили пояс и ноги, но Оля поднималась так, будто страховки нет. Перед глазами до сих пор стоял Ванька и его недописанный блокнот. Каждый должен рассчитывать на себя... Отрицательный угол пройден, страха нет, лишь усталость.

– Тернова, готово! – голос Светланы Ильиничны, ее тренера. Шестьдесят пять лет, а в глазах горят льды Памира. Снежный барс как никак.

Оля оторвалась от скалы и расслабилась, пока ее спускали парашютиком. После многодневных тренировок ногти обломаны, на ступнях мозоли, но физическая боль радовала, она отвлекала от другой.

Без особой радости она ощутила под ногами твердую землю – здесь ее не ждет ничего хорошего.

– Оля, подсоби! – Светлана Ильинична махнула в сторону соседней трассы категорией попроще.

Там топталась новенькая – в клубе ее Оля раньше не видела. Она убедилась, что новенькая правильно обвязана, взяла ее на страховку и дала отмашку.

Девушка с ярко-красными волосами и серьгой в носу пыталась лезть быстро, но выходило неумело – по десять раз неудачно бралась за перехват, в результате застревала на одном месте.

– Отдохни, я тебя закреплю! – крикнула Оля. – Скала никуда не денется, она здесь давно стоит.

– Тебя, камрад, не спрашивают, – процедила новенькая и с криком «Стрелять-колотить!» бросилась на стену, словно хотела ее пробить грудью.

Хмыкнув, Оля стала внимательнее следить за страховкой. Отчасти она этой сумасшедшей завидовала. Так самоотверженно перечить скале ей бы точно не хватило духа.

Постепенно их обступили другие ребята из клуба. Кто фотографировал новенькую, кто уговаривал девицу спускаться пока не поздно. Из перепалок выяснилось, что девушку зовут Ася, и она будет сферическим конем в вакууме, если не заберется на этот булыжник.

Открытые еще Блещуновым[1] под Южно-Украинском скалы считались достойной тренировочной площадкой среди украинских альпинистов. Высота до тридцати-сорока метров, двадцать пять оборудованных трасс, рядом – Южный Буг. Одесская и Николаевская стенки были богаты маршрутами на любой вкус – чего только стоил «О-О-О-О» категории «5с» или «Завтрак для чемпиона» «6а+», не говоря уже о «Табу» «7в». Николаевская стенка оказалась более романтичной и пестрила маршрутами «Слезы», «Дырочки», «Лора», «Слоник», «Носик».

Привычная, почти домашняя обстановка. После неудачного летнего восхождения на Эльбрус, после ссоры с Максом Оля тренировалась как проклятая. И с удовольствием приняла приглашение приехать в Южно-Украинск на осенние сборы – хоть какая-то разрядка. Кто же знал, что Максим тоже окажется здесь. Да еще и со своей новой пассией – спасенной Наташей.

Настроение упало до нуля. Отдохнуть на выезде уже не получится и дома не расслабишься. Папа – ее тихий спокойный папа, которого она все время видела с книгой или газетой – ушел к другой женщине. Мама хорохорилась, но Оля понимала, чего ей это стоило. Теперь никто не мучил вопросами, когда она выйдет замуж и как вообще собирается жить, и Оля вдруг начала скучать по той заботе, которую раньше считала глупой. Часто она сама задумывалась – как жить – и не находила ответа. Единственное, что знала наверняка – надо найти работу. Оля устроилась на стажировку тестировщиком, платили немного, но приходилось терпеть и нарабатывать опыт. Немудрено, что она отказалась лететь с Максом в Киргизию на Свободную Корею. На вершину она бы идти не решилась, но посидела бы в базовом лагере, подождала ребят с восхождения. Потом жалела, конечно. Но как ни крути, пасьянс не складывался.

– В Праге ты отдал нищему художнику последние деньги, почему не можешь помочь мне? Хоть не требуй решение прямо сейчас! – выпалила тогда Оля в сердцах.

– Но ты же не нищая! – парировал Макс и захлопнул дверь.

– И не собираюсь ею становится ради тебя! – сказала Оля закрытой двери...

Новенькая Ася тем временем раз пятый штурмовала отрицательный скальный выступ. Девушке явно не хватало физической подготовки – совсем не худенькая она никак не могла подтянуться на руках, ноги соскальзывали.

Советы затихли, все ждали, когда она перебесится, устанет и запросится вниз сама. Но вышло по-другому. Кто-то спустился по соседней трассе слева, закачнулся к Асе маятником. Оля не удивилась, когда узнала поджарую фигуру Макса. Он начал терпеливо подсказывать, как получше сделать перехват, куда ставить ногу, как выбирать места для зацеп. Ребята замерли в ожидании привычного «стрелять-колотить», но девушка неожиданно приняла помощь. Кое-как она все-таки добралась до конца трассы.

Оля травила веревку, поглядывала на счастливую, повисшую на страховке Асю и вспоминала их первый с Максом вечер.

Как эту девицу вообще сюда занесло? Кто разрешил такому чуду близко подойти к скале?

Сегодня на все был один ответ: Макс.

– Джига, как ты? – спросил он, приобнимая Асю.

– Кайф! – девушка расплылась в улыбке и с обожанием посмотрела на Максима.

– Кораблев, ты зачем издеваешься над зеленой девчонкой? – пожурила Светлана Ильинична. – Погнал ее на семерку!

– Все под контролем, босс. И не зеленая, красная.

Макс улыбнулся следом за Асей. С интересом хирурга Оля наблюдала за сценой. Ну же, снежный барс, хоть ты не поддавайся! Обаяние ее бывшего парня действовало на всех – вне зависимости от регалий и возраста. Серьезная Светлана Ильинична некоторое время поборолась с собой, но очень скоро ее губы дрогнули.

– Она, – Светлана Ильинична махнула на Асю, – под твоей ответственностью. Иначе голова с плеч! Если на этих плечах еще что-то осталось.

Максим шутливо поклонился, помахав в воздухе воображаемой шляпой.

***

Блик сентябрьского солнца отразился на блестящем боку казанка, скользнул по валуну и уполз в кустарник – умирать до следующего утра. Трещали ветки в общем костре, гремели поварешки и кастрюли – лагерь готовился к вечеру.

Учебный выезд закончился. Ребята ходили от палатки к палатке – кто с угощениями, кто с историями, кто с железом – показаться во всем облачении. Они обсуждали день, предвкушали ночь, сыпали анекдотами и печеньем, улыбались, кривились, спорили и соглашались. Раньше Оля думала – альпинисты всегда счастливы. Сейчас знала, какой ценой достаются эти улыбки. Но по-прежнему была готова ее платить: здесь, на выезде, или в базовых лагерях, на восхождениях – изматывающими тренировками, временем, нервными силами. Вот только реальная жизнь никуда не девалась и проблемы в ней сами не решались, пока ты лазил по скалам и обнимал их чаще, чем мать. Но поняла она это только, когда их с Максом судьбы расслоились. Прежде реальность не существовала. Она жила с Мюнхгаузеном, какая же тут реальность?

Открыв кипящий казанок, Оля попробовала кашу, выключила горелку.

– Готово! – крикнула Косте и Тане, соседям по палатке.

Разложила в заранее приготовленные тарелки одинаковые порции, выключила вторую горелку и заварила чай.

Жаль, Шаман не смог приехать. Она, конечно, злилась на него, но с Кириллом можно было если не поговорить, так помолчать про Максима. До сих пор не привыкла к одиночеству. Не смирилась.

Смеркалось, Оля без интереса вылавливала фразы из болтовни за ужином и снова погружалась в свои мысли.

В центре лагеря трещал костер – необходимое условие для импровизированного концерта. С дровами здесь негусто, пришлось еще днем собрать их в посадке. Костер был небольшой, но зато он был! Гитара по кругу, песни до утра – неважно, знаешь ли слова, попадаешь ли в ноты. В любом случае это принесет радость – как и все, что люди охотно делают вместе. Приносило радость, поправила себя Оля.

По привычке высматривая Макса, она отметила, что возле него крутится новенькая – Ася. Поджав губы, Наташа сидела у палатки и делала вид, что это ее не касается. У Оли засосало под ложечкой. Между капризом и вечной любовью разница только та, что каприз длится несколько дольше. Шаман частенько поминал эту цитату Уайльда.

Она подсела к костру ближе к полуночи, когда пели даже те, кто при дневном свете не знал, с какой стороны взять гитару. Нервные удары по струнам, отшлифованные временем, как здешние скалы, строки. Ох, какая ты неблизкая, неласковая, альпинистка моя, скалолазка моя... Крылья сложили палатки, их кончен полет, крылья расправил искатель разлук – самолет... Поплачь о нем, пока он живой, люби его таким, какой он есть... Вот это для мужчин – рюкзак и ледоруб... Здесь вам не равнина, здесь климат иной... Нас провожает с тобой гордый красавец Эрцог, нас ожидает с тобой марево дальних дорог...

– Все будет хорошо, Олька! – Светлана Ильинична приобняла ее, и они принялись покачиваться в такт песне.

Одинокая связка ты идешь высоко

В антрацитовом небе, среди облаков

Повергая в смятенье горных козлов

Широтой и размахом своих рюкзаков

Шаг за шагом наверх, шаг за шагом туда

Куда манит незримая в небе звезда

И в глазах у тебя неземная печаль

Ты сильная связка, но мне тебя жаль...[2]

Ветер швырнул в лицо облако дыма. Оля закашлялась, вытерла рукавом глаза.

– Твой Мюнхгаузен – одиночка. Ему никто не нужен.

Светлану Ильиничну, казалось, дым не тревожил, она пристально вглядывалась в костер, будто потеряла там что-то важное.

– Мне тоже никто не нужен, – огрызнулась Оля, не желая откровенничать.

– Угу. Заметно, – Светлана Ильинична наконец оторвалась от созерцания огня. – А где наша новенькая?

"Кто ваша мама, ребята?" –

спросил у ребят солдат.

Мама - Анархия,

папа - стакан портвейна.

Мама - Анархия,

папа - стакан портвейна.[3]

А новенькая ничтоже сумняшеся отплясывала под «Маму-Анархию». В темноте красный вихрь волос казался огненным, Ася напоминала зажженную свечу, которой водила чья-то сумасшедшая рука. Джига – вспомнила Оля прозвище. Ну ладно.

Максим отстукивал ритм по бревну и с легкой улыбкой смотрел на Асю.

– Вы же были лет семь назад на Победе? О чем думали? Чего хотелось?

Группе, в которой шла Светлана Ильинична, тогда пришлось повернуть от Пещер (почти шесть тысяч!), до вершины они так и не добрались. Началась снежная буря. Три дня пережидали ее в палатке на островке два на три метра, рискуя улететь вниз вместе с очередной лавиной. Едва живыми спустились вниз. Повторять попытку не стали – отпуск заканчивался, а погода продолжала буянить.

– Как в космосе. Человек для горы ничего не значит. Это такая мощь.

– Жалели, что не удалось подняться?

– Странное чувство. У вершины такое манящее притяжение. Кажется, еще немного – и ты там... Но началась сильная непогода, а мы измотаны до предела, позади два трудных дня, пришлось спускаться. Поначалу были счастливы, что добрались до базового лагеря. Потом – сильнейшее разочарование. Казалось, провалилось самое важное дело жизни, тебе дали шанс на что-то удивительное, единственный шанс, и ты его упустил.

– Не заглянул за горизонт... Макс всегда хотел заглянуть за горизонт.

– У вас разные горизонты, моя девочка. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

– Не хочу понимать, – прошептала Оля.

Кто-то передал гитару Светлане Ильиничне, и она сразу протянула ее Оле.

Что ж, гулять так гулять. Оля провела пальцами по струнам, на секунду задумалась, оглядела друзей. И решилась.

Я хотела остаться с тобой,

Я уже успела посметь.

Пахнет снегом, прозрачная боль

То ли даль, то ли высь, то ли смерть...

Пусть укроет цепи следов моих иней,

Чтоб никто найти их не мог.

Кто теперь прочтет подо льдом твое имя,

Господина Горных Дорог?[4]

Она не смотрела на Макса, но чувствовала его взгляд, и сердце давало сбой, на что-то надеясь. Глупое сердце.

Отложив гитару, она встала, вышла из уютного круга вечерних посиделок. Все уже не будет, как прежде. Надо менять жизнь. Но сначала надо с этим смириться.

Она накинула капюшон и пошла к речке – постояла около холодной глади, послушала тихий плеск. Включила фонарик и, выбирая между камышей тропку посуше, направилась к большому валуну.

В двух шагах от камня послышался шорох. Наверняка какая-то живность. Валун ждал ее – нерушимый и надежный, люди такими не бывают. Снова шорох – уже громче, отчетливей. Она огляделась, посветила в траву: змей нет, ежей тоже. Уселась, выключила фонарь. Мысли путались, сердце вылетало от смутного, неопределенного волнения.

Опять шорох. И стон.

Оля замерла. Обернулась. Никого! В метрах сорока от нее высилась скала Пугач, она стояла в отдалении от других стенок на метров пятьсот. Бытовала легенда, что именно с этой скалы прыгнул в реку казак Пугач, когда попал в окружение татарских войск. По странной прихоти природы сбоку явно просматривался профиль смеющегося воина: голова откинута назад, рот широко раскрыт, глаза прищурены.

На месте не сиделось, и Оля спрыгнула с валуна, обошла его по кругу. В полной уверенности, что ей все чудится и она пытается оттянуть время, сопротивляясь неизбежному, Оля наткнулась на палатку. Даже не палатку – шатер! Остроконечная верхушка, потемневшее дерево каркаса, грубая серая ткань тента. Реконструкция средневековых боев? Об этом они бы знали еще днем. Отдельно взятый фанат казака Пугача? Тогда почему не на вершине скалы? Место было крайне неудобным – рядом берег, камыши, влажный наст. Ни один каремат не выдержит.

Пока она терялась в догадках, к палатке скользнула тень. Очень знакомая, между прочим, тень.

– Макс?! Ты...

Оля не успела договорить, как тень заглянула ей в глаза. Она почувствовала легкий толчок в голову. По спине пробежал озноб.

Лицо Макса было холодным и отрешенным. Кажется, он ее не узнал. Молча открыл полог палатки и скрылся за ним. Оля не выдержала и приподняла набухшую влагой ткань. Она успела различить дощатый люк и уходящие в землю ступеньки – как в деревенском погребе. И снова ее будто легко толкнули в голову. Едва удержав равновесие, она выпустила полог шатра.

– Где он?! – раздалось за спиной.

Оля обернулась.

– Вы любовники, да? Я видела, как ты на него смотрела! – Ася не то всхлипнула, не то икнула.

Еще с этой хиппи не хватало выяснять отношения. Поморщившись, Оля снова повернулась к шатру. Но там ничего не было. Вернее, валун, конечно, остался на месте. Галлюцинации? Надо брать себя в руки, неподходящее сейчас время для помешательства.

Она вытерла внезапно вспотевший лоб и повернула в лагерь. Настроение размышлять пропало, да и Ася вряд ли ее оставит в покое.

Так и случилось.

– Знаешь, что он сказал, камрад? Останемся друзьями! Вот дерьмо! Он тебя любит, да? Тебя?

– Сейчас Макс любит Наташу. А вообще – свободу, – Оля грустно усмехнулась, – и новые горизонты.

***

Они просидели у реки до утра. Заснуть бы Оля все равно не смогла – пропавшая средневековая палатка никак не шла из головы, и она до одури волновалась за Макса, невольно поглядывая на тропинку к лагерю – только бы увидеть его целым и невредимым с осмысленным взглядом, остальное она переживет. Не лезть же за объяснениями в палатку к Наташе.

Джига говорила, а Оля больше молчала. Макс подобрал Асю в лечебнице для наркоманов. Приходил проведать друга, заметил ее и в тот же день под расписку забрал из госпиталя. Родители Аси работали в Италии на стройке, старенькая бабушка частенько забывала, какой на дворе год и как зовут внучку, спорить с Максом было некому. Он поселил Асю у себя, каждый день гнал к морю на пробежки, потом – на стенку, потом – в заплыв. Заставлял читать, учил готовить, они много говорили. Ни разу она не вспомнила про траву, ни разу не потянуло покурить или уколоться. Тем более, старых дружков Макс отшил, наплел им, что сдаст ментам все закладки, и товарищей по кайфу как ветром сдуло. Что-то было в этом нереальное, камрад, говорила Ася, бросая в реку мелкую гальку. Конечно, она втюрилась по самые помидоры. Стрелять-колотить, там бы и Снежная королева не выдержала. Но «этот извращенец» держал ее на пионерском расстоянии, и никаких других девиц не приводил. По крайней мере, Ася их не видела. А потом резко, в один час, собрал ее вещи и отвез к бабушке. «Я сделал, что мог», – объяснил Макс и перестал появляться. Она думала снова вернуться к друзьям-товарищам, забить косячок, но зачастила на скалодром. Оказалось, так тоже можно отловить приход, он был сильнее химического дурмана и гораздо меньше стоил...

Последнее, о чем мечтала Оля, так это выслушивать от бывшей наркоманки признания в любви к Максу, но сейчас она чувствовала с Асей родство и солидарность. И еще – ответственность. Что бы та ни говорила, Джиге до сих пор нужна помощь. Наркоманы в один миг не избавляются от своих привычек.

Ася замолчала.

Небо прошили карминные стежки рассвета.

– Что будешь делать дальше? – наконец спросила Оля.

Джига пожала плечами – взъерошенная и растерянная.

– А давай тренироваться вместе, идет?

– Лады, камрад, – вяло отозвалась Ася. – И хорэ меня жалеть, усекла?

– Усекла, – подхватила Оля, – будем жалеть Мюнхгаузена. Пропустил такую девушку! Даже двух!

Они переглянулись и рассмеялись. На миг стало легче, голова прояснилась, и на тропинке появился Макс! Пошатывающийся, как со сна, со всклоченными волосами, непривычно сосредоточенный.

Ася просияла, и сидящая рядом Оля почувствовала, как та подскочила на месте, в любую секунду готовая нестись к Максиму. Но девушка быстро взяла себя в руки и осталась сидеть.

– Доброе утро, последний герой! Доброе утро тебе и таким, как ты... – подражая Цою, пропела хриплым голосом Ася, пристально глядя на Макса.

Тот не то отмахнулся, не то поздоровался и пошел по направлению к лагерю. Оля с облегчением выдохнула. Вернулся! Ноги-руки на месте, голова тоже. А странный вид? С Мюнхгаузена станется, для него ненормально быть нормальным.

***

Моросил дождь, под ногами серая слякоть, над головою серое небо. В Одессе Новый год. Время, когда стыдно, просто неприлично быть одной. На работе выгнали в недельный отпуск, квартира убрана, еда приготовлена. Несмотря на погоду, она с каким-то остервенением помыла окна, потом нарезала оливье. Только кому нужна ее чистота и кто будет все это есть?

Дверной звонок прозвучал фальшивой нотой. Она никого не ждала. Мама съехала к новому другу в Киев, товарищи-альпинисты заняты своими семьями, на сообщения Антона она не отвечала, и он перестал писать – вот уже неделю как.

– Ну чо, камрад, водка есть?

На пороге стояла Ася, крупные капли катились за шиворот косухи, под мышкой, как Паниковский гуся, она держала небольшую елку.

– Водка без пива – деньги на ветер! – Оля не представляла, что может так обрадоваться появлению Джиги.

Из крепких напитков обе пили только кока-колу.

Не раздеваясь, Ася прошла в гостиную и поставила елку на комод.

– Ща украшать будем, тащи игрухи!

Оля скосила взгляд на мокрые следы на полу, махнула рукой и пошла за табуретом – лезть на антресоль, доставать коробку.

В понимании Оли Ася равнялась хаосу. Поначалу она сопротивлялась, но потом привыкла. Помня о пристрастии к допингу, Оля старалась держать Асю в поле зрения, но близко подпускать к себе не спешила. А Джига ее разрешения и не спрашивала – так случилось, что общение тренировками не закончилось. Они подружились. Ася оказалась неплохим собеседником – если, конечно, приноровиться переводить ее гремучий жаргон на русский язык. О Максиме почти не говорили, но в минуты, когда обе надолго замолкали, Оле казалось – они думают об одном и том же...

Коробка все никак не находилась, зато попалась под руку другая – старая, еще со стеклянными шарами, один из которых она разбила в детстве под «Гардемарины, вперед!». И Оля потащила ее вниз.

Ася пришла в восторг от потертых кукушек и шоколадных зайчиков подросткового возраста, Оля запустила диск с «Jingle Bells» и прочей новогодней эйфорией. Она позвонила маме, они по-дружески поболтали, мама говорила о кошке-сиамке дяди Володи, о цветущем рождественнике, об ужасном киевском метро и прекрасной культурной жизни. К счастью, она не спросила, чем Оля будет угощать гостей и есть ли у нее красивое платье для Нового года. Потом позвонил папа, долго расспрашивал про работу, Оля подробно отвечала и ей казалось, что весь разговор папа не отрывает взгляда от книги.

– Пап, ты счастлив? Тебе нравится твоя жизнь? – вдруг спросила Оля.

– Извини, дочка. Да. Я люблю тебя, дорогая.

В носу защипало. Папа никогда ей такого не говорил. Неужели для этого надо было развестись?

– И я тебя, пап. Береги себя. И не читай больше детективов.

Она вытерла глаза и вернулась в гостиную.

– Мать твою за ногу, обходи его, обходи! – кричала Ася, заглушая канонаду фейерверков.

Она оккупировала Олин комп и с упоением резалась в «World of Tanks» [5] на стороне немцев. Ее взяли в команду, и теперь все бойцы по громкой связи на скайпе обсуждали план действий.

Пропищал телефон, Оля глянула на экран. Антон не выдержал? Ладно уж, сегодня она добрая. Но это был не Антон. Смс-ку прислала Светлана Ильинична.

Макс два дня не выходит на связь. Вчера вечером спасатели были на месте, утром идут под Корею. Подумала, ты захочешь знать.

Перед глазами поплыли блики, лицо Аси вытянулось, как в кривом зеркале. Надо сходить к окулисту, не к месту подумала Оля. Зрение ни к черту.

– Хелл, ты чего? – не обращая внимания на крики шютце и обершютце[6], Джига скинула наушники, подскочила к Оле.

Та молча протянула ей телефон. Ася прочитала, ее губы побелели.

– Он выкарабкается. Обязательно выкарабкается. Он сильный, Олька. Мы никогда такими не будем...

Оля ничего не ответила, пошла на кухню. Она должна что-то сделать. Она может сделать! Иначе Светлана Ильинична не прислала бы ей смс-ку. Когда надо совершить невозможное, начинаешь верить в невероятное. Что бы там ни говорил Шаман или Оскар Уайльд[7]. Бывали случаи, когда отморозив все, что только можно, альпинисты вставали и шли, потому что видели перед глазами семью, детей. Но у Макса, кажется, даже девушки нет. С Наташей он расстался. А у нее ни связей, ни денег. На вертолет к Свободной Корее точно не хватит.

Оля недвижно сидела и смотрела на моросящий дождь, на прохожих с пакетами, на поджавших хвосты псов и взъерошенных котов. Джига пыталась ее растормошить, успокоить, в конце концов заварила чай, поставила перед Олей чашку и ушла – в другую комнату, домой? – она не стала проверять.

Решение прозвучало как щелчок в голове. Что она может отдать, чтобы спасти Макса? А что у нее есть? Радость от встречи с друзьями, от ветра, который обдувает мокрую спину, когда твоя щека прижата к гранитному боку скалы, от новых, еще неизвестных дорог, от общего дела, от красоты вертикального черно-белого мира. Эйфория от того, что не отступил, что оказался ближе к звездам. Несущественные мелочи, их не коснешься, не покажешь другим. Но для нее это имело огромную ценность – последние полгода мысли о горах и походах помогали выживать. А теперь надо это отдать. Надо, ведь больше у нее ничего нет, а Максу там худо.

– Если Мюнхгаузен вернется, я больше не пойду в горы, – четко сказала Оля, не понимая толком к кому обращается.

И на миг, всего на миг она различила, как сквозь пелену дождя проступил ледяной пик со снежным флагом. Белым флагом перемирия.

Жертва была принята.

[1] Блещунов, Александр Владимирович – украинский советский альпинист, исследователь, коллекционер. Родоначальник одесского альпинизма. Основатель единственного на Украине музея личных коллекций.

[2] Альпинистский вариант песни Наутилуса Помпилиуса, «Одинокая птица»

[3] Виктор Цой, «Мама-Анархия»

[4] Мельница, «Господин горных дорог»

[5] Популярная компьютерная игра – «Мир танков»

[6] Стрелок и старший стрелок в игре «World of Tanks»

[7] Мир делится на два класса – одни веруют в невероятное, другие совершают невозможное (О. Уайльд)

ГЛАВА 10. КИЕВ. МАРТА. МАМИНА ЧАШКА

Ох и досталось всем на орехи!

Они с Асей попытались маме объяснить, что прошли по лестнице сквозь стену и оказались на заснеженных холмах, а там встретили дядю, он шагнул прямо в Асю и растворился. Мама краснела, бледнела, поджимала губы и сверлила Марту взглядом, который не обещал ничего хорошего. А на Асю смотрела так, как на пустую Снежкину клетку, когда однажды хомяк сбежал и они долго не могли найти зверька.

И в конце концов она отправила Марту спать! В шесть вечера! Спать! А с Асей закрылась на кухне. Только бы Асе не попало, она хорошая и ни в чем не виновата. Если Ася и была преступником, то каким-то неправильным, добрым.

Марта застыла у двери детской и чутко прислушивалась. Вырастет, станет шпионом! Из-за болезни мама с папой все время что-то скрывали, и Марта научилась понимать смысл беседы по интонации.

Вот мама повысила голос и сказала длинную фразу. Отчитывает, значит. Ася что-то тихо ответила. Ася? Тихо? Оправдывается. Звякнули ключи входной двери. Папа вернулся! Марта переступила с ноги на ногу, пусть он отменит ее арест! Скрипнула створка шкафа – папа повесил куртку.

– Камрад, вкури наконец, это не сон, это хренова реальность!

Папа вошел на кухню, забыв закрыть дверь.

– Кто-то видел гм... э... камешек... Помнишь, Оля, я притащил с работы три года назад, такой светлый, с прожилками?

Вот так дела! Папа тоже ищет камень?

– Камешек... – голос мамы дрогнул. – Да ты хоть знаешь, что в дом принес?

– Как раз и хочу это выяснить, – ответил папа ледяным тоном.

Повисла пауза.

– Все равно не поймешь.

– А ты хоть раз пыталась мне объяснить? Хоть что-то?

– Люди или понимают друг друга или нет! Давай закроем эту тему.

Дверь кухни хлопнула, папа громко и возмущенно прошлепал тапочками по ламинату. Ой, заметит расчехленную гитару. Что будет!

В спальне завозились, послышалось невнятное бормотание. Марта втянула голову в плечи. Сейчас откроется дверь, папа строго спросит: «Где камень?», она честно ответит: «Испарился!», и ее снова отправят спать.

Дверь открылась. На пороге стоял взъерошенный папа. Рубашка расстегнута, сбоку вообще из брюк вылезла, волосы торчат, как у Снежки, когда та из клетки пытается вылезти. В таком виде Рина Васильевна, их классная, мальчишек к урокам бы точно не допустила. Может, папу с работы выгнали?

– Марта... – папа замялся, – можно я у тебя посижу?

Он зашел и опустился на детскую кровать.

– А хочешь я тебе чая сделаю?

Она уже взрослая, она знает все эти женские штучки – чтобы мужчина был добрым, его надо кормить. Поить тоже сойдет! Этому ее научила бабушка. Марта раньше оставалась у нее на выходные, помогала на кухне. Ну как помогала – то из теста кружки выдавить, то сахаром присыпать варенье в банках, то, опрокидывая табуретки и вазы, гоняться за воровкой сиамкой и спасать колбасу.

– Нет, просто посиди со мной!

И Марта послушно присела рядом.

– Ты взяла камешек, правда? Это важно. Камень в своем роде... отравлен. Кажется, он был в гитарном чехле. Понимаешь, его надо вернуть.

«Я вернула уже его, вернула, но это не помогло!» – подмывало Марту крикнуть, но рот будто прошили иглой, она и слова сказать не смогла.

– Пап, я не брала, честно-честно, – наконец выдавила Марта.

Он не поверил, она знала, что не поверил. Было ужасно стыдно, но папа почему-то не стал спорить. Иногда Марте становилось обидно за отца. Он и с мамой не умел спорить. Просто молча ждал, пока она выговорит свои несправедливые обвинения.

– Если найдешь, обязательно мне скажи, хорошо? Не маме, а мне!

Марта кивнула, спрятала глаза. А ведь вышло наоборот. Мама знает, но не верит. Папа беспокоится, но не знает. Почему со взрослыми все так сложно?

Шлеп-шлеп – тапочки пошли в спальню. Шкряб-шкряб – тумбочка чиркнула о ламинат. Папа продолжал искать пропажу.

На душе было гадко. Марта забралась с ногами на кровать, что-то кольнуло в бок. Варган! А она про него и забыла!

Зажав губами рамку, Марта ударила пальцем по язычку. Звук получился глухим. Уродец, а не звук. Она получше приноровилась, снова дернула язычок. Нота вышла длинной, красивой... Казалось, Марта слышит ветер в степи, слышит крики птиц, конский топот, от которого дрожит земля, песню пастуха. Не было больше страшных снов, пустошей Изнанки, маминых слез и ссор за стенкой, не было ее болезни, врачей и страха. За спиной у Марты вырастали крылья, она могла улететь куда угодно, от этого становилось легко и хотелось смеяться.

Очарованная варганом, Марта не сразу заметила, что в квартире воцарилась тишина. Мелодия еще звучала в голове, когда она отняла рамку от губ, аккуратно положила в карман. «Играй почаще, ради меня» – сказал ненастоящий дядя Максим. Наверное, от этого варгана всем становится лучше.

Мысли снова потекли в привычном русле. Она до сих пор не поняла, мужчина с Изнанки – это тот дядя из альбома или не тот? У мамы не спросишь. У папы и подавно – выдаст себя с головой. Может, Ася знает? Но к ней сейчас не добраться. А впереди ночь – страшно думать, что «приснится» на этот раз...

Марта сползла с кровати, споткнулась о закатившийся мячик, оттолкнула его ногой. Что-то такое она уже где-то видела. Рина Васильевна говорила, что на людей иногда находит дежабу... или девижу... им кажется, что это уже было, а этого не было. Ну вот как сейчас. Мячик у ног... Не мячик, камень! На фото мамы и дяди Максима он тоже лежал у ног! А значит, этот дядя с Изнанки что-то знает про камни... Марта бы его завалила вопросами! Их накопилось так много, что в голове они не вмещались, надо срочно с кем-то поделиться.

От нетерпения Марта принялась ходить кругами по комнате. Ее большая светлая детская оказалась очень маленькой. А потолок с наклеенными звездами – слишком низким... Строгая и расстроенная мама отослала ее спать, но ведь она может сходить в туалет? Этого ей никто не запрещал!

Марта осторожно приоткрыла дверь. Та, как назло, визгливо заскрипела, Марта замерла. Тишина...

Осмелев, она отпустила дверь, выглянула в коридор. Никого! Зашла в родительскую спальню – пусто! Вбежала на кухню – чайник на плите, чашки с недопитым чаем на столе. Родителей и Асю будто ветром сдуло.

Марта бросилась к окну, разглядела два знакомых силуэта – мама пошла провожать Асю. А папа, наверное, снова убежал на свою работу. Такое и раньше бывало.

План созрел мгновенно. Наверное, она слишком много времени провела с Асей и теперь тоже становилась преступником.

«Это плохо, очень плохо, так нельзя делать», – думала Марта, перерывая мамину сумку в поисках телефона. Но ей нужно найти дядю Максима, очень нужно! Паролей мама не ставила, Марта провела пальцем по экрану, открыла смс-ки. Пролистала список. Есть!

Хельги, ты нужна мне как воздух! Давай встретимся. Твой Макс.

Так... надо что-то ответить. Как там взрослые пишут...

Камрад, стрелять-колотить, приходи, а то яйца оторву!

Марта немного поразмыслила и стерла сообщение. Она слышала эту фразу от Аси, но толком не поняла, что та значит. Ладно, попробует как мама.

Друг мой Максим, я ужасно скучала по тебе, подходи к песочнице в моем дворе, ул. Братская 8, твоя Олечка.

Перечитав сообщение, довольная собой, Марта отправила его. Ой, забыла написать, когда приходить! Ну ничего, она же хитрая, песочницу видно из окна кухни, будет туда поглядывать! Ей все равно лучше не спать, да и Макс этот наверняка сразу прибежит. Без воздуха люди долго не живут, так говорила Рина Васильевна, когда проветривала после уроков кабинет.

Марта встала, прошлась по кухне. Стянула со стола конфету – и, жмурясь от удовольствия, целиком затолкнула в рот. Облизала выпачканные шоколадом руки и почувствовала себя счастливой. Еще две конфеты она припрятала в карман на будущее, а то когда еще оба родителя одновременно сбегут из дома, да и Макса чем-то придется в песочнице угощать – ну, чтобы задобрить.

Девочка облокотилась на подоконник и принялась смотреть в окно.

Фонарь над парадной высвечивал скамейку у подъезда и облезлого пса, который вынюхивал в переполненной урне поздний ужин. На детскую площадку падали блики – из соседских окон, от выглянувшей из облаков луны и фонарей. Раскидистый каштан ничего не вынюхивал и никуда не падал – стыдно уже в таком возрасте. Он слушал визгливый скрип качелей, жмурился от металлического блеска детской горки и равнодушно наблюдал, как над песочницей сновали быстрые тени.

Летучие мыши не такие большие, размышляла Марта. Силуэты были на что-то похожи... Да это же хлопья тумана с Изнанки! Марта почувствовала, как холодок пробирается под кожу, бежит к сердцу и ухает в пятки. Хлопья меняли форму – пока не вытянулись в крупных птиц с лысыми шеями. Пес насторожился, повел ушами, выпустил из пасти смятый бумажный пакет. Он поджал хвост и, поскуливая, попятился. Туманные птицы все быстрее кружили над ним, Марта слышала, как хлопают огромные крылья. Вот-вот и вцепятся в дурного пса.

Схватив со стола кружку с недопитым чаем и распахнув окно во всю ширь (нельзя так делать, а то вывалишься!), Марта запустила ею в птиц. Кружка застряла в кроне каштана, даже не спугнув туман. Птицы опускались все ниже, Марта видела загнутые стальные когти, нацеленные на несчастную собаку. Видеть она, конечно, их не могла – но будто знала, будто уже раз наблюдала, как летят в песок алые клочья свалявшейся шерсти. Снова это дежабу!

Марта лихорадочно оглядела кухню. Чашек на столе не осталось, да и каштану вряд ли нужен полный сервиз. Девочка выскочила в прихожую, напялила мамин плащ – когда еще будет возможность надеть взрослые вещи? – прихватила папин зонтик и в тапочках выскочила на лестничную клетку.

Перепрыгивая через ступеньки, Марта неслась вниз – вдруг еще успеет отвоевать бедного пса!

Она толкнула дверь парадной, бросилась к скамейке, занесла руку с зонтиком и застыла. Птицы исчезли. Вот они были – и вот их нет. Пес зыркнул на нее тревожным глазом, продолжая деловито вылизывать бок. Это что же, подумала Марта, ей все привиделось?

– Ты заблудилась?

От неожиданности она выронила зонтик, оглянулась.

Похожий на птицу мужчина запустил пятерню в волосы и посмотрел как только что пес – настороженно и недоверчиво. Он сильно похудел, сразу решила Марта. И еще – глаза совсем не так блестят, вообще не блестят – будто в окне свет выключили.

– Я здесь живу, – Марта махнула рукой в направлении парадной и сразу вспомнила, что мама запрещала болтать с незнакомцами.

Она запахнула волочащийся по земле плащ и задрала подбородок. Чтобы кое-кто не подумал, что его боятся.

– Живешь, значит, – дядя Максим окинул взглядом дом. – А зачем тебе зонт?

– Ну, а вдруг дождь...

Все шло совсем не так, как она задумывала. Марта должна была выйти к нему и сходу потребовать, чтобы рассказал про камень. А ведет себя, как малышня. И не знает, с чего начать разговор.

Максим ее не слушал – оглядывался, косился на дом, на дорогу. Маму ждет! Вот точно, без воздуха люди не могут!

Что-то со свистом вылетело из кроны и шлепнулось дяде Максиму на плечо. Марта еле сдержалась, чтобы не хихикнуть. Мужчина скривился, ойкнул и подобрал из песка мамину кружку.

– Это моя, – заволновалась Марта, – мама не найдет, расстроится.

Дядя Максим замер и по-новому посмотрел на Марту.

– А как она на дереве оказалась?

– Я... в общем, я... – тут Марта не выдержала и затараторила: – Я вас знаю, видела в мамином альбоме и написала сообщение, а маму не ждите, она все равно ничему не верит, только расстраивается, а мне очень нужно найти камень и вернуть его на Изнанку, тогда я буду здоровой и мне разрешат уйти, я поправлюсь и мама с папой помирятся... Помогите, пожалуйста! Вы же знаете, где этот камень!

Дядя Максим долго молчал, и Марта подумала, что он ничего не понял. Она набрала побольше воздуха, чтобы повторить тираду, когда Максим вдруг сказал:

– На Изнанку, говоришь? – он подошел, снял с нее плащ, споро и аккуратно, будто всю жизнь одевал и раздевал детей, вывернул его и снова одел на Марту уже лицевой стороной. – Как тебя зовут?

– Марта...

Дядя Максим очень старался сдержать улыбку, но губы разъезжались, как у клоуна. Чему он так радуется?

– Марта, фрау Марта... Ну что, храбрая Марта, расскажешь про Изнанку?

– Да что там рассказывать. Пустоши, снег, камни. И туман превращается в фигуры разные... Есть еще пирамидки, они со мной говорят – если сесть рядом и закрыть глаза. Не словами, конечно. Когда я что-то подумаю, они будто ответ в голову вкладывают.

– Как же ты одна там, малыш? – дядя Максим присел на корточки и заглянул в глаза.

Марта смутилась. Папа с ней никогда так не говорил, да и мама тоже. Дядя Максим был свой, друг, незнакомый, но все равно понятный.

– Я не одна, – выдавила Марта, – есть еще Ася. Она несла меня через сугробы. И там были вы. И просили меня играть на варгане. Только потом растаяли, как туман.

– Растаял, как туман? – Макс мигнул, на лице заиграли желваки.

– Да! И еще будто шагнули в Асю. Слились с нею. А потом исчезли.

– Трещина меня уже похоронила...

Он подскочил и принялся расхаживать вдоль песочницы.

– Ася... Кто такая Ася?

– Мамина подруга... Вы ее Джигой назвали.

– Джига! Нет! – Макс с размаху ударил ногой по детской горке, но та сделала вид, что ничего не заметила.

– Меня ей мало, понимаешь, она подбирается к друзьям! – выкрикнул он в лицо Марте.

Она не обиделась на крик. Она понимала. Что-то. Правда, не понимала пока, что именно.

Макс убрал руки за спину и вроде успокоился, только в глазах бродили больные коты.

– Откуда у тебя варган, дорогая фрау Марта?

– Дядя подарил на Татарке, когда мы с мамой гуляли, там еще камень как треугольник с фигурами...

– Понимаешь, Марта, – Максим запустил пятерню в волосы, – ты здорова, и никто тебя на той Изнанке, как ты ее называешь, не держит. Только твое любопытство. И кое-что еще, но это сейчас неважно. Ты должна сопротивляться ей. Обещай, что не будешь искать больше камень. И разговаривать с туманом. Это взрослые дела, я займусь ими сам, хорошо?

Как «хорошо»? Что значит «взрослые дела»? Да эти взрослые ничего не понимают! Она старается их понять, а они ее – нет! От возмущения Марта забыла слова – смотрела на дядю Максима исподлобья, сопела и ковыряла ногтем дырку в кармане маминого плаща.

– Играй на варгане! Он тебя защитит.

Дядя Максим наклонился и чмокнул ее в щеку. Колючая щетина мазнула по щеке, и Марта вдруг почувствовала себя спокойнее. Будто мама обняла и укачала.

– Ладно, – буркнула Марта, – только вы не...

Не уходите, хотела сказать она, но говорить было некому. Только что дядя Максим стоял рядом, и вот он испарился, исчез!

– Малыш, что случилось? Почему ты гуляешь одна?

Это мама. Взволнованная, растерянная, все еще не верящая.

– Я... чашку искала. Она вылетела в окно... Ну, я ее уронила... – Марта запнулась, лихорадочно придумывая продолжение истории.

– И где эта чашка? – мамин голос приобрел интонации следователя из любимого детективного сериала дедушки.

– Вот, – Марта уверенно ткнула пальцем в песочницу.

– Где? – громко и отчетливо спросила мама.

Что же они к ней пристали с этой чашкой!

– Вот же! – она подошла к песочнице, поворошила ногой горку. – Была здесь... – тихо добавила Марта, вспоминая, как дядя Максим крутил ее в руках. Забрал, наверное!

– Ладно, – плечи мамы поникли. – Расскажешь потом, если захочешь.

Она взяла Марту за руку, и, скользнув взглядом по заметающим двор полам плаща, повела домой.

А Марта плелась за мамой и думала, что забыла угостить дядю Макса конфетой. Наверное, поэтому он так быстро ушел.

Мама молча сняла с нее плащ и отправила мыть руки. Убрала со стола, положила в тарелку пюре с сосиской. Сосиску Марта съела сразу, а пюре размазывала по тарелке сложным узором.

Сев напротив, мама подперла щеку рукой и спросила:

– Что будем делать, фрау Марта? – она указала на телефон. – Почему ты мне врешь?

– Потому что ты мне не веришь... – тихо сказала Марта.

– ...и тогда я бросила чашку!

– В кого, в туман?

– Да!

– Зачем?

– Ну, чтобы птицы из тумана не загрызли песика, мне было его жаль.

– Туман не может загрызть и птицы тоже, что это за птицы такие...

– Ну вот, ты мне снова не веришь...

– Верю-верю! Что дальше?

– Я быстро побежала вниз, и птицы исчезли...

– Улетели?

– Нет, исчезли... А вместо них появился дядя Максим!

– И что он сказал?

Марта задумалась.

– Сказал, что сам со всем разберется...

– И?

– И тоже исчез.

– Вот сейчас верю. Он так и раньше делал.

Мама встала с кровати, посмотрела в окно. Ждет, когда дядя Максим вернется?

– Зачем ты написала ему сообщение?

Голос мамы звучал расстроенно. Так, будто Марта съела ее мороженое, и другого такого мороженого во всем мире больше нет.

– Мамочка, прости! – Марта откинула одеяло, подбежала к маме, обняла. – Я больше не буду! Я просто хотела, чтобы ты не переживала.

Так они и стояли обнявшись. Мама смотрела в окно. Марта – на личные звезды потолка детской.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАРТЫ. МЛАДЕНЕЦ В СКАЛЕ

Марта идет по горному гребню. И ей кажется, что это позвоночник Изнанки. Внизу все те же пустоши с клубнями тумана, те же каменистые тропы, меж ними – крошечные пирамидки. А под ногами похожая на порошок какао сухая мелкая крошка. Ледяной ветер обжигает лицо. Марта натягивает рукава ночной рубашки до кончиков пальцев, скрещивает на груди руки.

Дядя Максим говорил, чтобы она сопротивлялась Изнанке, и Марта решает: не будет больше бояться тумана. Перед сном она готовится к встрече, она знает, что скажет! Но сегодня Изнанка выворачивается на какую-то третью сторону, хотя у вещей их может быть только две. Этот хребет ей тоже не нравится. Узкий гребень, крутые обрывы, она то и дело поскальзывается на крошке и с трудом выбирается наверх. Тишина оглушает. Бубух... Бубух... Бубух... Марта слышит свое сердце. Бубух... Бубух... Бубух... Или так дышит под ней гора?

Идти становится труднее, и Марта падает на колени. Ладони окрашиваются бурым. Девочка вздрагивает – руки будто в крови. Она беспомощно оглядывается. Хребет заворачивается, как хвост змеи, и тянется за горизонт. Бубух... Бубух... Бубух... Теперь Марта уверена: это вздыхает гора. С очередным ударом каменного сердца змея дергает хвостом, сбрасывая ее.

Марта катится кубарем, уцепиться не за что, она кричит. Но крик не слышен. Марта прикрывает голову руками и ждет, когда все кончится.

Шшурр. Вжаххх...

Падение останавливается неожиданно – как и началось. Она разлепляет глаза, вокруг – столб пыли. Марта отплевывается, пробует встать. Коленки и ладони содраны, но это ерунда.

Пыль оседает – оказывается, она свалилась в какую-то яму. Марта закрывает рот ладонью, чтобы снова не закричать. Гора стала прозрачной, и теперь видно, как в толще скал плавает огромный младенец. Ребенок величиной с их дом! Это он дышит, а с ним и вся гора!

Она пятится, но бежать некуда. Младенец беспокойно ворочается в скале, и на прозрачном хрустале паутиной разрастаются трещины. Глаза у него закрыты, он машет руками и бьет гигантской ногой в паутину. Гора стонет, и в середине ямы – как раз там, где стоит Марта, разрастается вой. Кажется, миллион комаров носится вокруг ее головы. Марта отмахивается, но вой не прекращается. Он словно отталкивается от стен ямы и только усиливается.

А младенец остервенело лупит руками и ногами по хрустальной стенке. Марта замирает, сердце трепыхается как рыбешка. Она смотрит во все глаза и не верит, что это происходит с ней.

Нерушимая, вечная гора трещит, и сквозь трещины сочится прозрачная жидкость, которая моментально леденеет и осыпается сосульками. Марта замечает – младенец тускнеет! Выцветает как ткань на солнце. Его руки уже еле видны, постепенно исчезают ноги, туловище. Младенец открывает глаза – светлые, почти прозрачные. По-детски припухлое лицо теперь неуловимо кого-то напоминает.

–Дядя Максим?! – бормочет Марта.

Гора сотрясается последний раз, трещины прорываются, превращаются в жерло, оттуда выстреливает мощный поток. Марта закрывается руками, но разве от этого спрячешься. Поток воды подхватывает ее, крутит и... затвердевает, превращаясь в лед! Она кричит, и ее горло разрывает холод. Марта задыхается, затихает.

Открывает глаза. С отстраненным интересом отмечает – она внутри камня. Вмурована в скалу, где только что был младенец. «Вер-р-рни р-р-ребенка, – слышит Марта шепот со всех сторон, будто с ней говорит сама скала. – Найди камень!»

«Как?! – Марта заходится в немом крике. – Как мне это сделать?»

Скала не отвечает. Марта снова слышит треск. Что-то рушится, и ее куда-то выталкивает, несет...

Вокруг темень. Она лежит в своей кровати, ладонь правой руки крепко сжата. Кажется – там что-то есть. Она подносит руку к лицу, в ладони зажат белый с красными прожилками камень. Это невозможно увидеть в темноте, но она видит. И еще видит, как этот камень рассыпается в пыль, и та тонкой сверкающей струйкой устремляется вверх – к ненастоящей луне.

ГЛАВА 11. КИЕВ. АНТОН. ОБМАН ВСЕГДА ОТКРЫВАЕТСЯ

После звонка Палыча Антон сорвался ехать немедленно – раз и навсегда разобраться, какой, к чертовой бабушке, мерещится прорабу провал в стене. Но вдруг снова вспомнил про камень, который притащил домой года три назад. И вместо Татарки поехал на Подол. Не то чтобы он надеялся на помощь Оли... Хотя, по правде, надеялся!

Но дома все искрило от напряжения, вот-вот шарахнет разрядом. Оля с Асей заперлись на кухне, о чем-то шушукаясь и явно не собираясь посвящать его в свои секреты. Марта скучала в детской. Его любимая дочь, его терра инкогнита. Антон с трудом угадывал ход ее мыслей, она никогда не болтала с ним, не жаловалась и редко о чем-то просила. Он хотел бы больше ее чувствовать и понимать, как всегда хотел чувствовать и понимать Олю, и втайне верил, что с Мартой уж точно выйдет лучше, уж к этой маленькой женщине он найдет ключик. Но маленькая женщина, как и большая, оказалась заколдованной. Видимо, надо было искать не ключик, а чудовище с его садом и аленьким цветком. И он знал наверняка, чье лицо проступит за свалявшимися космами и клыкастым оскалом.

Камень он не нашел. Только беспорядок – перевернутая мебель, смятые ковры, расколовшаяся рама картины, гитара в распотрошенном чехле, гора немытой посуды на кухне, сброшенная как попало обувь в прихожей. Такой же беспорядок был написан на лицах домочадцев. Ладно, не хотят рассказывать, не надо. Но они ведь тоже искали камень. И еще он отчетливо понял, насколько опасен сейчас этот осколок Бог знает чего. Попытался поговорить с Мартой – как с инопланетянином пообщался. Что она услышала, что поняла?

На всякий случай Антон еще раз перерыл спальню, подсобку, коридор и даже ванную с туалетом, внеся свою лепту в дело хаоса. Конечно, ничего не нашел. Ушел из дома не прощаясь – стало интересно, заметит ли кто-то его отсутствие. Не заметили.

Вернувшись к воротам новостроя, переполненный яростным желанием все прекратить, Антон понимал еще меньше, чем утром, когда уходил оттуда.

Палыч был на редкость молчалив, все время крестился и бормотал под нос молитвы. У лестницы Антон заметил огарок свечи, расплывшееся пятно воска. Наверное, прораб таки вызвал батюшку, вяло подумал он, не имея сил сопротивляться тому, что раньше считал суеверием.

Заглянув в злополучную квартиру, Антон не ощутил ни ветра, ни холода. Но глядя на угол, где раньше прорастала насыпь, он подумал – уж лучше ветер. Части стены не было, вместо нее зияла дыра. Куда может вести дыра в стене третьего этажа? Правильно, в соседнее помещение или наружу. Провал в стене нового, только что отстроенного дома вел... Ну как бы это сказать... В какое-то средневековое подземелье. Узкая шахта, винтовая лестница. Охвативший поначалу Антона страх вдруг сменился любопытством. Почему он топчется на месте? Почему медлит? К собакам дурацкую нерешительность! Ему надо в эту шахту – там ответы на все вопросы!

– Начальник, ты не дури! Тише едешь, крепче спишь...

Слова Палыча долетали издалека и были совершенно ненужными. Прораб попытался его остановить, но Антон сбросил руку. Палыч упал. Или Антону показалось? Это не имело значения. Он вошел в провал, принялся подниматься по ступенькам. Или спускаться? Никогда ему не было так тяжело думать и передвигаться одновременно.

Он наступал на белую вату, и ошметки тумана мгновенно расползались из-под ног, будто спешили нажаловаться на обидчика. Срываясь с лестниц, они куда-то падали, Антону было безразлично – куда. Монотонная ходьба отгородила от него пространство, и он погрузился в прошлое. Долго не хотел вспоминать, не мог. И вдруг нахлынуло.

Старый новый год. Оля молча идет рядом, пиная сугробы, будто они в чем-то виноваты.Первый раз она согласилась пойти с ним на свидание. Первый! Он растерян и не знает, о чем говорить. Нет, он, конечно, говорит, но ведь его не слушают! Антон как на экзамене. И, кажется, с треском его проваливает. Он замолкает – беспомощный и жалкий. Надо задать какой-то умный вопрос. Антон готовился, он даже прочитал книгу этого альпиниста с непроизносимым именем и похожей на нож фамилией... Мессер... Месснер! Антон ничего не понял. Кроме того, что упрямый чудак с дурным характером взобрался на все восьмитысячники и выжил. Зачем это было делать? Кому в результате стало лучше? Но все это плохие вопросы. Оле они не понравятся.

– О чем ты думаешь? – наконец решается Антон.

Оля вскидывает голову. Серьезно смотрит в глаза и говорит:

– С Максом покончено. Давай встречаться...

Антон растерян. Он мечтал, он так хотел услышать эти слова. Но Оля произносит их буднично и устало, будто спрашивает который час. За этой фразой, долгожданной фразой ничего нет. Ничего, кроме отчаяния. Антон понимает, что с Максом не покончено. Он понимает, что Оля потом пожалеет о сказанном. По-хорошему, надо отказаться. Перестать писать, звонить. Уйти, дать ей подумать. Надо. Но он мямлит. Мямлит и врет:

– Жаль. Жаль, что с Максом так вышло. А встречаться давай, давно хотел тебе предложить.

Он говорит правильно. Так его научили на работе, первой работе, которой он очень гордится. Так он привык общаться с клиентами. Его слова звучат холодно и отчужденно ­– в них нет ни то что души, а даже элементарной сердечности. Сытый пес и тот теплее благодарит за кость...

Уже потом, на третьем свидании, он осмелится угостить Олю вином, и, разомлевшая от прогулки по морозу и выпивки, она сама поцелует его – в губы, агрессивно и страстно, чуть прикусывая язык – и, стараясь не думать, кто ее научил так целоваться, Антон запустит руки под свитер со снежинками, и ничего не соображая от прикосновения к разгоряченному телу, утонет, растает, поплывет в этом счастливом мареве. Они просидят в том кафе до самого закрытия, а потом продолжат у него дома. И он забудет это ледяное: «Давай встречаться», и Максово имя – как пожизненный приговор.

И будут встречи, и узнавание, и ссоры, и эта странная подруга Ася, и окажется, он не совсем безнадежен, он может что-то делать для Оли, помогать ей деньгами, возить к маме в Киев на взятой в кредит машине, просто слушать, когда не способен понять, обнимать, говорить ей на ухо какие-то глупости, ловить ее улыбку. А когда на нее находит тоска, уходить в тень. И не упрекая, возвращаться...

Он чувствует себя счастливым, пока Оля не говорит ему, что беременна. И снова за ее словами – холод и отчаяние. В мечтах в этот момент он танцует безумный танец восторга. А в реальности не может ни слова сказать, ни пошевелиться. Потому что на языке крутятся совсем неуместные слова. «Это его ребенок? Его?» – кричит все внутри Антона, но тот сдерживается. Хотя это бесполезно. Оля, кажется, все читает по его лицу. И молча уходит. Только на следующий день, он понимает, что наделал. Вернее, что должен был сделать и позорно не сделал. Даже если ребенок чужой, он не бросит Олю. Будет любить как своего. И точка.

– Прости!

Он вручает букет, за которым невысокая Оля может полностью спрятаться. Та без слов впускает, проводит на кухню, наливает чай. Садится напротив. Долго смотрит. Хотел бы он разгадать, что значит такой ее взгляд.

– Это девочка. Мы назовем ее Мартой.

Хорошо. Он согласен! На все согласен. И, главное, он прощен! Антон сжимает Олю в объятиях, сейчас задушит от радости...

Обман ведь всегда открывается, думает Антон, пакуя вещи для переезда в Киев. Ему предложили хорошую работу, надо ехать, но душа не на месте. Марте три года, Оля ни с кем не общается, только иногда заходит Ася. Она много читает неинтересных Антону книг, курит в подъезде, думая, что ее никто не видит, по ночам фрилансит (зачем? ведь он зарабатывает достаточно). Антон подолгу лежит в пустой постели, ждет жену, забывается коротким сном, просыпается, слышит мерное жужжание компа. Иногда ему кажется, она специально работает ночью – чтобы избежать близости. Время жарких поцелуев прошло. И крыльев за спиной после рождения Марты – тоже. Они будто сдулись оба. Он приходит с работы, в одиночестве ужинает, если, конечно, этот ужин находит. Оля с Мартой, как правило, отсутствуют. Оля водит ребенка на танцы, рисование, в какие-то японские школы раннего развития, они лепят на море из ракушек картины, складывают гербарии, купаются в холодной воде и бегают в ноябре босиком по клумбе. Все это здорово, но ему так хочется просто посидеть рядом с Мартой, подержать ее за руку, и пусть бы она бессвязно лепетала что-то, а он бы слушал и плыл от счастья. Но стоит Антону открыть дверь детской, как за спиной вырастает Оля:

– Ребенку надо спать...

– Ребенку рано вставать...

– Ребенок рисует...

– Ребенок устал...

Ребенок не твой – вот что за всем этим слышит Антон. И даже если твой, все равно не твой – отметает возможные возражения голос Оли в его голове. Это месть, понимает Антон и внутренне соглашается. Он – вор. А обман всегда открывается. Он украл чужую женщину, на что он вообще рассчитывал?..

Завтра они едут в Киев. Антон обрезает скотч, берется за новую коробку. Что должен сделать вор, чтобы украденное принадлежало ему по праву? Вернуть, подсказывает совесть. И ждать, когда отдадут по доброй воле.

Он полночи сидит над коробками и в конце концов решает – вернуть не сможет. Никогда. Ни за что. Уж лучше останется вором.

Коробки начинают шевелиться, что-то толкает их изнутри. Скотч рвется, лопается картон, и Антон видит, как сквозь щели прорастают ледяные шипы. Они ветвятся, и вокруг него плетется ледовая сеть. Коробки раскрываются как лепестки цветка – нет, там не вещи. Там месиво из его воспоминаний, белых камней с набухшими красными прожилками и склизких ошметков тумана. Сеть из льда растет, пробивая стены, пол, потолок. Комнаты, где он собирал вещи перед отъездом в Киев, больше нет. Он сидит на заснеженном пустыре, над ним серое небо, у самого уха хлопают крылья огромной птицы с лысой шеей.

– Давай встречаться! – говорит птица голосом Оли.

И впервые в этих перебранных миллион раз, как четки, словах он улавливает намек на теплоту. Оборачивается – только бы прикоснуться к крыльям...

Холодное и мокрое хлестнуло его по щеке.

– Возвращайся, начальник! Хватит уже мертвым Йориком прикидываться. Вам еще ту би или не ту би решать. Хлопцы ждут!

Антон открыл один глаз. Темень, по углам комнаты горят свечки. Холод вернулся. Хотя, может, это он не вернулся. Очнулся в лучшем мире, который забыли прогреть. И встретил там его ангел в виде Палыча. С другими хлопцами... тьфу, ангелами. Чтобы проводить... куда там всех мертвяков провожают...

Кряхтя, он присел, огляделся. Комната как комната. Рядом с Палычем кувалда. Проросших в стенах горных хребтов пока не видать. Только по-прежнему холодно.

– Вы у той клятый провал прыгнули, я тож разогнался, а он, падлюка, закрылся. – Палыч скривился, потер шишку на лбу.

– Ты хочешь сказать, – Антон поднялся, и, пошатываясь, стал посреди комнаты, – что провал исчез? А я? Ты меня видел?

– Та нет! – нетерпеливо отозвался Палыч с видом: объясняю вам, объясняю, и не в коня корм. – Сгинули вы в том провале. Я бегом за хлопцами – може, кувалдою пробьем, все одно хана той «Лолите». Хлопцы струхнули, кажут,[1] сами со своими чертяками договаривайтесь. Я вернулся, а вы разлеглись тут как на пляже, хиба[2] без шезлонга.

Антон похолодел. Ладно, потерять сознание, насмотреться мультиков. Но исчезнуть в стене – это уже «Матрица» какая-то! Пошатываясь, он спустился по лестнице. Обычной. Которую сам же проектировал. Вон из этого дома!

На улице было хорошо. Коты орали о любви и нагло, во весь свой единственный глаз, на них таращилась луна.

– Лампочки вкрутили? – спросил Антон.

– Так[3]. Или выкрутить? Меньше увидят... – справедливо заметил Палыч.

– Буду завтра пораньше. Стащите сюда обогреватели со всей стройки, если надо, купите. Деньги выдам. Это все, что мы можем сделать.

Ксения Эдуардовна советовала понять эти чертовы камни. Но чем больше он думал, тем меньше понимал. Выходило, что камни не просто экстренно размножались, пытаясь сохранить свою популяцию, которой якобы грозила опасность. Они пытались установить контакт, залезть в его голову. Чтобы что? Тоже хотели понять? Или занять. Занять свободное место, пустоту, которую он так и не сумел заполнить ничем, кроме ссор с Олей.

Не слушая Палыча, и даже не попрощавшись с ним, он сел в машину. Тот махнул рукой и, подволакивая ногу, вернулся к «Лолите». Посмотрел на нее сверху вниз, плюнул и поковылял к своей сторожке.

***

Дома он оказался уже ночью. Вернее, ранним утром. Будильник выдернул из тяжелого сна в семь. В воскресенье! Когда ж это закончится?!

Квартира звенела тишиной – Марта и Оля спали. Он тихо вышел из спальни, прихватив ворох вещей, прикрыл за собой дверь. Завтракать не стал, бутерброды собственного приготовления были тоскливой и неинтересной едой.

Галстук не хотел завязываться и хоть тресни. Рукава рубашки так и остались мятыми – утюг разглаживал одну сторону и попутно сминал другую. Антон глянул на часы, выругался и затолкал галстук в карман пиджака. Потом завяжет. Время поджимало.

На десять встреча – пристраивать девочку «Лолиту», а надо еще успеть доехать и успеть проверить. Что именно проверять, Антон пока не очень хорошо представлял.

Он вышел на лестничную клетку, оставив за спиной неуютную тишину разгромленной квартиры.

По глазам ударило слишком яркое солнце. Антон зажмурился. Во Киев дает! В воздухе безбожно пахнет весной – сгрести бы в охапку Олю и Марту, посадить бы в машину – и махнуть в Конча-Заспу, в музей Пирогово, нет, гораздо дальше – Польшу, Чехию... И чтобы дорога, и хором песни, и бродить по мощенным площадям, и пить кофе, и есть – не на бегу, потому что голодный, как пес, а просто так, в удовольствие, и говорить, и молчать с любимыми людьми рядом... С любимыми... Они для него любимые. А он кто для них?

Протискиваясь сквозь заставленный иномарками двор, он поравнялся со своим Мерсом. У машины, выгнув спину и недовольно дергая хвостом, шипела грязная белая кошка. Антон чертыхнулся. Достали коты! Особенно зимой – приходилось все время проверять колеса, а то и капот – заберутся погреться, заснут, а потом мучайся совестью, что ни за что ни про что живность задавил.

Он с сожалением посмотрел на рукава белой рубашки, на часы – и присел на корточки, запустив руку над колесом. Пальцы коснулись чего-то влажного, похожего на пух. Антон отскочил, посмотрел на руку – что это было? Подсветив мобильником, опустился на колени в костюмных брюках, на сей раз просто заглянув. На колесе свивался в клубень какой-то беловатый, похожий на туман, сгусток. Встал, посмотрел на кошку. Та снова дернула хвостом и внимательно глянула на него – мол, я ж говорила!

Вспомнилось вчерашнее видение. Туман расползался из-под ног, падал в шахту... Так не должно быть, не может. И тем не менее, он видел это четче, чем лицо Оли последнюю неделю.

Антон достал из багажника скребок, который забыл выложить еще с зимы, и сбросил извивающийся клубок на землю. Ошметки тумана расползлись по двору, он так и не уследил, куда. Кошка уселась и как ни в чем не бывало принялась умываться. Он шикнул на нее, та с чувством оскорбленного достоинства отошла к бордюру. Антон сел за руль – его девочка, его «Лолита» заждалась. Непросто ему с женщинами, да...

Дороги были пустыми, и Антон почти жалел, что нет повода опоздать. Меньше всего сейчас хотелось встречаться с покупателями. Каждый раз, когда останавливался на светофорах и посматривал в окно, замечал косяк крупных птиц в небе. Серые, слегка дрожащие силуэты. Птицы летели с той же скоростью, как ехал Мерс, и его нервному, невыспавшемуся воображению это казалось слежкой.

К «Лолите» на свидание он приехал разбитый и с мрачными мыслями. Не дожидаясь Палыча, взлетел на третий этаж, вломился в двушку – комната была чистой и прогретой до турецкого лета. Антон облегченно выдохнул.

На всякий случай с пристрастием изучил углы и «раздвижную» стену. Не нашел ничего, кроме тонкой, едва видной веточки трещины, и тщательно задраенного угла. Пожалуй, для новостроя без отделки – даже слишком чисто.

У ворот взвизгнули тормоза. Антон выглянул в окно: два Бентли, один Феррари. Палыч – в целых кроссовках и незаношенном свитере, без кепки, с тщательно зачесанными жидкими волосами – чинно открывал ворота, стараясь не смотреть в глаза «серьезным людям». А те выглядели внушительно – все как один в черных костюмах, короткостриженые, с глубоко посаженными глазами под нависшими веками, мясистыми носами и неулыбчивыми лицами. Рубашки на выдающихся круглых животах расходились, пуговицы плохо держали такое богатство.

Антон щелкнул языком и спустился вниз. Раньше сядешь, меньше расскажешь, как говорил Палыч.

– Фархат Алимович...

– Райхан Садыкович...

– Саламат Азизович...

– Кадыр Хайратович...

Антон кивал, жал руки, улыбался. А что оставалось делать – имена он все равно не запомнит. Хотя, может, зря улыбался. Его собеседники оставались серьезными, как мавзолей.

– Антон Семенович, – наконец представился он, жалея, что сам не какой-нибудь Талиб или Хайрат. Возможно, это бы наладило общение. Раз уж кальян не научился курить.

Клиенты разбрелись по участку, что-то оживленно обсуждая на своем быстром татарском, шкрябая стены и едва не пробуя штукатурку на вкус. Кто-то (Азиз Саламатович, Фархат Садыкович?) указал на фундамент. Вся компания согласно закивала и направилась к Антону.

– Дорогой, покажи план, а? Подвал крепкий нужен. Без подвала не возьмем! – сурово завершил Хайрат Фархатович. Наверное, это был он.

Подвал? Подвал! Да плевое дело! Антон метнулся к сторожке Палыча, выудил из портфеля подготовленные заранее документы. Вот он, план!

Клиенты слюнили смуглые пальцы, долго водили по бумагам, листали документы. Наконец по очереди закивали. Мол, устраивает. Поехали дальше!

Поехали так поехали. Антона охватило неестественное веселье, начала кружиться голова. Приближался момент истины!

Притихший и наутюженный Палыч заковылял вперед, включил лампы. От удушливой жары выступил пот. Татары распустили галстуки, снова затараторили. И первый раз за встречу улыбнулись. Вот это да, им так нравятся тропики?

Внимательно изучив подвал, обнюхав и прощупав углы, компания поднялась на первый этаж, потом на второй. Там проверка повторилась.

Третий.

Антона разбирал хохот. Он уже представил лица «серьезных людей», когда они увидят пробуравивший стену горный хребет, и он тоном Ксении Эдуардовны примется рассказывать, мол, так и так, колония камней сражается за свое выживание, в природе и не такое бывает, берите, как есть, не пожалеете, а то хуже будет.

Увлекшись сценами разоблачений, Антон не заметил, как клиенты добрались до шестого. И даже успели взять в оборот Палыча. Тот соловьем заливался, нахваливал свою работу.

– Я ж как для себя! Хлопцы, дывы[4] на ту кладку! Ривнэсэнька-ривнэсэнька[5], как ноги Тины Тернер!

Хлопцы смотрели, кивали и, наверное, вспоминали ноги. А, может, не только ноги.

Наконец Антон расслабился. Все ж хорошо. Ну, были проблемы, решили их. Клиентам нравится – раз везде нос суют, значит собираются покупать.

Они полюбовались видом на Подол, перебросились парой любезных фраз. Губы татар растянулись в улыбках, не касаясь глаз. Ну и ладно. Он не в обиде. На сделках никто никому ничего не должен – кроме денег и товара.

Спускались неторопливо. Антон насвистывал мелодию из «Наутилуса», а слова отдавались эхом в голове:

...Если ты пьешь с ворами,

Опасайся за свой кошелек,

И если ты ходишь по грязной дороге,

ты не можешь не выпачкать ног...

Кто-то задал вопрос. Саламат Садыкович? Райхан Азизович? Неважно. Палыч ответит. Все покосились на Антона. Он прокашлялся. Что, в чем дело? И вдруг ощутил: с лестницы дул пронизывающий ледяной ветер. Сквозь потолок потекла вода, тут же застывая огромными сосульками.

– В доме течь? – серьезно спросил Райхан Садыкович, запахивая полы пиджака.

– Нет, – начал Антон и, едва справляясь с порывами ветра, выдавил: – То есть, да... Понимаете, мы...

Придумать что-то правдоподобное он не успел. Кладка стен затряслась мелкой дрожью, будто «Лолита» замерзла и совершенно по-человечески собралась чихнуть. Тоже трясясь от холода, Антон увидел, как выгибаются и пузырятся стены и, прорывая кирпич, словно лист картона, сквозь него протискивается скальный склон. Исказилось лицо Палыча, ветер сдул зачесанные на бок волосы, и у прораба оголилась лысина. Татары переглянулись, открыли рты и оттуда медленно стали выплывать слова, которые Антон все никак не мог расслышать. А потом кадр будто промотали в ускоренном режиме – и все скопом рванули к лестнице. Антон и не подозревал, что мужчины с внушительными животами могут так быстро бегать. Даже Палыч перестал подволакивать ногу и пролетал по три ступени за раз. Пытаясь сохранить «хорошую мину при плохой войне» – вот же прилипчивый лексикон прораба – он нарочито не спешил. А куда, собственно, спешить? К неприятному разговору он в любом случае успеет.

Выходя из подъезда, Антон почувствовал, как за шиворот тонкой струйкой высыпалась штукатурка. Он поднял голову – кроша отделку в пыль, весь фасад облепили бесформенные выступы скал. Дом будто оброс каменными фурункулами.

Татары заскочили в свои бентли-феррари и отогнали их на пару кварталов. Во дворе, задрав головы, остались стоять четверо – Палыч, пара рабочих и Антон.

На уровне третьего этажа стены принялись выгибаться и набухать – вот-вот треснут! Дом окутала пелена штукатурной взвеси, а округу – дикий скрежет и гул, казалось, он шел из недр самой земли.

Когда от пыли стали слезиться глаза, Антон опустил голову, отступил, уперся спиной в решетку забора.

– Э, дорогой, нехорошо так поступать с честными людьми. Шарик, знаешь, он маленький. Сегодня ты кого-то, завтра кто-то тебя, – Райхан Садыкович (он наконец запомнил голос!) дышал прямо в ухо с той стороны ограды.

– Я, – начал было Антон, по привычке собираясь оправдываться и врать. Но бросил быстрый взгляд на «Лолиту» и передумал. – Я знаю, – наконец сказал он. – Извините...

Глупо, как глупо. Он же не в школе. Кому нужно это «извините»? Его имя, считай, в черном списке. А еще с шефом беседы не было.

Он оглянулся. И увидел затянутую в дорогую ткань костюма спину Райхана. Тот шел, как большой медведь, переваливаясь с ноги на ногу.

Обман всегда открывается, который раз за день подумал Антон. Как же надоело нести этот груз столько лет. Следующий разговор с шефом будет последним! Он напишет заявление об уходе!

«А Марта? – встрепенулся Антон. – Где ты достанешь деньги, чтобы помочь дочери? Алеев выгонит, на работу не возьмет никто».

Антон сполз по ограде, сел в пыль. И долго смотрел, как бестолково бегает по двору с зажженной свечой Палыч, и слушал стоны «Лолиты» – у нее, бедняги, тоже никак не ладилась жизнь.

[1] Говорят (укр)

[2] Только (укр)

[3] Да (укр)

[4] Смотри (укр)

[5] Ровненькая-ровненькая (укр)

ГЛАВА 12. КИЕВ. ШАМАН. ТАТАРКА И ЕЕ ТАТАРЫ

– Живы, Сергей Евгеньевич? – Шаман еле ворочал языком.

В ответ он услышал нечленораздельное мычание.

Тело ломило, в голове стреляло от каждой мысли, ноги никак не могли оторвать задницу от земли.

Перед глазами все еще плыло марево, в ушах звенели крики детей тумана, но они явно вернулись в свой, родной мир – в ночь, к бесстыжей голой луне и к ленивому перелаю собак. На Татарке было спокойно и благостно.

– Какого там оказалась мечеть? – прохрипел Сергей, помогая Кириллу подняться.

Наверное, он хотел спросить совсем другое. Жив ли Макс? То был он сам или его двойник? И может ли вообще туман лепить такие реальные двойники живых, не погибших в Трещине?

– Помните отрывок из брошюры... был у них какой-то акаташ...

– Акташ, – поправил Сергей и устремился в сторону гаражей, к выходу на дорогу.

– Да, акташ, точно – священный камень из Мекки. Он же указывает на погребение предков. – Кириллу приходилось бежать за Сергеем, тот целеустремленно куда-то шел. – Так вот, подумайте сами: Татарка, мечеть и одновременно старинное кладбище – это непростое место. Наверное, здесь связь с их камнями куда сильнее.

Выйдя на дорогу, Сергей потянул Шамана вглубь поселка.

– Вы смеялись, а камни точно мстят. Мечеть мечетью, но тот новострой Трещине явно не нравится. Думаю, Максим как-то с этим тоже связан... Кстати, куда мы идем?

Сергей лишь мотнул головой и только ускорил шаг. Что-то не так. Он сам не свой. Хотя отчего ему быть своим? Увидеть двойника близкого человека – то еще потрясение. Шаман это знал наверняка.

Они вышли на Лукьяновскую, впереди показался минарет. Сергей решил сверить карту местности?

Пройдя мимо резных ворот, от нечего делать рассматривая подсвеченные луной окрестности, Кирилл узнал новострой. Обычный дом. Шпаклевка еще свежая, леса не убрали, строительный мусор по двору валяется. Он засмотрелся и не заметил, как Сергей остановился. И не доходя до мечети, принялся ее обходить по кругу. Шаман поспешил следом.

Под хрупким звездным куполом – ровно между новостроем и мечетью – раскинулось мусульманское кладбище – крестов нет, лишь надгробные камни.

Сергей шумно вздохнул, будто решаясь на роковой прыжок, и двинулся по заросшей тропе между могил. Арабская вязь чередовалась с кириллицей, татарские имена и отчества – со славянскими фамилиями. Без фотографий памятники казались чужими и безликими. Но Сергей вроде бы знал, куда шел.

Он открыл оградку с полумесяцами на пиках и опустился на колени меж двух могил. Мужское и женское имя были написаны кириллицей. Муж и жена, удивился Шаман. Но не родители же.

– Исмаил, прости... Гульнара, прости... Ох, ты ж… – шептал Сергей, – я не понимал, что делаю.

И вот тут Кирилла пробрал холодный пот. Это было страшнее, чем наблюдать, как туман надевает личину близкого друга или как Трещина растит в своих недрах мечеть. Он привык доверять Сергею. Привык, что Сергей стоит за спиной, что он сильнее, что прикроет, когда уже ничего не сработает, не поможет. А сейчас почувствовал: замыкающий теперь он. Нет никакой группы, нет старших, нет ведущих. Есть только он. И ответственность за всех тоже на нем. Свобода – слишком страшная штука. «Нет ничего, кроме тебя, а ты только мысль, блуждающая мысль, бесцельная мысль, бездомная мысль, потерявшаяся в вечном пространстве». Так говорил номер сорок четвертый, герой Марка Твена. Кирилл всегда чувствовал родство с этими словами из последней повести Твена, тот так и не успел закончить «Таинственного незнакомца». Писатель стоял на грани и, наверное, видел больше. И потому Шаман так любил повесть. С ее страниц дул нездешний сквозняк и заставлял понимать то, что понимать не хотелось. Это очень напоминало Трещину.

– Кто это? – наконец решился спросить Кирилл.

– Мой друг... и... – губы Сергея задрожали, – его дочь... Он подарил мне варган... А Гульнара... она... Я ее знал еще до рождения Максима.

Старая любовная история. Вот так дела!

Сергей сморгнул, шмыгнул носом.

– Я расплачиваюсь, Кирилл... Уже ничего не изменить.

Шаман понимал, что у Сергея шок, вылезли секреты, которые тому надоело носить в себе, но Максима они так не найдут. А действовать надо быстро. Завтра Трещина сожрет пол-Киева и тогда уже точно ничего не изменишь.

– Есть идея, – бодро заявил Шаман, не узнавая свой голос. – Предлагаю караулить под Олиным домом. Раз Макса нет в Трещине, на Татарке, он будет околачиваться рядом с Хельги.

Сергей посмотрел на него так, будто Шаман предложил поехать на курорт искупаться в море. Ничего, перетерпит. Лишь бы увести друга с кладбища, подальше от могил и воспоминаний, которые связывают того по рукам и ногам. А потом они поговорят.

Он помог Сергею подняться с колен и потянул к дороге. Тот покорно пошел следом. И уже, почти догнав, сказал в спину:

– Я предал ее, понимаешь? Мне доверяли, а я подвел. Трещина, она сначала открывается в сердце. А потом туда затягивает все остальное.

–– Тогда выходит, что все люди, попавшие в Трещину, негодяи? – отмахнулся Кирилл.

– Не знаю, – сказал Сергей, – но с сердцем у них точно что-то не так.

Шаман не стал спорить. Может, сказывалась усталость. А, может... Ведь он тоже об этом думал: о Трещине и проблемах с сердцем. Но так и не решился сделать вывод. Прохладный ночной воздух забрался под куртку, и Кирилл почувствовал, что насквозь промерз.

– Исмаил говорил, что акташ время от времени просыпается. И людей выворачивает наизнанку. Но тогда я еще ничего не знал о Трещине. Мне просто нравилась его дочь.

Гульнара. Красивое имя. Что же с ней случилось? Шаман не решился задать вопрос, а Сергей потерял охоту к разговору.

***

Взвизгнул тормозами полуночный стритрейсер, загоготала в соседнем дворе пьяная компания, хулиган-ветер набросился на одинокую липу и принялся грубо перебирать листья, словно волосы рвать.

Они с Сергеем пристроились на старых ящиках в арке пропахшего кошками подъезда. Отсюда хорошо просматривался – насколько это вообще возможно ночью – изгибавшийся змеей, узкий и длинный двор. Под окнами – крошечные палисадники, а у плохих садовников вместо цветов – машины. Каким-то образом сюда в два ряда помещались даже джипы.

Очень хотелось зеленого чаю. И еще – в медитацию, в размышления, в книги. В жизнь и ее волнения – не хотелось. Но приходилось.

По дороге к Олиному дому Шаман отметил, что часто спотыкается. Раз отбросил в сторону тушку голубя, другой. На третий присмотрелся –выпотрошенная до хребта птица. Кошки или собаки спрятали бы добычу, а этих жадно обглодал какой-то халк прямо на месте. А дальше – все страньше и страньше. Они обнаружили еще с пять до костей обглоданных кошачьих трупов. Переглянулись.

– Вы думаете о том же?

Сергей кивнул.

– Дети тумана, – коротко ответил он. – Они голодные.

– В Трещине мы не видели их объедков, – заметил Шаман.

– А ты знаешь, что они ели в Трещине? Может, эти твари жрут камни, или какую-то невидимую живность, или наш страх.

– Но точно не кошек.

– Приспособились к новому рациону. – Сергей сплюнул и пнул водосточную трубу.

Оттуда вывалились сплетенные в клубень ошметки тумана.

Ящик, на котором сидел Шаман, был сбит плохо, все время шатался, и грозился развалиться. Как, впрочем, и его идея караулить Максима у Оли. Никто не гарантировал, что если он придет, это случится именно сегодня.

Его мысли нарушил торопливый стук каблучков. Они с Сергеем подскочили с ящиков и вжались в стену. За шиворот посыпалась штукатурка и паутина.

Что разглядишь в темном подъезде? Немного, конечно. Но Олю Кирилл узнал. Каким-то восемьдесят первым чувством. И сразу начал переживать – ходила на свидание с Максом? А куда ей ходить по ночам при живом-то муже. Так и думал – не выдержит! Шаман с трудом подавил желание схватить Хельги за руку и немедленно расспросить. Вернее, допросить.

Оглянулся на Сергея. Тот приложил палец к губам.

Они подождали, пока в глубине двора затихнет стук каблучков. Услышали отдаленный разговор. Женский голос и... детский? Точно не мужской. Хорошо.

– Может, придет следом? – прошептал Сергей.

Шаман покачал головой. Это было бы слишком просто. Кажется, они прощелкали свой шанс. Он опустился на ящик. И тут же подскочил.

По двору к подъезду шел мужчина. Шаркающая походка, всклоченные волосы. Бомж возвращается за своим гарнитуром из ящиков? Сергей узнал человека первым:

– Максим, – приглушенно прорычал он и бросился мятущейся фигуре наперерез.

– Ох ты ж... – Сергей в сердцах тряхнул Макса.

Обнялись. Молча постояли.

Похудевший Мюнх стал похож на героев Достоевского. А взгляд осмысленный. Пока.

Макс не пытался сбежать, но Шаман чувствовал напряжение друга – его спину, руки, ноги сковал невидимый панцирь. Когда он вспоминал, что Максим слинял, подставив их всех, Кирилл четко знал, что скажет. Отчитает, как минимум. А то и пригрозит. Но сейчас Макса впору было только пожалеть. Друг еле держался на ногах и, казалось, не возражал, чтобы его кто-то нашел.

– Давно был там? – по-деловому спросил Шаман, пытаясь скрыть внезапно нахлынувшее смущение.

– Не был. Давно не был, – Макс запустил руку в волосы, и Шаман невольно улыбнулся. Вот это уже его Мюнх, прежний, с которым они ходили в одной связке и пели под Карловым мостом!

– Как выдерживаешь? – спросил Сергей.

– Мне дали отсрочку, – невесело хохотнул Максим. – И я пытаюсь ее использовать по назначению.

– Секс, драгс энд рок-н-ролл? – съязвил Шаман.

– Ганс энд роузес, – буркнул Макс, пытаясь выглядеть серьезным.

Странно притихший Сергей стоял в стороне. Быстро смаргивал и сжимал тонкие губы, которые его не слушались и все равно дрожали.

Кровавый глаз рассветного солнца безразлично таращился в окно. Они сидели на полу, опершись о сидушку дивана, и ели шпроты прямо из консервной банки. Скатертью служила газета с россыпью хлебных крошек. На рецептах народных целителей, как вывести бородавки и увеличить грудь, вольготно расплылось жирное пятно.

Сергей опустил пустую банку на газету, аккуратно пристроил рядом вилку.

– Сынок, есть разговор. Ты ведь знаешь, о чем мы хотим спросить.

– Что делать и кто виноват? – хмыкнул Макс.

– И это тоже, – невозмутимо ответил Сергей. – Ты, может, не заметил, но в городе стартовал армагеддон. Дети тумана шастают сюда как на пикник, на улицах из асфальта растут скалы. Это случилось за последние несколько дней, а месяц назад ты перестал выходить на связь. Только не говори мне про совпадения! – Сергей повысил голос.

– Да, я кое-что сделал. Сам. Пока все сложили руки и ждали конца! – Макс ощерился, как загнанный в угол зверь. Худой, облезлый, с запавшим животом и торчащими ребрами.

– А это не конец? – спокойно поинтересовался Шаман.

Макс пропустил реплику мимо ушей. За окном жалобно пропели тормоза ранней маршрутки. Город просыпался.

– Не могу всего сказать, хоть режьте, – наконец глухо отозвался Макс. – Я понял, почему пропадают люди в Трещине. Понял, откуда берутся туры. Я... почти вернулся с того света. И еще не до конца понял, как. Если уйду в Трещину, скорее всего, с концами. С каждым днем сопротивляться становится все тяжелее. Мне нужна помощь.

– Ты украл тур? Я видел пустое гнездо, – заметил Сергей.

– Тур? Нет!

– Не ври!

– Клянусь моей треуголкой, нет!

– Нашел чем клясться, – проворчал Сергей, отодвигая газетный «стол» и поднимаясь. – Тогда кто это был?

– Не знаю. Точно не я.

– Не верю! – заключил Сергей, собрал газету с грязными банками и пошлепал на кухню.

– Мюнх, ты чего юлишь? Нам надо понимать, что к чему, иначе – как тебе помочь? – вклинился Шаман.

– Да не крал я тур! – обозлился Максим. – И вообще идея дурацкая. Кому такое придет в голову?

– Ты – единственный кандидат... Ладно. Так что делать?

Кирилл вдруг подумал, что Макс может быть болен, и зря они затеяли этот допрос. Не супергерой же он в самом деле, чтобы вывернуть наизнанку всю Трещину. Вдруг у той сейчас какой-то новый цикл чего-то там начался. А Макс... Чувствительная натура, психический срыв. Потому Сергей так беспокоился – знал о болезни, но не хотел афишировать.

– Мне надо увидеть Олю. Наедине. – Максим в упор посмотрел на Шамана. Тот не выдержал, отвел глаза. Стало стыдно за свои мысли.

– Я не псих. И я... не сделаю ей больно. Просто так надо.

– Не сделаешь больно, а что сделаешь? – внезапно разозлился Шаман. – Что было, то было, хватит девочке голову морочить!

Куда его несет? Где годами выработанная сдержанность и легкое презрение к этому неумело сделанному колесу Сансары? Взрослые люди, разберутся сами. Так не должно быть, тихо пискнула совесть. Слишком глупо они расстались – когда еще можно было что-то поменять. Вот с Катей уже ничего не попишешь. Пропал человек – и не к кому возвращаться.

– Это не то, что ты думаешь. Трудно объяснить, – Макс посмотрел в потолок. – Без нее не смогу пройти до конца.

– И до какого конца ты собрался идти? – насторожился Шаман.

Максим усмехнулся.

– Пока что собрался лечь спать. Я вымотался. Надеюсь, Трещина не нагонит меня во сне. Но если буду метаться, бредить – сразу буди!

– Идет! – Кирилл похлопал друга по плечу, обнял – впервые с момента встречи.

Спящий Макс его пугал гораздо меньше убегающего. И требующего свидания с Олей. И навсегда уходящего в Трещину.

Им всем нужна передышка.

***

Отдыхать при всем желании не получалось. Дон Хуан поставил бы ему «неуд» по ничегонеделанию и был бы абсолютно прав. И зачет по контролируемой глупости он бы тоже не сдал индейскому магу. Глупость так и норовила вырваться из-под контроля и удрать куда подальше.

Кирилл бродил по захламленному коридору, заглядывая то в гостиную, то в спальню, где на широченной кровати спал, подогнув ноги к животу, Максим. В гостиной, раскинувшись на диване морской звездой, храпел Сергей.

Он наскреб остатки пуэр, заварил чифир крайней крепости и продолжил променад по квартире. Так легче думалось. Аромат древесной коры, чернослива, орехов и сухофруктов, казалось, мерил шагами комнаты вслед за ним. Шаман цокнул языком. Хороший чай, настоящий. Поддельный пуэр пах бы рыбой.

Выплывший в Трещине дом, построенный недалеко от мечети. Татарские легенды о реликтовых камнях. Несчастливая юношеская любовь к Гульнаре. Татарский варган, который все время носил или Сергей, или Макс. И в то же время – древние легенды об алатырь камне, расположенном посреди моря-океана под охраной змеи Гарафены и птицы Гаганы. И киевская легенда о Кирило Кожемяке, якобы поборовшем змея прямо на месте современной Воздвиженки или древнего урочища Гончары-Кожемяки. И змей как символическое изображение татарских кочевников. Был ведь легендарный Тугарин Змей...

Из комнаты Макса послышалось бормотание, и Шаман бросился к кровати. Наверное, показалось. Друг размеренно дышал, не размыкая позы эмбриона.

И если сложить все воедино, раздумывал дальше Кирилл, получается дикая, но в своей дикости логичная картина. Трещина существовала испокон веков. Какие-то отголоски знаний о ней отразились в легендах разных народов. Для славян – это был алатырь камень. Для татар – акташ. И кто знает, что за ангел принес камень из рая. Возможно, обычный путешественник. И рай был не раем, а Трещиной. Но суть не менялась. Каким-то образом татары сохранили способы самостоятельно открывать двери в Трещину и управлять переходами. Когда они поселились на том месте, которое теперь зовется Татаркой, оно постепенно обросло входами-выходами и границы между реальным миром и Трещиной стали стираться. Эта и так слишком тонкая мембрана окончательно прорвалась, когда Максим, догадавшись сам или получив намек от Сергея, подкрутил что-то в «настройках» Трещины. Сергей явно знал больше, чем говорил. Узнал от своего татарского друга Исмаила – и как-то навредил этим его же дочери... Мда...

Макс говорил, он понял, почему в Трещине пропадают люди и откуда там берутся туры. И это беспокоило Кирилла больше, чем недавно вылупившаяся «теория всего». Тут думать и думать. Пока никаких версий – даже диких – не было.

Занавески в берлоге Сергея отсутствовали, и солнечные лучи, как воришки, шарили по полу, дивану, по остаткам газетного стола и лицам спящих. Рериховский сфинкс прятался в тени, безучастно и чуть брезгливо наблюдая за происходящим. Рерих, Гималаи – закрутилось в голове Кирилла. Гималаи... Тибет... Горы с именами богов. Эверест – Джомолунгма, Мать всех богов, Мачапучаре – обитель Шивы, Чо-Ойю – Богиня бирюзы, Аннапурна – Мать трех миров, Богиня изобилия, Нангапарбат – гора богов, Манаслу – гора духов, закрытая для восхождения священная гора Кайлас... Упрямые люди научились штурмовать даже сложные горы. Но ведь это гора позволяет им дойти до вершины. Безжизненная ледовая пустыня, сносящие с ног ветра, голые острые скалы, пена лавин – не Земля, уже другая планета. Или другой мир? Сергей как-то рассказывал, что Джомолунгма – зеркальна. Огромный каменный конус под восьмитысячником уходит вглубь мантии пиком вниз более чем на сорок тысяч метров.

Сделав очередной вираж по коридору, Шаман заглянул на кухню. Сел за обшарпанный с углов стол, откинулся на спинку старого уголка. Неплохо бы поспать, но, во-первых, он обещал Мюнху покараулить, а, во-вторых... Что-то важное ускользало от понимания, не давало расслабиться, заставляя мысли плясать бесконечную джигу. Кстати, как там Джига? Надо узнать у Оли. Если и ее затянуло в Трещину...

Он погладил стертый угол столешницы, пальцы зацепили пульт. Кирилл безразлично глянул на пыльный экран телека, вздохнул и включил зомбоящик. Дома он такого барахла не держал – зачем посредники, если есть книги? – но сейчас в ход шло все, любая подсказка могла спасти чьи-то судьбы. Сбавив громкость на минимум, он принялся листать каналы.

– Произошел акт вандализма на татарском кладбище близ мечети Ар-Рахма, – бойко, будто объявляя о распродаже кастрюль, сказала дикторша. – Наш корреспондент сообщает, что почти все надгробные камни бесследно уничтожены. По словам муллы, ночевавшего в мечети близ кладбища, он не слышал никаких подозрительных звуков. Злоумышленники оказались не только бесшумными, как ниндзя, но и хорошо подготовлены технически. Пока не удалось установить, каким инструментом были сняты камни. Исследования продолжаются...

Дикторша отложила лист и перешла к следующей новости.

Шаман выключил телевизор и аккуратно положил пульт на стол. В который раз посмотрел на обшарпанный угол столешницы. И, собравшись с силами, поднялся.

Надо будить Макса. И чем скорей, тем лучше.

ГЛАВА 13. КИЕВ. ОЛЬГА. РЕАЛЬНЕЕ НЕ БЫВАЕТ

Ольга проснулась поздно. Она лежала в кровати одна: несчастная и счастливая.

Мерно капал на кухне кран, в окно билась ветка, а на задворках сознания суетливый Томас кричал во все горло:

– Фрау Марта, у нас беда: барон воскрес! Будут неприятности!

Сколько они не виделись, вспоминала Ольга, глядя, как преломляется солнечный луч в хрустальной подвеске люстры. Марте восемь. Значит, девять лет. И что изменилось за это время? Все. И ничего.

До сих пор не верилось, что Марта говорила с Максом. Будто две далекие галактики схлестнулись друг с другом. Что бы ни советовал Шаман, она должна увидеть Максима. Может, тогда что-то прояснится. Хоть что-то хоть в чем-то.

Антон поздно пришел и рано ушел. Любовница? Вряд ли. Муж слишком нерешительный. А если все-таки любовница? Будет ли она жалеть? Возможно. Но сейчас нет смысла об этом думать.

Ольга встала, поежилась, накинула на плечи халат и открыла настежь окно. Достала из тумбочки непочатую пачку сигарет, чиркнула зажигалкой. Она слишком долго сдерживалась. Пусть ветер выдует из этой спальни все ее попытки быть правильной женой. И унесет вместе с дымом. Она сделала затяжку и сразу почувствовала себя уверенней.

В детской было тихо – хороший знак – значит, Марта спала без кошмаров. Ольга почувствовала, как потихоньку расправляется внутренняя пружина. Она все плотнее сжималась с тех пор, как Ольга дала себе обещание. Можно подумать, отказалась от гор. Что здесь такого? А ничего. Первое время она этого не осознавала. Был Антон, новая жизнь, свидания, родилась Марта. Она чувствовала себя не то чтобы счастливой, но устроенной, занятой. Ольга обожала дочь, Марта была ее светом, ее смыслом, ее жизнью. Со временем что-то сломалось, и на первый план вышло недовольство. Она все чаще вспоминала горы, выезды и восхождения, друзей. Это непередаваемое ощущение вершины – когда у ног вся Земля, песни в базовом лагере, отдых, который честно заслужен, отработан, и особый дух, объединяющий всех сидящих у одного костра. Дороги, бесконечные километры дороги впереди. И горизонт, за который она никогда не заглянет. Раз предложив выехать с палаткой за город и увидев лицо Антона, она больше не поднимала эту тему. Он не понимает ее. И никогда не поймет. А возвращаться к горам Ольга боялась. Суеверие? Пусть. Какая разница, как называется то, что однажды спасло жизнь Максу. Она не станет рисковать.

Закрыв окно, Ольга вышла в коридор, смыла окурок в унитаз. Авось Антон не заметит, а то ей достанется.

Заглянула в детскую – Марта тихо посапывала, часы со свинкой Пеппой отсчитывали удары. Сегодня воскресенье. Можно не спешить в школу. Но и дома ребенка одного не оставишь. Иди знай, что взбредет ей в голову. Вчера они и так здорово рисковали. Асю просить Ольга тоже не решалась. Она ей доверяла, конечно, но исповедь подруги показалась, мягко говоря, странной. Да, Шаман все объяснил про Трещину. А если это какой-то наркотик, который дает похожие галлюцинации? Люди под ЛСД и не такое увидят.

«Одинокая связка, ты летаешь высоко», – захрипел телефон голосом Овчинникова. Ася!

Как издевается, хмыкнула Ольга.

– Олька, ты как? Как Марта? – непривычно тихим голосом пролепетала Ася.

– Хорошо. Насколько вообще может быть хорошо в этом дурдоме. Марта спит, я курю.

– Во даешь, подруга, – Ася хохотнула без особого задора. – Слушай, у меня тут трабл. Отключаюсь постоянно, как после дозы. Ты только не думай, я ни-ни. В том-то вся фигня. Звонили какие-то мужики, требовали кое-что...

Ольгу пробрал холодный пот, в висках застучало.

– Что требовали? Какие мужики?

– Бредятину несли. Типа у меня есть чужая вещь, если не отдам, они...

На том конце послышался дверной звонок. Шлепанье тапок. Ключ провернулся в замке.

– Какого хрена вам тут надо? – удивленный окрик Аси.

Говор с акцентом. Мужской уверенный голос. Отбой.

Ольга посмотрела на трубку, будто та могла что-то рассказать. Попробовала перенабрать Асю. Занято.

Она лихорадочно пролистала список. Нашла сообщение, сделала вызов. Долго, невыносимо долго тишину нарушало ее неровное дыхание и длинные гудки. А потом она услышала тихое:

– Наконец-то!

Родной голос. Ольгу бросило в дрожь.

– Нужна твоя помощь. У Джиги беда. Приезжай к ней, сейчас же! Спаская 22, квартира 7. И дождись меня!

– Понял, – моментально отреагировал Макс и нажал отбой.

***

Скрипнули петли незапертой двери. Жалобно и протяжно – будто собака скулила за хозяином.

Ольга отдышалась и крепче сжала руку Марты, все никак не решаясь переступить порог. И в который раз кляня себя, что не оставила ребенка дома. Хотя выбора у нее по сути и не было. Предоставить Марту самой себе – все равно, что дать щенку играть динамитом. Лучше уж так – рядом.

– Мам, – протянула дочь, – снова дует холодным.

Ольга вздрогнула. Неужели приступ?

В недрах квартиры что-то громко грюкнуло – упал тяжелый предмет? Тело?

Надо решаться!

Распахнув дверь, Ольга переступила порог, осмотрелась, напрягла руку. Марта хотела только бежать вперед, приходилось ее удерживать.

По киевским меркам улица Спаская находилась в двух шагах от их дома, но пришлось разбудить Марту, всунуть ей пару ложек творога и заставить проглотить, пока Ольга натягивала дочери колготы. У них были все шансы опоздать – кажется, так и вышло.

Квартира Аси навевала на Ольгу благоговейный ужас. Район отличный, почти набережная, но внутри помещение походило на склеп. Холодное и темное в любое время года, с покосившимися старинными комодами, изъеденными шашелем столами, с продавленными диванами, на которых, судя по их виду, еще дореволюционные барышни принимали своих кавалеров. Окна... Это отдельная история. Стрельчатые, высокие – кое-где даже с витражами. На месте выбитых стекол – переплетение скотча. Ася снимала квартиру за бесценок у какой-то древней старухи. И очень гордилась этим. И наотрез отказывалась съезжать, когда Ольга как бы невзначай подбрасывала варианты поприличнее.

Справившись с навязчивым желанием смахнуть со лба паутину – хотя никакой паутины здесь не было, Ася выдраивала углы до стерильной чистоты – Ольга миновала широкий холл, заглянула в единственную комнату. Посередине стоял массивный стол с изогнутыми ножками, на нем, венчая постамент из толстенных книг, жужжал включенный комп, рядом – батареи чашек и распотрошенные пачки сникерсов.

У стола застыл Максим, задумчиво глядя на упавший стул. Колесики на ножках стула крутились и все никак не могли остановиться.

– Привет! – сказала Марта и подошла к Максу.

Ольга проглотила тугой ком. Не так она представляла их встречу. Не так. Но живой Мюнх все равно был гораздо лучше того другого – запертого на долгие годы в ее голове.

Макс будто очнулся от сна, первым делом глянул на Марту, улыбнулся и только потом поднял глаза на Ольгу. Та вздрогнула. Она не узнала взгляд. Чего-то там не хватало. Чего-то важного, что заставляло ее вспоминать Мюнха все это время.

– Ее выкрали, – ответила Ольга на незаданный вопрос. – Требовали вернуть какую-то вещь, якобы чужую.

– Выкрали... – Макс покатал на языке слова, будто шарики мороженого пробовал.

– Да, какие-то люди. По словам Аси говорили с акцентом.

– Я даже знаю, какой это акцент, – сказал Максим, поднимая стул.

– Макс... Во что мы вляпались?

Тот не ответил. Посмотрел на Марту, которая гуляла по комнате, по очереди притрагиваясь к поржавевшим ручкам буфета, набалдашникам железной кровати, мраморному подоконнику.

– Зачем ты меня хотел видеть? – тихо спросила Оля.

Максим моргнул. Боже, за какими горизонтами он сейчас бродит?

– Я должен вернуться на гору, Хельги. Очень сложное восхождение, – Макс поднял на нее уставшие глаза.

Следовало бы догадаться, подумала Ольга. Внутри нее начала прорастать изморозь.

– Но зачем для этого нужна я?

Будто не расслышав вопроса, Макс принялся изучать Асин комп.

– Знаешь, как найти Асю? – вмешалась в разговор Марта.

– Пока нет, – Максим не отрывался от монитора, пальцы бегали по клавиатуре, – но скоро узнаю.

– А почему ты прошел сквозь Асю тогда, на Изнанке? – снова подала голос Марта.

– Это не я. Трещина, а по-твоему Изнанка, – он посмотрел на Марту, – обожает знакомиться. Только люди пожимают руки друг другу, а туман проходит насквозь.

– Джига ведь тебя до сих пор любит, – обронила Ольга.

– Сожалею.

Повисла оглушительная пауза. Марта бросила на взрослых пытливый взгляд. Макс отвел глаза и, уставившись в монитор, принялся говорить:

– Значит так. Свою любимую World of Tanks Джига оставила открытой. Я проследил айпишники команды, с которой она чатилась по скайпу. Все выводят на один адрес: Лукьяновская 46. – Максим отер ладонью лицо. – Даже гугл спрашивать не буду, знаю это место. Мечеть на Татарке! И акцент в наличии – все сходится. Джигу пасли.

– Бред! – рассердилась Оля. – Что мулле может быть надо от нашей Аси?

– Нет, Хельги, не бред. Расчет. Мулле ничего не надо. Но в мечеть ходят и другие татары. У них с Трещиной свои счеты. Какие точно, не знаю, но за мной они тоже следили.

– Поэтому ты прячешься?

– Если бы, – Макс грустно усмехнулся. – Пошли! Нам надо много успеть!

Он замешкался, глянул на Марту. Та делала вид, что ничего не замечает, с интересом рассматривая Асин стол. Оля задумалась – все это ей очень не нравилось. А если ребенка выкрадут, как Асю? Впрочем, выкрасть дочь из пустой квартиры будет намного проще. Глупо, но сейчас она чувствовала себя в безопасности – впервые за много лет.

Ольга взяла Марту за руку, Макс кивнул, и они вышли из полумрака квартиры-склепа на свежий воздух.

***

– Пешком не успеем, – коротко бросил Макс и принялся ловить такси.

Остановился неимоверно старый «Опель», серое покрытие выгорело – казалось, машина поседела от возраста. Максим усадил Ольгу с Мартой сзади, а сам плюхнулся на переднее сидение.

Водитель – такой же серый и выгоревший, как и его машина – вопросительно глянул на Макса, тот назвал адрес. Таксист промолчал, только вскинул бровь.

Авто тронулось, Ольга вжалась в спинку сидения. Что она делает? Почему так легко доверилась Максу – ведь Шаман предупреждал.

– Мам, смотри! – Марта заерзала на сидении.

Ольга пригляделась к улице. Сквозь стекло в разводах грязи проступали деревья – на ветках, словно дешевые украшения к новогодней елке, лежали хлопья тумана. Туман шевелился – от ветра? – и тогда казалось, что это птицы чистят перья, мотают головами, перебирают лапами, поудобнее устраиваясь.

– Не глазей на них, – резко сказала Ольга Марте.

– Мам, ты чувствуешь, очень холодно? – голос дочери стал тоненьким и умоляющим, она боялась.

Сама Ольга холода не ощущала – наоборот, вспотела от беготни.

– Марта, – Макс резко обернулся, – мы оба знаем, что это.

Он протянул дочери открытую ладонь, посмотрел на Марту. Та шмыгнула носом и доверчиво вложила свою ручку в его большую лапу. У Ольги защемило сердце. ­

– Вот так лучше, – улыбнулся Максим и сжал их сплетенные руки. – Вместе мы сила! Трещина не получит нас, поняла?

Дочь всхлипнула, но дрожать перестала. Она тоже чувствует себя в безопасности с ним, поняла Ольга.

– Вы журналисты? – подал голос таксист. – Вроде непохожи.

Макс и Ольга переглянулись.

– Да ладно, не хотите говорить, не надо. Но сами понимаете, к мечети не пробиться.

И правда, они попали в какую-то пробку. Вроде не Рамадан и не пятница. Или что там еще мусульмане отмечают.

Пришлось высадиться в двух кварталах и идти вверх пешком. На всякий случай Максим договорился с водителем, чтобы тот подождал. Мол, через час не вернутся, может ехать. Ольга думала, водитель заломит несусветную цену, но Макс начал торговаться, и таксист готов был приплатить, лишь бы тот от него отстал.

Свернули на Лукьяновской – где-то здесь должен быть новострой, которым занимался Антон. Она ни разу не заглянула на стройку, муж не посвящал ее в рабочие проблемы.

Если Максим планировал взять штурмом мечеть и освободить Асю, то им понадобится новый план. Мечеть уже оцепила полиция, а у кладбища толпились журналисты с разноцветными микрофонами. Счастливчики, дождавшиеся своей очереди, брали интервью у муллы. Тот явно нервничал и все время теребил иссиня-черную бороду.

Работая локтями, они пробились поближе, заглянули через головы. Макс присвистнул.

– Что, что там такое? – Марта беспокойно переминалась с ноги на ногу.

– Неважно, – пролепетала Ольга.

– Все памятники без надгробных плит, – объяснил Максим, – будто кто-то их срезал ножом.

Марта не испугалась, лишь удивленно подняла брови.

– Акт вандализма? – предположила Ольга.

– Не думаю, – протянул Максим, изучая кладбище. – Скорее, следствие неудачных экспериментов или ритуалов. Они не знают, с чем играют. Но, значит, я не ошибся – Асю привезли сюда. Вот только как до нее добраться теперь... – Он окинул взглядом полицейские машины.

Они выбрались из толпы и принялись бродить кругами возле мечети, рискуя привлечь излишнее внимание. Кладбище – слева, через него сквозной ход на холмы, но сейчас там не протолкнуться от людей. Мечеть окружена заборчиком и ажурными, но крепкими, каменными стенами. Никаких просветов. Они добрались до заднего хода, но и там крутилась полиция.

– Надо ждать, – резюмировал Макс.

Устроились в зарослях у кладбища, где народу было поменьше.

– Поглядывай за большими машинами с тонированными стеклами, – сказал Максим Марте. – Они попытаются в суматохе смыться, пока не начался обыск.

Затихшая Марта с готовностью кивнула. Ольга благодарно посмотрела на Макса – вряд ли преступники поведут себя, как мафиози в фильмах, но пусть лучше Марта думает, что это игра, чем дрожит в ожидании ночных кошмаров.

– Послушай, Оля, – Максим замолчал, зажмурился, будто от солнца, но Ольга знала его привычку отворачиваться и жмуриться во время важных разговоров. – Я был на Аннапурне и должен вернуться к ней. Так будет лучше для всех. Когда звал тебя в Киргизию, прости, вспылил. Думал, вместе поедем – так хотел этого... Но все в прошлом. Понимаю – у тебя семья, – Макс зажмурился еще больше, – ребенок. Прекрасный ребенок – всегда мечтал о такой дочери. Нет, я не прошу тебя идти со мной в горы. Сейчас я должен это сделать сам. Мне нужна только одна встреча. Ты и я. Одна ночь. Пойму, если откажешь. Но если вдруг согласишься, я буду счастлив.

И он посмотрел на нее – как смотрел в первый вечер любви. Ольга покраснела, стало нечем дышать. На задворках сознания кто-то далекий кричал, что она замужем, что у нее на руках больной ребенок, что Макс никогда не станет ее мужчиной, но сердце, которое не умеет учиться на ошибках, было готово на все, только бы Мюнх так и смотрел на нее всю дорогу. Всю дорогу их жизни.

– Мама?

Ольга очнулась.

– Ты же меня не оставишь?

Она быстро глянула на Максима. В его глазах – отражение ее боли.

– Конечно, нет, малыш! Никогда!

Марта снова пытливо изучала их лица и, казалось, не верила.

– Ой, что это? – Дочь ткнула пальцем в обтекаемый Бентли, который прокладывал себе путь сквозь толпу зевак.

– Что мы искали! – выдохнул Макс и увлек их в переулок, где осталось такси.

Не успели они выбраться из толпы, как Максим оказался в крепкой хватке Сергея.

– Да сколько ж ты еще бегать будешь?! – Сергей схватил сына за шиворот.

Следом за ним размашисто шагал разъяренный Шаман. Ольга и не знала, что Кирилл умеет так выразительно злиться. Держать внутри гнев, позволяя лишь высверки эмоций, – такое она видела. Ой! Но вот так от души залепить Мюнху затрещину – это было впервые!

– Ты хоть понимаешь, какие ставки в игре? – процедил сквозь зубы Шаман. – Завтра может быть поздно. Завтра может не быть!

На лице Макса отразилась лишь досада и нетерпение.

– Джигу украли, мы выследили – вон та машина! – он махнул на скрывшийся за поворотом Бентли.

– Не заговаривай мне зубы! Памятники – твоих рук дело?

– Он ни при чем, – вступилась Ольга, – я попросила помочь, Ася действительно в беде!

Шаман перевел на нее мутный взгляд, потом заметил Марту. Глаза Кирилла еще больше налились кровью.

– А она что тут делает?!

– Не с кем было оставить, – коротко парировала Ольга. – Так что, мы ищем Асю или как?

Сергей с Шаманом переглянулись, тот кивнул, и Сергей нехотя разжал тиски.

– Да что здесь, к дэвам, происходит?! – выдохнул Кирилл.

– Нам туда, – едва освободившись, Максим рванул к такси.

– Водитель ждет! – пояснила Ольга, и они с Мартой побежали следом.

Шаман с Сергеем припустили за ними.

Если водитель и был удивлен прибавкой пассажиров, то не подал вида. Спокойно подождал, пока Шаман, Сергей и Ольга с Мартой на руках устроятся на заднем сидении. Максим сразу занял переднее место.

– Двойной тариф, – только и сказал таксист, когда они тронулись.

– Да хоть тройной, – буркнул Максим. – Только черный Бентли не упусти!

Водитель крякнул, посмотрел на Макса, оглянулся назад.

– Держитесь там крепче! – И включил вторую передачу.

Ольга охнула и вжалась в сидение.

***

Авто вырулило с Татарки и вслед за Бентли проскользнуло мимо Житнего рынка, где они и попали в пробку. Бентли, на их счастье, застрял тоже.

Когда Сергей с Шаманом выпустили пар и смогли слушать, Макс кратко объяснил положение дел. Странное недомогание Джиги, подозрительный звонок, татарский акцент злоумышленников, требование вернуть чужую вещь, пустая квартира, старое татарское кладбище без надгробных плит.

– Что могут татары хотеть от Джиги? – спросил Шаман.

Судя по тону, он не очень-то доверял версии Макса.

– Не от Джиги, – пояснил Максим, – они ищут способ попасть в Трещину. Видимо, у Аси есть к этому какой-то ключ.

– Ты хочешь сказать, кто-то по своей воле хочет туда попасть?

– Отец, зачем эти игры? – серьезно ответил Макс. – Ты же знаешь, что нет. И одновременно да. – Он наткнулся на уничтожающий взгляд Сергея, запнулся. – У Татар много легенд, связанных с камнями. И есть определенные ритуалы, как сродниться с камнями что ли, стать ближе с ними. Не нашел точного описания, но знаю наверняка: они верят, что мир камней может решить все их проблемы.

Шаман присвистнул.

– Человеческая глупость бесконечна, как сама вселенная.

– Беда в том, что туман прошел сквозь Джигу, когда она была в Трещине. Возможно, Трещина добралась до ее личности... Или воспоминаний.

Оля с силой прижала Марту к себе. За беготней и треволнениями последних дней она впервые осознала, что Трещина – это серьезно. Глядя на сосредоточенные лица мужчин, которых всегда считала сильными, она растерялась.

– Туман убивает людей, – подала голос Марта. – Значит, нам надо идти за Асей на Изнанку.

Макс бросил быстрый взгляд на девочку.

– Твоя дочь права, Хельги. Между Асей и Трещиной установилась определенная связь. Татары могли попытаться открыть переход с ее помощью. Чего-то не рассчитали, и Трещина сглотнула кусок кладбища.

Ответить ему не успели. Взвизгнув тормозами, Бентли снялся с места, такси рвануло следом.

Резкие повороты сменяли один другой, пару раз они теряли машину из вида, а потом Бентли возникал будто ниоткуда, и они снова мчались. По ощущениям выходило, что такси минимум на Левом берегу, а то и за городом, но, как оказалось, дальше Подола уехать не успели.

Бентли остановился у знакомого дома. Обветшалого, с заросшей сорняками крышей. Еще пару дней назад из его окон следила за ними Сульфира Сапфировна.

Все произошло слишком быстро: Оля успела заметить, как из авто выскользнули тени и дверь парадного со скрипом закрылась. Разглядеть никого не удалось. Это только в триллерах Дэна Брауна герой решает в прыжке головоломные задачи, успевая при этом увернуться от пули и боковым зрением рассмотреть родинки на левой пятке у своего антагониста.

– Скорее! – скомандовал Максим, и странное дело – его послушались.

Ольга тоже принялась выбираться из машины.

– Нет, ты сиди! – он перевел взгляд на Марту. – Так будет безопаснее.

– Но я знаю, куда потащили Асю! – запротестовала Ольга. – Второй этаж, дверь направо. Там еще знак бесконечности над звонком нарисован!

– Разберемся!

Ольга нехотя подчинилась.

Шаман, Сергей и Макс влетели в подъезд.

– Подождем немного, – сказала Ольга водителю.

– Та понял я уже, что с бандой связался. Жду.

Она приобняла Марту. Ребенок молчал и смотрел в одну точку – явно не этого мира. Похоже, ее дочь скоро затянет в ужасную Трещину, которой быть не могло, но ничего реальнее которой сейчас для Ольги не существовало.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАРТЫ. ПЕСНЬ ВАРГАНА

Марта судорожно выдыхает. Как не хочется открывать глаза! Вот только что ее гладила по спине мама, а теперь ледяной ветер треплет волосы, заползает под куртку. Что он ищет, гадает Марта. И вспоминает – варган!

Она с трудом разлепляет веки, вздрагивает. Изнанка стала похожа на грязное лоскутное одеяло, только вместо лоскутов здесь проросли знакомые кварталы. Вон жмутся друг другу, как потерянные дети, разноцветные дома Воздвиженки, утопая по первые этажи в снегу, вон проступают очертания крыши Житнего рынка, крыша висит в воздухе, ни на что не опираясь. По правую руку от Марты мерцает силуэт мечети – будто та еще не решилась, появляться ей здесь или остаться в Киеве.

Марта смотрит под ноги и ахает. Она идет по кладбищу! Но могил нет, одни надгробные камни. Ноги вязнут в снегу по колено, и она быстро замерзает. Марте не нравится Изнанка, но еще больше ей не нравятся кладбища. Кажется, мертвые о чем-то просят, но она не слышит их и не может помочь. Девочка ускоряет шаг, хоть быстрее идти все равно не получается – она цепляется курткой за шершавые гранитные сколы, спотыкается, проваливается в сугробы. Марта падает, больно ударяясь щекой о выступ. На памятнике написано какое-то имя:

– Гульнара, – читает девочка вслух.

Фамилию не разобрать.

– Помочь?

Кто-то протягивает руку. Помощь бы ей не помешала, но вдруг это снова туман? Девочка поднимается, отряхивает платье. Из кармана выпадает варган. Марта успевает перехватить его, и одновременно варган хватает другая рука – та, которая хотела помочь. Марта поднимает голову. Вскрикивает. Ей стоит немалых усилий не разжать пальцы, но она справляется. Глаза в глаза на нее смотрит слепленный из тумана двойник!

– Отдай, – говорит вторая Марта, – это не твое!

– И не твое! – отвечает первая, настоящая Марта.

Двойник не отпускает варган. Щерится в ухмылке – и девочка видит, что у двойника нет ни зубов, ни языка. Словно Изнанка в спешке забыла дорисовать неважные детали.

– Марта-Марта, ты так боишься расстроить маму, – говорит туманный силуэт, голос второй Марты звучит печально. – Но ты зря стараешься. Маме нет дела до тебя. Ей просто стыдно иметь больную дочь.

Девочка старается крепче держать варган и не слушать двойника, но что-то в тоне твари, в ее словах цепляет внимание Марты. Нет, она не верит этим россказням!

– Ты же умная девочка? – Двойник чуть ослабляет хватку на варгане и Марта дергает его к себе, но руку твари сбросить не удается. – Умная! – смеется каркающим смехом двойник. – Сама видишь – у мамы с папой проблемы, они не любят друг друга.

Марта жмурится, она не хочет, чтобы вторая Марта видела ее слезы.

– Неправда, – не выдерживает она, – это потому, что я болею. Я поправлюсь, и они помирятся!

– Кого ты обманываешь? – подмигивает двойник. – Твоя мама влюблена в дядю Максима. Это не проходит с годами.

Не говорить с ней больше. Не отпускать варган. Не слушать. Марта закрывает глаза и повторяет это про себя как молитву. «Вместе мы сила, – говорил дядя Максим, – Трещина нас не получит». Но сейчас она одна. А что, если дядя Максим и правда хочет забрать маму у папы. Значит, он ей не друг, ему нельзя доверять. Она почти разжимает руку, хватка слабеет, и двойник вцепляется в варган. Марта успевает удержать инструмент, но надолго ее не хватит.

Накатывает усталость и безразличие. Ничего не хочется. Она беспомощна, потому что никому не нужна.

Из-за памятника выплывает облако тумана. Из него выходит, как из двери, дядя Максим. Тот вертит в руках какой-то черный блокнот.

– Ко мне приходили люди, Марта, – дядя Максим разговаривает с ней как со взрослой, будто продолжая прерванный разговор. – Их привела твоя подруга. Они что-то искали. Я не запомнил, что. Но это неважно. Я сказал: берите. Только я у вас тоже кое-что заберу. Они согласились. Я взял, а они нет. Странные люди.

Из-за плеча Макса вырастает Асина тень. Блеклая и невыразительная. Марта бы все отдала, чтобы услышать привычное «стрелять-колотить», но Ася молчит.

Кое-что заберу, повторяет про себя Марта. А, может, кое-кого?

– Ну так что, – двойник дяди Максима не спускает с нее глаз, – сыграешь для меня на варгане? А я тебе подругу отдам!

Инструмент до сих пор в ее руке, но вторая Марта его просто так не отпустит. Почему он всем нужен, начинает гадать Марта. А потом вспоминает, как играла на нем и как отступала в то время Изнанка, становилась нестрашной. Воспоминание держит Марту на плаву, не дает раскиснуть. И еще она понимает, что сейчас нужна Асе. И от этого становится сильнее. Марта молчит, а сама готовится к рывку. Делает вдох и со всей силы рвет варган на себя.

У нее получается!

Она быстро подносит инструмент к губам и начинает играть. Видит, как искажаются лица двойников, как тает тень мечети, и наоборот – наливается красками тень Аси. От волнения девочка сбивается, но снова набирает воздух и продолжает игру. Губы с непривычки саднят, дыхания не хватает, но Марта не останавливается. Надолго ли хватит сил? Девочка старается не думать. Надо дождаться, пока двойники не уберутся полностью и не вернется Ася.

Бесконечно долгое время ничего не происходит. А потом к ним приходит новая тень. Отделяясь от надгробного камня, она будто вырастает из сугроба. Становится рядом с двойником дяди Максима, который в ужасе отшатывается. Гладит его по спине.

– Сынок, – шепчет тень из камня, – я так за тобой скучаю.

Двойник морщится и распадается на ошметки серого тумана. Тень оглядывается, вздыхает и поворачивается к Марте. От удивления девочка едва не роняет варган. У тени прямые длинные волосы и раскосые глаза. Гульнара? Они разбудили мертвую? На Изнанке слишком много всего непонятного, она хочет домой, к маме! Но останавливаться нельзя, и Марта играет. Варган, зажатый между ее губ, не то плачет, не то смеется, волнами дрожит тело Марты. И чудится ей, что такие же волны разносятся по всей Изнанке.

И пока она играет, тень Гульнары снова втягивается в камень, борется, не хочет уходить, но все-таки подчиняется. А рядом опускается измученная Ася. Лицо серое – серее, чем у призрака Гульнары, но Ася смотрит осмысленно и снова становится похожа на сбежавшего преступника. Правда, изрядно потрепанного побегом.

– Джун, какого хрена мы тут делаем? – Ася ерошит красный чуб и ошарашенно оглядывается.

– Я, наверное, заснула, – Марта наконец отрывается от варгана. – А тебя выкрали татары, чтобы ты им открыла переход на Изнанку.

У Аси такое лицо, будто она хочет с кем-то подраться.

– Нам надо уходить! – говорит Марта, – только я не знаю, как. Обычно это происходило само собой, когда я просыпалась... Не помнишь, как сюда попала?

Ася качает головой.

– Какие-то обрывки. Костер на кладбище. И будто молитву читают, но не на русском. У меня была температура, я проваливалась в сон. Камрад, это полный отстой!

Ася сидит, уронив голову на руки, и ничего не видит вокруг. Марта тормошит ее за плечо:

– Они скоро снова придут! Вспомни, пожалуйста, как ты здесь оказалась!

Девушка нехотя поднимается. Топчется на месте. Пожимает плечами.

И Марта понимает – взрослые ей не помогут. Она сама должна им помочь.

Она берет Асю за руку и ведет. Куда – еще не знает.

ГЛАВА 14. КИЕВ. ОЛЬГА. ЗАКРОЙ ЗА МНОЙ ДВЕРЬ, Я УХОЖУ

Время шло. Водитель курил. Марта спала.

Ольге тоже хотелось курить – остро, до головной боли. Но она боялась потревожить Марту. Или скорее – отвлечься, когда дочери может понадобиться помощь. Какая? Ольга не знала. Марта вздрагивала и стонала, Ольга пыталась ее будить, но дочь не просыпалась.

Неужели это конец? Она гнала эту мысль, пыталась к ней привыкнуть. Не получалось ни то, ни другое. Беспомощная, распятая своим же страхом, Ольга растерянно смотрела на дочь. Ехать в больницу? Домой? Бежать за помощью к Сульфире? Ждать Шамана и Макса? Что ей делать?!

Больница не поможет – раз не помогла до сих пор, Ольга пыталась рассуждать, цепляясь за остатки здравого смысла. Сульфира неизвестно на кого работает. Доверия, как целитель, она не вызвала. Идти за Шаманом и Максом опасно, с Мартой должен кто-то сидеть. Ангажировать водителя тоже нельзя, ребята рассчитывают на эту машину. Вызвать такси? Приехать в пустую квартиру и что? Антон! О боги! Почему она постоянно забывает, что замужем?

Дрожащей рукой Ольга нащупала мобильник. Заряд на нем стремительно таял и телефон никак не хотел ловить связь. Ольга пролистнула контакты, нашла номер Антона. В последних вызовах кто угодно, только не он. Наконец мобильник подключился к сети. Антон долго молчал, прошла вечность, прежде чем он ответил на вызов. Ольга услышала раздраженно-резкое:

– Алло!

И едва не нажала сброс. Он на работе, ему не до семьи. Но переселила себя и сказала:

– Приезжай за нами. Марте плохо!

– Где вы? – моментально отреагировал Антон. Голос разительно переменился – в нем слышалась неприкрытая боль и отчаяние.

Потрепанный и измученный, в обсыпанном штукатуркой костюме, он приехал неожиданно быстро. Взял из ее рук Марту, бережно уложил на заднее сидение, вопросительно глянул на Ольгу.

– Не просыпается, – коротко ответила та.

И так уставшее лицо Антона вытянулось еще больше.

Ольга оставила записку водителю, попросила передать ребятам, когда те вернутся. Тот недовольно хмыкнул, но записку взял.

– Братва надежная? – поинтересовался он, дохнув на нее никотиновым облаком.

– Надежная, – успокоила его Ольга и пересела в Мерседес мужа.

До дома ехали молча. Антон все время косился телефон, который выложил на переднее сидение рядом с собой. Ольга прислушивалась к неровному дыханию Марты.

– Что будем делать? – наконец спросил Антон, когда Марту перенесли в спальню и укутали одеялами.

Ольга поднесла под нос дочери нашатырь, девочка застонала, но глаза не открыла. Боже, вдруг поняла Ольга, ему же надо как-то рассказать про Трещину. Про Шамана, Макса. О нет, Антон решит, она съехала с катушек. Муж и так не очень-то любит Макса, чтоб не сказать больше.

– Ты вызвала врача? – спросил Антон, так и не дождавшись ответа.

– Нет... – Оля устало опустилась у кровати.

– Почему? – резко спросил Антон. – Думаешь, я не вижу, что происходит? Ты таскаешь Марту по каким-то сомнительным специалистам, вы о чем-то шушукаетесь с Асей, прячете камень. И ты ничего – ничего! – не говоришь мне! Не посвящаешь в общие дела! Но это же наша – не твоя только – дочь!

Антон был разъярен. Губы побелели, глаза будто залили чернилами. Ничего не разглядеть. Ольгу начало трясти, она скрестила на груди руки. Сквозь озноб вдруг подумала – каким красивым стало сейчас лицо мужа.

– Тебя сутками нет дома, Антон, – тихо ответила Ольга, – ты бросаешь мне деньги, как подачку!

– Я работаю! Ради нас! Я не езжу на рыбалку, не хожу в баню, не мотаюсь в горах по полгода, не исчезаю на десять лет, как некоторые! Я тут, рядом. Чем ты недовольна?

Антон запустил руку в волосы – так всегда делал Макс, когда был растерян. Чем она недовольна? А отвечать нечего. Что-то в Ольге переключилось, и она посмотрела на себя глазами Антона. Холодная, отстраненная. Вечно требующая. Критикующая. Вещь в себе. Ревниво оберегающая Марту от влияния отца. Чтобы девочка росла свободной, незашоренной, интересной. Такой как... Макс.

– Прости... у меня был трудный день.

Но Антон не собирался останавливаться.

– Я буду рядом, пока Марта не поправится. А потом... ты свободна. Макс ведь снова в городе? Уходи к нему. Ты же этого хочешь.

– Нет, ты...

– Не так тебя понял? – продолжил за нее Антон. – А я думаю, что понял. В кои-то веки понял правильно.

С пугающей ясностью Ольга вдруг осознала – ей есть, что терять.

Антон снял запыленный пиджак, вынул из кармана грязный галстук.

– Что случилось? У тебя неприятности на работе?

– Это неважно, – отмахнулся он. – Я звоню в скорую.

Он похлопал себя по карманам, выудил мобильный. Набрал номер, покосился на дисплей.

– Что за черт! Нет связи, – процедил он сквозь зубы.

– Посмотри в окно, – окликнула его Ольга.

Провода, тянувшиеся через двор, были... сломаны. Концы опасно свисали огромными спицами, не хватало такого же огромного клубка и сплетницы-великанши с ее лавочкой.

– Захват территории, – обреченно произнес Антон. – По радио говорят – каменный флешмоб. Что они знают, – муж издал короткий смешок.

– А что знаешь ты? – насторожилась Ольга.

Антон проигнорировал вопрос.

– Еду за врачом!

Ольга будто начала просыпаться. А вдруг у Марты инсульт? Редкость для детей, но все-таки. И дочери нужна срочная помощь. Трещина Трещиной, но физическое состояние запросто может страдать от элементарного стресса. Она видела, что происходит с людьми в горах. И как они своими страхами провоцируют горную болезнь еще до того, как высота становится критической для организма.

Марта размеренно дышала, руки-ноги – теплые, пульс – чуть замедленный, но в пределах нормы. Лицо не бледное, губы не синие. На внутреннее кровоизлияние не похоже. Антон застыл над дочерью, погладил по голове. Нехотя оторвался от Марты, выбежал в коридор. Звякнул ключами. Хлопнула дверь, раздались голоса. Ребята вернулись? Надо выйти, но Ольга была не в силах оставить дочь – все чего-то ждала.

– Что случилось? – спросил за ее спиной Шаман.

– Марте стало плохо, я вынуждена была уехать.

– Прости! – Макс подошел к ней, обнял.

– Может, кто-то объяснит, что здесь происходит? – Антон вернулся и переводил непонимающий взгляд с Максима на Ольгу.

Она внутренне сжалась, подозревая, что ничего хорошего из этих объяснений не выйдет. Но рассказать все равно придется.

– Антон, Марта в Трещине.

Язык заплетался. Говорила и думала: бред сумасшедшего. Но теперь это ее реальность. Муж не перебивал, слушал внимательно.

– Почему не сказала раньше?

– Я думала...

– Почему не сказала раньше, что настолько не доверяешь мне? Я... я бы...

Она опустила глаза.

Антон так и не окончил фразу. Махнул рукой и вышел.

***

– Я его понимаю, – неловкую тишину первым нарушил Сергей.

Оля так и осталась сидеть у кровати дочери. Ребята нерешительно топтались рядом.

– Все хуже, чем мы думали, – озабоченно сказал Шаман. – Дверь открыла женщина в боевой раскраске, наверное, экстрасенс. Дальше коридора нас не пустили. На кухне поджидали два крепких паренька, а вот следов Аси нигде не было видно.

Оля понимала, что Кирилл обращается к ней, но никак не могла сосредоточиться на словах.

– Мы перепробовали все известные в Киеве переходы в Трещину, – будто извиняясь сказал Шаман, – не работают. Но все-таки пришли не с пустыми руками. – Кирилл положил ей на колени потертый блокнот. – Когда экстрасенс закрывала за нами дверь, она втихаря сунула это Сергею. Сказала, мол, так надо по судьбе.

Сергей и Максим не спешили с объяснениями и отводили глаза.

Повисла пауза. Оля смотрела на залысины некогда черного переплета, думая о своем. Ребята ждали ее реакции. Она взяла блокнот, рассеянно провела по нему рукой, открыла на последней странице.

«Хельги с Мюнхом завтра отчаливают. Идут штурмовать Эльбрус. Собираюсь с Шаманом и Катей на скальное восхождение. Боюсь и жду этого. Один альпинист из клуба, не буду упоминать его имя, говорил: «Если ты посмотрел в бездну, значит, бездна посмотрела в тебя». Теперь я понимаю, это не иносказание, это предупреждение. Надеюсь, кто-то прочитает заметки, если не вернусь...»

– Ванин блокнот, – сказала Ольга внезапно охрипшим голосом.

Давным-давно, когда Ваня был еще жив, она хотела узнать, что он пишет. Желания исполняются слишком поздно и так некстати.

– Откуда он взялся? – она подняла глаза на друзей.

– Долгая история, – Шаман принялся расхаживать по комнате. – Но если вкратце, дело было так. Я взял Ванькин блокнот без спросу. Сам, когда мы передали МЧС-никам тело и вернулись в лагерь. Блокнот пролистал, нашел пару любопытных цитат, отложил и забыл. Не знаю, как это вышло, но его подхватила Катя. Она... – Кирилл сжал губы, ноздри раздулись, ему до сих пор непросто давались разговоры о Кате. – Она прочитала заметки, была под впечатлением. Что ее так поразило, не успел узнать. Хотели обсудить, но Катя… не вышла на связь. Блокнот мне отдала ее мать, отказываясь говорить, куда уехала дочь. Кажется, она меня в чем-то винила. И поделом. Надо было прочитать записи раньше! Но я и тогда их не прочитал.

– А потом блокнот попал ко мне, – встрял Макс. – Знаете же, как хранятся книги у Шамана. Так вот, блокнот лежал на стопке сверху, и я его прихватил. Не спросив разрешения, каюсь! – Макс виновато зыркнул на Кирилла. – Я прочитал. Кроме цитат из Месснера, там оказалось много полезного. Ваня тоже хлебнул проблем в Трещине, но никому не открылся. Он вообще умел оставаться незаметным. Как и его блокнот, кстати. Но дело не в этом. Ваня собирался перехитрить Трещину, и у него был определенный план. Я не стал обнародовать его идеи... Мне бы снова сказали: смирись!

Максим глянул на компанию исподлобья. Ольга знала этот взгляд. Он означал, что Макс собирается идти до конца в любом случае при любом исходе – хоть со щитом, хоть на щите.

– Это ведь не вся история? – хрипло спросила Ольга, поглядывая на Марту. – Как блокнот оказался у экстрасенса?

– Ася. Она его украла, когда заходила в гости пару лет назад.

Странно, Ася ничего не сказала ей. Все-таки подруга. Может, тоже не стала читать, как Кирилл. А, может... Нет, даже думать не хотелось о других «может».

Ольга бросила рассеянный взгляд на компанию. Исповедь давалась ребятам с трудом.

– В общем, идея Вани была такая. Судя по записям, его затащило в Трещину еще ребенком, и все эти годы он искал выход. Ваня считал, что Трещина должна иметь какое-то «представительство» в привычной реальности. Он изучил легенды разных народностей, оказалось, почти у всех есть священные камни. Ему нужен был самый большой и главный. Одно время он считал, что это Эверест, отталкивался от древнего имени Джомолунгма, в переводе: Мать богов или Божественная мама жизни. Непальцы почитают эту гору, подносят приношения, просят о чем-то. До прихода европейцев местным и в голову не приходило штурмовать ее. Но Ваня не хотел штурмовать Джомолунгму, он хотел ее просить. Просить его отпустить. Потом, видно, выяснил практичную сторону вопроса: раньше подняться на Эверест было невозможно из-за разрешений и дороговизны. Теперь к этому добавилась коммерция. Святилище осквернили. Но он не отступился, взявшись искать другие подходящие горы. И записался в клуб альпинистов.

Максим перевел дух, сглотнул.

Ольге вспомнился выезд на Южный Буг – тогда Макс уже был с Наташей. Он будто бы исчез, и она ночь ждала на берегу. Думала о себе, а он в это время пытался выжить в Трещине.

– Меня не было в Киеве четыре месяца. Я совершил тяжелое восхождение.

– Куда? Я обзвонил все лагеря! – взвился Сергей.

В детской повисла гробовая тишина. Макс проигнорировал вопрос.

– А теперь мне снова надо в горы. Хочется верить, я понял, чего хочет Трещина. Кроме этой веры у меня ничего нет.

***

Хлопнула входная дверь, Ольга вздрогнула, обернулась.

На пороге стоял Антон и щуплый парень с медицинским чемоданом. Антон мазнул взглядом по компании. Промелькнуло осуждение, усталость, безразличие.

Ребята спохватились и оставили детскую.

Молодой доктор явно не был рад новому пациенту, все время вздыхал и смотрел по сторонам.

– Упала в обморок час назад, – пояснила Ольга. – С тех пор без сознания.

– Эпилепсия, судороги? – уточнил врач.

– Нет, – отрезала Ольга. Она подняла глаза на Антона, мол, где ты его нашел?

Тот пожал плечами.

– Пятнадцатая больница закрыта. Вернее, двери настежь, но все в панике. У них с утра нет света. Запасной генератор вышел из строя, мямлят, что камнем зарос, ждут электрика Костю, надеются на чудо. Этот, – он кивнул на врача, который мерил давление Марте, – согласился.

Доктор перевернул Марту на бок, открыл рот – язык не запал. Ольга отругала себя, что не догадалась сделать этого раньше. Врач послушал сердце, дыхание, приподнял веко, проверил рефлексы – пальцы на ногах и руках реагировали на прикосновение, но Марта не просыпалась.

– Без анализов ничего не могу сказать, – заключил врач. – Подождите, может, придет в себя.

И он начал собирать приборы в чемодан.

Антон загородил ему выход.

– Или ты что-то немедленно сделаешь, чтобы поддержать мою дочь, пока она не очнется. Или я с тобой сыграю в каменный флешмоб. Слышал о таком?

Ольга понимала, чего стоит эта угроза, но все равно испугалась. Антон был как никогда убедителен. Доктор перестал собираться, растерянно развел руками.

– Вы не понимаете, да? Аппараты поддержания жизнеобеспечения не работают, УЗИ не работает, рентген тоже. И если я вколю ей что-то не то, состояние только ухудшится.

Под взглядом Антона он стушевался.

– Хорошо, едем, попробую организовать выездную лабораторию. А вы, – врач обратился к Ольге, – поговорите с девочкой о чем-то важном для нее, подержите за руку. Рефлексы есть. Будем надеяться, с мозгом все в порядке. Редко, но бывает, что люди просто не хотят возвращаться. Есть для этого причина?

Есть ли причина? Ольга никогда не думала об этом. Она хотела вылечить дочь и не предполагала, что та может сбегать таким образом от чего-то неприятного. Например, от их с мужем ссор.

Доктор ушел под конвоем Антона. Тот избегал ее взгляда и делал вид, что не замечает компании.

Ольга снова присела у кровати Марты. Взяла за руку. Долго молчала. Она понимала: надо действовать быстро, очень быстро. И думать тоже. Но смотрела на дочь и чувствовала себя связанной по рукам и ногам.

– Прости, – наконец сказала Ольга. – Моя маленькая девочка, прости меня. Иногда мне кажется, я тебя понимаю. А иногда – что не пойму никогда. Я хотела любить твоего отца. Я буду стараться. Он... – голос Ольги дрогнул, – он очень хороший человек.

Она шмыгнула и утерла нос рукавом, как в детстве, когда никто не видел. Наверное, следовало сказать Марте, что она любит Антона и они хотят ее вернуть. Если дочь слышит, так будет лучше. Но она не могла врать. Как глупо.

Ольга провела рукой по лицу Марты. Девочка размеренно дышала, как в глубоком безмятежном сне.

– Можно? – Скрипнула дверь, и в проеме детской показался Шаман. – Как она?

– Все так же.

– Марта наверняка уже нашла Асю, – хмыкнул Кирилл. – Но обе плохо знают Трещину, сами не выберутся. Чем быстрее мы за ними пойдем, тем лучше.

– Кирилл, – Ольга еле разлепила губы, но спросить было необходимо, –когда в этой проклятой Трещине погибают, что происходит с людьми здесь?

– Хороший вопрос. – Шаман выглядел растерянным. – Никто не видел, чтобы тела исчезали на глазах. Среди альпинистов это и не проверишь, ну ты и сама знаешь. Не вернулся с восхождения, тело не нашли. А замерз он в трещине ледника или просочился в другую Трещину – как понять? Обычно, когда человек сознательно попадает в Трещину через переход в этом мире, исчезает отсюда и физическое тело. И потом, если все нормально, появляется снова. Марта уходит бессознательно – через сон, и это опаснее. Велика вероятность зависнуть между реальностями, как сейчас...

Когда Максим погибал в горах Киргизии, Ольга дала слово завязать с альпинизмом. Может, сама Мать богов тогда услышала ее просьбу. Но вдруг она не до конца поняла, чего стоила жизнь Макса? Плата оказалась гораздо выше, и теперь надо отречься от ребенка. Готова ли она на такую жертву? Ольга покачала головой. Как можно распоряжаться чьей-то жизнью, у нее есть только собственная.

Шаман тихо вышел, она и не заметила.

Сергей и Макс о чем-то спорили. Они старались говорить приглушенно, но из коридора доносились отголоски.

– ... говорил тебе, не оставляй варган!

– Папа, я мог не вернуться! Думаешь, ничего не знаю?! Я ходил на могилу к Гульнаре много лет.

– Ох ты ж...

– Зачем ты это сделал?

– Исмаил не отдавал ее мне. Когда его не стало... Прости... Я не хотел, не знал, чем все обернется.

Ольга бы удивилась, если б остались силы.

В дверь постучали. Антон? Ольга нехотя отпустила руку Марты и пошла открывать.

– Стой! – преградил ей дорогу Кирилл. – Я сам! – Он накинул цепочку и приоткрыл дверь.

Ольга разглядела мужчину явно алкоголического вида: он то снимал, то надевал кепку, в перерывах разглаживая по залысине редкие пряди.

– Я это, к Семенычу на рандеву. Скажете шефу, Палыч с пламенным приветом. Если гора не идет к минарету, значит, минарет идет к горе!

Палыч. Ольга лихорадочно вспоминала имена. Ах да! Это, кажется, прораб со стройки мужа. Странный, конечно, но кто здесь нормальный?

– Проходите! Антон сейчас подъедет!

Шаман посторонился и прораб, прихрамывая, вошел в прихожую, окинул стены внимательным взглядом.

– Соседи заливают, да? – указал на еле заметное пятно плесени на потолке.

Ольга пожала плечами. Сейчас это волновало ее в последнюю очередь.

– Эх, сапожник без коньков, – укоризненно покачал головой Палыч и проковылял на кухню, направившись прямиком к мойке.

Ольга не успела и слова сказать, как прораб начал раскручивать капающий кран. Она присела на кушетку в прихожей. Уставшая и опустошенная. Надо идти к Марте. Надо понять, как помочь Марте здесь. И что сделать там – в Трещине. Надо поговорить с Антоном. Надо спасать Асю. И выяснить в конце концов отношения с Максимом. Или хотя бы поесть. Кажется, она не успела позавтракать.

– Хельги, ты как? – Максим взял ее за руку. Теплая сухая ладонь. Крепкая и сильная. Только бы не расплакаться.

Ольга собиралась с духом, чтобы ответить, но за дверью снова завозились. Все разом оглянулись. Ее тихая квартира, куда гости не заглядывали годами, стремительно превращалась в безумное общежитие.

Звякнул в замке ключ. На пороге показался Антон и два медбрата с какими-то приборами. Новые лица, прежний доктор куда-то смылся. Не обращая ни на кого внимания, Антон проводил их в детскую, и те деловито засуетились вокруг Марты. Ольга бросилась помогать.

– А я до вас, начальник! – подал голос Палыч. – Беда с той «Лолитой». От бабы дают прикурить!

Лолита? Ольга покосилась на Антона. Так быстро нашел ей замену?

Муж не заметил ее взгляда, внимательно слушая Палыча:

– Мобильник не фурычит, а тут такое дело... Снова куркули эти татарские приезжали – алимовичи, азизовичи. А потом сам Курбатович. Вас шукалы[1]. Та я кажу, поехал шеф материалы закупать, видите, все гэть обвалилось. Они – раз и смылись. Боялся, не успею. Пока нашел ход в заборе...

Антон побледнел, сглотнул, дернулся кадык на худой шее.

– Какой ход?

– Та закрыли они меня, на ворота новый замок нацепили. Добрэ[2], хлопцев отпустил раньше. Ну и вылез через той ход в заборе. На всяк случай сделал: хлопцы думают, я керую[3], а сам до магаза за вин... ну это, за пепси-колой... Вы, начальник, ноги в руки и тикайте[4]. Они и до вас придут.

Тем временем Марту облепили датчиками, медбратья смотрели на приборы, кивали и что-то записывали. Они задали всего пару вопросов, молча выслушали ответ и снова принялись за работу. Ольга провела рукой по лбу Марты. Не холодный и не горячий. Не потный. Медики отстранили ее и попросили не мешать.

Муж выглядел хуже, чем дочь. Осунувшееся лицо, диковатый взгляд. Отчаяние сквозило в каждом движении.

– Антон, что у тебя с работой? Расскажешь?

– Чего это вдруг стало тебя волновать? – Антон оскалился, но наткнувшись на серьезный взгляд Ольги, переменился. – А ничего. В прямом смысле ничего. Может, нет у меня больше работы. Похоже, Трещина добралась и до нашего новостроя.

Он порылся в карманах, выложил на стол окаменевший лист.

– Отломал прямо с ветки. Яблоня растет рядом с «Лолитой», новым объектом, который я уже, видимо, никогда не сдам.

Палыч с сознанием дела хмыкнул – мол, видали и не такое. Шаман, Максим и Сергей – наоборот – заинтересованно уставились на Антона. И он вдруг начал говорить: с каким трудом строился дом, как в нем начали прорастать скалы и подул ледяной ветер, как в стене образовался провал с лестницей и как сорвалась сделка... Рассказал о беседе с Ксенией Эдуардовной, о ее теории живых камней.

Беспокойство захлестнуло Ольгу с новой силой. У Антона проблемы на работе, конфликт с начальством, за ним охотятся какие-то азизовичи. А она узнает об этом только сейчас. И то – потому что прораб ценит и уважает Антона больше, чем его собственная жена.

Ольга украдкой поглядывала на друзей. Сергей едва сдерживался, чтобы не перебить Антона и не начать расспросы. Макс смотрел в стол, запустив руки в волосы и, казалось, был где-то далеко. Шаман расхаживал взад-вперед и внимательно поглядывал на каждого по очереди.

Стоило Антону замолчать, Макс сразу же очнулся:

– Азизовичи... Курбатовичи... Антон, твой шеф – татарин?И те клиенты, которые собрались покупать дом, тоже?

Муж кивнул.

– Но при чем здесь это? – холодно спросил Антон.

– Твой шеф знал, на каком месте строят дом. И хотел это использовать! – пояснил Макс. – Там мощнейший выход Трещины. Возможно, «намоленный» татарскими ритуалами.

– Да, – пробормотал Антон. – Рядом мечеть и старое кладбище.

Шаман замер на месте. Макс резко поднялся. За ним – Сергей.

– Этот переход должен сработать! Едем! – Максим рванул к выходу.

Мужчины потянулись за ним. Антон заглянул в детскую, коротко переговорил с медиками, сунул им в руки мятые бумажки. Те кивком поблагодарили. Он крепко обнял неподвижную Марту и бросил на ходу Палычу:

– Оставайся здесь! Отвечаешь за девочек головой!

– Слухаюсь, начальник. Та мне головы не жалко. Бестолковая она.

Кирилл и Сергей уже ждали на площадке. А Максим и Антон синхронно оглянулись с порога. Как в первый вечер встречи с Максом, подумала Ольга. Только тогда решать было легче. Она подошла и обняла сразу обоих. Если бы умела верить в Бога, то, наверное, перекрестила бы их.

Так много надо было сказать. Но все слова оказались неважными.

– Возвращайтесь, – произнесла Ольга.

Ребята ушли, не оглядываясь.

Ольга поплелась в детскую, молча взглянула на медбратьев.

– Не знаю, как сказать, – протянул тот, что выглядел постарше и поопытнее. – Девочка полностью здорова. Мозг в порядке, сосуды, давление, рефлексы, печеночные пробы, сахар – тоже. Судя по анализам, она просто крепко спит.

– И что же делать?

– Только ждать. К завтрашнему утру не проснется – позаботьтесь об искусственном питании и уходе. Если что, я недалеко живу, – парень сунул в руку визитку.

– Спасибо, – поблагодарила Ольга и проводила медиков.

«Закрой за мной дверь, я ухожу» – в голове все крутилась строка из давно спетой песни. В который раз она сегодня подходила к этой злосчастной двери. Щелкнул замок, Ольга взялась за цепочку – вдруг на сегодня гости еще не закончились – и услышала из детской:

– Мама! Мамочка!

Упав, цепочка брякнула о дверь. И Ольга побежала к дочери.

[1] Искали (укр)

[2] Хорошо (укр)

[3] Руковожу (укр)

[4] Бегите (укр)

ГЛАВА 15. КИЕВ. АНТОН. СВЯЩЕННЫЙ КАМЕНЬ КААБЫ

Воскресенье, думал Антон. Сегодня все еще воскресенье. Последнее время он не очень-то любил выходные. Не умел отдыхать сам, не знал, как развлекать других. Но те выходные из прошлого когда-то все равно заканчивались. Это воскресенье стремилось к бесконечности. И бесконечность называлась безумием.

В который раз за сегодня он ехал на свидание к злосчастной «Лолите», но она, как и любая женщина, была ни при чем.

А Киев притворялся благополучным, нормальным и даже по-житейски счастливым. Поток машин на дорогах. Девушки, обвешанные пакетами брендовых магазинов, спешат присесть на скамейку. Подростки перекрикивают друг друга и очень невнимательно переходят мостовую – конечно же, не по зебре. Гуляют под руку нарядные парочки.

Но он видел сегодня этот город совсем другим. Растерянные лица врачей, паника в глазах близких, слышал стоны больных. Он помнил окаменевшую яблоню, спицы проводов во дворе, изуродованный силуэт «Лолиты». И подернутые изморозью цветники за больничным корпусом. Трещине нравились болезни.

Чудо, что медбратья согласились помочь и притащили оборудование домой – что-то в его голосе было такое, он и сам испугался. Нет, не злость. Безысходность. В ту минуту он дошел до грани. Потеряет Марту, станет пустым человеком. Пустым и бесполезным. Конечно, он заплатил медикам: выгреб все деньги – и свои, и офисные, снял с кредитки, которую Алеев дал на строительные нужды. Потом разберется. Пусть его хоть продадут за долги. Главное – поднять Марту.

На заднем сидении перешептывались Кирилл и Сергей. Максим уселся на переднее сидение и от нечего делать копался в бардачке. Искать там было нечего – очки, чеки, какой-то флайер, но Антон раздражался. Так же бесцеремонно этот человек копался в его семейной жизни. Впрочем, он сам только что отпустил Олю. Пусть делает, что хочет.

Закончив обсуждать план между собой, ребята вкратце рассказали ему про Трещину, про Ванин блокнот и охоту татар за Асей. Но чем больше старался Антон понять все эти истории, тем сильнее от него ускользал смыл сказанного.

Лукьяновская встретила их непривычным оживлением. Навстречу вырулила полицейская машина и, сверкнув фарами, укатила дальше. По обочине шли не то репортеры, не то фотографы-любители и поминутно останавливались, прицеливаясь объективами камер. Ощетинившаяся скальными выступами, «Лолита» оказалась популярной моделью. Ей даже не пришлось позировать, ее уродство молниеносно покоряло эстетов, падких на альтернативные формы красоты.

– Никак с кладбища не разойдутся, – буркнул Максим и, встретив непонимающий взгляд Антона, пояснил. – Утром сорвало все надгробия на кладбище рядом с мечетью. Естественно – журналисты, менты. Ася, кстати, пропала чуть раньше. Марта потеряла сознание чуть позже.

Пока ехали, обговорили план. Ничего сложного: найти выход Трещины и войти туда. Шаман и Максим идут, Антон и Сергей прикрывают. Ну, конечно, проще простого, ухмыльнулся Антон своим мыслям. Он снова в Матрице. И ни одной Пифии, как назло. Он согласен и на Ксению Эдуардовну, но ее вряд ли пригласят на этот маскарад.

Машину оставили в паре кварталов от дома, осмотрелись. Парковка у ворот пустовала. Хорошо. Возможно, люди Алеева еще не успели вернуться. Мужчины нырнули в переулок, обошли «Лолиту» с заднего фасада и по емким описаниям Палыча – «Отам колдобина над хреновиной торчит та фиговину подпирает» – не сразу, но все-таки нашли тот гвоздь, на котором, как на честном слове киевских бизнесменов, держался жестяной лист забора.

Проскользнув внутрь двора, они приладили лист на место. Ребята вопросительно уставились на Антона: мол, куда теперь? Хотелось побыстрее закончить с экскурсией, но, почувствовав знакомый ледяной ветерок, Антон растерял всю прыть. Посмотрел наверх: бугры уродливых выступов нависали над головой – дом боролся с нездешним вирусом и никак не мог его побороть. Нет, на третий этаж он компанию не поведет. Кажется, татарские клиенты спрашивали про подвал? Самое время выяснить, что их так заинтересовало.

Махнув рукой, Антон начал осторожно обходить дом. Морозный ветер принес запах гари. Палыч жег мусор? Оглядевшись, Антон не заметил ни одного кострища.

Ребята принюхивались, они тоже учуяли запах. Он сделал знак молчать и повел внутрь. Паленым запахло отчетливей, глаза заслезились от едкого дыма. Казалось, его источали сами стены.

Все инстинкты кричали – убираться отсюда и поскорей, но он упрямо почти на ощупь лез в подвал. За спиной слышалось тяжелое дыхание товарищей. Становится таким же безумцем, как и они. Какая, в сущности, разница. За пеленой дыма могла быть его дочь. Вот это важно.

Как ни странно, к низу дым (или туман?) немного рассеялся, и они увидели заваленные остатками стройматериалов подвальные секции с узкими окнами под перекрытиями. Вечерело, света хватало ровно настолько, чтобы узнать силуэт, отличить своих от чужих. Пока все были своими.

– Что мы здесь ищем? – подал голос Сергей.

Он нервничал больше остальных и постоянно оглядывался.

– Это вы мне должны сказать, – огрызнулся Антон. – Клиенты-татары, которые осматривали дом, интересовались именно подвалом. Я подумал...

– Смотрите, – шепотом сказал Шаман, указывая на отдаленную секцию, – там кто-то есть.

Они притихли и принялись пробираться к последней перегородке. Холод усилился. Антон едва сдержался, чтобы не чихнуть. Зажмурился – всего на долю секунды, но именно в этот миг под ноги угодила какая-то доска, и он упал, потянув за собой ведра, мастерки, валики. Раздался оглушительный грохот. Мда, и нарочно бы так не вышло. Если они собирались кого-то застать врасплох, этот план провалился.

Тихо выругался Макс, помогая ему подняться. Черт, испортил все дело! Супермен из него никакой. Надо было хотя бы приседать по утрам. А лучше записаться в альпинистскую секцию – вместо мысленной полемики с Месснером.

Со всех сторон ярко вспыхнули фонарики. Люди сходились, сжимая их в кольцо.

Ребята переглянулись. Они не сказали ни слова, но каким-то образом поняли друг друга. И в секунды приняли решение. Могли бы убежать, сноровки бы точно хватило. Но бежать никто не собирался. Они стали спиной к спине, чуть выходя вперед, чтобы прикрыть Антона. Как самого слабого, со стыдом понял он.

Но как следует поупиваться своим ничтожеством ему не дали. Фонарь выхватил из полутени лицо, и Антон узнал Ильнура Алеева. Шеф выглядел неважно. Осунувшийся, похудевший и какой-то посеревший. Днем в больнице пациенты и те были поживее.

– А я как раз ищу тебя, дорогой! – Ильнур выдернул его из прикрытия товарищей и увел в сторону, положив руку на плечо, как заправскому другу. – Что ж ты меня подвел, а? Обидел хороших людей! Стройку запорол. Говорил тебе – меняй бригаду, плохая бригада. Как мне теперь своякам в глаза смотреть?

Алеев качал головой и цокал языком, показывая свое глубокое разочарование.

– Можете не смотреть, – сказал Антон и убрал руку шефа с плеча. – И вообще я увольняюсь, Ильнур Курбатович. Извините, забегался, заявление не успел написать.

Антон понимал, что поступает глупо, но в этот миг он был почти счастлив.

Если Алеев удивился, то ничем не выдал эмоций. Темные глаза. Веки складками. Глубокие морщины. Разве что вспыхнули пятна румянца на неестественно бледных щеках.

– Кто ж тебя держит, дорогой, – пожал плечами Алеев. – Отдашь долг и уходи.

– Какой еще долг?

– Все, что украл у меня, Антон Семенович. Ты ведь знаешь, о чем я говорю, дорогой?

Антон покачал головой, но его ответ и не требовался. Что снял сегодня с кредитки, вернет. Как всегда возвращал, если брал взаймы. Он не умел воровать. К сожалению или к счастью. Просто сейчас Алееву удобно повесить на него всех собак.

– Вы мне тоже кое-что задолжали, – неожиданно для себя сказал Антон.

«Что я делаю?» – нарывом пульсировала мысль. Но другой, незнакомый, Антон не обратил на нее внимания. Удивленно взметнулись брови Алеева, глаза под тяжелыми веками непривычно открылись. Антон понимал, что шеф злится, но остановиться не мог.

– Вы ведь не собирались продавать «Лолиту», правильно? И знали, что место проблемное! Но требовали от меня того, что в принципе невозможно сделать! Это называется – подставить. И за это платят больше, чем зарплату!

Антон выдохнул. Он не верил, что смог сказать.

Алеев сделал знак своим людям, и те подошли к ним вплотную. Он видел их впервые, у каждого кулак с его голову, оценил Антон. Но почему-то не испытал страха. Лишь снова сожаление, что так плохо владеет своим телом.

Шаман и Максим рванулись к Антону, но охрана Алеева оттолкнула их. Шеф зыркнул в сторону ребят, и его каменное лицо снова попыталось удивиться. Гримаса получилась пугающей.

– А я ведь слышал про тебя! – он кивнул на Сергея. – Исмаил был уважаемым человеком, его все знали. Был, понимаешь, дорогой? И Гульнара тоже!

В словах Ильнура звучала угроза. И волнение.

Сергей болезненно поморщился. Вышел вперед, напоровшись на плотный ряд охраны.

– Отпусти ребят, а потом мы поговорим.

– Забываешься, дорогой! Беседы здесь веду я! Идемте!

Алеев взял себя в руки. Снова невозмутимый и быстрый, как аллигатор в Конго.

Их втолкнули в последний отсек подвала. Именно на этом месте несостоявшиеся покупатели, которых Палыч окрестил азизовичами, довольно щелкали языками. У стены стоял мангал – без шашлыка. Вместо привычных шампуров в золе накалялся дьявольским глазом бесформенный обломок камня с ладонь. Накалялся, но не горел. Рядом с мангалом валялись мелкие кости, скорее всего – птичьи, на цементной стяжке были начертаны мелом какие-то знаки. Арабские буквы?

Антон еле удержал нервный смешок. Ильнур Алеев – чернокнижник? Он посмотрел на Шамана, потом на Максима. Тот опустил голову и, казалось, напряженно о чем-то думал. «Пытаются открыть Трещину!» – сказал Шаман одними губами.

– Я отпущу, – вдруг сказал Алеев, – одного из вас. А другие подождут здесь, пока их товарищ мне кое-что не принесет. Ну, кому больше доверяете?

Друзья снова переглянулись. Антон покачал головой – никуда отсюда не уйдет, пока не увидит Марту, хватит бегать. Вслед за ним этот жест повторил Максим. Сергей пожал плечами, мол, как решите.

Шаман еще раз окинул всех взглядом, вышел вперед.

– Я пойду.

– Вернешься, дорогой? Камень акташ нельзя обманывать. – Ильнур махнул рукой на мангал.

– Я не боюсь осколка священной Каабы, если это, конечно, он, – хмыкнул Шаман. – Но я вернусь. Что вам нужно?

Шеф дал знак своим головорезам отойти и заговорил шепотом.

– То же, что и вам. Попасть туда. – И он неопределенно махнул головой.

Только сейчас Антон разглядел, что противоположная стена подвала, у которой стоит мангал, будто вдавлена. Он вспомнил провал на третьем этаже, шахту с лестницей и почувствовал тошноту.

– Но прежде мне нужен блокнот. Ваша девушка его припрятала. – В неясных отблесках фонарей лицо Ильнура казалось неживой маской.

Блокнот. Священная Кааба. Антон запутался окончательно. Зачем ему все это знать? Он лишь хочет помочь своей дочери.

Шаман кивнул, мол, понял, а сам начал потихоньку подходить к мангалу. Антон ни черта не соображал в священных камнях, но догадался, что Кирилл их не очень-то и боится. Ильнур на секунду отвернулся, что-то рявкнул на татарском своей охране, и Максим, воспользовавшись паузой, тоже переместился поближе к мангалу. Сергей успел ухватить сына за руку – тревога, которая терзала его с самого начала, переросла в панику. Он коротко шепнул Максиму:

– Гульнара...

И тот будто обмяк.

– Ох, дорогой, не советую рисковать! Он помнит! – Ильнур указал на Сергея. Многозначительно глянул на Шамана.

– Я вернусь. Но хочу увериться, что мне будет ради кого возвращаться. – Кирилл, не мигая, смотрел на шефа. – Поклянитесь на камне, что не причините моим друзьям вреда.

И снова во взгляде Алеева мелькнула угроза. Но обошлось. Он оттянул ворот рубашки и нехотя произнес:

– Обещаю.

Так же нехотя Шаман отошел от мангала – он пятился, пожирая глазами раскаленный акташ. Антону показалось, что Кирилл что-то зажимает в руке. И он отвел глаза от Шамана, чтобы не выдать его своим вниманием. А тот все пятился и пятился к лестнице – и сверлил Максима взглядом. Оставалось надеяться, что хотя бы эти двое понимают друг друга.

Когда Кирилл почти дошел до лестницы, его окутало белесое облако и дом сотряс спазм, будто «Лолита» стремилась извергнуть из себя что-то лишнее, надоевшее. Стены пошли волнами – Антон буднично отметил, что уже видел такое, и с обреченностью глянул на стену за мангал.

Шахта! Там снова была шахта! Только она не утопала внутри стены, как в прошлый раз, а нахально пролезла в помещение, съедая полутемное пространство подвала.

– Ох ты ж! – послышалось за спиной.

Не успел Антон сообразить, что происходит, как Максим, прижимая к груди тлеющий осколок акташа, уже рванул к шахте.

– Остановите его! – рявкнул Ильнур, но бойцы, наскакивая друг на друга, ринулись совсем в другую сторону: к лестнице наверх.

Сколько можно думать и ждать, рассердился на себя Антон, он сам должен туда пойти! В этот миг Алеев схватил его за плечо.

– Не пущу! – сказал шеф сквозь зубы.

– А тебя никто не спрашивает! – одним движением Сергей скрутил Алееву руки за спиной. – Там его дочь!

Шеф зарычал от боли и рывком высвободил одну руку.

Антон не стал ждать продолжения банкета и прыгнул в шахту вслед за Максимом. Ноги не нашли опоры, и он начал стремительно падать. Заложило уши, сердце подскочило к горлу. Я разобьюсь, подумал Антон, и потерял сознание.

***

Он судорожно вдохнул, слизистую носа обожгло холодом. Открыл глаза и заметался в сугробе, куда провалился по пояс. Снег взялся тонкой коркой льда, пальцы моментально занемели.

Под ногами что-то подломилось, и он рывком ушел в снег по грудь. Краем глаза различил удаляющийся силуэт Максима. Тот бежал по какой-то тропке и совершенно не собирался проваливаться в сугробы.

Крикнуть? Нет, лучше он сгинет в этом снегу, но просить Макса не станет. Ну, сгинет. И что толку? Как это поможет Марте?

Антон замолотил руками, пытаясь выбраться, и еще больше просел. Черт.

– Макс! – заорал он. – Максим!!!

Долгие секунды казалось, что тот его не слышит. Макс был слишком далеко. И хорошо, с каким-то насмешливым отчаянием подумал Антон, не придется позориться. Но Максим остановился и принялся оглядываться. Антон вяло махнул ему – пока еще мог это сделать.

Макс метнулся назад. Одним рывком вытащил его из заснеженного склона, скептически оглядел налипший на костюме снег.

– Иди за мной след в след, не сворачивай, – бросил он и вернулся на тропку.

Кажется, Макс не очень-то обрадовался его компании. Но делать нечего, Антон хмыкнул и поплелся за своим проводником. Одну туфлю он потерял в сугробе и теперь шел, прихрамывая.

– Куда мы идем? Нам надо к Марте!

Макс не ответил.

– Смотри под ноги, – наконец отозвался он.

Дельный совет, но Антон не мог себя заставить опустить голову. Его окружал странный пейзаж, от которого трудно было оторваться, настолько нелепо все выглядело. Мрачные пустоши – узкие тропы меж валунами и пригорками, снег, клоки бурой земли. Смахивало на горы Тибета, где Антон ни разу не бывал, но в угоду Оле пересмотрел про них туеву хучу передач. Только сейчас суровую гармонию природы нарушали развалины современных домов. Ну как развалины – дома были не то что недостроены или разрушены, казалось, они не успели полностью вырасти и «возмужать». Некоторые и вовсе походили на тени, другие сгустились, уплотнились, приняв знакомые очертания киевских построек. Антон присвистнул – он различил вдалеке силуэт изуродованной «Лолиты». Трещина словно вознамерилась проглотить привычный мир, но успела откусить только часть.

Он оступился и едва не упал. Максим бросил недовольный взгляд, и Антон наконец опустил голову.

Шли молча. Ничего не менялось и не происходило. Он все чаще посматривал на горизонт, куда врезались пики гор. Несколько раз вытягивал руку – проверить на всякий пожарный: вдруг коснется экрана или холста какого-то безумного художника. Но нет – на пальцы оседали лишь капли тумана. Твердо решил, что больше не будет говорить с Максом, но не выдержал и снова спросил:

– Куда мы идем?

Долгое время Максим молчал, и Антон подумал, что тот снова проигнорирует вопрос, но он вдруг ответил:

– К горам.

– Ты ведь не собираешься идти за Мартой, да?

Антон только теперь осознал: ситуация патовая. Он ничего не знает о Трещине и не представляет, где может оказаться его дочь. А Макс...

– Я иду к горам. Чем раньше туда попаду, тем лучше будет всем. И Марте тоже.

– Марта – ребенок, посмотри вокруг, как она здесь выживет в одиночку? Хоть раз можешь подумать о других!

– Я хочу не просто думать, а добиться результата! – возмущенно возразил Максим и развернулся к Антону. – И для этого мне нужно дойти туда! – он махнул в сторону гор.

– Почему я должен тебе доверять?

Максим рассмеялся ему в лицо:

– Потому что у тебя нет выбора.

Антон скрипнул зубами. Выбора у него и правда не было. Пришлось замолчать и снова идти, уткнувшись в спину человеку, которого последние десять лет считал врагом.

Воздух вокруг искрился и дрожал. Отовсюду, как пар из кастрюли, сочились зыбкие очертания фигур не то животных, не то людей.

– Держись от них подальше, – Макс кивнул в сторону силуэтов. – Заманят, потом не выберешься.

– Ясно, – буркнул Антон, думая о другом.

Что же за зверь такой эта Трещина? Из обрывков разговоров и собственных наблюдений кое-какое мнение сложилось. Допустим, есть некое пространство условно разумного камня, которое взбунтовалось и начало пробиваться в привычную реальность, заодно вбирая привычную реальность в себя. Что может грозить Трещине? Антон огляделся. Да тут ничего нет. Снег, земля и туман. Призрачные остовы домов. И, конечно, камни: валуны всех форм и размеров. Разрушать нечего. Разве что камни на стройматериалы разнести. Спасибо, хватит. Один такой он уже приволок в дом. И! В то же время начала «болеть» Марта! Антон поперхнулся морозным воздухом. Камень был слишком мал! Сколько убыло, столько прибыло. Втянуть целый дом Трещина не могла, а сознание доверчивого чувствительного ребенка – пожалуйста. В глазах помутилось, Антон оттер лицо. Он сам спровоцировал недомогание дочери. Снова остро ощутил свою беспомощность. Захотелось подраться с Максом, выкричаться, разметать эти пустоши ко всем чертям. Усилием воли Антон подавил всплеск отчаяния. Ему нужен трезвый ум. Он привык подчиняться, слушаться, исполнять. Жил так всю жизнь. А сейчас никто не расскажет, что делать, надо думать самому.

Итак... Трещина «злится», если из нее что-то выносят, крадут. Значит, недавно украли что-то очень большое, существенное, важное для нее. Что бы это могло быть? Антон поднял голову, его взгляд уперся в скалу на горизонте. Сколько идут, а расстояние до нее меньше не становится... Вернувшись к размышлениям, он вспомнил о татарах. Неужели, дело в священном камне акташ, который Шаман назвал камнем Каабы? Нет, не сходится. Судя по всему, татары так и не сумели проникнуть в Трещину. Пытались это сделать с помощью камня, но он заработал только в руках у Шамана, кстати. Трещина постарается вернуть потерю, который раз повторил про себя Антон. И наверняка будет заглатывать не только дома, но и людей, которые украли что-то отсюда – поэтому и ему открылась шахта...

– Ты ведь украл что-то отсюда? Взял без спроса, как всегда делал, да?

Сказал и пожалел, что не удержался от последней фразы. Макс снова надолго замолчал.

– Я не крал Олю, если ты об этом. К сожалению, не крал. Она всегда поступала, как хотела.

–Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не жил с ней. И не зарабатывал для нее деньги, не думал о ее ребенке, не выносил ее молчание неделями, месяцами. Ты...

– Слушай, хватит, а! Скоро начну жалеть, что вытащил тебя из сугроба. Чего ты вообще от меня хочешь?

– Чтобы ты... чтобы мы шли за Мартой и Асей, а не тащились к горе, к которой вообще невозможно дойти!

– Представь себе, я не знаю, где девочки! Думаешь, не хочу побыстрее найти их и смотаться отсюда? Хочу! Но тут свой порядок. Трещина нелинейна, здесь пространства постоянно смещаются. Нужны хоть какие-то зацепки. Иногда находишь вещи – и они могут привести тебя к хозяину. Недавно здесь стали появляться дома, пару раз у меня получилось их использовать... Вот впереди гора, пологий хребет и раздвоенный хвост скал, и я знаю, что должен туда дойти, чтобы... чтобы все исправить. Трещина читает нас, как книгу, понимаешь? Обо всем, что здесь есть, – Макс обвел рукой вокруг, – рассказали Трещине люди: пропавшие, погибшие, просто прошедшие сквозь нее.

Антон шел рядом с Максимом. Провалится, так провалится. Он не хочет прятаться за чьей-то спиной. Пространство бурлило туманом, который время от времени выплевывал то силуэты людей, то углы и крыши каких-то домов.

– Как помочь дочери? – устало спросил Антон.

– Хочешь помочь – внимательно смотри по сторонам, ищи что-то знакомое. Дом, вещь, очертания фигуры, что угодно.

– Почему сразу не сказал?

– А ты бы услышал?

Антон мотнул головой. Нет, наверное, нет.

Тропа меж валунов закончилась, и они вышли на пологий участок с врытыми камнями. Хотя, кому их здесь врывать? Сами выросли из тумана, наверное. На камнях виднелись надписи – Антон подошел поближе и различил арабскую вязь.

– Что и требовалось доказать, – сказал за его спиной Макс, – надгробия с кладбища! Только вернуть их пока мы не можем.

Максим уверенно прошел между камнями, остановился у ничем не примечательной плиты, присел на колени, погладил надпись. Антон потянулся следом. Надпись была на русском. Женское имя: Гульнара. Фамилию не различить. Года тоже.

– Смотри!

У подножия камня в бурой пыли мелькнул розовый лоскут. Антон поднял его, повертел в руках. А когда узнал – обрадовался, как дурак.

– Платье Марты! Такие же рукава! Они были здесь! Мы найдем девочек!

Он едва не бросился обниматься с Максом. Тот посмотрел на Антона мутным расфокусированным взглядом. На секунду он испугался – а что если Максим сойдет с ума? Один он отсюда не выберется. Но тот быстро собрался, взгляд стал осмысленным.

– Очень хорошо! – он похлопал Антона по плечу. – Теперь присмотрись. Есть ли еще что-то знакомое?

В который раз Антон огляделся. Пока они ходили между надгробиями, пространство изменилось. Валуны, тропы и пустоши отодвинулись на второй план, а вокруг кладбища туман старательно ткал жилой квартал. Подол, узнал Антон. Их двор. Очертания все время плыли, но он уже различал детали. Подошел ближе и туман сгустился в мужскую фигуру. Он оглянулся на Максима, того передернуло.

– Да, это был я. И нечего так смотреть.

– Когда? – Сердце зашлось от ревности.

– Полгода назад. Приходил прощаться.

Двойник Макса нырнул в подворотню и шмыгнул к окну их квартиры как вор.

– Мы не говорили, я просто погулял под окнами.

И точно, двойник задрал голову, отсалютовал третьему этажу и принялся прохаживаться взад-вперед. Антон не знал, что ему «показывает» Трещина: истину или фантазии Максима, но априори не верил.

– Когда уходишь в горы, ты уже не возвращаешься. Обратно приезжает человек с твоим лицом, а что-то важное остается там навсегда.

– При чем здесь Оля? Почему ты просто не мог оставить ее в покое?

– Ты не поймешь. С Олей как с горами. Она – часть меня. А там, куда я иду, частями не принимают, мне надо быть целым. Собранным. Ладно, забудь...

– Что еще я должен забыть из того, что не знал?

– Не кипятись. Идем!

Максим уверенно направился к дому, Антон медлил – он с трудом заставил себя пройти сквозь «туманную» подворотню и теперь, стараясь не смотреть по сторонам, шел к парадному. По мере приближения здание обретало все большую плотность. Дверь совершенно натурально скрипнула, хотя скрипеть там было нечем – петель Антон не разглядел, и впустила их на лестницу. По привычке поднявшись на третий этаж, он ошарашено замер возле своей квартиры. Голый дверной проем открывал тоскливый пейзаж: снега, пустоши, камни.

Максим легко толкнул в спину, и они снова оказались на тропе. Бесцветное небо будто бы опустилось ниже, а снег кое-где сковала толстая корка льда. К своему удивлению Антон отметил, что горы приблизились. Громадины ледяных пирамид закрывали полнеба.

– Дай-ка сюда! – Максим протянул руку и Антон нехотя вложил в ладонь розовый лоскут детского платья.

Макс смял лоскут в кулаке и, не меняя направления, продолжил путь. Обгоняя товарища, Антон быстро зашагал по хрустящей корке изморози. Костюм перестал греть уже давно. И застегнутая на все пуговицы рубашка тоже. От куртки, предложенной Максом, отказался. Лучше пусть для Марты сбережет.

Сам не заметил, как дорога пошла в гору. Туман, не уставая, собирал и разбирал призрачные фигуры. В глазах начало рябить. Приходилось постоянно останавливаться и отдыхать. В очередной раз оглядевшись, не надеясь уже ни на что, Антон обнаружил, что они стоят в распадке бурых предгорий. Впереди, словно обрамленная темной рамой, сверкала хрусталем белоснежная вершина.

Туман наконец определился с формой и начал наполнять ее содержанием. Слева, у подножия предгория, проступили, как осиные соты сквозь паутину подвала, невысокие беленые домики с плоскими крышами. Перед лачугами, словно ведущий на бой генерал, гордо высилась пирамида с цилиндрическим навершием. От нее тянулись к крышам гирлянды с разноцветными флажками. Кажется, на востоке это называется ступой, вспомнил Антон.

А у подножия пирамиды... Антон замер, умоляя всех богов, в которых никогда не верил, чтобы эта хрупкая фигурка не растворилась и не разлетелась туманом. У подножия сидела девочка.

– Марта! – выдохнул Антон.

– Ронгбук, – прошептал за его спиной Макс.

Он побежал, не обращая внимания на вопли Максима. Стащил Марту вниз, схватил в охапку, сжал крепко, как никогда не позволял себе раньше.

– Папочка! – пропищала Марта, едва живая после таких объятий.

– Как ты? Что с тобой!

Антон внимательно оглядел дочь. Руки-ноги целы. Пальтишко порвано, лицо запачкано. Но он и сам не при параде.

– Тебя кто-то обижал?

– Нет-нет, все хорошо. Вот только Ася... Я ее потеряла, – Марта всхлипнула и вытерла рукавом щеку, добавив на лицо новых разводов.

– Привет, путешественница, держи! – Макс медленно подошел, достал из кармана батончик, вручил Марте.

– Спасибо!

Та просияла и сразу же запихнула половину батончика за щеку. Макс облегченно выдохнул и прошептал Антону:

– Это мог быть туман, не девочка! Я же кричал тебе. Но обошлось, дети тумана не умеют есть.

От запоздалого понимания Антона прошиб пот.

– Марта, расскажи еще раз, что случилось с Асей, – попросил он срывающимся голосом.

– Мы просто шли, болтали. А потом, когда начались горы, она... она исчезла. Вот только тут стояла и сразу пропала. Унесло, как облако ветром!

– Как облако ветром, значит, – протянул Максим и посмотрел на Антона.

И в этот момент до него дошло – Макс тоже не знает, что делать.

ГЛАВА 16. СЕРГЕЙ. СТАРЫЕ ДОЛГИ И НОВЫЙ СЧЕТ

Алеев ударил кулаком в стену. Поднял глаза на Сергея. Он не успел.

Наверное, это справедливо, думал Сергей, встречая налитый кровью взгляд Ильнура. Когда-нибудь неприятный разговор со свояками Исмаила должен был состояться.

Мальчики ушли, и камень в мангале сразу погас. Он был спокоен за Шамана. Переживал за Антона – как потом смотреть Оле в глаза, если что-то случится? За Макса болело сердце. Сергей сомневался, что еще раз увидит сына. Он тосковал за ним все четыре месяца. Вместе с этой тоской возродилась затертая временем память о Гульнаре.

Телохранители Алеева снова выстроились кругом. Ильнур нервно выхаживал вдоль теперь уже обычной стены, луч его фонаря шинковал подвал, будто собирался скормить эту шаурму Трещине.

– Исмаил тебя любил. Доверял тебе! – глухой надтреснутый голос Алеева удивительно гармонировал с обстановкой.

Дуболомы из охраны закивали и на всякий случай положили руки на пояс. Проверяют оружие? Сергей удивился – столько ему чести.

– Давние дела, – процедил он сквозь зубы, – зачем вспоминать?

Тема была ему неприятна. Не представлял, что одно имя бывшего друга, сказанное вслух, поднимет такую бурю эмоций.

– Не вспоминать, дорогой, помнить! – откликнулся Алеев.

– Что ты от меня хочешь сейчас, Ильнур?

– То же, что и от твоих друзей, которые сбежали, не подумав о тебе. Вам нравится предавать, да?

Сергей хотел было сказать, что они альпинисты, у них не в привычке предавать, так в горах не выжить, но осекся.

Ильнур сильно побледнел и начал заваливаться на бок. Охранник подскочил, поддержал его, рявкнул что-то товарищам и те принесли стул – откуда только взялся в пыли подвала. На лице верзилы-охранника мелькнула растерянность, он нахмурился, засопел.

– Дать воды, Ильнур Курбатович?

Тот кивнул, дрожащими пальцами пошарил в кармане, вытащил какой-то пузырек. Не дожидаясь, пока охранник нальет воды, открутил крышку и опрокинул содержимое в рот.

Сергей подождал, пока Ильнур напьется, дергая кадыком и обливая лацканы пиджака. Он мог бы сбежать. Прямо сейчас – в неразберихе на это больше шансов. Но важнее было остаться.

– Значит, болеешь, – заключил Сергей, – и серьезно. Вот почему тебе так нужна Трещина.

– Это мое дело, – огрызнулся Алеев, вытерев рукавом рот.

– Твое, твое. Но Трещина не вернет здоровья. Просто поверь.

– Где блокнот? – ощерился Ильнур. – Ты уже украл варган, он должен был остаться у татар! Украл Гульнару, она должна была стать женой Бахира!

– Ох ты ж! Думаешь, Трещина – волшебная страна, где исполняются желания? Загнешься там в два счета!

Сергей распалялся, но уже не мог остановиться.

– Священные камни... Как же! Помнишь легенду татарташа? Окаменевший ребенок, проклятый матерью. Хочешь исцелиться с их помощью?

– Не твое дело, – упрямо повторил Алеев.

– Так, слушай меня. Найми хорошего доктора!

Ильнур ухмыльнулся. И Сергей почувствовал ледяной холодок, знакомый и нездешний. Привет от Трещины. И еще – от смерти.

– Я тоже могу дать тебе совет, дорогой. Подумай! У тебя день!

Алеев поднялся – скривился, но от помощи отмахнулся. Пьет обезболивающие, решил Сергей. На лицо Алеева постепенно вернулось самодовольное снисходительное выражение.

– Хоть скажи, что вы с Асей сделали?

Ильнур помедлил, будто взвешивая, стоит ли отвечать, потом наконец развернулся.

– Ничего. Она сама меня нашла, потом пропала. Говорил же, у вас там предатели.

– Ты просто врешь из зависти!

Но Алеев его уже не слышал. Он поднялся по ступенькам и скрылся в полумраке лестничного пролета.

Хлопнула дверь, отделяющая пролет от подвала. Сергей зачем-то проверил ее. Железная, заперта. Так и думал. Он остался один.

***

Подвал как подвал. Обстановка почти привычная – если бы не промозглый холод вперемешку с гарью. Сергей давно замкнут в своих мыслях. В своем прошлом. Сейчас эти стены стали видимыми.

Вернуть бы только Максима... Ох ты ж...

Сергей обошел помещение по кругу. Подсветил мобильником. Под ногами песок с мусором. На стенах проступила изморозь. Окна у самого потолка были забраны решетками (не пролезть!) и показывали ночь. Водопроводная труба протекала, капли летели в мангал, мерно отстукивая ритм, затягивая в него окружающее пространство. Камень перестал тлеть и рассыпался на угли. Как недолговечны, однако, святыни!

Холод пробрался под одежду, начали мерзнуть руки, и он занялся поиском спичек. Чем-то же они развели огонь в мангале. Нашел мятый влажный коробок, в нем – три спички. Оттащил мангал подальше от трубы, чиркнул одной, бросил в золу. Авось еще погреет. Хотя что это он. Столько холодных ночевок пережил. Восхождения на пределе сил. А сейчас раскис.

Сергей нахохлился, сунул руки подмышки и уставился на подсвеченные алым угли...

Спроси его сейчас – каким человеком был Исмаил? – Сергей бы не нашелся с ответом. Никогда не понимал, что на уме у этого жилистого невысокого татарина. И никогда открыто не спрашивал.

Они познакомились под Эльбрусом на Приюте одиннадцати. Еще на старом – до пожара девяносто восьмого года. Дело было в советское время, и похожий то ли на космический корабль, то ли на врезанный в скалу круизный лайнер, трехэтажный Приют сохранил остатки былой роскоши. Его строили до войны – паркетные полы, люстры, отопление, канализация. Когда-то была даже баня. Советский Союз заботился об альпинистах – их снабжали едой, выдавали снаряжение, платили стипендию. Выгодные вложения – если не в спортивные достижения страны, так в физически подготовленную к возможной войне армию. Но они тогда о войне не думали, они просто болели горами. И бесформенный абалаковский рюкзак, вмиг набиравший влагу, и деревенеющая на морозе веревка – завязать на ней узел требовало отдельной тренировки, и самостоятельно пошитые спальники, и примусы вместо компактных горелок – все это не пугало, да они и не знали, что может быть лучше.

Сереже двадцать, Исмаилу сорок три. У Сережи в голове – вольный ветер. У Исмаила в нагрудном кармане – фото дочери. Сережа любит компанию, он счастлив, что у него такие классные друзья, что они вместе борются со стихией и побеждают ее. А Исмаил обычно садится чуть поодаль, достает варган, бережно оттирает его рукавом тельняшки и начинает играть. Он будто бы с ними, но в то же время сам.

В похожий на каюту спальный отсек Приюта набивается много народа. Под потолком натянуты веревки, на них сушатся пуховки, спальники, майки, носки. У стены – горы рюкзаков, на столе – такой же горой свалена еда. Тушенка – лакомство богов! Но они и есть боги – делают то, что обычному человеку не под силу!..

Заедают консерву сухарями и запивают чаем, который подарил хозяин на ночлеге в Терсколе. Ребята активно обсуждают «Вертикаль», роль Высоцкого. Как бы они сами поступили, зная, что скоро попадут в циклон? Внизу голова работает по-другому, там все знают: при малейшей опасности надо спускаться. Жизнь дороже. Но здесь, на высоте, когда до вершины рукой подать, восприятие смещается. Есть только ты и вершина. И ты должен ее покорить! Это Сережа хорошо прочувствовал. Вот сейчас он бы пошел прямо в циклон. Он ничего не боится! Хвастается и ловит на себе взгляд Исмаила – тяжелый и тревожный.

– Ничего ты не понимаешь, Сергей! – говорит, как выплевывает, Исмаил.

Сергей! Это же не к нему обращаются, да? Он Сережа, свой парень. Сергей – это кто-то незнакомый, другой, чужой.

– Когда снимали «Вертикаль», Володя жил с нами в лагере. Наша группа консультировала Говорухина. Этот фильм вот где у меня сидит, – Исмаил ударил себя в грудину. –Мы не думали, что говорим с самим Высоцким. Мы заботились, как бы съемочная группа не свернула себе шею. Когда идешь на гору, думай о других, не о себе. Тогда вернешься. Тогда будет ради кого это делать.

Исмаил переводит дыхание и будто оседает. Компания замолкает – от Исмаила и слова дождаться трудно, на вопросы частенько отмалчивается, а тут такая тирада!

Сережа вспоминает фотокарточку дочки, с которой Исмаил не расстается. И вдруг думает: «Ему есть, к кому возвращаться». А Сереже не к кому. Все его друзья – горники. Закончился поход, разбежались по своим семьям. Мать с отцом остались в далекой Самаре. Он заболел морем, приехал в Одессу. И в городе, где Шкодова и Жевахова горы не доросли и до ста метров, стал альпинистом.

Он встает, подходит к Исмаилу, садится рядом.

– Расскажите о вашей дочери.

Зачем ему это знать, Сережа не понимает. Он слышит вой ветра за глухим окном, чувствует, как тот ударяется в стены Приюта, они кажутся слишком тонкими. И высота четыре тысячи это не сто. Сереже хочется услышать историю про семью, где кто-то кого-то ждет. И встречает. И радуется возвращению. Хочется до мурашек, до дрожи. И он боится – а вдруг Исмаил замолчит, как молчал всю дорогу до этого. Но тот прячет варган в карман растянутых спортивных штанов, подтягивает штопаные носки и начинает.

– Я сам выбирал ей имя. Гульнара – знаешь, что значит? – Исмаил причмокивает губами, Сережа улыбается. – Подобная цветку. Цветку гранатового дерева. Она очень красивая...

Огонь в мангале погас, погрузив подвал в чернильную тьму. Сергей вытянул руку – так он раньше ловил сквозняки Трещины. Но та захлопнула все двери, хода нет. Темнота проглотила его тело, очертания подвала, оставив только далекие звуки улицы и собственное неровное дыхание. Сергей почувствовал себя подвешенным между мирами – за ногу и вниз головой, как Повешенный из колоды Таро. Именно эта карта будто бы случайно выпала из рук экстрасенса, когда та передавала блокнот.

Он наведывается в Киев все чаще. Что в этом Киеве делать, когда в Одессе под рукой и море, и тренировки, и друзья? Он говорит себе, что едет к Исмаилу, у того всегда можно недорого купить скальные туфли вместо галош, или новенькие алюминиевые карабины, чтобы не таскаться со стальными, или отдать подушку и через день получить пуховую куртку. Кажется, Исмаила знает весь Киев. По крайней мере, Татарка – точно! Знают и уважают! Стоит Исмаилу закрыть невысокую калитку и походкой вразвалочку отправиться на соседнюю улицу к свояку Азизу за свежей бараниной, как со всех дворов летит “Селям алейкум”, Исмаил никого не пропускает, всем отвечает: “Алейкум селям”. Потом они вместе с Сережей молча разделают мясо в летней кухне на деревянном столе с косой длинной трещиной. И Сережа будто невзначай поглядывает, как Гульнара рядом месит тесто на мясной пирог-балиш. Сереже очень нравится балиш... и еще больше – Гульнара. Он может бесконечно смотреть, как тонкие длинные пальцы девушки выстилают на большой сковородке тесто, как туда укладывают мелко нарубленное мясо и картошку, защипывают края коржей. Гульнара делает в верхнем корже отверстие, заливает бульон, и Сережа мечтает погладить ее руку. Хотя бы руку. Исмаил перехватывает его взгляд, хмурится.

– Не по тебе она, – тихо говорит татарин, так чтобы Гульнара не слышала. – Запомни, Сергей!

«Почему не по мне?» – Сережа сердится, но быстро забывает слова Исмаила. Слишком хорошо ему, чтобы думать о каких-то условностях. Он знает, что у Гульнары есть жених – Бахир, кряжистый парень с круглым, похожим на луну, лицом. Родители их давно в планах поженили. Но также знает, что Гульнаре Бахир не нравится. Чувствует кожей, телом – как точно ощущает, когда надо травить страховку, а когда натянуть.

– Сергей, палец отрежешь! – ворчит Исмаил, и Сережа едва успевает убрать руку. В этом доме ножи отлично заточены и легко уходят в мясо, как в масло.

Он кладет разделанное филе в лоток, берется за следующий кусок. Все отцы хвалят своих дочерей. Но Гульнара и правда как цветок. У ее матери, тихой улыбчивой женщины, такие же черты лица, но она и вполовину не так красива, как дочь. Сережа не понимает, в чем секрет. Может, все дело в фарфоровой коже, или в темных, даже черных глазах, или в умении Гульнары посмотреть так, будто она все знает про тебя, даже самое плохое, и наперед прощает.

Весенние сумерки стрекочут цикадами, прохлада забирается под куртку. Они сидят в садике перед домом. Ужин завершен, женщины убрали тарелки. Мать Гульнары, Луиза, напевает что-то мелодичное, слов Сережа не понимает, но с удовольствием слушает. Гульнара бойкая и любопытная. И очень улыбчивая. Она расспрашивает про горы, про восхождения. В другое время Сережа бы наговорил с три короба, но сейчас язык заплетается. Наверное, потому что под свитером Гульнары сквозь распахнутую куртку угадываются очертания полной груди, и он мечтает – а если забраться под этот свитер, если провести пальцами по теплым изгибам... Косится на Исмаила. Да кто ж ему даст. Сережа вздыхает и продолжает рассказывать про лед, холод и облака.

Морщась, Сергей разогнул ноги – ох ты ж, совсем закоченел! Он с трудом заставил себя подняться.

Подвал на него странно действовал. Ничего не хотелось. Будто опустился рычаг невидимого тумблера и с концами отключил инстинкт самосохранения, который столько раз спасал ему жизнь. Ирония судьбы – пройти сложнейшие горы, чтобы в разгаре весны околеть в подвале жилого дома. Трещина, она ведь не где-то там, она рядом, она заползает в душу. И самое страшное не оказаться там, самое страшное – перестать бороться. Он сделал все ошибки, которые только можно сделать. И почти смирился с этим. Но Максима не отдаст!

Звук шагов вяз в пыли, все казалось слишком зыбким, ненастоящим. Сергей принялся бродить по подвалу – не ахти какое занятие, но так легче думать. Он слишком много бегал в последнее время, в том числе и от себя. А сейчас хотел ясности. Казалось, если вспомнит каждую деталь прошлого, мозаика наконец сложится. И он поймет, что задумал сын и как ему помочь.

Где-то далеко чиркнула шинами по асфальту машина. Залаяла собака. Сергей метнулся к окну, прислушиваясь. К ним гости? Нет, мимо. Звуки улицы затихли. И подвал снова погрузился в молчание, пограничное с реальностью.

Сергей коснулся стены: покрыта инеем, но плотная. Ничто никуда не проваливается, не исчезает. Это придало сил.

Интересно, почему Исмаил его тогда приблизил? Татарская семья, мусульманская вера. Для Гульнары партия невыгодная. Тем более, жениха ей выбрали еще в детстве. Да, ходили вместе в горы. Альпинистское братство. Чувство плеча. Но ведь Исмаил так больше ни с кем и не общался из ребят. Своя семья – вот что для него стояло на первом месте. И вдруг пустил чужака. Вокруг было столько достойных, а Исмаил доверился ему.

Ночь садится у порога, мигает звездами и ждет. Сережа тоже ждет, сам не знает, чего. Женщины уходят в дом. Луиза буквально уводит Гульнару за руку. Та оборачивается, бросает долгие взгляды на отца – просит. И на Сережу – спрашивает. И как у нее получается так – говорить глазами? Исмаил качает головой и тоже отвечает взглядом: «Нет». А другого Сережа и не ждал. Он умеет вязать узлы и вбивать скальные крючья, но в разговорах – полный дурак, даже если это разговор взглядами. Поэтому Сережа просто улыбается. И Гульнара – вслед за ним тоже.

Закрывается со скрипом дверь веранды. Они остаются во дворике одни. Исмаил пристально на него смотрит. Нет, он не Гульнара, он так не понимает. Не говоря ни слова, Исмаил присаживается на скамейку, достает варган и начинает играть.

Исмаил играет только в горах – на стоянках, иногда в краткие моменты передышки на маршруте. Бог знает, как варган не примерзает к губам, но татарин справляется. В городе Исмаил не играл никогда. И вдруг...

Ночь дрожит, как замерзшая кошка, шерсть искрит и становится дыбом. И чем дольше Сережа слушает протяжный плач варгана, тем четче сквозь эти искры-всполохи проступают горы. Нет, они по-прежнему сидят в скромном дворике на Татарке, но прямо над шапками красных пионов он видит острый клин Эвереста, его сменяет хребет Аннапурны, раздвоенный хвост Мачапучаре, венец пика Короны, двугорбый Эльбрус...

– Хочешь? – Исмаил резко обрывает игру и протягивает Сереже варган.

Тот от неожиданности отстраняется, но Исмаил так и остается сидеть с протянутой рукой. Выбора нет, придется пробовать.

Сережа берет варган, сжимает губами, дергает язычок. Глухой неприятный звук. Но он продолжает попытки. И кажется, он не то чтобы учится играть, а уговаривает варган. Приручает его. И тот в конце концов сдается. Сережа вдруг понимает, как надо держать скобу, чтобы звук был чистый. И внутри рождается мелодия, которую он почти без ошибок повторяет.

Он закрывает глаза и видит на тыльной стороне век горы. Чо-Ойю и Шиша-Пангма, Пик Независимости и Пик Ленина, Белуха и пик Комсомола. Трудно оторваться от этой красоты, но Сережа все-таки разлепляет веки. Горы никуда не деваются. Они все так же висят над цветами пионов, в маленьком садике на Татарке.

Исмаил улыбается – искренне и открыто. Сережа первый раз видит его таким.

– Ты сможешь, – шепчет Исмаил и крепко стискивает плечо.

«Что я смогу?» – не понимает он, но вопросов не задает. Так хорошо, не хочется ни о чем говорить.

Горы постепенно оседают туманом на клумбу. Кошка-ночь укладывается, зализывает шерстку.

Сережа протягивает варган Исмаилу и гадает – было, не было?

– Нет! – Исмаил возвращает его руку. – Теперь он твой!

Видя непонимание, вздыхает и принимается объяснять. Сережа слушает, а горы все еще стоят перед глазами.

– Варган мне отдал отец, а ему дед, а деду – прадед. Я не знаю, кто был первым, да и не важно это. Отец так же, как и я сейчас, посадил перед собой и велел играть. Я увидел горы не сразу. Может, на следующий день. И все это время отец очень злился. Теперь знаю, почему... – Исмаил замолчал, испытывающе посмотрел на Сережу и, решившись, продолжил: – У меня нет сына. Только дочь. Но это должен делать мужчина, понимаешь?

Сережа не понимает, но все равно кивает. Если надо помочь Гульнаре, он готов на что угодно.

– Бахир не той породы. А ты справился. Я был уверен, что справишься... Испокон веков татары почитали камни. Акташ, тараташ, махади-таш, камень, что лежит в основе святыни Каабы в Мекке – все это отголоски древней веры. Мы знаем, что камни могут помочь и проклясть. Вылечить и убить. Дать или все отобрать. Можно просить камень, но это опасно. Этого достойны немногие... Доступ к нашим святыням – тем, что действительно святыни, а не мертвые булыжники, запечатан. Кто-то считает, надо истово молиться, чтобы достучаться к ним. Но немногие знают, что ближе всего к этим святыням горы. Почему, ты думал, там гибнет так много людей? Неподготовленность, непредсказуемость стихии, трудные условия – да. Но дело не только в этом. Горы – отчасти переход. Переход в иной мир, священный мир камня. Не все, кто идет туда, готов к этой встрече. Варган – запечатывает или открывает двери. А мы – кто умеет играть на нем – стоим на страже. В основном, запечатываем, реже открываем. Обычно это передается по наследству. Но не хочу пускать Гульнару в горы. Я нашел тебя и всему научу...

Они долго молчат. В Сереже бурлит протест, он из последних сил сдерживается, чтобы не наговорить глупостей. Возможно, Исмаил болен. Нельзя реагировать резко. Но тогда они оба больны, ведь Сережа своими глазами видел горы – в палисаднике, над пионами. Галлюцинация, внушение? Но он не знал заранее, что надо увидеть... А если Исмаил говорит правду, тогда еще хуже. Сережа не хочет быть никаким стражем, он молод, у него столько всего впереди. Но... Если не он, тогда Гульнара... Наверное, это опасно для девушки. Исмаил не зря ходит в горы и всю дорогу играет. Если не врет, значит – спасает их шкуры...

– Сергей, выручай! – наконец говорит Исмаил. – Хотя бы ради нее. – Он кивает на спящий дом, в комнате Гульнары на втором этаже тихо тлеет ночник. – Я скоро уйду. Кто-то должен занять мое место.

Сережа морщится, он не хочет быть Сергеем. Он не хочет этой ответственности. Но все-таки кивает, соглашаясь. И стараясь не думать о тревожном «уйду», смотрит на огонек второго этажа и вспоминает улыбку Гульнары. Ради нее. Исмаил прав, он сделает это ради нее.

В окне под потолком развиднелось – хмурый невыспавшийся рассвет лениво разгонял ночь. Сергей различил очертания подвала, который оказался гораздо меньше и грязнее, чем это представлялось в темноте. Вместе с тусклым светом появилась надежда. Вот-вот он что-то поймет. Что-то очень важное. Но пока мысли растекались сиропом. Он вспоминал все подряд и никак не мог вспомнить самого главного.

Тело Исмаила так и не нашли. Кто-то говорил, татарина предупредили о сходе лавин, но он все равно пошел на восхождение. Кто-то утверждал, что лавина сошла неожиданно на том участке ледника, где это в принципе случалось крайне редко. Исмаил шел в тройке, двоих ребят удалось вытащить из-под снега и откачать.

Сережа гостил в Киеве и вылетел в Таджикистан сразу, как узнал от Луизы новости. Спасатели отработали по полной, и помочь он уже ничем не мог. Забрав вещи Исмаила, вернулся в Киев. Уже в самолете Сережа сопоставил: то был первый раз, когда татарин пошел на восхождение без варгана. Он чувствовал вину: все время казалось – что-то должен был сделать и упустил.

Гульнара и Луиза встречают его взглядами, молчат. Он понимает их, он научился говорить глазами. Теперь никто не стоит между ним и Гульнарой. Луиза часто оставляет их наедине. Но Сережа подавлен настолько, что не может ни о чем думать, кроме Исмаила. Еще недавно он бы отдал все, чтобы мельком прикоснуться к Гульнаре, а сейчас не смотрит на девушку, достает варган и играет. Не сразу замечает, что Гульнара с интересом рассматривает воздух. Именно в том месте горные пики сменяют один другой. Сережа-то их давно видит, но ведь так может не каждый.

– Я записалась в секцию альпинизма, – говорит Гульнара. – В следующий выезд я с тобой.

Сережа отрывает варган от губ, его бросает в холод и в жар. Исмаил не хотел этого. Он берег свой цветок. Но... Мысль о том, что Гульнара идет с ним в одной связке, дышит одним воздухом свободы, что они вместе кипятят чай в базовом лагере и спят рядом в спальниках, греясь теплом друг друга, пьянит не хуже портвейна. Это же счастье, когда любимый человек и любимое дело... Он краснеет. Сам не заметил, как успел влюбиться...

– Я знаю, отец не хотел, – серьезно говорит Гульнара, – но я хочу. И я пойду. С тобой или без тебя. И когда-нибудь найду тело отца.

Он потерпел поражение. Они все потерпели – и Луиза, и бывший жених Бахир. Родные отговаривали, на разные лады объясняли девушке, что она ввязывается в опасное и ненужное дело. Но Гульнара унаследовала железную волю отца. Он не смог ее остановить, но обучил всему, что знал сам. Про варган не рассказал, но был уверен: Гульнара все видит и понимает.

Она гостит в Одессе. Политеховское общежитие. Старая узкая кровать, продавленный матрас. Сережа дрожит от возбуждения и предвкушения. Голова кружится, он ничего не слышит и не видит. Теплая впадинка на шее, родинка на груди, такая сладкая и белая-белая кожа.

– У нас будет сын, – говорит Гульнара. – И мы назовем его Максим.

– Почему не Рашид или какой-нибудь Латиф?

О, он еще может шутить в этот момент, удивляется сам себе Сережа.

– Мне нравится имя Максим, – отвечает Гульнара и притягивает его к себе.

Неужели это происходит с ним? Но напряженный сосок под его пальцами не оставляет сомнений. Он здесь, он с ней. Только бы никто не зашел, только бы сосед по комнате не вернулся, успевает подумать Сережа и ныряет в наслаждение, как в раскаленную реку.

Сына они родить не успели. И найти тело Исмаила, погребенное на подступах к пику Корженевской, тоже. Даже долететь до Таджикистана не успели.

Она идет по тропе уверенно. Хорошо переносит восхождение – не страдает горной болезнью, не боится высоты. Странно для такой нежной девушки. Ее движения лишены суеты, нетерпения. Будто это Гульнара, а не Сережа, вот-вот сдаст на инструктора и поведет группу.

Они идут не по классике, с востока – он обещал показать маршрут посложнее. И почему Исмаил не пускал дочь в горы? Это второе восхождение Гульнары, но, кажется, будто она здесь родилась – прямо в ложбинке между двух верблюжьих горбов Эльбруса. Он любуется ею, все время одергивая себя – нельзя забывать про осторожность, они обходят опасный боковой кратер. А забывается враз. Рядом любимая девушка, под кошками хрустит какой-то новогодний, нестрашный снег, на языке еще вкус шоколада и терпкого чая, разреженный воздух режет мир на контрастное – белое, лазурное и красную куртку Гульнары. В группе пять человек, идут поодиночке – они опытнее, а он привязался к Гульнаре – Исмаил учил его ничего не оставлять на волю случая. Сережа и не оставляет. Вот только варган забросил. И где-то там, в десятом кругу мыслей, это его беспокоит. Ведь теперь он – серьезный парень Сергей, и друг, погибший друг, доверил ему дело. Смысл этого дела он не совсем понимает, но волю ушедших не обсуждают. Ее просто стараются выполнить. По идее, варган должен «держать» границу. Какую границу? Что будет, если ее нарушить? Сережа не хочет об этом знать, он хочет, чтобы все было так, как сегодня, как сейчас – Гульнара рядом и до вершины рукой подать.

В круговерти радостного ожидания он, не имея сил держать чувства в себе, произносит ее имя. Хочется увидеть хотя бы профиль. Они поднимаются уже три часа, он так соскучился... Гульнара на ходу оборачивается, и уголки ее губ подрагивают, готовые в любой момент улыбнуться. В этот миг он начисто забывает об Эльбрусе. И в этот миг Гульнара поскальзывается. Он протягивает руку, чтобы удержать девушку, но все происходит слишком быстро – она скользит ногой по крутому склону, отстегивается кошка, и Гульнара кубарем катится вниз, увлекая его за собой. Он успевает зарубиться, и они повисают вдвоем где-то посередине склона. Он – на ледорубе. Гульнара – на страховке.

– Я держу тебя! – кричит он и смотрит вниз, пытаясь поймать взгляд Гульнары.

Страховка так ненадежна, а веревка так тонка. Ледоруб вошел неглубоко, он держится на честном слове, и они с Гульнарой – на половине этого слова.

Сережа наконец ловит взгляд девушки – растерянный, испуганный, умоляющий. Гульнара елозит ногой по склону, и он с ужасом видит, что и вторая кошка потеряна.

– Ледобур! – орет Сережа, – у тебя на поясе! Доставай, осторожно!

Руки девушки дрожат и не слушаются. Она шарит на поясе, перчатки мешают, так не отстегнет. Но Гульнара справляется! В ее взгляде появляется осмысленность. Старательно отмеривая движения, она приставляет бур к ледовому склону и медленно начинает вкручивать.

– Не могу! – вдруг говорит Гульнара. Очень тихо, но внятно. – Мы не выберемся!

– Не останавливайся! Ради Исмаила, пожалуйста!

– Не могу! – повторяет Гульнара. Она плачет и ледобур вылетает из рук.

Она же совсем ребенок, как он мог поддаться уговорам, зачем вообще взял в горы, мысли бураном носятся в голове, а Сережа кричит:

– Соберись, давай! Я тоже хочу сына! Максима!

Девушка становится серьезной. И вдруг улыбается.

– Я люблю тебя, – говорит Гульнара. – Передашь Максиму привет... Когда-нибудь...

Сережа не успевает ни ответить, ни осознать, что происходит. В сумасшедшем ритме сменяются кадры: блеск стали, последний взгляд Гульнары, летящая вниз тряпичная кукла, распотрошенный конец веревки, отсутствие натяжения и пустая бесполезная легкость, которая давит сильнее надгробной плиты.

Когда он в конце концов понимает, что Гульнара перерезала страховку, чтобы спасти его бестолковую жизнь, что-то делать поздно. Невозможная надежда еще теплится – вдруг кто-то из восходящих групп поможет Гульнаре. Но он ведь знает – Гульнаре нечем зарубиться, и у нее нет кошек. Сюда никто не сунется, в лучшем случае их группа свяжется по рации с КСП[1], если та поймает сигнал. Первый порыв – разжать пальцы, отпустить ледоруб и полететь следом. Он еще так много не успел ей сказать. Догонит... долетит и скажет. Сережа не хочет, не может поверить, что она уже, скорее всего... не услышит. Ни его, ни кого-то другого. Разжать пальцы и все закончится. И ни о чем не придется думать. И они будут рядом... Но диссонансом врываются слова Гульнары: «Передашь Максиму привет... Когда-нибудь...» Он будет скотиной, если не сделает хотя бы этого.

Вцепившись кошками в склон, распластавшись на горе, обняв ее как единственную и горькую любовь, он позорно бездействует и ждет... Меняет руки. И когда обе уже задеревенели, и он понимает, что не сможет сомкнуть пальцы на ледорубе, откуда-то с небес приходит помощь. Четверка спасателей в связке – его привязывают пятым – и вытягивают на безопасную тропу.

– Где она? – язык еле шевелится, то ли распух, то ли примерз, Сережу не слышат, он собирается с силами и повторяет: – Где она?

Ему не отвечают, и надежда замерзает, как слезы на его щеках.

Гульнару находят на следующее утро. Его успокаивают – смерть была мгновенной – травма головы. Ох ты ж…

В базовом лагере он ни с кем не говорит. Всю ночь сидит под палаткой, над головой – бесполезные звезды. Он раздумывает, как им отомстить, и только к утру вспоминает про варган. Начинает играть и понимает – теперь это его задача. Жизненная задача. Он должен был это сделать раньше. Может, тогда кто-то с той стороны границы не поставил бы Гульнаре подножку. Ведь это выглядело именно так. И тут он замечает, как между палатками мелькает фигура. Сердце колет. И Сережа вкладывает в свою игру всю силу несбывшихся желаний. Низкий гул варгана разрывает холодный воздух. Исмаил оказался прав, ее нельзя было пускать в горы. Фигура не исчезает, и Сережа боится смотреть в ту сторону. Он не хочет надеяться. Но призрачная Гульнара машет ему – таким привычным родным жестом. Не переставая играть, Сережа встает и идет за ней. Тень обрастает плотью, кажется, он вот-вот увидит ее профиль. Он так хочет ее настигнуть, но Гульнару не нагнать… Между палатками начинает светиться воздух. Это похоже на трещину, на вертикальный разрыв пространства. Гульнара застывает на краю, и Сережа готов отдать все, лишь бы дочь Исмаила ожила. Вопреки законам рождения и смерти. Только отдавать у него нечего. Самое дорогое, что осталось, – мечта о сыне Максиме. Когда-нибудь он расскажет ребенку о Гульнаре. И, может, перестанет чувствовать эту огромную неподъемную вину. Но ради Гульнары он готов отдать и это.

– Возьмите его... Пусть останется она, – говорит он Трещине.

Та будто мигает, принимая жертву. Он делает шаг и вслед за Гульнарой ступает в искрящийся воздух.

Так Сергей первый раз оказался в Трещине. Поначалу ходил туда, чтобы увидеться с Гульнарой. Так ему хотелось думать. Но потом пришлось признать – тень девушки сшита из его же воспоминаний. Трещина вытряхивала их из памяти, словно выворачивала наизнанку старую кошелку, и он подолгу смотрел, как Гульнара улыбается, смеется, плачет... И продолжал играть на варгане, теперь понимая, что это может для кого-то значить. Но когда в Трещину стало затягивать друзей, знакомых и малознакомых ему людей, когда он оказывался рядом с бедолагами, чтобы если не помочь, то сгладить шок, он прогнал Гульнару. И она послушалась. Сергей не раз жалел об этом, но жизни других дороже его несбывшейся мечты. Он собрался с силами и отрезал прошлое. Начал смотреть по сторонам. Таню он выбрал сознательно – уступчивая, русоволосая и светлоглазая, она совсем не походила на Гульнару. А когда родился Максим, он потерял к ней всякий интерес. Таня не устраивала скандалов и удивительно быстро нашла ему замену. Так получилось, что именно он, а не мать, проводил с сыном все свободное время. Хоть этого времени было и немного.

Сергей потер глаза, вытянул затекшие ноги. Беспокойная ночь дала о себе знать, и под утро он забылся тяжелым сном – привалившись к стене, опустив голову на согнутые колени. Но сон не принес успокоения, оставив после себя ощущение потерянного времени и кислый вкус во рту.

Ничего не хотелось – воспоминания о Гульнаре до сих пор были слишком живыми и яркими – а это всегда наводило апатию. Сергей поднялся, посмотрел на стену. Обычный кирпич – разве что плохо пригнан, а так все нормально. Трещина безмолвствовала. Он поддел ногой пустую бутылку, уставился в зарешеченное окно. Скоро сюда явится Ильнур и отнюдь не с завтраком. Будет требовать открыть ему ход! Дурень!

В дверь заскреблись, ключ звякнул о замочную скважину. Не терпится ему, в сердцах подумал Сергей. И почему люди так спешат отправиться на тот свет? Пока он с раздражением смотрел, как кто-то за дверью налегает на ручку и она уходит вниз, как в проеме появляется лакированная туфля и еще больше посеревшее за ночь (тоже бессонную?) лицо Ильнура, как татарин задирает подбородок и поджимает губы, Сергей различил на стене за мангалом растущий провал. Он собрался, готовясь к прыжку, но Ильнур все прочитал по его лицу. И рванул к стене первым. Упал на колени:

– Он услышал меня. Аллах услышал, – горячий шепот.

Ильнур молился, и проем становилась все больше, открывая заснеженные пустоши и сотканные из тумана призраки домов.

Надо прыгать, подумал Сергей, но так и не смог сдвинуться с места. А Ильнур прыгнул. Не переставая теперь уже выкрикивать слова молитвы.

И в этот момент вся ночная головоломка сложилась. Они зря злились на Максима – если он что-то и сделал, то только чтобы защититься. Это Сергей – своим давним забытым обещанием – отдал мальчика Трещине. Не вернул Гульнару, но и сыну судьбу искалечил.

Переход замаячил перед ним, как спасение, как избавление от вечных сожалений. Он пойдет сам. И предложит себя. Пока еще не поздно занять место Максима!

Сергей подался вперед, но две пары рук крепко вцепились в плечи. Охранники Ильнура держали его, пока переход не закрылся. И он чувствовал себя таким же беспомощным, как в день смерти Гульнары.

[1] Контрольно-спасательный пункт

ГЛАВА 17. КИЕВ. ШАМАН. ВРАГ, КОТОРОГО НЕТ

Кирилл позволил себе остановиться и перевести дух, только когда выбежал на оживленный Нижний Вал. Ребята из охраны Алеева были слишком заняты Максимом, а его вроде как и сам шеф отпустил. Да еще просочившийся из Трещины туман помог, добавив очков общей неразберихе. Но Кирилл все равно бежал как от лавины. Скорость стоила жизни – не только и не столько его.

Расчет сработал. Трещина реагировала на камень, не хватало толчка, чтобы открыть переход. В глазах Максима он прочитал понимание. И когда обоим удалось прикоснуться к акташу, переход открылся. Конечно, Мюнх и Трещина – плохое сочетание. Это и сам Макс понимал – говорил же, что может не вернуться, если снова туда попадет. Максим рискнул, а Шаман и не сомневался, что друг так поступит. Натура у парня такая: из двух вариантов выберет тот, что с сюрпризами. Жаль, но на объяснения с татарином и его свитой не осталось времени.

Шаман пересек Контрактовую площадь, то и дело оглядываясь – не послал ли шеф Антона за ним слежку. Вроде все чисто. В конце концов Алеев не агент спецслужбы, а бизнесмен, которому, кстати, нужна медицинская помощь.

Оглянувшись очередной раз, Кирилл поймал себя на мысли, что считает улицы. Спасская, Сковороды, Ильинская. И только потом Братская! Очень долго! А хотелось оказаться у Хельги мгновенно! План полетел к дэвам под хвост и расстановку сил он не знал. Кого затащило в Трещину, кто остался с татарином тет-а-тет. И выполнит ли Алеев обещание. В любом случае он должен вернуться к новострою как можно быстрее. А до этого много придется сделать.

Много сделать, о многом подумать. А думалось о Кате. Чтобы избавиться от искушения, надо уступить ему? Ладно, уступит. Еще минут пять идти до Олиной парадной. Он же ничего не знает о Кате. Как она? Что с ней произошло? Кирилл бы многое отдал, чтобы воскресить их последнюю встречу. И выплеснуть все, что похоронил в себе вместе с ее исчезновением. Раньше думал – какая глупость эти чувства, что они значат. Думал, успеется, впереди столько лет. Катя мельком бросила, что собирается на Хан-Тенгри с женской командой. Он хотел сказать: «Осторожней! Береги себя! Возвращайся!», но лишь скривился, всем своим видом показывая: «Какая чушь!». А она все не уходила. Хотела, чтоб остановил?.. Это недосказанное прощание, незакрытая дверь не отпускали его. Оттуда, из прошлого, дул вечный неизбывный сквозняк.

– Кирилл! – Оля с порога бросилась на шею.

Непрошенным объятиям он обрадовался: уже и забыл, каково это – чувствовать тепло другого тела.

– Ну как там? – Она заглянула за спину, увидела, что вернулся один, лицо вытянулось.

Стараясь не выдать волнение голосом, Шаман рассказал, как там, и сразу спросил, как здесь.

– Марта звала меня во сне. Так и не очнулась. – Оля отвела глаза, торопливо вытерла руки о передник. – А мы вот борщ варим! – она через силу улыбнулась. – Хочешь? Голодный же, наверное?

Кирилл удивился этому «мы», потом вспомнил про Палыча, и только тогда учуял чесночно-пряный аромат. Да он зверски голоден! Сглотнув слюну, Шаман поплелся за Олей на кухню.

Палыч с закатанными рукавами стоял у окна. На носу у него непонятно что делали очки, в руках – Ванькин блокнот. «Каждый сантехник его успеет перечитать, пока дойдет моя очередь», – обреченно подумал Шаман. Хотя Палыч был, конечно, не каждый.

– Еще немного подождать надо! – Оля приподняла крышку и забросила в кастрюлю растрепанный пучок зелени.

– Та ты садись, пан йог. Цыкаво[1] ваш товарищ пишет. Я тут пани Олечке читаю-читаю. А она не слухает, картошку с луком шинкует, аж плачет!

Прораб грустно посмотрел на Олю.

– Лук он такой, от него все плачут.

– Почитайте еще мне, пан строитель. Я плакать не буду, – Шаман слабо улыбнулся и опустился на стул.

Он просто передохнет пару секунд, а потом сам просмотрит блокнот, решил Шаман, закрывая глаза и облокачиваясь на стену.

– От какая философия, – Палыч прокашлялся и начал читать: – Нашел в сети описание древнего обычая погребения. Тело умершего закапывали стоя – так чтобы голова оставалась на поверхности. Перед головой ставили подношения, в основном, еду. Считалось, что родич в загробном мире может услышать просьбу просящего и исполнить ее. А едой задабривали. Со временем голова разлагалась, плоть склевывали птицы, обгладывали звери. И тогда голову заменяли камнем. Позже такие камни стали называть латырь камень. Или алтарь. Всем известно, что кладут на алтарь. Жертвы!..

Голова родича. Жертва. Камень. Кажется, он задремал. Все же бессонная ночь. Слова крутились в мозгу, как шестеренки одного механизма, но он никак не мог увидеть этот механизм целиком.

– Эй, Кирилл, борщ остывает. – Оля легонько взяла его за руку.

Он с трудом разлепил глаза. На столе исходила паром тарелка. «Алтарь, жертвы» – повторил он про себя. И сон как рукой сняло.

– Можно? – он потянулся за блокнотом.

Палыч нехотя передал записи.

Кирилл пробежал глазами отрывок еще раз. Потом еще. Умерший. Голова. Камень. Жертва. Исполнение желания. Голова. Камень. Умерший. Древний обычай. Все правильно. Когда-то люди гораздо лучше понимали Трещину. Холодок прошел по коже.

– Ты читала это?

Оля съежилась под его взглядом.

– Пробовала. Не смогла сосредоточиться. – Она кивнула в сторону детской.

– Понимаю. Не зря двойник Макса из Трещины требовал этот блокнот. Катя пропала без вести, прочитав его. Я забыл открыть. Ася украла его у Макса и тоже пропала. Ты не можешь сосредоточиться. Палыч читает, но как философию Канта. Только Макс прочитал и вроде бы понял. И с ним беда... Тут что-то такое... Люди не должны это знать.

– Может, лучше борща? – Оля придвинула ближе тарелку.

Он торопливо съел пару ложек. Шаман видел, как устала Оля. Как хочет переключиться. Или хотя бы не думать о Трещине. Ему было жаль ее, но...

– Что тебе говорил Макс? Мне важно знать каждое слово!

– Он просил провести с ним ночь... Как глупо.

Оля закрыла лицо руками. Он приобнял ее. Отодвинул тарелку. Борщ стоял в горле. Аппетит пропал.

Концы с концами не сходились. Ольга нужна была Максиму для чего-то конкретного – слишком уж целенаправленно он рвался к ней, это не метания влюбленного мужчины. Что-то есть у Хельги такое, что могло помочь Максу расквитаться с Трещиной. Не варган – по словам Сергея, он частично защищал от тумана, но закрыть насовсем Трещину не мог. Да и Мюнх сам оставил варган перед уходом.

– Максим сказал, что был на Аннапурне и снова идет туда же, меня не берет, – Ольга шмыгнула, невесело рассмеялась.

Хорошая шутка. Восьмитысячник Аннапурна, или Мать трех миров, гора технически в разы сложнее, чем Эверест. И вообще она пользовалась дурной славой. Очередная идея фикс! Тем более, для Аннапурны нужны деньги. Или спонсоры. Или связи. Не такие как для Эвереста, но все же. Люди десятилетиями собирают тысячи долларов на восхождение. Откуда они у Макса? Кирилл плохо представлял себе Мюнха-одиночку, который совершает восхождение в составе экспедиции в десять-пятнадцать человек – просто для того, чтобы навесить для кого-то перила, помочь с заброской в высотные лагеря и покараулить в базовом лагере. У Макса всегда была своя цель. А соло выходило слишком опасным. На Аннапурне смертность в десять раз больше, чем на Эвересте. Одна треть восходителей так и осталась в снегах и льдах, как дань горе.

Пролистнув блокнот, Кирилл нашел пару цитат из Месснера – что-то о Сизифе и альпинистах, и абзац, посвященный Джомолунгме. Ваня писал:

«Я сделаю подношение Матери Богов. Я все продумал, это будет жертва. В нашем мире по-прежнему действует закон сохранения энергии. Чтобы что-то взять, надо что-то отдать. Я отдам обещание. Я верю, что боги его услышат. Но то они и боги...»

Обещание. Жертва. Катя упоминала об этом в последнюю встречу. Кирилл тогда никак не мог уловить нить беседы, злился и нервничал. Он-то хотел завести совсем другой разговор. Но так и не решился.

Оторвавшись от блокнота, глянул в окно. Сумерки смахивали на туман. Казалось, дом незаметно перенесся в Трещину. Ветер из форточки неистово трепал занавеску, заглядывал под полы скатерти, ворошил на столе салфетки. Палыч давно расправился со своей тарелкой борща, где-то раздобыл отвертку и уже подкручивал просевший ящик.

– Я помню, давно учили меня отец мой и мать: чинить как лечить, любить как гулять, стрелять как летать... – напевал под нос прораб, безбожно перевирая мелодию и не только ее.

– Пойду к Марте, – Оля поднялась и ушла в детскую.

Шаман последовал за ней. Время давило, он физически чувствовал, как утекают в Ганг драгоценные секунды, но пока оставалось ощущение недопонятости, незавершенности, он не мог уйти из этой квартиры.

Застыв в дверях, Кирилл глянул на безмятежное лицо Марты: нежный румянец на алебастровой коже. И по контрасту: темные волосы с синим отливом вороного крыла. Красивая девочка – но красота странная, прозрачная, словно не из этого мира. Пальцы ребенка чуть подрагивали, будто она что-то перебирала или пыталась нащупать. Оля села у кровати, погладила Марту по голове.

– Хельги, ты когда-то расплачивалась обещаниями?

Оля с трудом оторвалась от Марты, подняла голову. В глазах мелькнуло понимание и... страх? Значит, попал! Шаман едва сумел скрыть ликование.

– Давным-давно. К чему ворошить старое.

– Пожалуйста, Хельги, это важно для дела!

– Хорошо, – наконец отозвалась Ольга. – Когда Макс застрял на Корее, я кое-что пообещала. Это казалось какой-то мистикой. Решила, что завяжу с горами, если он выживет. Он вернулся. Ну и я завязала.

Шаман лихорадочно вспоминал. Да, был такой момент. Макс полетел в Киргизию на Тянь-Шаньские горы один. Решил начать с восхождения на пик Свободной Кореи, а если повезет – Короны. Его отговаривали, но надо знать упрямство Максима. И когда Сергей сообщил, что сын, скорее всего, погиб, первой реакцией Кирилла была злость. Ну что за ахриман сидит в его друге!.. А на следующий день Макса нашли. Провалился в трещину, слава Шиве, неглубоко, выбрался по внутренней наклонной полке. Замерзший, с отеком легких, но живой. Макс еще долго кашлял после возвращения. И Хельги говорит, то было ее обещание... Интересно, на что обменяли свою жизнь Ваня, Катя? И не спросишь уже. Тогда не нашлось никого, чтобы внести за них очередную жертву по цепочке. «Заплати другому» – был такой фильм. Школьник придумал социальный проект, где люди делали друг для друга добрые дела, как бы передавая эстафету дальше. Но что есть жертва – доброе дело или новый долг? Фильм закончился грустно: мальчик погиб, получив ранение в драке, когда заступился за одноклассника. Круг взаимопомощи замкнулся.

– Прости, я не знал. Всегда злился, что ты отошла от нас, стала чужой.

– Кир, я очень хотела остаться своей. Но так вышло... – Губы Ольги дрогнули.

– Хельги, мне надо идти! Справишься?

Оля кивнула, взяла Марту за руку.

Заглянув на кухню, он попрощался с Палычем.

– Жалко панночку, – тот цокнул языком. – Може, я за батюшкой?

– Не сработает. Тут только напрямую обращаться! – Кирилл ткнул пальцем вверх. – Сможете остаться на ночь?

– Обижаешь, пан йог!

Шаман похлопал Палыча по плечу и вышел на площадку.

Стемнело, а ему еще предстояло добраться до ребят из «Снежного барса». Сегодня воскресенье, в спорткомплексе тренировка. Связь приказала долго жить, придется узнавать все по старинке – идти и спрашивать. Как вечному путешественнику.

***

И снова он на Контрактовой площади.

Привычная картинка старого Киева посерела и словно выцвела. Даже вечерний, в свете фонарей, Подол был всегда насыщен особым настроением – каждый угол, каждая высокая двустворчатая дверь старинного флигеля словно говорила: а хочешь, расскажу свою историю? Сейчас же декорации города кто-то неуловимо поменял. В подворотнях, на дорогах под бордюром, на крышах домов клубился едва различимый туман. Прохожие этого не замечали, но у Шамана был наметан глаз – он видел белесые тени, пока еще неплотные, эфемерные, трепещущие, как тончайшая занавесь на ветру. И там, где туман оседал шарами перекати-поле, мостовые, улицы, дома и люди становились безликими, блеклыми, неинтересными. Каменными. Вот он остановился на углу Контрактовой и смотрел на кафе: заходил туда, не заходил, вкусно там готовят или подают проходную еду? Даже название выпало из памяти, пока не подошел и не прочитал «Пузата хата». Конечно, как он мог забыть!

Оглядевшись, Шаман отметил, что и люди странно себя ведут. То и дело останавливаются, беспокойно оглядываются. Трут лоб, проверяют сумки. Будто что-то забыли. А потом забыли о том, что забыли.

Он пересек площадь, вышел на Нижний Вал. Нужная маршрутка уже отходила, за ней пришлось бежать, запрыгивая на ходу. Пассажиров было мало, он сел рядом с водителем. Ехать далеко, больше десяти остановок. Оглянулся, проверяя, не гнездится ли туман в салоне. Нет, вроде чисто.

Пару пассажиров подошли к водителю, видно, собираясь сказать, где выходят, и мучительно долго вспоминали улицу. Такое бывает, конечно. Ничего страшного. Но становилось страшно. Уже почти подъехав к Авиационному университету, водитель застрял на светофоре Борщаговской угол Гетьмана, пропуская один за другим зеленый свет, тоже, наверное, вспоминая, ехать ему прямо или поворачивать. Кирилл не мог дождаться – быстрее бы выйти из этой амнезийной маршрутки. Всеобщая забывчивость казалась заразной, хотелось тщательно вымыть руки с хозяйственным мылом и дня два отсидеться в своей Яме на Поздняках. Но кто ж ему даст.

А тем временем картинка складывалась интересная. Сначала Трещина выбросила сюда камни, теперь просочился туман. Кирилл вдруг подумал, что вездесущий туман не просто лишает людей памяти, он считывает информацию и каким-то образом записывает ее на камень, как они сбрасывают данные на флешку. Шаман невесело улыбнулся. Они вообразили, Трещина злится, но что они знают. Вдруг она как ребенок, потянулась к людям, чтобы пощупать, обслюнить туманом забавную игрушку – человеческий мир с его яркими эмоциями и чувствами. И это древнее дитятя с каменной душой, чья жизнь сопоставима с жизнью планеты, а, может, и намного грандиознее ее, не помышляет о злости, о мести, это всего лишь интерес растущего существа.

Ребенок ребенком, но они-то взрослые. Красивые метафоры останутся на потом. Когда все соберутся за чашкой чая у Сергея и будут, посмеиваясь, смотреть на рериховского сфинкса и тянуть привезенный из Китая пуэр.

Свою остановку он, слава Шиве, вспомнил без проблем. Миновал стоянку и свернул в сторону университетского стадиона. Шел между высотками и зеленой зоной, стараясь не смотреть по сторонам. Тумана все равно меньше не станет, а ему надо настроиться.

На скалодроме в спорткомплексе Национального авиационного университета тренировались в основном спецы, и частенько захаживали знакомые ребята из альпклуба. Наверняка он там встретит общих знакомых. Один не скажет, спросит другого. Хорошо бы еще председателя клуба, Виталия Стрельцова, застать, тот должен знать больше других, ребята ему доверяют.

Шаман толкнул дверь спорткомплекса, почувствовав смешанный запах пыли, резины, железа и разгоряченных потных тел. Из зала донеслось гулкое эхо голосов. Не снимая обуви, заглянул в помещение, высматривая ребят. Несмотря на позднее время и выверты Трещины, скалолазные стенды пользовались спросом. Взрослые альпинисты, дети, ветераны, любители, профи – не протолкнуться. Кирилл выхватил взглядом пару знакомых лиц, сбросил кроссовки и прошелся по залу.

– О, Шаман собственной персоной, какие люди! – Подошла знакомая девушка Настя, критически осмотрела с ног до головы. – И где система? Тренироваться Шива не позволяет?

– Мама запретила. Сказала, не даст карманных денег. – Кирилл сделал страшное лицо. – Тоже рад тебя видеть. Стрельцов был сегодня, не знаешь?

– Был, есть и будет! – Настя махнула в сторону серой стены: там, зависнув под потолком на фифах[2], Виталий не спеша подбирал опору для ног. – А я думала, ты за мной соскучился!

– Не за мной, а по мне, – поправил Шаман, поморщившись.

– Вот зануда! – Настя поджала губы. – Не зря тебя Катька не выдержала...

Кирилл зажмурился, в глаза будто плеснули кипятком.

– Что ты сказала?

– Что слышал. Мы с ней дружили, между прочим... Переписывались... В общем, неважно!

– Ты ее видела? Когда? – голос сорвался на хрип.

Настя растерялась.

– Давно. Ладно, забудь. Я сглупила. Не надо было говорить. Все, забыли, проехали!

Какое «проехали»! Он только приехал! Наконец приехал туда, куда не решался добраться все эти годы.

– Привет, Кир! Дружище! – Добродушно улыбаясь, Стрельцов пожал Шаману руку, обнял. Когда только успел спуститься?! – Давно не было тебя видно. Какими судьбами?

Кирилл нехотя отвернулся от Насти. Они еще поговорят. Пока ему позарез нужен Виталий.

– Я насчет Мюнха. Надо кое-что выяснить. Понимаю, что сейчас скажу ересь, но спросить должен: он случаем не подбивал недавно ребят на Аннапурну?

По идее Виталик должен был расхохотаться. Он вообще смеялся по делу и без дела. И всегда выглядел абсолютно счастливым. Но Стрельцов даже не попытался улыбнуться.

– Недавно нет, – задумчиво ответил Виталий, – а вот месяцев пять назад было дело. Правда, я так и не понял, куда он идет. Мне сказал – Хан-Тенгри и Пик Победы. Потом я узнал, что другим говорил Эверест, кому-то К2, и да, Аннапурну тоже упоминал. Я вызвал его тогда на разговор, но Макс увиливал, мол, обычные сборы. Когда месяц назад меня нашел Кораблев-старший, я, честно говоря, растерялся. Сложилось впечатление, что Максим зачем-то путал следы. Как его искать, если б что случилось? Но я проверял, вроде официальных сообщений не было... А почему спрашиваешь?

– Он вернулся. Но снова собирается. Говорит, на Аннапурну.

– Соло?

– Тебе виднее. Сам он молчит об этом.

Стрельцов тихо выругался.

– Не нравится мне это. Следи за ним, хорошо? Я сейчас...

Виталий исчез в раздевалке и через минуту появился с визиткой, сунул ее Кириллу.

– Магазин альпинистского снаряжения, зайди, спроси – если Макс искал спонсоров, наверняка там отметился.

«Экстремал» – прочитал Шаман, глянул на адрес: Лукьяновка, не ближний свет. Ну хоть не Левый берег и то хорошо. Работает до восьми, надо постараться успеть!

– Спасибо!

– Нужна помощь, говори, вместе вытащим парня!

Знать бы еще, откуда его вытаскивать, с тоской подумал Шаман. Он огляделся – хотел же поговорить еще с Настей. Но девушка куда-то пропала.

– А где Настя? Мы с ней болтали, когда ты подошел.

Виталий растерянно пожал плечами:

– Я никого не видел. У нас вообще Насть нет.

– Худенькая, с русой косой, несовременная такая. Она еще с Катей дружила, ну той, которая...

– Да, помню Катьку, она, кажется, уехала давно куда-то в Штаты. А ее подружка... – Стрельцов замялся и очень нехотя продолжил: – она ж пропала пару лет назад в горах. На пике Ленина. Утром проснулись, вещи остались, а ее нет. Может, вышла по нужде и сорвалась... Да показалось тебе, наверное. Девушки они вообще похожи друг на друга.

Оглушенный, Шаман вышел из спорткомплекса, замер на ступеньках, не совсем понимая, в какую сторону идти. Он перестал отличать призраков из Трещины от реальных людей. Что будет дальше? И где теперь эта граница? Когда он ее преступил? Когда они все ее переступили?

Усилием воли Кирилл стряхнул оцепенение и пошел в сторону дороги. Он становится слишком патетичным. Давно не ходил в горы. Размяк. А надо представить, что вот сейчас – восхождение полным ходом. И собраться. Отметка шесть тысяч пройдена, он в зоне смерти, а там, как известно, любые галлюцинации – норма. Месснер говорил со своим рюкзаком и ледорубом. Кому-то чудятся тени, кому-то люди. Вот как ему только что.

До «Экстремала» он добрался в пять минут девятого. Подошел, когда продавец уже опускал защитные роллеты. Шаман показал визитку и выторговал три минуты разговора.

Где-то полгода назад? Да, заходил один парень, интересовался спонсорской помощью. Подогнали ему производителей: The North Face, Red Fox. Были еще клиенты, ну такие, знаете, которые хотят, чтобы их на горбу несли на вершину. А нам что, нам не жалко. Сами думали поучаствовать, но что-то не срослось у него документами. А вы кто будете? Родственник? Друг. Угу. Как звали? Напарник его сразу узнал, говорит, часто захаживал, снарягу выбирал. А я что, я всех киевлян-альпинистов еще не пересчитал, из Запорожья вот только приехал. То ли Рублев. То ли Соболев... Контакты клиентов, тех, кто на горбу, – не могу сказать, приходите завтра... Нет, больше не появлялся... Мы новости мониторим – на Аннапурне все чисто, без эксцессов в этот сезон. Разве что трековая группа одного участника потеряла. Но где трек и где вершина? Ладно, вернется, передайте привет. Прикольный чувак, хорошо тогда поболтали.

Шаман поблагодарил продавца и побрел по ночному Киеву. Значит, Макс все-таки шел на Аннапурну. Не обманул. Готовился, искал спонсоров. Какова вероятность, что производители альпинистского снаряжения уровня Red Fox или просто крупные фирмы типа Sony ответили какому-то киевлянину, пусть даже с хорошим «послужным списком»? Им всем нужны гарантии. А Макс держал свое восхождение в тайне. Значит, оно было важно не только с точки зрения тщеславия горовосходителя (люди, я поднялся на Аннапурну! Один из трех сотен на весь земной шар!), но и по другим причинам – наверняка связанным с Трещиной. Тогда договариваться с богатыми клиентами не имело смысла – гид превращается в раба, который навешивает перила, делает заброски в промежуточные лагеря, иногда по несколько раз за день, тащит на себе снаряжение, баллоны с кислородом, устанавливает палатки, готовит еду... Гиду уже не до вершины – он отрабатывает немаленькую зарплату. Остается разве что схитрить. Или завоевать безоговорочное доверие.

Ноги снова привели его на Контрактовую площадь – она стала базовым лагерем здесь, в обыденном горизонтальном мире, куда он возвращался, растерянный и сбитый с толка. Надо на что-то решаться, но решения у Кирилла не было.

Он присел на скамейку в сквере. Ночь с аппетитом и жадностью откусывала Киев, словно карамельный пряник. Крошки отблесков от фонарей летели во все стороны, но и они быстро исчезали в прожорливом чреве. И вот такой –проглоченный, съеденный – Киев казался совершенно нормальным. Не видно было ни острых горных выступов, словно вдавленных в дома чьей-то варварской рукой, ни растерянных людей. Впереди нетерпеливо размахивал булавой памятник Сагайдачному. За спиной молчаливо стоял и будто чего-то ждал философ Сковорода. Шива свидетель, он бы с радостью пришпорил коня, как Сагайдачный, но приходилось медлить и думать. Кирилл оглянулся на памятник Сковороды, ему бы хоть маленькую подсказку!

Шел сюда, чтобы что-то выяснить, но еще больше запутался. Шаман достал из кармана куртки блокнот Вани, пролистал. В полутьме буквы расплывались, превращались в нечитабельную клинопись.

Итак, Макс был на Аннапурне. Предположительно. Никому о своем восхождении не сказал. Достоверно. Снова идет на Аннапурну. Предположительно. Зачем?! С точки зрения альпинизма – бред. Денег не соберет и восстановиться не успеет. И так отощал вдвое, находится на пределе сил. Но если брать в расчет Трещину и заметки Вани – какой-то смысл проклевывался. Аннапурна может оказаться мощным естественным переходом в Трещину, где связь с тем миром сильнее, и есть шанс о чем-то попросить, что-то отдать или взять. С первого раза, видно, не получилось, и Максим рвется туда снова. Конечно, Мюнху не нужны были свидетели – боялся последствий и случайных жертв. Хотя его бы вряд ли кто-то обвинил. Аннапурна забирала лучших альпинистов. Непредсказуемая гора, непрогнозируемая погода, люди часто гибли от схода лавин ночью, поэтому гору и прозвали Бивуак смерти... Все это лишь предположения. В голову к другому человеку не влезешь, даже если это твой близкий друг.

Но есть еще недочитанный блокнот. Шаман встал со скамейки, подошел к фонарю, и теперь уже внимательно перелистывал страницы. Куча цитат. Зарисовки горных вершин. Древний обычай с головой мертвого родича, которая превращается в алтарь, и алтарю нужны жертвы. Легенды. Надо же, Шаман присвистнул, Ваня даже легенды не поленился выписать. Вот про Аннапурну:

Матерь трех миров... Восседает на троне, в правой руке держит золотой ковш, наполненный драгоценностями, сосуд с кашей – в левой. В индуизме Аннапурна Ма – Богиня изобилия и достатка в пище. Аватар или воплощение Парвати — супруги Шивы.

Однажды Шива сказал Парвати, что весь мир — это иллюзия (майя) и пища, которую мы едим, – часть этой иллюзии. Божественная Мать пришла от этих слов в ярость и покинула мир. Вместе с ней исчезло и все материальное, земля перестала приносить урожай и все живые существа начали погибать от голода. Парвати не выдержала и спустилась на землю в Каши, раздавая еду всем страждущим. Узнав об этом, Шива тут же пришел в Каши с чашей для подаяния в руках, произнеся: «Теперь я осознал, что материальный мир, как и дух, не должен быть отвергнут в виде иллюзии». Парвати улыбнулась и накормила Шиву со своих рук. С тех пор ей стали поклоняться как Аннапурне — богине достатка и плодородия.

Пища – все, что надо для жизни тела. Ее дает женщина. Но для этого мужчина должен прийти к ней с чашей для подаяния. Унизиться. Признать, что он зависим от того, что считал иллюзией. Все альпинисты зависимы от горы во время восхождения. Полностью. Их материальная жизнь может запросто оборваться в любую секунду. Единственный выход – преклонить колени, признать поражение еще до того, как проиграешь, и даже если выиграешь.

Ниже приписка Вани:

Говорят, именно на Аннапурне, а не на Кайласе, есть тайный ход в Шамбалу. Но это неважно. Важно, что там находится и самый большой алтарь Трещины. Я уверен в этом. Аннапурна может давать материальное и забирать. Одним дает, у других забирает. Я знаю, что нужно отдать. И я почти готов к этому. Почти...

Алтарь Трещины. Что самое ценное может отдать человек? Жизнь. Ваня отдал. Только не донес жертву до нужного алтаря. А Макс... Макс собирается это сделать. Нет, Шаман отмахнулся от мысли, не может быть. Мюнх не поэтому так льнет к Оле. Никто из альпинистов не подставил бы друга. Тем более женщину, которую любил... А если это спасет многих? Нет, третий раз сказал себе Кирилл. И все-таки, Максим хотел с ней встретиться. Он вернулся, считай, с того света. И ей единственной сказал, куда снова идет.

Надо предупредить Олю. Шаман сунул блокнот в карман и двинулся в сторону Братской. И что от этого изменится? Он остановился. Хельги узнает, что одной проблемой у нее больше. И вряд ли поверит. Он сам не верит в это.

Кирилл развернулся на сто восемьдесят и быстрым шагом направился на Лукьяновскую. Такое решение его тоже не устраивало, но это было меньшее из зол. По дороге предстояло придумать, что делать с блокнотом. Отдать его как есть Алееву он не мог. Хватит с того татарских ритуалов – они наверняка тоже работали на «топливе» жертв, и еще неизвестно, чем это закончится для Аси. И не отдать не мог – пока друзья оставались в заложниках. Шаман огляделся – слежки он по-прежнему не видел. Или из него плохой шпион, или случилось что-то неожиданное и Алеев не успел отреагировать. Повертел в руках блокнот. Если аккуратно разорвать зажатый скрепой лист и вытянуть с двух сторон, сразу можно и не заметить. Так он и сделает. Жертвы, легенды, ритуалы предков – все пошло под «нож». Он сложил листы, спрятал в карман безразмерных штанов. Крошку от бумаги аккуратно смел. Еще раз воровато оглянулся и бодро зашагал по Олеговской.

Небо посерело, словно на иссиня-черное пятно кляксы кто-то пролил воду. Шаман легко пробрался сквозь знакомый лаз. В рассветном мареве «Лолита» с ее нелепыми буграми и выступами казалась невовремя разбуженной горгульей.

В дверях его встретил хмурый охранник. Во взгляде парня Кирилл прочел замешательство. Секундная заминка – будто тот обкатывал варианты: выставить Шамана вон, запереть где-то до скончания времен или послать за шашлыком.

Здесь явно произошла рокировка сил. Осталось понять, в чью пользу.

Наконец охранник решился. Не выпуская Кирилла из поля зрения, повел по лестнице вниз.

В подвале послышалась какая-то возня. Возглас. Распахнулась дверь, и, снося Шамана с ног, на него налетел Сергей.

[1] Интересно (укр)

[2] Фифа – инструмент для передвижения по льду и скалам.

ГЛАВА 18. ТРЕЩИНА. АНТОН. ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Может, Трещина и была выдумкой, но холод здесь стоял собачий. Антон поднял ворот пиджака – хоть это не имело особого смысла – и еще крепче прижал к себе Марту. Кажется, стало немного теплее.

По словам Максима, их занесло в самый высокогорный монастырь – Ронгбук, и сейчас мистер всезнайка бродил между постройками, что-то высматривая и, как обычно, ничего не объясняя. Антон чувствовал себя круглым, а иногда и многоугольным дураком, но рядом была Марта, и его охватила эйфория: теперь-то они точно выберутся, все будет хорошо! Это притупляло раздражение, и он просто молча плелся следом за Максом.

Монастырь, вернее его вариация в Трещине, выглядел слишком новым для благородных древних развалин и слишком обветшалым для комфортного жилья. И походил на заброшенные коровники советских времен. Но Макса архитектура не интересовала – он заглянул в каждый закоулок и остался недоволен. Потом взялся за ручку кое-как сбитой из досок двери.

– Попробуем, – пробормотал он себе под нос.

Марта потянулась за Максимом, но Антон ее удержал. Он помнил, что двери в Трещине открываются по странному принципу – переступив порог, можно запросто вывалиться в открытый космос.

Тем не менее, Макс быстро вернулся – счастливый, с охапкой каких-то кофт, курток и одеял.

– Так не всегда бывает, – снизошел он до объяснения. – Трещина воссоздает детали, но часто не те, которые облегчают жизнь человеку. А сейчас повезло! Это одежда монахов. Не ахти какая, зато теплая.

Он протянул Марте куртку поменьше, Антону кофту и одеяло, остальные вещи они повязали на пояс. Пригодятся!

– Спасибо!

Накатила неимоверная усталость. Захотелось сесть прямо здесь и бесконечно смотреть на белеющую вдалеке вершину.

– Если сидеть на одном месте, рано или поздно за тобой придет туман.

Антон скрипнул зубами и сжал руку Марты.

– Ты как, малыш? Потерпишь?

Дочь кивнула. Но не очень уверенно.

– Пап, а почему меня мама не будит? Раньше она будила, и я просыпалась.

Несмотря на теплую куртку, Антону снова стало холодно. Нельзя пугать ребенка. Но и врать не годится.

– В этот раз я тебя заберу. Нам надо только найти выход.

Марта изучающе посмотрела на него, перевела взгляд на Максима. Мол, можно ли вам, взрослым, вообще доверять?

– Тогда пошли, – вздохнув, сказала дочь. – Искать выход. Но сначала Асю. Я без нее не уйду!

– Пошли! – согласился Антон, едва успевая за Максимом.

На ходу тот провел рукой по встроенным в стену вертящимся золотистым цилиндрам, Марта повторила за ним. Антон поколебался и тоже дотронулся до ступ. Не верил и никогда не молился. Но сейчас ему очень нужно хоть немного удачи – не для себя, для Марты.

– Это Эверест, – бросил Макс через плечо. – Считай, мы идем на восхождение. Первая цель – базовый лагерь.

Антон едва сдержался, чтобы подавить нервный хохот. Он! Идет! На восхождение! Но шквальный ветер быстро успокоил. Интересно, что чувствует альпинист, когда в Трещине выдается возможность подойти к самой высокой в мире горе? Ему-то что: бурые дюны, белый лед, сбитое дыхание. Где здесь романтика? А они видят только вершину и ни о чем больше не думают. Но ведь это все не настоящее. Грезы. Морок Трещины. Он опустил голову, глянул на Марту. Ну а что тогда настоящее?

Они углубились в распадок между невысокими скалами, откуда открывался вид на Эверест. Тропа шла между ними почти напрямую – и заснеженная Джомолунгма с занесенной туманом невидной вершиной, казалось, опрокинулась, упершись пиком в дорогу.

Однообразный пейзаж быстро утомил. Антон спотыкался на каждом шагу, Марта начала отставать. Пришлось взять ее на руки и идти еще медленнее. Только Макс нетерпеливо бежал вперед – насколько это вообще было возможно. Скользкие, припорошенные снегом валуны, расползающийся из-под ног щебень, прикрытые сугробами канавы. Туман потерял к ним интерес и стянулся к вершине восьмитысячника. Помня слова Максима, поначалу Антон искал глазами что-то знакомое для него и одновременно чужое для пейзажа – все-таки лоскут платья Марты привел к дочери, но Трещина больше не давала подсказок. Антон поймал себя на мысли, что, окажись он на настоящем Эвересте, не отличил бы реальность от декораций Трещины. Неудивительно, что альпинистов сюда часто затягивало, грань было чертовски трудно распознать. Пару раз им встретилось стадо меланхоличных, понуривших головы яков. Пастухов он заметил не сразу – смуглолицые темноволосые тибетцы, одетые в фиолетово-красное, почти сливались с бурым щебнем местных скал.

Время отмерялось собственным неровным дыханием. Шаги Антон давно перестал считать. И когда Максим наконец остановился, не мог понять, что происходит. Огляделся. Таким он представлял Марс. Безжизненное пространство, серо-черная земля, острые скалы. И меж скалами и насыпями – огромное слегка наклонное поле, на котором мерцали светлячки желто-красных палаток.

– Ух ты! – Марта оживилась, и Антон опустил ее на землю.

Максим сделал предостерегающий жест рукой. Он что-то напряженно высматривал.

– Не нравятся мне эти палатки, давай подождем!

– А что с ними не так? Ты же нашел в монастыре одежду, может, там раздобудем какую-то еду.

Макс смерил его таким взглядом, будто Антон предложил прикурить из жерла вулкана.

– Не факт, что это палатки. Не факт, что там люди. Факт, что мы в Трещине, и она непредсказуема.

Антон кивнул. Он это уже понял. Они уселись на насыпь и принялись ждать, посматривая на лагерь.

– Отсюда все начинается, – сказал Макс, не отрывая взгляда от палаток. –Профессионалы на Эверест редко ходят. Все подгребли под себя коммерческие экспедиции и шерпы: местные, которые навешивают веревки, забрасывают на высоту баллоны с кислородом, несут рюкзаки, а иногда и самих альпинистов. – Максим хмыкнул. – За десять метров до вершины очередь – десятки людей выстраиваются, чтобы подняться на пик, сделать дежурное фото, оставить флаг, дедушкин ремень или вставной зуб. Думают, так они будут ближе к горе. Но даже не догадываются, что это значит.

В голосе Макса послышалась горечь.

– И что ж это значит? – переспросил Антон, наблюдая, как клубни тумана на гребнях ближайших скал приходят в движение и перекати-полем несутся к лагерю.

– Добровольное пожизненное рабство. Сладкое и приятное, как смерть от холода.

Антон едва не подпрыгнул на месте. Не ожидал он от Максима такого монолога. Глянул на Марту. Та увлеченно смотрела, как все быстрее разворачивается ковер тумана, и, казалось, пропускала мимо ушей разговоры старших.

– А ты зачем лезешь на вершину?

– А у меня пожизненная любовь. Это совсем другое.

Ну вот, все стало на свои места. Макс не терпел конкурентов.

– До сих пор неясно, кто первым поднялся на Эверест. Официально новозеландец Хиллари и шерп Норгей. Но до этого было еще восхождение Мэллори и Ирвина. Тело Мэллори нашли семьдесят лет спустя, но без фотографии жены Рут и британского флага, которые тот хотел оставить на вершине. Косвенно это значит – он был первым. Ирвин пропал без вести, никаких следов. Мы ничего не решаем в горах. Мы можем только просить. Или предлагать выгодный обмен.

– Обмен? Ты о чем? – Антон поежился, от долгого сидения холод стал заползать под куртку.

– Дать горе не то, с чем не жалко расстаться. Типа фото, флаги, гири и прочая человеческая мишура. А то, что ей может быть интересно. Например, чувства. Думаешь, почему альпинисты переживают столько эмоций – самых разных? Это нужно горе! У них долгая жизнь – слишком стабильная и неподвижная. И они хотят наполнить ее нашими чувствами и воспоминаниями. Вот смотри, был такой Морис Уилсон. Ни подготовки, ни снаряжения, ни здоровья. Но свято верил, что некая сила вознесет его на вершину. Этому эксцентрику Джомолунгма позволила подняться на высоту восемь тысяч! Задумайся! Человек просто захотел и пошел на Эверест. Вернее, долетел до Тибета на вертолете из Англии, взяв до этого только пару летных уроков. Почему так? В нем кипели эмоции, он был интересен горе. Она играла с ним, пока тот не замерз насмерть...

Антон потерял нить рассуждений Макса, наблюдая, как добравшийся до лагеря туман запускает свои щупальца в палатки.

– Видишь? – он перебил Максима.

– Вижу. Что и следовало доказать. Она должна была как-то проявиться. Смотри внимательно.

Куда уж внимательней, глаза от напряжения начали слезиться.

Туман между палаток загустевал, темнел, принимая форму уже знакомых надгробных камней. Они рассеялись по всему свободному пространству лагеря, превращая его в кладбище. Кое-где памятники оплыли и перетаяли в пирамидки – поставленные друг на друга камни разной величины и формы вопреки законам физики и не думали падать. Хотя при чем здесь физика?

– Туры, – в голосе Макса послышалось удивление. – Первый раз вижу их в таком количестве. Обычно они разбросаны на большие расстояния. К турам лучше не прикасаться, но вблизи безопасно.

– Ой, там какой-то дядя! – выкрикнула притихшая до этого Марта.

И правда. У самого большого памятника ближе к центру лагеря ползал на коленях мужчина. В неуместной белой рубашке и строгом, хоть и весьма измятом, костюме. Товарищ по несчастью, ухмыльнулся Антон, и вдруг узнал фигуру. Алеев!

Хорошая компашка подобралась. Антон скрипнул зубами. Любовь всей Олиной жизни и директор, с которым он разругался в хлам.

Ильнур тем временем начал заваливаться на бок. Приступ? Он же болеет, вспомнил Антон. И поднялся.

– Пойду, помогу... Присмотри за ней, – он кивнул на Марту.

Макс вцепился ему в плечо.

– С ума сошел? А если это туман? Слишком быстро все меняется, надо подождать!

– Сам жди. Хоть сто лет! – огрызнулся Антон, но остался на месте. Отчасти Максим был прав.

Дочь исподлобья глянула на него, потом на замершего в ожидании Макса. И вдруг побежала! Сама! В сторону палаток и проклятых памятников.

– Марта!

– Марта! – эхом донесся выкрик Макса.

Они нырнули в туман, как в воду, оказавшись в самой его гуще. Ощущение не из приятных – словно сотни склизких холодных рук прикасались к телу, изучая его: подойдет для бульона или нет, и если подойдет, то какая именно часть. И в голову тоже пробрались, она начала адски болеть.

Антон кривился и продолжал бежать, стараясь побыстрее нагнать дочь. К Алееву они подскочили втроем: Максим едва успел отстранить слишком шуструю Марту. И первым прикоснулся к руке Ильнура.

– Теплая, пульс есть. Нормально. – Он с облегчением выдохнул, вытер лоб.

Обмякшего Алеева прислонили к надгробию, голова шефа качалась из стороны в сторону, он силился что-то сказать, но получалось бессвязное мычание. Взгляд Макса задержался на надписи, и тот изменился в лице. Антон с любопытством прочитал уже знакомое имя: Гульнара.

– Эта мертвая выходила из памятника! Я видела ее! – Марта кивнула на Максима. – А потом появился ваш двойник и она сказала, что он, то есть вы, ее сын!

Макс не ответил. Сжал губы и смотрел куда-то вверх.

– Она еще что-то говорила? – глухо спросил Максим.

– Что скучает за вами. А это правда ваша мама?

Антона кольнула ревность, к нему дочь такого участия не проявляла.

– Ташландык бала[1]!

Они обернулись – Алеев стоял, покачиваясь на нетвердых ногах, и налитыми кровью глазами смотрел на компанию.

– Да что вы знаете?! – резко бросил Макс.

– А ты что знаешь, манка малай[2]? – огрызнулся Ильнур. – У нее был жених, мой друг! А ты... ты... – он повернулся к Антону, – еще вернешь своякам долг! Вы все гнилые, хаин[3]!

Алеева трясло, он не мог справиться с дрожью. Понимал, что выглядит жалко и еще больше злился от этого.

– Что... где я... – он озирался по сторонам. – Камень Каабы... не помог.

– Ильнур Курбатович, вы в Трещине. Здесь очень много камней, но они пока только мешают.

Алеев посмотрел на Антона осоловелым взглядом. Губы скривились – наверное, снова хотел пополнить их словарный запас татарского, но передумал.

– Слышите? – взволнованный голос Макса.

Все замерли – будто и сами стали памятниками на этом сюрреалистичном кладбище. И тогда Антон услышал. Рокот шел сверху и очень быстро нарастал. Максим указал на гигантскую волну снега и каменных обломков, стремительно бегущую по склону.

– Камнепад! Прячьтесь! – крикнул он и увлек компанию к скалам покрупнее.

Антон снова подхватил Марту на руки. Подтолкнул Алеева. Вряд ли тот понял, что происходит, но сопротивляться не стал.

Они едва успели спрятаться за большим валуном и нырнуть под прикрытие скалы, как по площадке лагеря, вспоров щупальца тумана и сминая палатки, прокатились на бешеной скорости огромные камни. Грохот стоял оглушительный – куда там тяжелому року.

Сейчас Антон порадовался, что они в Трещине. В реальности каждая палатка стала бы склепом. Жизнь в горах не стоила ни гроша. Так ради чего ею рисковать?

Когда пыль и щебень после камнепада осели, на свою вотчину вернулся туман. И будто стремясь показать, кто здесь хозяин, залепил белесой кашей все видимое пространство над лагерем. Вершина Эвереста растворилась в молочном мареве.

– И что теперь? – Антон обернулся к Максу.

Марта жалась к нему всем телом и тихо всхлипывала. Устала. Испугалась. Ребенку нужен отдых. Им тоже. Надежду найти еду в платках снесло камнями вместе с самими палатками. Туман никак не хотел рассеиваться, нырять в туман опасно.

– Ждать...

– Сколько ж еще?

– Сколько нужно. Это горы. Лучше ждать в мерзлоте в палатке на трехметровом выступе, есть один сникерс пять дней и ходить под себя, чем выйти на тропу и свалиться в пропасть в первые же минуты из-за плохой видимости.

– В реальности есть МЧС, вертолеты, да просто люди. Тебя могут вытащить. А здесь?

Антон усадил Марту на колени и начал гладить по спине. Та успокоилась, привалилась к груди и задремала.

– Знаешь... Иногда в привычном мире этого тоже нет. Если плохая погода, за тобой не выйдут спасатели. И вертолет тебя не найдет. Никто не узнает, на каком именно склоне огромного Эвереста ты вот-вот отдашь богу душу. В горах все как в Трещине. У тебя есть только ты. И еще – твоя память.

– Дорогой, – подал голос Алеев, – здесь есть связь? Только бы связь была. Свояки нас вытащат. Вертолет будет!

Антон с Максом переглянулись и рассмеялись.

– Связь, конечно, есть, – сказал Макс, – но не сотовая. Вот мы вчетвером сидим за одним валуном. Мы связаны. Сейчас мы друг для друга и МЧС, и вертолет, и еда, и жизнь. Если рвется связка, это плохо. Если связка укрепляется, это хорошо. Философия ясна?

– Странная философия у тебя, дорогой. Ты ж мне никто.

– Теперь считайте, я ваш родственник. Даже больше, чем родственник. Сообщающиеся сосуды. Чем быстрее это поймете, тем лучше. Я вас сюда не звал. Сами затеяли игры с камнем Каабы.

Повисла тревожная пауза. Антон отчасти понимал Алеева. Ему тоже не нравилось целиком зависеть от Максима. Но если на кону жизнь близких, принципы и гордость становятся пустыми словами.

Порыв ветра принес морозное дыхание. Одеяло они поделили с Алеевым, курткой с пояса он укрыл Марту. Ресницы у дочери заиндевели, Антон и сам сильно замерз. Температура резко падала.

Алеев вроде бы смирился с положением, поднялся и начал пританцовывать на месте. Грелся. Макс нетерпеливо поглядывал на стену тумана. Невольно Антон тоже косился на нее.

Смотрел, смотрел и не уследил. В один миг туман убрался восвояси, открыв заснеженную площадку с тремя потрепанными палатками. Антон оглянулся – за камнем, где они прятались, теперь зияла пропасть. Вниз уходили присыпанные снегом крутые скальные выступы.

– Осторожнее! – Макс придержал его и Алеева. – Нам туда! – он махнул в сторону палаток. – От тропы не отходить! Это лагерь на семи тысячах, нас перенесло выше! Как себя чувствуете?

Антон ощутил легкое головокружение, дышать приходилось чаще, чем обычно, голова слегка побаливала.

– Нормально, – он не хотел признаваться в обратном.

Ильнур только скривился и махнул рукой.

– Надеюсь, в палатках что-то найдется. Без кислорода долго не продержимся, – заключил Максим и пошел вперед.

Гуськом они принялись пробираться по следам Макса. Антон крепко сжал руку Марты, замотанную в длинный рукав кофты. В снегу виднелись яркие пятна, поначалу Антон радовался – думал, люди сидят, остановились отдохнуть. К одному такому они подошли достаточно близко – нет, не люди. Обледеневшие трупы в цветастой спортивной одежде.

– Их редко отсюда забирают. Технически трудно. Многие родственники считают, что так для погибших лучше. Кого-то вообще не находят. Кого-то сбрасывают в пропасть.

– Они везде теперь будут? Не смотри, Марта!

– Да, – сухо отозвался Максим, – чем выше, тем больше.

Когда до ближайшей палатки оставалось около десяти шагов, из заснеженного склона буквально вывалился мужчина в сине-желтом комбинезоне и в шапке петушком.

– Я не нашел их! Мартина и Клива нет! – прохрипел человек и нырнул в палатку.

– Стойте! – Макс резко перегородил дорогу рукой. – Это туман. В ту палатку нельзя.

– Откуда знаешь? – язвительно заметил Алеев, который еле держался на ногах.

Антон хмыкнул. Еще пару часов назад он бы задал тот же вопрос.

– Призрак Букреева. Он погиб на Аннапурне в девяносто седьмом году. За год до этого на Эвересте спас полгруппы – три раза поднимался в непогоду, искал людей. Такого не делают даже спасатели.

Почувствовав слабость, Антон оступился. Макс поддержал его, взял Марту за руку.

– Еще немного. Давайте проверим вторую палатку.

Крошка снега мела в глаза, Антон перестал понимать, в какую сторону идет. Иногда казалось, что они до сих пор стоят среди бескрайних пустошей, а едкий туман постепенно съедает их тела.

– Пришли, – выдохнул Макс.

Как он только держится, устало подумал Антон. Тут каждый шаг дается с трудом.

Максим нагнулся, расстегнул тамбур палатки, и только взялся за внутреннюю змейку, как она открылась сама.

В полукруге входа показалось улыбчивое юное лицо. Будто стесняясь, парень сказал:

– А, Макс, привет! Не находил случайно моего блокнота? Везде его ищу!

Максим отшатнулся, вылетел из тамбура. Из-под полога пополз пар тумана.

– Осталась последняя. Надеюсь, повезет.

У крайней, стоящей под наклоном, третьей палатки ветер стих. Максим долго смотрел на полог, Марта начала хныкать, обессиливший Ильнур навалился на Антона всей своей тяжестью. И он не выдержал. Неизвестность страшнее тумана. Антон рванул на себя полог, дернул змейку.

– Да что ты творишь! – Макс оттолкнул его, но было поздно.

– Стрелять-колотить! Люди! Живые! – сказала Ася, размазывая по щекам вполне натуральные слезы.

– Ася! Ася! – ожила Марта и потянулась к палатке.

– Не прикасаться! Никому к ней не прикасаться! – Максим вцепился в плечо девушки. – На чьей стороне ты играла в World of Tanks? – это уже Асе.

– Ясен пень, немцев! – от удивления Ася перестала всхлипывать.

Пару секунд Максим сверлил ее глазами, и решившись наконец, махнул рукой:

– Заходим!

Палатка оказалась достаточно просторной – пять человек могли свободно сидеть в ней, не сгибаясь в три погибели. Макс опустился у выхода рядом с Асей, Антон сел напротив с Мартой, Алеев – в самом дальнем конце. В центре высверкивали сине-красные язычки горелки, на которой стоял котелок. Нейлоновые крылья подпирали термосы, посуда, какие-то свертки, мешки, упаковки, рядом валялась пара шапок, балаклавы, очки.

– Проверял меня, Мюнх, да? – Ася грустно усмехнулась. – Я не в обиде, чувак. Призраки уже заходили. Думала, кони двину. Стремно... Вон, скоро чай будет, не кипит только ни хрена, зараза.

– Не закипит, Джига, мы где-то на семи тысячах. Лагерь похож, да и дышится тяжеловато. Не знаю, насколько достоверно Трещина воссоздаст реальность. Но здесь нет вторых и тридцать пятых жизней, как в ваших «Танках», понимаешь?

Макс сжал руку Аси. Девушка не скривилась, не ойкнула, лишь побелели костяшки пальцев. Наконец она кивнула, тяжело сглотнула, осторожно отцепила его руку.

– Сейчас...

Она достала из-под полога разнокалиберные металлические кружки, выставила на более-менее ровный участок, и, прихватив шапкой ручку от котелка, принялась разливать чай.

В молчании раздала каждому по кружке. Поворошила пакеты, выудила измятые батончики гематогена. Разделила на равные порции.

– Все равно лучше ничего нет. – Ася пожала плечами, будто извиняясь.

Антон отдал свою долю Марте, смотрел, как она жадно пьет чай, гладил по спине и думал, что никогда прежде не был с дочерью так близок. Запретное, странное счастье охватывало его... А голова кружилась все больше, да еще начал мучить удушливый кашель.

Максим бросил на него тревожный взгляд.

– Кислородные маски не находила?

Ася покачала головой.

– В тамбуре остался неразобранный рюкзак. Я боялась вылезти.

– Как здесь оказалась? Помнишь? – спросил Максим, затаскивая рюкзак и принимаясь его разбирать.

Ася долго молчала. В полог палатки нахально бился ветер, посвистывая от нетерпения и досады.

– Нет, ничего, – тихо сказала Ася.

– А как мы шли вместе, помнишь? Там еще кладбище было! – подала голос Марта.

Ася пожала плечами.

– Нет, джун, не помню...

– А что ты вообще помнишь?

Окинув взглядом компанию, Ася указала на Алеева.

– Его! Он меня опоил какой-то дрянью!

– Эй, женщина, не ври! Ты своих друзей предала, да? Зачем на меня всех собак вешаешь?

– Не предавала я, не предавала! – быстро-быстро заговорила Ася.

– А блокнот у тебя откуда? Сама же Рустаму рассказала.

– Стукач ваш Рустам! Не знает он ничего!

– Знает! Наши свояки говорят правду, а не как у вас принято.

Джига закусила губу, не нашлась с ответом.

– Стрелять-колотить, – тоненько сказала Марта, дожевывая гематоген.

Не обращая внимания на украденную реплику, Ася ковыряла пальцем в ухе и напряженно о чем-то думала. Наконец сказала:

– Мюнх, прости. Марта... и Олька тоже. Простите меня!

Женщины, подумал Антон, никогда не умел с ними справляться. И никогда не привыкнет к выяснениям отношений. Он не хочет новых откровений. Не на семи тысячах. Не рядом с Мартой. Не когда ему так тяжело дышать и так трудно согреться.

Макса же перепалка Аси с Ильнуром ничуть не удивила. Он вообще – человек? Антона пробрал новый приступ озноба. Да, он предостерегал все время, но вдруг сам вышел из тумана? Как это проверить? Никак. Туманные люди слишком похожи на настоящих. Антон слишком мало знает про Трещину. И чем дальше, тем меньше. Скоро он перестанет ее отличать от реальности.

Максим наконец полностью распотрошил рюкзак, вытащил последний пакет, одобрительно хмыкнул. Развернул, раздал всем маски.

– Станет легче, наденьте. – Повернулся к Асе. – Джига, я в курсе, что ты украла блокнот. Если было еще что-то, лучше сказать сейчас.

– Ты же крутой перец, да? – затараторила на повышенных тонах Ася. – Мэн с железными яйцами! Мачо, еж твою налево! А кто я? Девка-наркоманка, которую ты за шкирку, как того грязного кошака, вытащил из лечебницы? Ни фейса, ни кейса. Не замечал меня, даже когда у тебя жила. А с этим гребаным блокнотом ты спал, чувак! И да, я украла его, я хотела, чтобы ты наконец увидел меня! Дура, психопатка, знаю. Я даже не читала его! Так, пролистала пару страниц – там про какие-то камни аабы, саабы, непонятные рисунки. Сболтнула об этом Рустаму... Мы встретились пару раз, ничего серьезного, – Ася перевела дух и на секунду затихла, собираясь с силами. – И еще... Помнишь, ты пришел ко мне, и единственный раз остался на ночь. Мы просто лежали одетые под пледом, и ты рассказывал про Олю... Года три назад. Я терпела и слушала. Ты попросил тогда передать ей кое-что. Так вот, я не сделала этого. Чувак, я ничего ей не сказала.

Что еще он упустил в этой жизни, устало подумал Антон. Чем вообще все время занимался? Бежал на месте за несбыточной мечтой? Почему ни разу не разобрался с Максом по-мужски?.. Потому что – тряпка.

– Папочка, – Марта потянула его за рукав, – что нам делать, если мама уйдет к дяде Максиму?

– Мы вернем ее, – сказал Антон с уверенностью, которую на самом деле не чувствовал.

Он обвел взглядом всю честную компанию. Алеев сидел, закрыв глаза. То ли спал, то ли сильно устал. Макс нервно перебирал какой-то пакет, на лице играли желваки. Ася смотрела виновато и растерянно. Марта – с какой-то взрослой обреченностью.

– Тоша, чувак, ты хороший парень. Но Олька, она...

– Прекратить обсуждать мою семью! – выплюнул Антон. – Хватит! Забирайте свои жизни и уходите отсюда! Сам справлюсь! Сами!

В палатке воцарилась тишина. Только Алеев открыл глаза, снял маску и тихо сказал:

– Молодец, Антон Семенович, делаешь успехи!

– Антон, остынь! – это Макс. – Здесь не пятизвездочный отель, мы один на один со стихией. Идти некуда.

Антон не успел возразить.

– Есть! – ответил женский голос из тамбура.

[1] Подкидыш (тат.)

[2] Щенок (тат.)

[3] Предатель (тат.)

ГЛАВА 19. ТРЕЩИНА. МАРТА. Я РАЗГАДАЛА ЗНАК БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Что тут началось! Она думала, что взрослые все-таки умнее. Все заговорили одновременно.

– Сгинь, нечистая, шайтан тебя забирай! – неожиданно громко заголосил дядя с круглым лунным лицом.

Папа раздраженно буркнул:

– Достали эти ваши приведения...

– Ну ты чувиха, даешь, как настоящая, в натуре!

Дядя Максим задавал и задавал приторно-вежливые вопросы, а новенькая упрямо молчала. Прямо как Марта, когда обижается, или не знает, что соврать. Вот ее бы спросили: как она попала в Рунгбок... Рангбук... короче, к белым домикам и разноцветным флажкам? Сказать правду, никто ж не поверит – Марта просто немного поиграла на варгане.

А раскрасневшуюся тетю она узнала – видела ее в родительском альбоме на фотках. Там, где все улыбались по-настоящему.

– Ребята, понимаю, – наконец сказала новенькая, – боитесь тумана. Я тоже боялась поначалу, проверяла всех, а потом... Потом научилась с этим жить. Можете меня выгнать. Только эта палатка – тупик.

– Кать, скажи по-человечески, что произошло? Что ты помнишь?

Добродушное лицо Кати вмиг осунулось и будто пожухло.

– Можно, я сяду?

Максим не шелохнулся, а Марта кивнула. Тот нехотя подвинулся, освобождая место для гостьи.

– Кирилл... Как он там? Не знаю, сколько времени прошло. Я отдалилась от вас... Помнишь тот разговор о женщинах и мужчинах, перед Ванькиной гибелью? Вдруг захотелось доказать, что я чего-то стою. Доказать и только потом вернуться. Так вот, я пошла на Хан-Тенгри. Сама. Хотела с женской командой, но в последний момент девочки отказались – одна за другой. Кто-то сломал ногу, у кого-то начались проблемы с работой, у кого-то просто плохое предчувствие. Короче, я провалилась в трещину – на вид обычную... И не сразу поняла, куда попала. Я ведь читала Ванин блокнот.

– Бестселлер в единственном экземпляре, – хмыкнул Максим.

Катя пропустила реплику мимо ушей и продолжила:

– Я не потеряла сознание, до чертиков испугалась, конечно. Падение прекратилось – трещина сузилась, и я просто застряла между двух ледовых стенок. Не знаю, почему к тому времени еще была жива.

Дядя Максим внимательно на нее глянул. Налил из котелка чая, протянул Кате. Та хлебнула пару глотков. Поморщилась.

– Иногда кажется, это мне больше не надо, – она кивнула на кружку. – Но вкус пищи возвращает к жизни... Я так любила готовить.

– Почему не надо? – насторожился дядя Максим.

– Не спрашивай, не знаю... – Она заглянула в кружку. – Так вот, я выбралась. Кошки остались на мне, ледоруб тоже, веревки не было, правда. Пришлось вытягивать себя за волосы, как Мюнхгаузен из болота, – Катя подмигнула дяде Максиму, криво усмехнулась. – Думала, вот еще повыше зарублюсь, и еще раз – и подъему конец. Фишка была в том, Мюнх, что я вылезла совсем в другом месте. Будто, пока сидела в этом проклятом разломе, кто-то покрутил калейдоскоп, и картинки – те же картинки! – сложились в совершенно иной мир.

Марта закусила губу. Стало неимоверно жаль Катю. Всех жаль, но Катю особенно. С ней ведь каждую ночь так и происходит – кто-то крутит калейдоскоп. Вот только настоящая ли Катя? А если не настоящая, что же ее сразу выгнать?

– Кирилл беспокоился о тебе. Но, знаешь же Шамана, открыто не показывал. Я сам спрашивал, но никто толком не мог сказать, куда ты пропала. Никаких сводок, сообщений. Мать просто перестала с нами разговаривать. Мы решили, ты уехала из страны.

– А как ты хотел? Я теперь здешняя. А там – память обо мне стирается.

Она вернула Максиму кружку.

– Ладно, не за этим сюда пришла. Увидела огонек в палатке и... – Она обвела взглядом компанию. – Я выведу вас домой. Через эту, мать ее, трещину. Проверено – получалось не раз. Сама только не могу вернуться.

– Мы скоро увидим маму! – Марта порывисто обняла отца, уткнулась в небритую щеку, зажмурилась.

Тот погладил ее по голове, но не сказал ни слова. Почему взрослые молчат? Марта отстранилась, обвела компанию взглядом. Хмурые, настороженные лица.

– Я не пойду! – упрямо сказал дядя с лицом-луной. – Земля священного камня меня вылечит!

– Нет, Кать, – дядя Максим покачал головой, – есть еще дела здесь. И прости, но откуда знать, что ты не туман, даже чай в такой холод не пьешь. В любом случае Марту так не выведешь. Она спит, ее тело дома. Девочку надо возвращать по-другому, и я пока не знаю, как.

– Я пас, без Марты никуда! – сказал, как отрезал, папа.

– А я что, рыжая? – нахохлилась Ася. – Остаюсь! Кто этим отморозкам чай будет делать?

Марта растерянно молчала. Это что ж, все ради нее отказываются спастись? Несправедливо! И почему она не может уйти через Катину трещину? Непонятно. Несправедливо и непонятно – просто ужасное сочетание.

А Катя, казалось, не удивилась.

– Думала, встреча будет другой. Ладно, – Катя хлопнула себя по коленям, приподнялась. – Вам времени до утра. Вернее, просто выспаться. А потом я снова приду с тем же вопросом.

Она шагнула в тамбур – будто ее и не было. Лишь ветер мотнул туда-сюда нейлоновый полог.

***

Марта лежала и смотрела, как под ударами ветра прогибается бок палатки. Она устала, но спать не хотелось. Какой смысл спать здесь, если она уже спит дома и никак не может проснуться? Марта развернулась на бок, чувствуя, как дрогнула на плече рука папы.

Максим с Асей разворошили палатку и нашли три спальника. Дядя Максим отдал их Асе, Марте и дяде Ильнуру, которому было уже совсем плохо. Сам завернулся в одеяла. Дядя Ильнур тяжело дышал в кислородной маске, Максим просто лежал, закрыв глаза. Ася что-то бормотала во сне и все время вздрагивала. А Марта вертелась, как земная ось в бесконечно холодном космическом пространстве. Про бесконечно холодное пространство – так говорил их сосед-физик, Юрий Михайлович, прикладывая к щеке запотевшую бутылку с прозрачной жидкостью. Марта почему-то сразу подумала: это про Изнанку.

– Пап, – позвала шепотом Марта.

– Что случилось? – отец всполошился, приподнялся на локте.

– Ничего.

Она пожала плечами, еще сама не зная, что говорить. И вдруг поняла: сейчас или никогда! Ведь если завтра папа передумает и уйдет, а она останется, то так и не скажет ему.

– Папа, прости, я соврала тебе про камешек! Я нашла его, нашла! Но потеряла! Нужен другой, живой, но я не знаю, где его искать! Я боялась, что ты меня накажешь, или будешь смеяться, или...

Неожиданно Марта расплакалась. Папины глаза блестели в темноте как звезды – того холодного космического пространства. Которое постепенно теплело.

– Марта, девочка моя, ну что ты... – Зашуршал спальник, папины руки на спине, шершавая щека прижалась к ее лбу, теплое дыхание возле уха. – Кому нужен этот мусор... Зря его принес со стройки... Я просто волновался за тебя, за маму.

– Мне нужен, папочка! – горячо зашептала Марта. – Если отдам его Изнанке, то перестану болеть. И вы с мамой помиритесь.

Папа молчал, и Марта испугалась, что он ее не услышал.

– Думаешь, мы ссоримся потому, что ты болеешь? – папин голос дрожал, будто он тоже собрался плакать.

– Да, – Марте стало стыдно за свой ответ, но ведь так оно и было, она не хотела больше врать.

– Нет, малыш. Мы ссоримся потому, что запутались. Так бывает: не говоришь важное, не делаешь нужное, занимаешься какой-то ерундой. Но мы справимся, обещаю! И мы тебя любим любой – даже, когда болеешь. Но ведь ты не болеешь. Тебе просто не повезло.

– Значит, я ничего не могу сделать, чтобы вы распутались? – протянула Марта.

– Можешь, – торопливо ответил папа, – но сначала нам надо вернуться домой.

Как же ей хотелось вернуться домой! Увидеть, как улыбается мама. Как папа обнимает ее... их... и целует их... ее... Но ведь Изнанка просто так не отпустит.

– А мама, – встрепенулась Марта, – вдруг дядя Максим...

– Хватит поминать мое имя всуе. – Гора одеял заворочалась. Оттуда показалось осунувшееся лицо Максима. Он сел, недовольно уставился на Марту и отца. – Нам надо решить, кто завтра пойдет с Катей. Риск есть. Но если она говорит правду, такой подарок судьбы выпадает раз на миллион.

– Собираешься сбежать, да? – оскалился отец.

– При всем желании не смогу, – дядя Максим устало усмехнулся. – Но Марту надо возвращать с той стороны. Так, как она пришла. Если ребенок пройдет через физический переход, сознание может зависнуть без тела. Иди его свищи потом по всей Трещине.

Холодок пошел по спине. Выходит, она здесь не полностью?

– Что значит – с той стороны?

– А то и значит, я должен объяснить Оле...

– Я сам ей объясню!

– И что именно? Ты восемь лет объяснял, и она пока не поняла ничего! – резко сказал Максим.

– Девять, – буркнул папа.

Марта вжала голову в плечи.

– Короче, Антон, мне надо увидеться с Хельги. Ничего личного. Последний разговор. Понимаешь... Предстоит долгий путь... Я не хочу это делать исподтишка, мне нужно твое разрешение! Если... когда все получится, мы отобьем Марту у Трещины.

– Я же говорил, сбежишь.

– Нет. Это будет до того, как придет Катя. А потом вы уйдете с ней. Все уйдете. А я останусь.

– Ты же подставить нас хочешь?

– Еще немного и подставлю, – Максим начал терять терпение. – Но даже в этом случае ты сделаешь, как я скажу. Просто потому, что сам боишься! Всегда боялся идти ва-банк! Так что не мешай мне сейчас вытаскивать твоего ребенка и твою задницу в том числе!

– Прости, дочь!

Голова дяди Максима резко дернулась в сторону, встретившись с папиным кулаком.

Вот это да! Папа дерется! Ради них с мамой! Она верила дяде Максиму, но папа... папа был круче!

– Ну вот теперь, – сказал Максим, потирая челюсть, – я спокоен за Ольку. Если что, отобьешь ее у злодеев там всяческих. Но мне все равно придется с ней встретиться. Марта поможет. Сыграешь на варгане?

Она кивнула. Точно! Варган же всегда выручал! Глянула на папу – тот растерянно смотрел на свой кулак.

– Так какой у нас план? – хрипло спросил он.

– Этот варган смягчает границы между Трещиной и нашей реальностью. Человек ее не переступит, но поговорить можно. Ну как поговорить – кое-что услышать, кое-что понять. Попробую настроиться. Давай, Марта, заводи шарманку!

Посмотрела на отца: тот нехотя махнул рукой.

Можно!

Перетряхнув всю одежду – о, чудо! – она наконец нашла железную скобу. Оттерла варган рукавом, губы коснулись холодного металла. Вот сейчас как примерзнет к нему! Но стоило первый раз дернуть за язычок, как скоба тут же нагрелась и варган запел словно человек – низко, протяжно и немного грустно.

Дядя Максим уселся, подогнув под себя ноги, закрыл глаза. Марта мельком глянула на Асю и дядю Ильнура – странно, тут драка века состоялась, а они так и не проснулись. Марта тоже закрыла глаза, отдаваясь игре. Варган пел все громче, и казалось, это не она дергает за язычок, это варган тянется к ее пальцу и дрожит, дрожь идет от губ по всему телу, бежит по рукам и ногам, отзывается в животе, запускает сердце в новый быстрый ритм.

И в этом же ритме ветер лупит по их палатке. Лупит и лупит, пока не поднимает в воздух и не уносит за снежные пики. Марта стоит на огромном леднике и слышит, как трещит под ногами лед, будто кто-то обламывает ветки дерева. Хрясь – и нет ветки, хрясь – и нет. Надо спешить.

– Не бойся! – говорит дядя Макс, и они идут по леднику.

Марта чуть впереди – она знает дорогу. А дядя Максим не знает, без нее заблудится. Варган то появляется в ее руках, то исчезает, но мелодия не угасает – ее повторяет треск льда.

Ветер наносит ошметки тумана и лепит из них неровную лохматую стену. До нее еще далеко, но Марта уверена: им туда! И правда – стена дрожит, снова меняется, там сгущаются в фигуры неясные тени, наливается краской и формой знакомая комната. Ее детская!

И вот между детской и Мартой – замерзшее озерцо. Всего лишь озерцо! Она разбегается, расставляет руки и скользит по льду. Так будет быстрее! Еще немного – и она ворвется в комнату, обнимет маму! Сердце замирает. Но нет... Сам воздух пружинит и отталкивает ее назад. Марта падает, поднимается, снова бежит. Падает, бежит...

– Марта, играй, пожалуйста! – Дядя Макс помогает ей подняться и легко переступает невидимую границу. Он оглядывается: – Сейчас не получится! Просто играй! Я скоро вернусь.

Варган! Марта снова про него забыла. Железная скоба оказывается у нее в руках, Марта садится на лед и играет. Хочется плакать, но нельзя: мелодия сбивается и дядя Максим спотыкается.

В детской двое. У постели сидит мама. Сколько Марта должна ей всего рассказать! Но сейчас даже успокоить не может. А в кровати... Там лежит ее двойник! От неожиданности Марта отворачивается – страшно и странно подсматривать за собой. Но любопытство пересиливает.

Она видит как дядя Максим проходит сквозь дрожащее марево тумана, опускается у ног мамы, берет за руку. Мама вздрагивает и закрывает ладонью рот. Испугалась. Кричит. Слов Марта не слышит. Но дядя Максим продолжает гладить ее по руке, и мама успокаивается.

Жаль, она не слышит разговора. Зато видит лица. Она ведь почти умеет угадывать мысли по лицам. Кончики маминых губ немного приподнимаются – сейчас улыбнется. Дядя Максим уже улыбается, но как-то грустно. Они что-то обсуждают, мама хмурится. Не по-настоящему хмурится – так и раньше бывало, она ругала Марту, а сама думала о чем-то другом. Эти двое не могут перейти границу, догадывается Марта. Границы не видно, но вот она, между ними, сильнее всякого тумана. Марта не хочет, чтобы мама переступала черту, она так нужна им с папой! Но пока мама замерла в ожидании, она выглядит неживой, каменной, она несчастна! Так не годится – мама должна улыбаться. Что же делать? Страшно терять маму, страшно думать, что она уйдет с дядей Максимом! Это из-за Марты – она не нашла камень, Изнанка проглотила ее с потрохами, и мама с папой никак не помирятся! Хоть папа и отнекивается, но он просто успокаивает. У взрослых все так запутано.

Голос варгана слабеет. Еще немного, и время дяди Максима там закончится. И мама не улыбнется. И будет снова крик. И недовольство. И ссоры. И папа сбежит от них на работу. И Марта останется в Трещине, пока не найдет камень. А если не сможет найти?.. И она решает окончательно: мама должна улыбаться – если не им, так дяде Максиму. Она поможет пробить стену.

Марта играет с удвоенной силой, оживляя затихающий варган. Палец занемел, губы и язык саднят, но она этого не замечает. Звук идет из-под льда, просачивается сквозь трещины, наливается силой, заполняя собой все вокруг. Больно давит на уши, мешает вздохнуть. Комната перед глазами Марты начинает раскачиваться и вертится-вертится, как сброшенная котом елочная игрушка. В игрушке мелькают лица мамы и дяди Максима – они смотрят друг на друга и... улыбаются. Стены нет, понимает Марта и проваливается под лед.

***

Марта шнуровала ботинок, исподлобья поглядывая на Катю. Та вытащила из палатки рюкзак с какими-то железяками и веревками и деловито перебирала их, раскладывая по кучкам.

За ночь, вернее, за то время, пока они пытались спать, ветер стих, снежная буря улеглась, и немного развиднелось. Насаженные на горные пики клубни тумана вели себя смирно – ни во что не перетекали и никуда не ползли.

А местность снова поменялась. Сугробы и другие палатки куда-то подевались – сколько хватало глаз, изрезанный скальными выступами склон покрывал темный щебень, присыпанный пудрой снега. Справа – ой, как красиво! – Марта выпустила выданный Катей ботинок, и тот врезался шипами в щебень, так вот, справа переливался и блестел белизной волшебный лабиринт из высоченных ледяных сосулек, перевернутых острием кверху, отчего они походили на башни. Как в царстве Снежной королевы!

– Ледник Ронгбук, – отрывисто бросила тетя Катя, не отвлекаясь от своего занятия. – Давным-давно это было единое тело ледника. Но лед таял, сначала получились трещины, а потом и они выветрились, остались вот такие ледовые башни. – Она подмигнула Марте.– Пойдем скоро туда гулять! Только ботинки сначала научись застегивать.

Она подошла к девочке и споро затянула шнурки.

– Ай! Тесно!

– Нормально. Теперь второй. Потом мне спасибо скажешь.

Марта насупилась. Странные люди эти путешественники. На фото из маминого альбома они выглядели счастливыми и веселыми. А оказались дотошными и въедливыми. Хуже классной руководительницы, честное слово!

Катя появилась сразу, как они проснулись, – будто ждала под дверью. Тьфу, под палаткой. Поэтому Марта даже не успела вспомнить свой сон. Пришлось быстро завтракать чаем и кашей из пакетиков, которые принесла Катя. Почему мама никогда этой кашей не кормила? Она показалась такой вкусной, что Марта вылизала тарелку дочиста.

Потом папа долго спорил с дядей Максимом. Они не скрывались, и Марта жадно ловила каждое слово. Дядя Максим не хотел их отпускать, а папа настаивал.

– Как ты не поймешь! Марте надо вернуться так, как она сюда попала! Через сон! Но она не может пройти, ей что-то мешает, вчера не получилось.

– Сам говорил, что в Трещине все меняется. Тут нет правил! Почему бы не попробовать? Хуже не будет! Там она лежит в ко...

Папа запнулся, посмотрел на Марту, будто извиняясь.

– Будет, Антон, будет. Ты просто не знаешь. И, кстати, ты хоть раз на стенде занимался? А тебе, между прочим, придется спускаться в бездну по веревкам, страхуя ребенка. Уверен в себе?

– Уверен! – отрезал папа.

Но ведь это не так, подумала Марта. Папа совершенно не разбирается ни в веревках, ни в горах. Только в стройках, галстуках и как молчать на любые придирки мамы.

Пока папа и дядя Макс решали ее судьбу, Катя подошла к Марте и вручила похожие на жука накладки с острыми зубами – кошки! Показала, как надевать. Такие же раздала Асе, папе и дяде Ильнуру. Тот бросил добро и пошел гулять по окрестностям, внимательно осматривая каждый камешек. Так он за всю жизнь не успеет – их здесь миллионы! Ася была странно тихой. Порывалась что-то сказать дяде Максиму, но тот нетерпеливо отмахивался:

– Прости, Джига, не до тебя... – и снова уговаривал папу.

Как они могли вчера подумать, что Катя – туман! Сегодня она тоже не притронулась к еде и непонятно, где провела ночь, но выглядела такой настоящей!

– Не до меня ему! Туеву хучу времени не до меня! А потом оффнешься, вылетишь в аут, и – добрый вечер, я разгадала знак бесконечность, – сказала Ася и опустилась рядом с Мартой на каремат.

Расстроилась. Это ясно и без перевода с Асиного языка на русский.

– Он еще поговорит с тобой, – попыталась ее успокоить Марта, – дядя Максим любит говорить.

– Сечешь, джун. Только не со всеми.

Пререкания все не прекращались, Катя не вмешивалась:

– Должны сами решить. Ответственность людей, не моя, – буркнула она себе под нос, но Марта расслышала.

Людей?! Значит, она не человек? И все-таки Марта доверяла Кате больше, чем тому же дяде Ильнуру. Тот бродил вокруг лагеря и бросал на компанию косые взгляды.

– Ладно, – дядя Максим нехотя согласился, – вы рискнете спуститься оба. Но я буду контролировать – что-то пойдет не так, немедленно делай, как скажу! Это ясно?

Папа кивнул, сжал губы. Ничего ему не ясно. Но Марта тоже хотела домой. Любой ценой.

Палатку собирать не стали, вещи тоже. Взяли только теплую одежду. Дядя Ильнур было прихватил горелку, но Катя его остановила:

– Если все будет хорошо, она вам не понадобится. Если плохо, тоже.

Объяснению Ильнур не обрадовался, но горелку оставил.

Наконец они вошли гуськом в царство ледовых башен! Катя впереди, за ней дядя Ильнур, Ася, потом Марта, папа, и замыкал цепь дядя Максим. Сперва у Марты дух захватывало от ледяной красоты: она вертела головой, засматриваясь на причудливые кружева изморози – везде такой разный белый цвет! Но девочка начала спотыкаться, Максим ее отдернул, и, пристыженная, Марта теперь старательно смотрела под ноги. Потом у нее снова захватило дух, но уже от другого: стало тяжело дышать. Температура ощутимо повысилась, лед подтаивал и начал испаряться. Быстро идти не получалось, медленно тоже – нельзя отставать!

Монотонная ходьба надоела, все молчали, и Марта не то засыпала, не то грезила на ходу. Вот ей казалось, что из-за ледяной башни выглядывает какой-то узкий человек, на голове старомодная шляпа, во рту трубка. И пиджак! Такие пиджаки давно не носят, тем более не заправляют брюки в длинные носки! Человек подмигнул ей и махнул рукой в сторону. Через пару шагов Марта увидела угол почти утонувшего в снегу фото. Она быстро подхватила его – чтобы снова не злить дядю Максима – но тот вроде ничего и не заметил. Фото тоже было старое – даже не бабушкино, а прабабушкино. Желто-коричневое. На нем лукаво улыбалась похожая на заколдованную принцессу девушка со светлыми вьющимися волосами – волосы были перехвачены лентой как обручем. Марта зажмурилась, открыла глаза: наваждение рассеялось. Она хотела показать фото Максиму, но в руке оказалась лишь горстка снега.

– А вы знаете дядю в шляпе и с трубкой? У него еще штаны в носки заправлены, – спросила Марта.

– Мэллори, – сказали Катя и дядя Максим в один голос.

Папа озабоченно потрогал ее лоб.

– Тебе показалось, Марта.

– Нет, он провожает нас через ледник, – буднично заметила Катя. – Ты уже нашла фотографию жены?

Марта кивнула. Неужели они все настоящие?! И как теперь отличить человека от тумана?

– Смотри внимательно: увидишь изодранный флаг с красно-синими крестами, сразу говори! – пояснила Катя. – Это подсказки: если находим фото с флагом, переход открыт и безопасен. Если что-то одно, могут быть проблемы.

Они вышли из лабиринта ледовых башен на открытую площадку, которая в отдалении упиралась в отвесный бок горы. Лед находил друг на друга пластами, будто каждый из них желал доказать, что он здесь главный. Кое-где пласты раскалывались, и под ногами ветвились сети больших и маленьких трещин.

Шли шаг в шаг – Катя строго следила, чтобы никто не сбился с пути. Марта снова начала подмерзать, да еще сильно волноваться. Подняв руку, Катя остановила компанию. Марта вытянула шею и увидела рваную линию гигантской трещины. Стариковский беззубый рот, застывший в злобной ухмылке.

Начались сборы. Стало еще страшнее – это ж придется туда прыгать! Катя снова разложила снаряжение.

– Я даже не буду спрашивать, с кого ты все снимала, – хмыкнул дядя Максим.

– Тогда мне не придется отвечать.

Катя принялась что-то объяснять взрослым, подозвала Марту. Та вроде все слышала, но ничего не понимала. Прыгать! Вниз, в холод, на острые сосульки! Марта зажмурилась. Пусть она окажется сейчас дома. И чтобы мама рядом! И чтобы тепло!

– Эй, малыш, ты как? – Папа похлопал ее по плечу, присел на корточки, посмотрел снизу вверх. – Я с тобой, у нас все получится! Не бойся!

Легко сказать, не бойся, думала Марта, с трудом справляясь с дрожью в коленках.

– Марта! – Папа тряхнул ее за плечи, зло поджал рот, но тут же смягчился, его лицо стало грустным. – Марта, девочка моя, я хочу, чтобы ты знала... – папа сглотнул, дернулся кадык на шее, – я очень сильно тебя люблю. И маму тоже. И сделаю все возможное, чтобы вы... мы... были вместе.

Успокаивает, решила Марта, он меня снова успокаивает.

– А теперь соберись. Мы пойдем вместе – ты будешь привязана ко мне, надо только держаться, поняла? У нас есть шанс пройти этот переход.

Марта кивнула, но не очень уверенно. Она идет с пустыми руками – ведь до сих пор не нашла камешек, который надо вернуть Изнанке.

***

С самого начала все пошло не так.

Катя не нашла флага, она хмурилась и проверяла страховку на каждом по десять раз. Ильнур набрал с десяток камней в карманы и на повышенных тонах спорил с Катей, что возьмет это с собой.

– Ты не понимаешь, да? Они не выдержат! – Катя указывала на вбитые недалеко от кромки трещины крючья, от которых шли вниз хвосты веревок.

– Выдержат, дорогая, выдержат! С нами Аллах! Он благословит!

– Веревка – вот твое благословение, мать его за ногу! – распалилась Катя, но дядя Ильнур не обижался и не отступал.

Катя переглянулась с дядей Максимом и тот кивнул.

– Хорошо, – выдохнула она. – Первой спускаюсь я. Потом Ася. Следом Антон с Мартой. Ильнур. И... Макс?

– Нет, – дядя Максим отмахнулся. – Я, пожалуй, позагораю тут еще.

Катя выдержала паузу.

– Вам не придется спускаться до конца. Просто на каком-то этапе спуска вы почувствуете головокружение, слабость, легкую дрожь. Что-то необычное. И в следующий миг окажетесь в привычном мире. Надеюсь, это будет не Эверест. Советую подумать о доме. Помогает выбрать правильное место приземления.

И вот Катя отталкивается от края и скользит вниз. Цок – вщелкивается карабин в кольцо на веревке. Ш-ш-ш – натягивается страховка. Спуск у Кати получается легко, и Марта немного успокаивается. Всех дел-то: держаться за веревку и скользить вниз. У папы тоже так выйдет! Ася спускается следом – на отдельной страховке. Не так быстро, как Катя, но тоже ловко. Марту охватывает азарт. Ей хочется скорее попробовать!

– Есть! – кричит Катя снизу. – Ася ушла. Следующий!

Их очередь! У Марты сейчас выскочит сердце – прямо на снег и само улетит в пропасть!

Дядя Максим надевает на них хитрую конструкцию из веревок: у нее и у папы две отдельные веревки, но спуском управлять будет папа, а Марта – сидеть у него за спиной. Дядя Макс пятый раз повторяет, как правильно отталкиваться от стены ногами в кошках, и под каким углом загонять ледоруб, если что.

Медленно они начинают спуск. Катя дает резкие команды – она висит на веревке внизу, как паук на нитке паутины. Вроде бы у папы получается. Марта, крепко обхватив его спину, слушает напряженное дыхание, кажется, так она может узнать его мысли. Но мыслей нет.

Над головой косой разлом тусклого света становится все меньше. Ледовые стены, такие обжигающе-белые наверху, наливаются чернильной синевой. И вдруг в нерушимой глыбе стены она замечает какое-то движение: будто рыбка проплыла в аквариуме. Но лед ведь твердый, в нем не поплаваешь. Марта отворачивается. Но рыбка снова мелькает. И тогда она смотрит на стену в упор.

Это не рыбка. Это младенец брыкается ручками и ножками, пытаясь пробить лед! Она уже видела такого, замурованного в горе! У Марты поднимаются волоски на затылке. Откуда-то она знает, что младенца нельзя выпускать, но руки сами тянутся к ледовой глыбе.

– Марта, что ты делаешь? Не наклоняйся! – кричит папа.

Но она не может остановиться, стена притягивает все больше и больше. Мизинец касается льда, и с той, другой, стороны младенец прижимает ко льду ладошку. Марта вдруг чувствует тепло! А в голове громче любого крика шепот многорукой: «По-мо-ги-нам-вер-ни-ка-мень». Если она сейчас отнимет руку от стены и попадет домой, камень так и останется не найденным. Изнанка придет за ней снова. Марта едва не плачет. Так хочется увидеть свою детскую, поговорить с мамой. Но тогда она не выздоровеет. Тогда родители не помирятся... Марта вздыхает. Сначала камень!

Она прижимается всем телом к отцу и шепчет, хоть он, наверное, не слышит:

– Я люблю тебя, папочка!

И вдавливает обе ладони в лед – там, где ее ждет младенец.

– Она уходит! – доносится снизу голос Кати. – Но как-то неправильно. Макс, проверь!

– Марта? – папа останавливает спуск, втыкает кошки в лед, страхуется ледорубом и оборачивается.

– Все хорошо, – улыбается Марта, чувствуя, как ее постепенно затягивает в ледовую стену.

– Камень Каабы! Она нашла священный камень! – тонко и пискляво кричит сверху дядя Ильнур. – Это мой камень! Мой!

Звуки борьбы, Макс громко ругается. Марта чувствует, как дергается веревка, поднимает голову. Прямо на них несется дядя Ильнур, неумело болтая ногами в разные стороны.

– Зарубайся! – кричит Катя неизвестно кому. – Зарубайся! Веревка сейчас оборвется!

Папина спина напрягается, он вжимается в лед:

– Держись! Ради бога, держись крепче!

Это последнее, что слышит Марта, и ее обволакивает ледовая вата. Вечная мерзлота заползает через уши и рот, опускается в живот, сковывает руки и ноги. Я – Снежная королева, успевает подумать Марта, и проваливается в забытье.

ГЛАВА 20. КИЕВ. ОЛЬГА. ОДИН ЗА ВСЕХ И ВСЁ НА ОДНОГО

День и ночь превратились в серое тягучее ожидание – непрерывное и безнадежное. Ольга смотрела на Марту, ловила ее дыхание, изучала перекрестье линий на ладошке, гладила волосы. Она так мало знала о своем ребенке. На носу Ольга насчитала семь веснушек. Правая рука на запястье поцарапана – кем, когда? Большой палец на левой ноге потемнел в уголке, наверное, дочь ударила, будет слазить. Такие милые мелочи. Как она без них?..

Палыч пытался ее отвлечь. Хороший человек, только очень шумный. Она пыталась себя отвлечь. Сварила борщ, изрезала все пальцы – руки дрожали. Шаман пытался ее отвлечь. И это почти получилось. Но он ушел. Он говорил что-то очень сложное, она никак не могла сосредоточиться.

Ночь она заметила, когда поняла, что не различает профиль Марты. Встала, в чернильной темноте нащупала выключатель.

– Не надо, – сказал кто-то над ухом и усадил ее в кресло.

Она не удивилась. Мало ли что еще может случиться. Годзилла пройдет по Крещатику. В окно влезет человек-паук. Фродо отыщет кольцо всевластия у нее в косметичке. Кстати, не помешало бы.

Но гость обошелся без спецэффектов, лишь опустился у ее ног и сказал голосом Максима:

– Я буду скучать за тобой, Хельги.

Ольга расслышала все слова, но смысл из них почему-то не складывался. Последнее время у нее проблемы со смыслами. Стараясь не смотреть на беспрестанно меняющую форму тень, уверенная, что говорит сама с собой, она наконец выдавила:

– Как там в вашей Трещине?

– Снежок идет. Погода, знаешь, такая новогодняя. А с ребятами все нормально. Мы нашли Марту и Асю, Антон увязался в этот ад за мной.

– Антон? – заволновалась Ольга.

Выходит, она еще способна переживать.

– Да! А что тебя удивляет? Он, конечно, дико ревнует, но пока справляемся. – Макс помолчал. – Ищем способ вернуть Марту. Похоже, ее что-то держит там. Попробуем еще утром. Боюсь обещать.

Глаза привыкли к темноте, и она наконец решилась взглянуть на Макса. Вихрь светлых волос, птичий нос. Чем дольше она смотрела, тем отчетливей становилась фигура.

Ольга моргнула. Теперь и не отличишь от оригинала. Хотя кто может поручиться, что вчера она провожала до дверей настоящего Максима?

– Даже не спрашиваю, как ты сюда попал. Меня волнует другой вопрос: зачем? Я ведь ничего не смогу уже дать. – И Ольга взяла Марту за руку, будто отгораживаясь от тяжелого разговора.

– Знаю. Но я должен сказать... Я хотел помириться. Не решался сам, попросил Асю поговорить с тобой. Но она не сделала этого... Только недавно узнал. Думал, тебе все равно. А сейчас мне все равно, что тебе тогда могло быть все равно. Я должен сказать...

– И давно ты ее просил? – встрепенулась Ольга.

– Года три назад.

– Как раз начала болеть Марта... И что ты просил ее передать?

Максим встал, прошелся по комнате. Стремительно, нервно. Волнуется. Ольге захотелось улыбнуться.

– Вот же... Не знал, что это будет так трудно... Ладно... Раз уж затеял... В общем, я просил передать: Хельги, давай встретимся, мы еще не все сказали друг другу. Все должно было быть по-другому, прости. – Макс привычным жестом запустил руку в волосы.

– Как по-другому, Максим? Ты хотел видеть во мне товарища, напарника, попутчика, единомышленника – того, кто будет поддерживать твою великую цель первопроходца. А я, сама по себе, слабая несовершенная женщина, с земными проблемами и страхами, я нужна тебе? Тогда и сейчас?

Он вскинул голову. Удивленный, обескураженный взгляд. Будто никогда о таком не думал. И вот – на тебе!

– Оля, я просто хочу знать: ты бы согласилась тогда на встречу? – Он взял ее за руку.

Оля! Он назвал ее – Оля. Ее именем. Настоящим!

– Да, – прошептала она, – конечно... – И погладила его по голове, как делала когда-то давно, сто лет назад.

Максим закрыл глаза и отдался на милость ее рук.

– Я много думал. Я не жалею, что были горы. Но жалею, что там не было тебя. Не знаю, можно ли это совместить... В любом случае, не хочу ничего менять в твоей жизни. Да и нет времени на это. У тебя прекрасная дочь. Антон нормальный парень, хоть и немного нервный. – Максим потер щеку. – Он явно лучше справляется с ролью мужа, чем мог бы я. – Макс грустно улыбнулся, и в этой улыбке пробежала вся их возможно-невозможная семейная жизнь, все падения и взлеты, ссоры и страсти, разочарование и блаженство. – Было бы у меня две жизни, в одной я бы остался с тобой... А так только мизерное оправдание – сумел уберечь тебя от Трещины.

– Не совсем, – Ольга закусила губу, глянула на Марту.

– Я вывернусь наизнанку, чтобы ее вернуть! Ты мне веришь?

– Нет, – сказала Ольга и растерялась, удивленная собственной откровенностью.

– Правильно делаешь, – хмыкнул Максим и подмигнул ей. – Но я все равно верну!

Ольга пожала плечами.

– Две жизни – это хороший сюжет для фильма. Мне тоже нравится думать о двух жизнях. Я не просто хотела, я мечтала прожить хоть одну с тобой. Знала, что рожу первого ребенка в двадцать семь, и это будет мальчик, а второго в тридцать – девочку. И что мы всей семьей будем ходить в горы. Но надо было выбирать. И эти выборы завели меня слишком далеко от мечты. Дерево ветвится, понимаешь? Ветки расходятся. Я оказалась на другой стороне кроны... Мне горько, что расстались чужими. Мне тебя не хватало. Я еще долго говорила с пустотой. И гадала, как бы ты ответил, как бы поступил.

– Тогда открылась Трещина. Я считал себя прокаженным, а ты быстро сошлась с Антоном. Ребенок. Куда же вмешиваться... Оля, я не вернусь. Я пытался найти другие способы, но их нет. Трещину надо закрыть. Это как выйти в открытый космос без скафандра. Поэтому и пришел прощаться.

– Прощаться...

Чужое, неправильное слово. Она столько лет жила без Максима, но знала, что когда-нибудь они встретятся и поговорят. И вот он уходит навсегда. Ольга смотрела на Макса, на его птичий профиль, на часто мигающий глаз, на заросшую щетиной щеку. Надо сказать что-то важное.

– Я, конечно, не твоя жена, но как обстоят дела с порохом в Трещине? – Ольга едва сдержала подступающий к горлу ком.

Макс улыбнулся, блеснули в темноте зубы. И выражение глаз – из далекой безвозвратной юности.

– Там еще не изобрели порох, даже сухой. Так что придумай что-то другое.

И он ждал. Смотрел на нее и ждал. И все слова казались глупыми. Пустыми. Что она может сказать человеку, который решился переступить грань? Что ради его жизни отказалась от альпинизма? Ее никто не вынуждал. Все в прошлом. А Максима ждет новая дорога: он вот-вот заглянет за свой самый важный горизонт.

– Почему ты тогда повел меня на скалодром, Макс? Я не спрашивала раньше.

– Знал, что поймешь, и не ошибся. Ты обрадовалась, и я будто сам пережил эту радость.

Ольга улыбнулась.

Потом они вспомнили Машу и Дашу, первое восхождение, художника на Карловом мосту, встречу с Шаманом. Не надо было думать больше, что сказать. Они уже все сказали – на том отрезке жизни, который вместе прошли.

– А помнишь... – начала Ольга и вдруг поняла, что осталась одна.

Макс всегда уходил неожиданно, на пике эмоций. И только сейчас она поняла, почему он так делал – чтобы унести с собой не усталость, не апатию, а настоящий, наполненный жизнью, миг.

Наверное, это потеря. Но пустоты не было.

Удачного полета, дорогой Мюнхгаузен. И пусть у тебя все получится!

***

Ольга не спала. Она ждала, жадно всматриваясь в лицо Марты, не выпуская ее руки, обостренным слухом ловя дыхание дочери. Он сказал: утром. Марта может вернуться утром.

С уходом Максима, когда все слова были произнесены, свалилась заскорузлая, плешивая завеса, которая мешала вздохнуть, оглядеться, выбрать направление, да просто сделать шаг, и Ольга ясно увидела свою жизнь, вертевшуюся волчком вокруг обид прошлых лет. На что она так бездарно тратила время? Ослепленная, безвольная, пустая. Удивительно, как Антон терпел ее такой. Инертность, сила привычки? А, может, чувство, на которое она сама не способна? Не слабость, но...

И все-таки Ольга заснула. На миг закрыла глаза в темной комнате, а открыла, жмурясь от солнца.

Марта!

Дочь лежала все так же недвижно. Только лицо стало беспокойным, напряженным. Пропустила! Не поддержала, не вытащила!

Ольгу охватило отчаяние и сразу злость на себя. Почему она до сих пор ничего не сделала? Суета метаний не в счет. Почему не сделала важного, стоящего? Сидит и чего-то ждет.

– Пани Олечка, как дела? – Палыч тихо постучался в детскую.

– Плохо, – сказала Ольга, распахнув дверь. – Но мы будем исправлять ситуацию!

Она выскочила на кухню, поставила чайник, разогрела вчерашний борщ. Есть хотелось зверски. Ну и правильно, силы скоро понадобятся.

– Та запросто! Только шо ж делать? – Палыч собрал кухонный диван, на котором ночевал, вернул подушки на место.

– Еще не знаю, – сказала Ольга, с удовольствием прихлебывая борщ. – Вчера кто-то приходил, кроме Кирилла?

– Азизовичи наяривали, та я не открыл. Казалы, придут с ментами.

– Это мы еще посмотрим, кто и куда придет с ментами. – Злость клокотала в Ольге и искала выхода. – Антон появлялся?

Палыч развел руками. Так, значит, в этой проклятой Трещине она потеряла и мужа. Сергей с Шаманом пропали без вести у татарских мафиози. Ася... Ася ей не помощник. Эти размышления, как ни странно, прибавили сил. Всё, осталась одна. Больше рассчитывать не на кого.

А что делается во внешнем мире? Ольга выглянула в окно. Силуэт двора преобразился. Стены домов съежились, обросли карнизами и выступами. Выползая из подвальных отдушин, белели сугробы – они на глазах таяли и расползались полноводными лужами по всему двору.

Первым делом она позвонит санитару. Схватила трубку – работает! Сверяясь с визиткой, Ольга торопливо набрала номер, и – вот удача! – на том конце ответили. Она объяснила ситуацию, и парнишка кратко сказал:

– Понял, через полчаса буду.

В дверь постучали раньше. Палыч замахал руками – не подходить, не открывать! Ольга скользнула на цыпочках к дверному глазку. На лестничной клетке караулила пара подозрительных парней – раскосые глаза, круглые лица.

– Открывай, Антон Семеныч, дело есть!

В дверь пару раз предупредительно саданули.

Пока сами не знают, как поступить, решила Ольга. Захотели – давно бы высадили. Что ж, это ей на руку.

Они с Палычем молча переждали гостей. Ольга закончила снимать видео – запись с телефона не шедевр режиссуры, но может пригодиться.

Снова стук в дверь. Быстро вернулись! Может, соль забыли попросить, хмыкнула Ольга и подкралась к глазку.

Ася?!

Помедлила немного. Имеет ли она право доверять Асе, когда столько всего поставлено на карту? Вдруг внизу на лестнице прячутся те парни?

Ася затарабанила кулаками в дверь.

– Камрады, откройте! У меня чуйка. Вы там!

Ну ладно, вдруг решилась Ольга. Что там напевал Палыч – любить как гулять, стрелять как летать... Она рывком открыла дверь, втащила Асю в коридор, быстро захлопнула. Повесила цепочку и только тогда посмотрела на подругу.

Ася тяжело дышала, красный начес примялся, слипшиеся волосы падали на лицо, одежда вымокшая – не то от пота, не то от дождя. Ботинки в грязи, рваные джинсы – ну, это нормально.

– Рассказывай, – тихо бросила Ольга, стараясь не выдать волнения.

Стало интересно, насколько далеко зайдет Ася.

– Да все норм, камрад! Вот только джуна твоего не дождалась, сорри! Это Мюнха прокол, ее бы как-то по-другому телепортировать. Столько лет прошло, подруга, он на тебя давно болт положил, сечешь? И джун тоже ему не в голове. Только эвересты с аннапурнами. Ну, ты в курсах.

– В курсах, – холодно ответила Ольга. – А еще я в курсах, что ты не передала мне слова Максима. Я в курсах, что ты украла Ванин блокнот. И я очень хочу знать, что еще ты наврала ради нашей крепкой дружбы!

Лицо Аси скривилось, она сникла, опустилась по стенке, села на пол и начала беззвучно плакать. Сквозь слезы подруга бормотала что-то про гребаную Трещину, снег, горы. Про Катю, которую якобы все знают, про переход и оборванную веревку. Антон не успел, остался с Максом. Марту затянуло обратно. Они с Ильнуром вернулись в подвал, у него блокнот. Шаман и Сергей под конвоем, она сбежала.

Ольга пыталась уловить нить в бессвязном потоке слов, но нить обрывалась, как веревка из бреда Аси.

– Жиночки, не ссорьтесь! Гайда[1] завтракать! – попытался исправить положение Палыч.

– Я не хотела... Прости, Олька! Но, знаешь, как тяжело было. Это же Мюнх, такого второго нет... Ты все равно с Антоном, у тебя ребенок. У тебя все есть! Зачем тебе Максим?

– Я сама решу, что мне нужно! – злость Ольги нарастала и не находила выхода.

– Камрад, но ты ж не решала!

– Зато ты решила всех нас подставить! Ребята под конвоем, а ты, значит, сбежала?

– Олька, нет, ты все не так...

– Зачем? Вот скажи мне, зачем?

Ася поднялась, молча попятилась к выходу.

– Вон! Убирайся!

Захлопнулась дверь. Ольга опустилась по стене, села как только что Ася.

Снова стук. Ну вот, за нею пришли. Привела подруга татарскую мафию. Ладно! Ольга указала Палычу на шкаф, и они вместе принялись двигать его к двери, а там – сколько выдержит. Будет время придумать, что делать дальше.

– Откройте, это скорая!

Медбрат! Слава Богу! Шкаф поехал назад.

На сей раз обошлось без приключений. Санитар отряхнул с кроссовок снег, достал бахилы, распаковал медицинские кейсы и понес в детскую какое-то оборудование.

– Спасибо, – неловко сказала Ольга. – Я с вами не расплачусь.

Хоть кто-то в это утро молча и хорошо делал свое дело.

– Деньги, конечно, нужны, – сказал санитар, навешивая капельницу, – но жизнь дороже. У девочки есть шанс. Только ее нельзя бросать! – Он в упор посмотрел на Ольгу.

– Сколько я вам должна?

– Бутерброд и чашку кофе, – отмахнулся парень. – Не успел позавтракать.

– А откуда у вас такое дорогое оборудование?

– А откуда у вас три Феррари под парадной?

Ольга бросилась к окну: занимая все свободное пространство двора, нос в хвост, стояли сверкающие новизной гоночные болиды. У соседей – вымирающей породы киевских интеллигентов – точно таких нет. Значит, ее поджидают. Но если друзьям не помочь, никто не выберется. И Марта тоже.

Ребенка придется оставить, лихорадочно соображала Ольга. Она посмотрела на молоденького санитара, который все возился около Марты, пропуская через нос питательный зонд, на его сосредоточенное лицо, сжатые губы. Оглянулась на застывшего в двери странно молчаливого Палыча. Если что-то делать, что-то может получиться. А если не делать, точно ничего не получится. Ольга взяла дочь за руку, опустилась рядом с кроватью.

– Прости меня, малыш. Я иду за папой. За всеми. Они вернутся, и ты тоже!

Она поцеловала тыльную сторону детской ладошки и, стараясь не смотреть в лицо санитару и Палычу, вышла из комнаты. Притащила из кухни стул и полезла на антресоль. Если преследователи сообразят, что она сбежала, дело дрянь. Достаточно выкрасть Марту и шантажировать ребенком. Ольга первая пойдет сдаваться. Но ведь им нужна не Марта. Палыч оговорился, что Алеев, владелец «Нового города» и по совместительству шеф банды, тяжело болен. А Мюнх, посмеиваясь, упоминал, что тот хочет излечиться в Трещине.

В пыльном рюкзаке, лет десять никому не нужном, она нашла беседку, карабины, моток веревки... Пятнадцать, десять метров? Если что, придется прыгать. Ольга оттерла рюкзак, положила назад все вещи. Наскоро собрала еду – вдруг понадобится кому-то перекусить, приготовила термос чая. Выскребла из всех ящиков и заначек деньги. Хотя и сомневалась, что они смогут помочь, но все же. Одну треть взяла с собой, остальное вручила Палычу. Написала телефон матери и тоже всунула прорабу.

– Если меня не будет больше суток, позвоните ей и все расскажите!

Папу она не будет беспокоить. Мама все равно отреагирует быстрее.

– От те фенита ля комедия! – Палыч развел руками. – Я старый человек...

– Не такой уж это недостаток, – парировала Ольга, продолжая паковать рюкзак.

Она договорилась с санитаром о дежурстве, бросила последний взгляд на Марту и шмыгнула в спальню. Все уже сказано, а прощаться не к чему.

Балкон выходил в другой двор, и это был ее шанс. Ольга забросила рюкзак за спину, закрепила веревку за кронштейн кондиционера, перелезла через перила и, пружиня ногами о стену дома, заскользила вниз. Хорошо. Она еще не забыла, как дюльферять.

Палыч вышел за ней на балкон. Посмотрел вниз, хмыкнул, отцепил веревку. Ольга смотала ее и бросила в рюкзак. Пригодится!

Едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, она вышла из подворотни и направилась в сторону полицейского участка. До улицы Хорива всего ничего – через Контрактовую площадь, по Межгорской и дальше нырнуть в переулок. Но сейчас это казалось катастрофично далеко. Натянув на глаза капюшон куртки, не вынимая рук из карманов, Ольга миновала свой двор, чувствуя как втыкаются в спину холодные любопытные взгляды. Дома потеряли привычную форму – но даже исполосованные острыми выступами, оплывшие от насыпей, они были узнаваемы. Ольга поймала себя на том, что постепенно перестает замечать несуразности. Вот, например, эта поплывшая стенка – она разрушилась от времени или сквозь нее пробилась Трещина? Она просто не помнила. Как же тогда отличить больной мир от здорового? И что считать больным? Ведь ее дочь в классическом понимании не больна, она просто слишком доверчива и открыта.

Ольга позволила себе еще несколько быстрых взглядов из-под капюшона – на людей, на Контрактовую площадь, к которой она только подошла. Небольшой сквер. Памятники. Кольцо невысоких зданий. Так было всегда и теперь. Но стоило посмотреть в сторону, как боковым зрением Ольга уловила совсем другую картину: снежно-ледовые пустоши и пики гор на горизонте.

Люди, казалось, не реагировали на изменения: спокойно обходили вспоровшие асфальт скальные лапы, будто так и надо. И еще – они были немного заторможенные. Иногда останавливались посреди улицы, смотрели по сторонам, потом, словно вспоминая что-то, шли дальше. Пару раз Ольга заглянула прохожим в глаза. Содрогнулась. Черты лица будто подернулись туманом.

У полицейского участка рядом с машиной скорой кто-то припарковал ярко-желтый танк. Полиция, видно, по-своему готовилась к вторжению Трещины. Пустой коридор пах пылью, солянкой и резиновыми сапогами.

– Что вам нужно? – раздался резкий голос за ее спиной.

– Справедливости!

Ольга повернулась и столкнулась взглядом с молодым парнишкой в черной форме. Тот уже собирался что-то ответить, но его перебил другой полицейский – постарше, более матерый, с упрямой ямочкой на подбородке.

– Это не к нам, это туда! – И он махнул в сторону храма Николы Притиска, расположенного по ту сторону площади.

– Только что оттуда, – хмыкнула Ольга, вспоминая видение заснеженных пустошей. – В общем так, ребята. Я знаю, кто украл памятники на мусульманском кладбище. Это религиозные фанатики и в принципе опасные товарищи – они держат заложников, в том числе моего мужа. Могу туда провести!

Полицейские переглянулись. Молодой паренек кивнул и проверил кобуру на поясе. Товарищ постарше сверлил Ольгу взглядом-рентгеном.

– А если врет? Может, дамочке скучно. Пишите заявление, потом разберемся. – Он отмахнулся. – Достали уже сегодня. То соседи стенку пробили, то шкаф украли! Шкаф! – Участковый потряс пальцем перед носом Ольги. – Это ж не золотая ложка!

– Заявление писать некогда. – Ольга пожала плечами, стараясь не заорать, не сорваться. – Все меняется каждую минуту. Пока у вас есть шанс выследить и задержать особо опасных преступников. Повышение, награды, плюс в карму. А мне мужа спасете, – добавила Ольга совсем тихо.

– Дождешься от них, – скривился старший и битый жизнью товарищ. – Ну разве что плюс в карму, – вздохнул он.

***

Они сидели в буйно разросшихся колючих кустах – заросли примыкали к заднику новостроя – и выжидали удобного момента для... Для чего, Ольга пока не знала. Макс умел так – придумывал план на ходу. А она нет. Не понимала, осуждала – безответственно, рискованно. А теперь пришлось – необходимость, предельная форма отчаяния.

Ольга поглядывала на своих новых знакомых, Виктора и Геннадия, – как бы не сбежали! Ничего не происходило, в окнах не горел свет, никто не рвался из дома или в дом. А вдруг там никого и нет? Ася соврала – очередной раз – и этот новострой вообще никак не связан с Алеевым, Трещиной.

Дом покосился и покрылся наростами скальной породы, словно бородавками. Вокруг царила зловещая тишина. Куда-то подевались птицы: ни шороха крыльев, ни трели, ни крика. В любом случае – место подозрительное. Полицейские тоже это чувствовали. Напряжение росло.

Ольга уже готова была признаться, что ошиблась, как в поле зрения появилась Ася. Она покрутилась у забора, прицельно глянула в сторону кустов, где они прятались. Увидела?! Ольга перестала дышать. Но нет, Ася нащупала разболтанную доску в заборе, отвела ее в сторону и шмыгнула внутрь. Послышался быстрый громкий говор. Слов Ольга не разобрала, но речь была явно не русская и не украинская.

Она старалась смириться, но горечь от предательства никуда не делась. Ольга злилась на Асю, и ей было больно. Десять лет вместе. Ася – почти сестра. Но об этом она подумает потом.

– Ну что, все кодло в сборе? – подмигнул Виктор. – Они тебя знают, – он кивнул Ольге, – пойдешь первой. А мы прикроем.

– Подождите, – Ольга вспомнила про веревку в рюкзаке, – я могу залезть через второй этаж, никто не увидит.

– Ладно, – Виктор пару секунд помедлил. – Хорошо бы их спровоцировать и записать, что наговорят. А то потом допрашивать замахаешься. Ну что, Зоя Космодемьянская, справишься?

Ольга кивнула. Куда она денется.

– Генка, а ну давай жучок.

Ее снарядили замаскированным под флешку жучком, сонастроенным с телефоном Геннадия, договорились, кто что делает, и отправили на штурм стены.

С черного и с главного хода наверняка караулят. Но камер на доме нет. Ольга выбрала глухую боковую стену.

Ну что, вспомним молодость! Небольшой разгон, прыжок – забор позади. Оу, она еще не забыла, как это делать. Теперь стена. Можно обойтись без страховки, веревка не понадобится. Изуродовавшие дом каменные выступы – это ж идеальные зацепы! Легче, чем на скалодроме.

Добравшись до второго этажа, Ольга поняла, что выпустила из виду существенный момент – в окнах уже стояли стеклопакеты. Естественно, закрыты изнутри. Придется делать траверс к соседнему окну, надеясь на удачу. Закрыто. Дальше она попадет в зону видимости. Надо лезть наверх. С непривычки руки начали уставать, нога поскользнулась, и она чуть не улетела вниз. Нет, сейчас нельзя. Вот вернет Марту, тогда не жалко. Третий этаж. Наконец-то! Ольга добралась до оконного откоса, толкнула створку. Есть!

Она протиснулась в проем, спрыгнула на пол. Как холодно! Если здесь и была весна, то высотой не менее семи тысяч метров. На вершине Эвереста в июле максимум минус восемнадцать. Ольга выдохнула, изо рта пошел пар. Под ногами что-то хрустнуло. Лед! Покрытая изморозью дорожка вела в коридор, через порог, на лестничную клетку и по ступенькам вниз. Будто холод проложил себе путь, чтобы спрятаться от глаз людских в подвале. Ольга интуитивно пошла по этой дорожке, прислушалась. Голоса раздавались именно из подвала. Крики, ругань, стоны, мольбы. Не похоже на деловую беседу. Она проверила жучок и принялась спускаться.

Ей удалось проскользнуть незамеченной, когда дежуривший у входа парень отошел в туалет. В соседней квартире смыли воду – надо спешить. Ольга бросилась вниз, толкнула дверь. Заперто. И вдруг кто-то мягко потянул за ручку с другой стороны:

– А, девушка, заходи! У нас как раз женщин не хватает.

Ольгу втолкнули в подвал. И прежде, чем она успела что-то разглядеть в полутемном помещении, на нее обрушился Асин крик:

– Я не виновата, Олька, прости!

***

Что она ожидала увидеть? Пытки? Камеры и несчастных заключенных? Бритоголовых братков, помахивающих «пушками»? Алеева, хладнокровно отрезающего пленным пальцы? Ольга не думала об этом, она шла спасать друзей от безумного татарина. А теперь ей стало стыдно, что привела за собой полицию.

Ребята сидели на тюках с какими-то стройматериалами – не то шпаклевкой, не то штукатуркой. Целые и невредимые, хоть лица и осунувшиеся, с залегшими под глазами тенями. Такое же лицо было у Ильнура Алеева, шефа ее мужа, о котором она знала только понаслышке и то немного: самодур, но хорошо платит, если в настроении, конечно. Он единственный сидел на стуле, хоть и расшатанном. Охрана Алеева – три парня в неприметной одежде – жалась к стенке, ловя каждое слово шефа.

Ее обыскали, но флешку, которую она засунула в кроссовок, не нашли.

– Садись, – Алеев кивнул на свободный тюк, – и слушай.

Слушать?! Ольга глянула на Шамана и Сергея – пусть дадут хоть какую-то подсказку! Но те виновато опустили глаза. Ася шмыгнула носом.

– Это обман! Там ничего нет! – Ильнур потряс черным блокнотом Вани и со злостью швырнул его под ноги Шаману. – Последний раз спрашиваю, где камень? Я видел его! Но ваша девчонка забрала...

Он закашлялся и начал валиться на бок. Охранники подбежали, дали шефу какую-то таблетку.

– Уйди, я сказал, – захрипел Алеев, с силой отталкивая помощников. – Шайтан... Ну? – Он обвел компанию тяжелым взглядом.

– Он думает, что в Трещине камень, который его вылечит, – шепнул на ухо Кирилл.

Интересно, почему Сергей и Шаман не сбежали отсюда раньше, подумала Ольга. Алеев сдавал на глазах – лицо болезненно посерело, дышал он с натугой. Она перебирала в голове все разговоры, которые слышала краем уха, пока ребята собирались сюда... Конечно, им нужен проход в Трещину! Никуда они из этого подвала не уйдут!

– Прикрываете своих, да? И зря. Наше своячество – это сила, я за Исмаила жизнь бы отдал, а вы... вы все предатели. Она, – он ткнул дрожащим пальцем в Асю, – она сама пришла ко мне. Сказала, знает, как достать священный камень, у нее есть книга, – Алеев брезгливо кивнул в сторону лежащего в пыли блокнота, – но ей нужна помощь татар. Да, у нас есть свои секреты! Ну что, дорогая, допросилась у камня, чего хотела?

Нет, не может быть, думала Ольга, глядя на лица друзей. Ася, простецкая, в доску своя Ася, на это не способна. Ладно по женской зависти не передать слова Макса, но пытаться продать личные воспоминания Вани какому-то сумасшедшему! Неужели Джига тоже верила, что Трещина исполнит ее желание?! Ольга посмотрела на подругу – Ася не сказала ни слова, только дрогнула нижняя губа.

– Она не одна среди вас такая, – удивительно спокойно сказал Алеев. – Сколько лет я тебя знаю, дорогой, а? – Он повернулся к Сергею. – И ничего не меняется. Расскажи им, как погиб Исмаил. Как погибла Гульнара. Ты должен был отказаться от Гульнары, от варгана! Это по наследству переходит, дорогой, по наследству! Чужой не может быть смотрителем! Ты им не сказал, так ведь? И своему сыну не сказал.

В этот момент Ольге остро захотелось, чтобы полицейские испарились. Кончится тем, что всех повезут в психушку, а не одного Алеева на допрос. Татарин оказался хитрее – пытается их рассорить. Но, похоже, он говорит правду! Сергей, как и Ася, не стал возражать.

– Тебя, – Алеев повернулся к Шаману, – тебя искала Катя. Там, в мире священного камня. Знаешь такую? – Он ухмыльнулся. – Вижу, что знаешь, дорогой. Думаешь, длинные волосы тебя спасут? Отгородят от всего мира? От тех, кто тебя до сих пор ждет.

– Что она сказала? – охрипшим голосом спросил Кирилл.

– Что ты ее не остановил!

– Врешь!

О боги, Катя... Она жива?

– А ты, Жанна Д’арк, спасительница, чего молчишь? – Алеев поднял на нее тяжелый взгляд. – Пришла за мужем? А раньше где была, когда он ночами в офисе сидел, зарабатывая для тебя деньги, а, дорогая? – Ильнур перевел дух, тяжело сглотнул. – Вам всем плевать друг на друга. Всем. И поэтому вы ничего не добьетесь. Вы даже не знаете своих желаний. А я знаю. Мне нужна моя жизнь! – Он стукнул себя кулаком в грудь. – Где камень? Где вы его прячете? Я должен вернуться туда!

Ребята понуро молчали. Подбирали в уме оправдания, как и сама Ольга. Но они должны ответить! Мы должны ответить, поправила себя Ольга. И решилась.

– Там, где вы прячете плиты надгробий!

Проще простого сейчас Алееву откреститься, сказать, мол, не знаю, о чем вообще речь. Или пойти в наступление – как он сегодня проделывал не раз. Но Ильнур вдруг стушевался.

– Я видел их, – неожиданно тихо сказал Алеев, – я видел их в мире священного камня. Каждый день молю Аллаха о прощении! Не хотел их трогать, но камню нужна была жертва.

Ольга опешила.

– Вы действительно их уничтожили?

Алеев покачал головой.

– Нет. Священный камень взял не всё. Не всех.

– Ох ты ж, – Сергей брезгливо сплюнул.

– Думайте, дорогие. – Алеев поднялся. – Мне нужен проводник к священному камню. Кто первый решится, попросит со мной благословения.

Где же товарищи полицейские, заволновалась Ольга. Алеев уйдет, они перессорятся – и дело проиграно. Ильнур все точно рассчитал.

– Время вам до завтра. – Алеев подошел к двери, за ним потянулась охрана.

Ну все, подумала Ольга. Сейчас начнется.

По лестнице загромыхали шаги. Наконец-то!

– Полиция! Всем оставаться на своих местах! – это Виктор.

Геннадий, не снимая рук с кобуры, сделал грозное лицо.

– Покажи документы, дорогой, а? – масляно сказал Алеев.

– Документы мы тебе в участке покажем. И запись послушать дадим. Вы обвиняетесь в вандализме и будете задержаны до выяснения обстоятельств!

Охрана бросилась к шефу, но тот сделал им знак остановиться. Сопротивляться, значит, не будут. Уже когда Алеева и его людей увели, Виктор вернулся за жучком:

– А с вами мы потом поговорим! – Он озадаченно посмотрел на друзей, записал Олин телефон. – Советую завязывать с мистикой. Всех маньяков ведет якобы неведомая сила. А там до преступления два шага. Первый вы уже сделали.

***

Дом обыскали, ничего не нашли, кроме покрытой льдом квартиры на третьем этаже – ее к делу не подошьешь. Опечатывать не стали. Логически неправильно, но полномочий у ребят не было.

Расходиться друзья не спешили. Смотреть в глаза – тоже. В подвале повисло вынужденное, болезненное молчание.

Ольга понимала, что надо быть разумной, сдержанной, что Алеев специально наговорил им всякого, чтобы поссорить. Она понимала, но...

– Я же доверяла тебе! – ее голос противно дрожал, в горле стоял ком. – Мы все тебе доверяли! Как ты могла так долго врать?

Ольга говорила и не могла остановиться, Ася постепенно вжималась в стену, становилась маленькой и жалкой. И это еще больше распаляло Ольгу, она хотела втоптать, уничтожить, разорвать предательницу. Так долго она пыталась быть правильной, а теперь плевать. Будто со стороны она видела, как хватает Асю за ворот куртки и со всей силы трясет. Ася плачет. Это так уродливо. Этому нет места в ее мире...

Сергей с Шаманом скрутили ей руки, оттащили от дрожащей Аси. Та шумно всхлипывала, открывала и закрывала рот, словно выброшенная на берег рыба. Постепенно Ольга приходила в себя. Туман. Это был какой-то туман. Не из Трещины. Он сидел глубоко внутри очень давно – и сейчас она его выплюнула, выкричала из своего нутра. Обессиленная, Ольга прислонилась к стене.

– Я не говорю, что Хельги права, – обернулся Шаман к Асе, – но, дэвы забирай, на что ты рассчитывала, когда связалась с Алеевым? Ты даже не знала, что в том блокноте!

– Знала, – буркнула Ася, не поднимая головы. – Прочитала все несколько раз. Кого эта ваша Трещина удивит. У меня она вот где, – и Ася ударила себя кулаком в грудь. – И я хотела туда попасть. Думала, встречусь там с Мюнхом, и уже до победного будем рядом... Сама, ясен пень, не могла... Не просить же вас. А тут Алеев подвернулся. У него рак, он на грани. Врачи отказались... Такие дела, камрады. Звиняйте... Может, я пойду? – Ася бросила быстрый взгляд на Ольгу.

– Нет, ты останешься пока. А то побежишь спасать своего благодетеля, – ответил Кирилл.

– Не доверяете, хорошо. А сами? Идеальные, со знаком качества, мать его налево?

Друзья переглянулись. Тяжелые взгляды. Быстрые, как воры.

– Сами с усами, – сказал Шаман, – и эти усы мне не нравятся. Я виноват перед Катей. Перед многими. Но это мое дело, понимаете, мое!

Он затравленно стал озираться по сторонам, ища в друзьях поддержку.

– Нет, не твое. Не только твое, – подал голос Сергей. – Наше. Считай, мы все сейчас на восхождении. Я должен кое-что рассказать...

Горы. Исмаил. Варган. Прекрасная дочь Гульнара. Первая любовь. Первая трагедия. Еще неродившийся Максим, отданный обещанием ненасытным горам. И снова горы...

Тревожный щелчок. И здесь в судьбу вмешалось обещание!

Ася обхватила себя руками, напряженно слушая. Шаман по обыкновению расхаживал взад-вперед.

– Ребята, надо как-то смириться с тем, что узнали друг о друге. Иначе не выберемся. Ненависть – самый гнусный предатель. – Сергей вытянул руку с открытой ладонью. – Ну что, один за всех?

Ася подбежала первой, положила руку сверху. Шаман немного подумал:

– Безнадежные романтики какие-то. – И тоже протянул руку.

Ольга медлила. Она все еще не верила Асе. Но злость выдохлась, да и силы пригодятся на другое – ей еще Марту вытаскивать.

– И все за одного! – ее рука легла на жилистое запястье Шамана.

Кто виноват, они разобрались. Осталось понять, что делать.

Ольга внимательно слушала Шамана – тот говорил странные вещи.

– Перед тем, как отдать Ванин блокнот, я вырвал некоторые страницы. Так вот... Древний ритуал, когда вместо разложившейся головы предка на могиле ставят камень, – отголоски процессов Трещины. Возьмем те же туры – их нельзя сдвинуть, к ним нельзя прикоснуться. Это тоже памятники – всем погибшим в Трещине. Условно погибшим. Вряд ли они умирают в нашем понимании. Трещина как бы вбирает в себя человека, и на том месте вырастает тур, живой камень. А потом этот камень в каком-то смысле оплодотворяет туман – и появляются дети тумана, которые иногда напоминают наших близких. Но это уже не те люди... Макс... Я узнавал, Сергей, прости. Я должен был понять. Макс действительно ушел в одиночку на Аннапурну. Он брал контакты спонсоров, я узнал через магазин. Но никакой информации, что твой сын вернулся. Нигде!

– Но он же вернулся, – сказал Сергей надтреснутым голосом.

Кирилл опустил голову, долго молчал. О боги, до Ольги начало доходить.

– Не факт, – наконец сказал Шаман. – Никто по фамилии Кораблев не садился на самолет рейсами из Индии и Непала. Я навел справки. Если он и вернулся, то через Трещину. И если это он, а не порождение тумана.

Сергей побледнел и вмиг осунулся.

– Я наткнулся на свежевыломанный тур. Думал, Максим пошалил.

– Там был пьедестал для его головы, который Трещина не успела дорастить до тура. Если Макс что-то и украл, то не тур, а себя. Отпросился в увольнение. А теперь должен вернуться.

Тишина оглушала. Никто не хотел верить, что Мюнха, которого они знали, больше нет. Первым очнулся Сергей:

– Он хотел закрыть Трещину. И раз ушел, то верил, что это единственный способ.

– Значит, нам надо к нему, – сказала Ольга.

Страха не было, на душе – прохладно и пусто.

Ледяной подвал в разгар весны. Влюбленная в бывшего парня бывшая подруга, теперь предательница. Сильные, растерянные мужчины. И она, неверующая, собралась прогуляться в чистилище.

Можно ли ее чем-то еще удивить?

Словно отвечая на немой вопрос, решетку окна захлестнуло крыло огромной птицы, стенка подвала начала плыть, на пол посыпался снег и куски льда.

[1] Давайте (укр)

ГЛАВА 21. АННАПУРНА. МАКСИМ. ДВА МЕСЯЦА РАНЕЕ. СОЛО НА ВОСЬМИ ТЫСЯЧАХ

Покхара. Любопытные люди в пестрой одежде. Некрасивые домишки. И до прозрачности, до звона, до неузнаваемости – неприрученная, изначальная природа. Острые хребты стеной на горизонте – как защита, как благословение, как божий гнев. Желанная, неприступная, прекрасная Аннапурна. На страже – Мачапучаре, запрещенная для восхождений вершина, она же Рыбий хвост, она же обитель Шивы. Он уж точно не даст свою Парвати в обиду. В муссоны занавес тумана и туч влажным бархатом закрывает горы – боги отказывают в аудиенции, прячут свой лик. И альпинисты ждут, ждут, ждут разрешения...

У Максима был план и до сих пор ему удавалось следовать. Сдержанно и холодно он отмечал вехи. Поиск денег и спонсоров – негусто, но как-нибудь выкрутится. Акклиматизация – прошел в Киргизии. Купил трек до базового лагеря Аннапурны – удачно «потерялся» в Покхаре, отколовшись от группы. Вертолет – уже договорился с летчиком, успеет к базовому с опережением. Вещи – проверил все еще утром: от буров и крючьев до видеокамер. Пермит... Обойдется без него. Денег на обратную дорогу не осталось. Выживет, заработает. Еще надо сходить на пуджу. Он всегда верил только в себя, Непал на него как-то не так действует. Или наоборот – так?

Сейчас, сидя в кафе на озере Пхева и наблюдая за разноцветными лодками и катамаранами, он начал сомневаться. Чего стоит его жизнь? Хватит ли этого, чтобы расплатиться? И хватит ли у него сил дойти до вершины? По-другому не считается. Он безумнее Месснера, того хоть ждала в палатке Нена. Его положение немногим лучше фанатика Уилсона – по крайней мере, есть снаряжение и навыки. Но что значат навыки и тренировки перед лицом Аннапурны? Букреев, для которого горы были комфортнее квартиры, который вынес на себе не одного человека в ночь страшной трагедии 1996 года на Эвересте, погиб в лавине на Аннапурне, не успев начать восхождение. Его тело так и не нашли. Но был везунчик Морис Эрцог, любитель среди альпинистов; они первыми в компании с профессионалом Ляшеналем поднялись на Аннапурну и, что важно, спустились. Холодная ночевка в трещине в трех метрах от лагеря, снежная слепота, сошедшая на связку лавина, обморожение, гангрена, ампутация пальцев без анестезии прямо в лагерях. Аннапурна здорово потрепала первых горовосходителей и взяла свою дань. Но всех отпустила живыми. Максим часто думал, это было намеренно – гора хотела, чтобы Эрцог рассказал про нее другим. Что он и сделал, написав книгу. И еще – она по-своему вознаградила его – мэр Шамони, госсекретарь министерства спорта Франции, бизнесмен и политик, Морис Эрцог успел многое в жизни и умер в возрасте девяносто четырех лет...

На том берегу озера прятался в деревьях белый колпак Ступы Мира. Огромная ступа, символ не-насилия и мира во всем мире. Ему нужно гораздо меньше – всего лишь мир внутри. Но стоило приехать в Покхару, и что-то сломалось. Это рухнул мост, догадался Максим, ненадежный, хлипкий мост, связывающий его с прошлым, державшийся до поры на неумелых узлах, за которые любой инструктор выгнал бы с тренировки. А теперь возврата нет. Или вперед или... Просчитавший все до мелочей, Максим вдруг заинтересовался вторым «или» – непроизнесенным и, по сути, несуществующим.

Жизнь в Покхаре очень проста. Возле крайних столиков кафе, на глинистом, буром и лысом берегу стоит тощая корова, смотрит на воду. Рядом сидит турист, повязка придерживает сальные волосы, через плечо перекинута сумка с фотоаппаратом, наверняка тяжеленная – турист клонится набок. Здесь вообще очень много коров и туристов. Живи как хочешь. Делай что хочешь. Он всегда так и поступал – и оказался связан по рукам и ногам собственными желаниями.

Хватит! Никаких других «или» нет. Он идет на Аннапурну! Он будет просить. Он знает как. И если повезет хоть вполовину, как повезло Эрцогу, если гора откликнется...

Побывать на вершине Аннапурны и вернуться – мечта каждого альпиниста. Но погибни он здесь, никто не узнает. Вернись с победой – вряд ли засчитают результат. Он шел туда не как альпинист, как паломник. Но паломник не очень добросовестный. Максим понимал, что официально подняться на Аннапурну у него не выйдет. Слишком дорого, а времени искать спонсоров, которые бы покрыли все расходы без серьезных обязательств с его стороны, не было. Пришлось схитрить. Он обманул группу, отколовшись раньше, хоть понимал: потеря участника – не лучшая репутация для турфирмы. Особенно, если потом станет известно, что этот участник полез на гору без пермита. Кое-какой денежной поддержкой Максим все-таки заручился от фанатичного клиента, который бредил восхождением на Аннапурну. Сговорились, что сперва Максим разведает дорогу сам. Тимофей дал деньги с условием, что Максим привезет фильм и побольше фото. Со съемками вряд ли получится, он это понимал. Если спустится, отдаст долг... Он не сообщал ни друзьям, ни отцу заранее. Те бы отговаривали, а Максиму нужна была вся решимость на свете... Отцу написал письмо и отправил с местной почтой, узнав, что идти будет месяца два. Максима это устраивало. К тому времени все определится.

В невероятно ясном небе скользнул силуэт грифа. Тот сделал пару кругов над озером и улетел в сторону гор, слившись с заснеженными пиками. Максим подождал, пока черная точка полностью не исчезнет, бросил на столик рупии и направился к причалу.

Храм Варахи, созданный в честь одного из воплощений Вишну, индуисты любили и почитали. Всем, возложившим достойную жертву, Вишну даровал благословление. Ох уж эти жертвы, большие и маленькие, хмыкнул Максим, вылезая из лодки и снимая спасжилет – обязательная экипировка при переправе.

На крошечном острове кругами вилась очередь – храм тоже был небольшим и всех желающих не вмещал. Вот-вот начнется пуджа. А пока Максим разглядывал очередь: смуглые мужчины с непривычно темными волосами, женщины в ярких шароварах, в длинных платьях с шарфами, в переброшенных через плечо сари, с палочками благовоний, с подношениями... Чужое время, чужая страна, чужой он.

Звук труб, барабанов, пение монахов. Зажжены свечи, брамин читает мантры из книги в красном переплете. Дым благовоний. Цветы.

Вернувшись из индуистского храма, Максим прошелся вдоль берега и решил заглянуть сюда, на остров. Жрец Хануман благословил его, повесил на шею связанную узелками нить, тоже красную, похожей обвязал левое запястье.

– Защита, – пояснил брамин на английском и задержал на Максиме немигающий взгляд.

Максим замер, понимая, что сейчас услышит приговор.

– Все будет не так, как ты думаешь. Не беспокойся об этом, просто дойди до конца.

– Намастэ-э-э... – эхом протянулось долгое «э».

Его лодка – голубая с красным носом и бортом – билась о причал. Ждала. Он глянул на нее и зачем-то остался. Побродил по острову, спотыкаясь о голубей, которые с хозяйским видом расхаживали по дорожкам, сидели нахохлившись на покатой пагоде, коньках крыш, перилах, скамейках и, как ни странно, на деревьях тоже. Что-то надо было еще понять. Обязательно здесь. Слова брамина никак не выходили из головы. Что, ко всем дэвам, значит «не так, как думаешь» и где он, этот конец? Ведь тот не сказал – дойди до вершины... Дэвы... Словечки Шамана. Ему не хватало Кирилла, который умел объяснять необъяснимое. С друзьями было бы проще, но он должен все сделать сам.

Максим обошел храм по кругу, погладил бронзовых львов, в их мертвых глазах горела ярость. Он облокотился о перила, заглянул в озеро. В мутной воде плавали карпы, люди бросали им корм, и, почуяв наживу, рыбы высовывались из воды, разевая рты – розовые, скользкие, жадные. Максим все смотрел в эти рты, загипнотизированный ими... Туристы разошлись. Площадка опустела, он остался один. На воде еще плавали крошки корма, время от времени подплывал карп, лениво хватал добычу и уходил на дно. Мелькнул последний серый плавник, и вода успокоилась.

Они открывали рты, пока их кормили, вдруг подумал Максим. И Трещина открывается, когда ее кормят. А закрывается, когда сыта. Только ест она человеческие судьбы.

***

Долетели быстро – за полчаса. Часть пути их вертолет сопровождали грифы – то один покажется, то другой. Вытягивали длинные шеи, будто интересуясь: когда уже шлепнетесь? Так и не дождавшись, птицы набрали высоту и ушли в стратосферу. Избавившись от соглядатаев, Максим перевел дух. Вертолет трепало и бросало, и пилот молча вел свою адскую машину вдоль Гималайского хребта. Внизу виднелись острые иглы пиков и долины, будто небрежно выцарапанные гигантскими когтями. Максиму показалось, горы их заметили и словно потянулись к вертолету: поздороваться, познакомиться, и если что – вышвырнуть вон.

Максим не раз видел под своими ногами застрявшие на вершинах облака, глаза слезились от мороза и восторга, хотелось лечь и остаться там навсегда; он постигал то, что словами не объяснишь. Забывалась даже Трещина, бесплодные скитания по ее пустошам, потери. Но спустившись с гор, вернувшись домой, вместе с потерей высоты он терял самое ценное свое понимание. И тогда – тренировки до седьмого пота, и снова собирать рюкзак, и снова километры по вертикали. Порой думалось: это зов Трещины. Кто ж знает. Со временем он перестал различать, что притягивает его больше – восторг от гор или кабала Трещины. За все эти годы он передумал и перечувствовал разное. Но сейчас Максим впервые осознал, что там, внизу, – живое. Не божество, а существо со своими желаниями, радостями и даже страхами.

Вертолет пересек гряду, миновал южный лагерь и начал спуск к лагерю на северном леднике. Полюбившийся туристам южный лагерь – небольшая площадка, а с воздуха так совсем крошечная – полкой выдавалась вперед на высоте четыре сто. Ее обступали горы, сохраняя и защищая, как родители ребенка, и образуя замкнутый цирк с отвесными стенами. Долину непальцы называли Святилищем Аннапурны. Для них место священно – Мачапучаре, дом бога Шивы, и мать плодородия, а заодно и жатвы, Аннапурна, стояли здесь в одной гряде. На дне долины – язык Южного ледника Аннапурны – истоки реки Моди Кхала.

Для кого-то – суеверие, для него непреложная действительность. Цирк Аннапурны был не чем иным как храмом, огромным, подавляющим. Гора – великой богиней, а он ничтожным смертным. Он почувствовал связь с горой еще в Киеве, когда размышлял над блокнотом Вани, когда продумывал план, настраивался на встречу.

Максим поставил палатку в гордом одиночестве. Конец февраля – не самое популярное здесь время. Обычно выжидают тепла – апреля, мая; тогда открывается удобное окно до наступления летних муссонов – затяжной непогоды с дождями и туманами. Относительный комфорт гостевых домиков, лоджей, остался в южном лагере. А у него свой путь. Общаться было не с кем, да и не хотелось – повисло слишком много вопросов, которые он так и не успел задать себе. За час, пока он искал место, переносил вещи, утаптывал и разгребал снег, все-таки показался человек – вдалеке на фоне странно блеклой, будто вылинявшей за многие годы, палатки мелькала красно-белая куртка.

«Все в руках божьих!» – он часто слышал эту фразу в детстве от престарелой соседки, бабушки Доры, но не понимал ее, предпочитая любимую поговорку отца: человек сам кузнец своего счастья. А сейчас, наблюдая в подзорную трубу, как пенятся склоны от сходящих лавин, понимал – не кузнец. Ни он, ни кто-либо другой. Все решает милость горы. Снова вспомнился Букреев. Тренировки и опыт дают лишь моральное право приблизиться к храму.

Он не хотел терять ни минуты, предстояло многое сделать. Но в то же время четко осознавал – это путь в один конец. Пока Максим не ступил во владения Аннапурны – даже из Покхары он мог повернуть назад! – планы были планами, теперь они стали решением. Что не успел, уже не успеется. И остро, до боли в подреберье, захотелось жить.

Отгоняя невеселые мысли, взялся за работу. Покончив с вещами и окончательно обустроившись, он развесил флаги между палаткой и обложенным камнями колышком, налил в миску воды, насыпал рис, зажег благовония. Еще не та жертва, которая нужна Трещине, но надо с чего-то начинать.

Стемнело быстро. Максим наконец отложил подзорную трубу – налюбовался уже бараньими лбами, по которым придется завтра лезть.

Помня обещание, данное Тимофею, он даже успел кое-что поснимать на камеру.

Потом сварил на горелке кашу, наскоро перекусил. Сидеть в палатке не хотелось, и пока сумерки не перешли в ночь, отправился бродить по лагерю. Высоко в гаснущем небе беззвучно парили тени – снова грифы. Эти птицы не кричат, не поют, только хрипят – когда борются за добычу. Было неприятно тихо, молчал даже ветер.

Вернувшись к палатке, с удивлением обнаружил, что его поджидает гость в красно-белой куртке. Не то китаец, не то кореец дружелюбно улыбнулся и помахал рукой. «Почему я здесь один, понятно, – размышлял Максим, – но он-то что в одиночку собрался делать?!». Китаец не понимал русский, перешли на английский. Максим представился, ожидая в ответ услышать имя собеседника, но тот неловко замолчал. Подумал, что его все равно не поймут? Иди разберись, китайская мимика – загадка. Максим вскипятил чай, парень отказался. Они просидели на мотках веревки у палатки где-то с час. Говорили о чем угодно, только не о восхождении, не о горах. Много шутили. У китайца оказалось отличное чувство юмора. Вспоминали девушек, семьи. У парня было пять сестер, и он с упоением рассказал о каждой. Максим говорил о Хельги, выдав ее за свою жену. Да, кивал он, есть дочь, очень способная, Марта зовут. Должен же он напоследок оправдать звание Мюнхгаузена, который никогда не врет – особенно в том, что касается охоты на оленей и вишневых косточек.

Безымянный гость ушел неожиданно – как и появился. Нет, не растворился в ночи, просто встал и попрощался. Долго жал руку. Перчатки он по странной прихоти не надел – рука была ледяная, и на ладони Максима осталась пара ледышек, которые, впрочем, быстро растаяли.

Уже в палатке, забравшись в спальник, он проверил прогноз – три недели будет держаться окно хорошей погоды. Максим запрокинул голову, отчетливо чувствуя, как над ним довлеют все восемь тысяч божественной мощи. Какой прогноз? Аннапурна непредсказуема. Три недели – больше, чем три дня, но это ничтожно малое время для восхождения в одиночку. Никто не навесит заранее перила, не занесет на высоту груз, не подстрахует на сложных участках. Альпийский стиль[1], чтоб вы были здоровы. Легкий и изящный. Максим ухмыльнулся. Чего это он распереживался? Всю жизнь прожил в альпийском стиле, справится.

Надо было спать, но уснуть не получалось. В голове крутились маршруты, одна на другую накладывались карты – он до сих пор не решил, как пойдет. Традиционный путь был опасным, хоть на Аннапурне и нет полностью безопасных мест. Тем не менее, если идти по маршруту первой французской экспедиции, пришлось бы неминуемо пересечь кулуар[2], через русло которого каждые десять минут сходят снежно-ледовые лавины. Испугаться не успеешь, не то что отреагировать. Был еще один маршрут, проложенный еще в девяностых Владиславом Терзыулом[3]. Длиннее раза в два, проходит по открытому гребню, где ветер сносит с ног, но зато в обход кулуара. Маршрут займет слишком много времени и сил, которых у него нет...

Наверху прогремело, легко качнулась палатка, Максим погасил газовый фонарь, поглубже закутался в спальник. Вспомнилась Оля, их первый вечер. Имеет ли он право сейчас о чем-то жалеть? Но ему было жаль – что свернул тогда на полдороге назад, не дошел до конца. Это тоже был горизонт, за который он так и не заглянул.

***

Еще один год, еще одна станция... Года у него, предположим, нет, а вот станций придется сделать еще порядочно. Выскобленная лавинами, мокрая скала не держала, приходилось страховаться. Шел на ощупь, лишь приблизительно наметив путь заранее. Кое-где попадались оставленные прошлыми экспедициями крючья, обрывки веревки. Он отмечал детали, запоминая дорогу – вдруг пригодится на обратном пути.

Впервые за долгое время он чувствовал умиротворение. Время сомнений прошло. Он на маршруте, он занят делом. Привычная тяжелая работа. И гора, казалось, ничего не имела против. Максиму чудилось, что не веревка, а сама Аннапурна страхует его, поддерживает и тянет вверх. На глазах выступали слезы, и он едва сдерживал неуместный, необъяснимый восторг.

Погода стояла великолепная: чистый воздух звенел, блестел снег, будто подожженный изнутри. Здесь ничего не росло – только жухлая бурая трава в базовом лагере, но все равно отчетливо пахло весной. И снова его захлестнуло еще более острое желание жить. Забылись мучительные ожидания, раздумья, проверки и перепроверки того, что уже слишком поздно было менять и возвращать на круги своя.

Китаец больше не появлялся, а Максим его не искал. Он был благодарен за ночную беседу, но не расположен к общению. И все время перебирал в голове выученные наизусть страницы Ваниного блокнота. Где-то на Аннапурне есть вход в святую святых Трещины, в первоистоки этого мира. Может, этим входом была сама Аннапурна – вся как есть, огромная и неделимая.

Палатку первого лагеря он поставил на осыпном склоне, над ледником. Удобное и, как ни странно, уютное место. Отсюда просматривалась вся стена, которую еще предстояло пройти.

Заснул Максим почти сразу после ужина, успел только перебросить отснятое видео на телефон. Когда эйфория от первого удачного марш-броска начала спадать, навалилась усталость. Спал беспокойно – его постоянно будил грохот сходящих лавин. Казалось, мощные массы льда и снега проносятся совсем рядом. Ему снился студенческий лагерь, Каролино-Бугаз, железная дорога у ворот лагеря и рев товарняка, разрывающий ночной цокот сверчков. Просыпался и понимал – не товарняк. И не Бугаз.

Сюрприз ждал наутро. На расстеленном рядом запасном каремате ворохом лежали все вещи из рюкзака – будто неведомые гости в спешке что-то искали. Проверил тамбур – молнии закрыты до конца. Максим оторопело смотрел на вещи – людей здесь нет, пространство хорошо просматривается, он никого не видел вчера. Снежные барсы могут забрести, но они пока не научились расстегивать и застегивать молнию. Единственное объяснение – к нему наведался кто-то из Трещины. Значит, он на верном пути? Максим принялся заново укладывать вещи. Это могло значить, что угодно. В том числе и предупреждение – убираться отсюда, пока цел.

***

Настроение испортилось и погода тоже. Начал мести снег, каждые полчаса приходилось очищать палатку и разгребать подходы к ней. Вернуться в базовый лагерь? В пятидесятом году Морис Эрцог заблудился с товарищами как раз на этом леднике, из-за пурги они не смогли рассмотреть палатку и остались на холодную ночевку в пяти минутах ходьбы до лагеря! Их спасли. Ему такой расклад не светит, так что придется ждать.

Снегопад закончился лишь через пару дней. Дальше – пересекать ледник. Разорванный, изрезанный глубокими трещинами, которые так старательно замаскировал снег.

Кошки врезались в лед, как в стекло – нахально, с громким хрустом, от которого на зубах появлялась оскомина. Путь был пологий, это частично облегчало дело. Максим выучил карту, помнил рисунки больших трещин. Их обходил. Оставалось надеяться, что снежные мосты над другими – неизвестными и неожиданными, выдержат. Уже проходя по скальному гребню, перед подъемом на ледниковый снежный взлет, он заметил следы барса. Похоже, зверь метался по скалам вверх-вниз. Интересно, что он искал здесь? Если, конечно, это был барс.

Второй лагерь он установил на пять семьсот. Лавины грохотали вовсю и сходили каждые полчаса. Грохот рождал в пространстве вибрацию. Вибрация передавалась телу, и Максиму казалось, он дуэтом поет с горой безумную песню смерти и жизни. Впервые пожалел, что оставил варган отцу. Сейчас он остро нуждался хоть в каком-то собеседнике.

Прошло еще три бесконечных дня ожидания, растянутых снежной лентой непогоды. «Что ты хочешь сказать?» – спрашивал он Аннапурну, разглядывая огонек газовой горелки. Гора молчала, кутаясь в сугробы.

Наконец долгожданное окно и затишье. Проснулся в три ночи и сразу мысль: сегодня! Сегодня и до конца!

Вышел засветло, двигался быстро. Подход к кулуару – ледник, где сливаются снежные и ледовые лавины нескольких кулуаров в одну «реку». И об этом лучше не думать. За десять секунд, которые нужны лавине, чтобы докатиться вниз по ложбине кулуара, далеко не убежишь. Он успел. Набрался наглости и сказал горе, что приготовил ей подарок, от которого она не сможет отказаться. И, кажется, уловил в ответ нечто отдаленно напоминающее любопытство. Аннапурна. Женщина из всех женщин.

Изматывающий подъем по борту кулуара. Не смотреть наверх – туда, где нависают глыбы льда размером с дом. Не слушать вой лавин. Не думать, что сталось с другими экспедициями, остатки их веревок сейчас треплет ветер.

Горе любопытно. Гора вынесет. Хотя бы, чтобы посмотреть на упрямца. Хотя бы, чтобы выслушать.

Сумерки застали Максима в пути. Третий лагерь он ставил на шести триста. Еще не зона смерти, но уже зона смертельного риска. Место под палатку на крутом склоне рубил в фирне[4] два часа. Заснуть так и не удалось. Всю ночь сходили лавины. Инстинктивно Максим поднимал руки, прикрывая голову, – будто это могло чем-то помочь. Если палатку зацепит хоть слабый отголосок лавины и сбросит, лететь вниз по отвесной стене двести метров.

Пока ворочался с боку на бок, решил, что спустится, переждет до лучшей погоды. Под утро в палатке появился китаец. Ничего не сказал, показал пальцем вверх и скрылся в тамбуре. Почему-то Максим не удивился китайцу, а неожиданно согласился с ним. Он и сам понимал, что, спустившись, не одолеет этот путь снова. Гора открыла дорогу сейчас, он должен идти.

Максим поднимался без кислорода, тело должно перестроиться, привыкнуть. На высоте кислород – наркотик. Он может спасти жизнь, но закончатся баллоны – и ты труп. А они имеют свойство улетать в пропасть, их вентили ломаются, маски теряются. Человек становится зависим. Уж лучше надеяться на себя, как эгоист Месснер... Но из-за нехватки кислорода он двигался слишком медленно: чтобы надеть кошки и собрать палатку, уходило неоправданно много времени.

Следующий день дался Максиму тяжело – гораздо тяжелее, чем решение продолжать дорогу. Ледобуры проваливались в снежный склон, заряженный ветровыми досками – страховку сделать невозможно. Рядом в кулуаре постоянно сходили лавины. Он шел на кошках, страхуясь ледорубом – как первые альпинисты. Рюкзак оттягивал спину, и Максим вжимался в снег, молясь всем известным богам, чтобы вместе с пластом не съехать вниз.

Дни бесконечный работы. Дыхание сбито, аппетита нет. Мучает высокогорный кашель. Надо сделать чай, он собирается с силами не меньше получаса. Каша из порошка? Подвиг. Он умудряется затолкать ее в себя, но легче от этого не становится. Зато становится еще холоднее, и, снимая только ботинки, он забирается в спальник.

Новый день, но ничего нового. Он идет по широкой, лежащей среди крутых снежных полей, ложбине. Рюкзак невыносимо тяжелый, давит к земле как могильная плита. Через каждые десять метров приходится останавливаться и отдыхать. Собственное дыхание глушит красоту окружающего. А вокруг и правда красиво. Оглядываясь, он видит внизу плато второго лагеря величиной с ладонь, тонкую полоску большого ледника Аннапурны, соседний восьмитысячник Дхаулагири и цепочку собственных следов.

Над головой проносятся клочья тумана. Туман Трещины или просто туман? Мысли путаются. Приходится напоминать себе, что он Максим Кораблев, идет на вершину Аннапурны, чтобы принести там жертву. Чем он собрался жертвовать?.. Камера на капюшоне все время что-то снимает. Он это обещал. Кому?.. Он лезет по гигантской бесконечной крыше. Кошки продавливают наст, и Максим проваливается в снег.

Семь пятьсот. Последняя ночь перед восхождением – палатка на склоне, и ветер метет снег прямо на нее. Максим через силу что-то жует, глотает. Ничего не интересует, сознание затуманено. Ветер свистит, Максим в ответ кашляет. Холод пробирается сквозь все слои одежды, от него невозможно избавиться.

Рядом появляются люди. Он обсуждает с ними что-то важное, и через секунду не может вспомнить, что именно. Оборачивается и видит, что у всех нет головы. Зона смерти, говорит он себе, взахлеб кашляя, здесь ничего не восстанавливается, только разрушается. Так и должно быть. Единственный способ попасть в сердце Трещины – отключить мозг от привычных условий.

Сегодня все свершится! Он выходит налегке, без палатки. Малейшее движение вызывает одышку, как у астматика. Он то и дело проваливается в мягкий снег и беспомощно там барахтается. Каждый новый шаг – отдельное восхождение. Лед зеркалит солнечные лучи, и блеск снега слепит даже сквозь очки. Под ногами уходят в бездну бесконечные ребра скал.

В какой-то момент все меняется. Его охватывает необъяснимая легкость. Он так же кашляет, мерзнет, он также обессилен, но все это перестает беспокоить. Он видит себя со стороны, свои жалкие потуги, но вдруг понимает – дойдет! Снег под ногами чуть-чуть раскачивается, это Аннапурна дышит. Она живая! Обычные звуки исчезают, мир наполняется тонким хрустальным звоном.

Граница, порог Трещины. Человек не должен был переступать эту черту. Но люди упрямы, а горы любопытны. Он один здесь – на тысячи километров один. Эта мысль удивляет Максима. Впервые за долгое время он не чувствует одиночества.

Вершинный гребень – вот он, рукой подать! На пути – последний крутой кулуар. Он методично и осторожно поднимается по стене. Ногой делает ступеньки, страхуется ледорубом.

Не верит глазам – вершина! Ветер обжигает лицо и выдувает из-под куртки остатки тепла, но это тепло больше не понадобится. Он дошел! Дошел!

Ледяной гребень. Карнизы. Стена обрывается отвесом. Внизу плавают облака. А выше облаков только он... и этот гребень... На глазах выступают слезы. Хочется смеяться, плакать, кричать! Гора приняла его! Аннапурна готова выслушать!

И будто в ответ на его мысли, к ледяному гребню стягивается туман.

***

Максим огляделся – тур сложить нечем. Здесь нет камней, только лед.

Он вынул из кармана запасные перчатки, поставил на термос, сверху батончик. Несмотря на сильный ветер, пирамида не падала. Чего-то не хватало – он снял очки и положил на батончик. Тур сделан. Максим оставил здесь все, что могло хоть как-то поддержать его жизнь на обратном пути. Но обратного пути не будет, он принес жертву – добровольную и осознанную. Отдал не свое тело, это не так сложно и ценно, а свою судьбу.

Он не вернет Ваню, Катю. Не вернет Гульнару, которая бы могла стать его матерью и с которой он привык говорить во сне. Не вернет сотни, тысячи других погибших в горах, застрявших в Трещине, но он закроет этот ход на будущее. Прервет бесконечную цепь навсегда потерявшихся путешественников.

Как это произойдет? Что с ним случится? Максим не знал. Порывы ледяного ветра валили с ног, и единственное, о чем он беспокоился, – чтобы не упасть. Не скатится с ледовой корки ниже, где его уже не услышат, и прежде, чем сделка будет завершена. Туман обложил небо, оградил его от отвесных стен и начал закутывать влажной ватой ноги. Максим и раньше чувствовал холод, но перестал ему сопротивляться, смирился. А теперь отчетливо осознал: это конец. Холод и туман уже не отступят. Он инстинктивно попытался вырваться, но куда бежать с обледенелой вершины при нулевой видимости? Мозг отказывался это принимать и заставлял тело искать выход. Но вымотанный подъемом и высотой, он мог лишь топтаться на месте. И еще наблюдать, как постепенно исчезают в тумане его ноги, как тот подбирается к груди. Уже не видно рук. Невозможно вдохнуть. Очень больно! Легкие будто стянуты стальным обручем. Ледяные хлопья залепили глаза...

Кто-то хлопал его по щекам. Максим сел, разлепил глаза. Серые камни, серое небо, бесконечные пустоши. Горы – на горизонте. Напротив, подогнув под себя ноги, сидел Ваня, по обыкновению добродушно улыбаясь. Смотрел на тур. Не тот, что Максим только что (или бог знает когда?) соорудил на вершине – из перчаток, термоса и батончика, а нормальный, каменный.

– Что здесь делаешь?

Глупый вопрос. Что может делать привидение в Трещине? Жить.

Но Ванька вдруг ответил:

– Тебя ждал. – Он кивнул на тур. А потом добавил: – Мы все тебя ждали!

«Мы?» – не успел спросить Максим, как фигура Вани начала дрожать и расслаиваться. Его лицо стерлось, и Максим увидел Катю. Так же быстро знакомые черты растворились, и проступило лицо Гульнары, потом погибшего недавно друга Костика. С десяток других, ушедших из жизни, пропавших без вести и просто давно забытых знакомых, друзей. Незнакомых. Чужих. Лица мелькали все быстрее, Максим перестал различать черты. В глазах рябило, кружилась голова.

Имя им – легион. К нему на встречу пришла Трещина всем составом.

– Я понял! Достаточно! – Он зажмурился, пытаясь справиться с дурнотой.

Ваня снова стал Ваней, вполне по-человечески хмыкнул, протянул руку к верхнему камню тура. Максим едва сдержался, чтобы не остановить его – так когда-то спасал новичков. Но Ваня аккуратно снял камень, положил рядом с собой. Ничего не произошло. Это не Ваня, напомнил себе Максим, это посланник Трещины.

– Готов отдать, что обещал? – между делом спросила Трещина, прикидываясь Ваней и не переставая разбирать тур.

– Отдам, – Максим сглотнул подступивший к горлу ком, – но прежде хочу знать, что все входы-выходы будут запечатаны.

– Не торгуйся, – спокойно заметил Ваня-Трещина, – это невозможно.

Максима прошиб холодный пот. Он что-то не так делает. Не то говорит. Он все рассчитал, сопоставил. Ошибки нет. Почему же...

– Потому что она не хочет, – Ваня сделал широкий жест рукой, обводя окружающее пространство.

– А чего хочет?

– Ясно чего: чтоб не бросал[5].

Максим невольно улыбнулся.

– Ты помнишь...

– Нет, я впитал в себя тех, кто помнит тебя, твои привычки... Она... Мы... хотим чувствовать. Мы хотим жить. Мы хотим иметь память, прошлое, хотим... чтобы нас любили... – Ваня снял последний камешек тура и крутил в руках, будто раздумывая, что с ним делать.

– Обычные человеческие желания, – сказал Максим. – Только хочет этого камень... Сколько людей проглотила Трещина, и все из любопытства?

– Нет. Она так же хочет жить, как те альпинисты, которые стали ее частью. Ей нужно было впитать их, чтобы знать, как выжить.

Повисла долгая пауза.

– Что со мной будет?

– Никто не знает. Даже она. Твоя судьба станет ее судьбой. И если ты не захочешь потом, никто из людей больше не заблудится здесь.

Ваня смотрел внимательно. Простодушное полноватое лицо, смущенный вид. Кажется, он даже покраснел. Трещина быстро училась. Скоро ее привидения не отличишь от людей.

– Ты еще можешь вернуться. Мы выведем тебя с вершины. Камера работала. Ты сделаешь фильм. О тебе узнает весь мир. Ты ведь так хотел этого.

Кровь прилила к щекам. Да, соло на Аннапурну – мечта для любого альпиниста. Он заручится поддержкой горы и спустится. И останется в живых. От одной мысли голова пошла кругом. Он вернется домой. Отец обрадуется. С Олькой наконец поговорит... Организуют с Шаманом школу альпинизма, будут заниматься с ребятами. Сколько планов. Как хочется жить... Но жить и знать, что Трещина открыта и в любой момент ты или кто-то другой может попасть под это беспросветное небо. А половина друзей уже там, и они тащат своих по цепочке, как в какой-то неправильной связке.

– Я не вернусь, – сказал Максим.

Он не знал, что испытывают самоубийцы, наверное, что-то похожее. И добавил:

– Я готов.

Фигура Вани дрогнула и начала оплывать туманным сиропом.

Аудиенция окончена? И что дальше?

Ни грома с молниями, ни голоса с небес – измельчало нынче явление бога простым смертным. Ан нет, земля все-таки разверзлась. Максим почувствовал, что начал медленно погружаться. Попытался отлепить одно колено – если бы! – камень будто врастал в кожу и тянул вниз. И чем больше вырывался, тем сильнее застревал в ловушке. Краем глаза он заметил кучку камней из разобранного тура. Его надгробие. Не осознавая, что делает, он схватил их, рассовал под куртку, закрыл на змейку. И уже закованный по шею, пока еще Трещина не закрыла ему рот, заорал:

– Оля, я люблю тебя!

***

На повисшем над пропастью ледовом карнизе лежал человек в ярко-синем комбинезоне. Человек согнулся, подтянув колени к подбородку, словно в бесплодной попытке согреться. Ветер нанес крупу, подоткнув под спину снежное одеяло. Тот же ветер опрокинул термос, подхватил перчатки, поиграл ими, да и выронил на отвесные скалы. Заскучал и убрался восвояси.

Всю ночь метель плясала на карнизе – к утру ушла, тряхнув напоследок снежными юбками. А человек исчез. Будто его и не было.

[1]Альпийский стиль – последовательный подъём на вершину вместе со всем снаряжением.

[2] Кулуар – ложбина в склоне горы, направленная вниз по линии тока воды. Широкая в верхней части, сужается внизу.

[3] Владислав Александрович Терзыул – украинский альпинист, по одной из версий – первый горовосходитель из СНГ, покорившим все восьмитысячники мира.

[4] Фирн – крупнозернистый плотный снег в верховьях ледников, образовавшийся от частого замерзания и оттаивания и постепенно превращающийся в лед.

[5] Отсылка к диалогу из к/ф «Тот самый Мюнхгаузен»:

— О чём это она?

— Барона кроет.

— И что говорит?

— Ясно что: подлец, говорит, псих ненормальный, врун несчастный.

— И чего хочет?

— Ясно чего: чтоб не бросал.

— Логично.

ГЛАВА 22. ТРЕЩИНА. МАКСИМ. НАПАРНИК-СОПЕРНИК

– Куда мне идти? Где она может быть?

Антон подавлен и обессилен. Он охрип, голова опущена. Есть отказался.

Понятно, стресс. Дочь потерял, чуть не сорвался вслед за Мартой. Максим хорошо знал это состояние – когда сил нет, а в мозгу долбит молоток: надо что-то делать, надо что-то делать. Знал, но помочь ничем не мог. Увы. Трещина бесконечна, как вселенная, ее нельзя прошерстить за один день. Антон этого не понимал и требовал немедленно сниматься с места и бежать, идти, ползти. Все равно куда, лишь бы не сидеть.

Максим настоял – хоть пару часов отдохнуть. Пока ему удавалось удерживать напарника. Напарник, Максим ухмыльнулся. Соперник. Хотя в чем им соперничать, они давно все поделили. Вернее, каждый взял, что хотел. Так почему теперь это не дает ему покоя?

После неудачной «переправы» пришлось вернуться в лагерь. Катя провела их через ледник и растворилась за очередным сераком[1]. Из обрывочных разговоров он так и не смог понять, помогал им сегодня живой человек или туман. Ведь Катя не притронулась к еде. Но что судить о других – он и о себе мало что знал теперь. Последнее, что помнил – разговор с Ваней, который не Ваня, исступленное врастание в камень, украденный тур и еще крик... А ведь он дошел до вершины Аннапурны, где его и затянуло в Трещину. Но почему тогда «выбросило» в Киеве, а не на той же Аннапурне? Может, он – дитя тумана? Бред какой-то, он Максим Кораблев. Ха! Помнится, создания Соляриса тоже считали себя живыми людьми.

Антон долго молчал, и Максим счел, что тот успокоился. Он вышел из палатки разведать обстановку. Пейзаж не поменялся – разве что снег не валил. Небольшой лагерь, три палатки, крутой подъем. Выход на ледник.

Чтобы отыскать Марту, надо найти хоть какую-то подсказку. С ним все ясно – в Трещине, в реальности, не имеет значения – у него одна дорога: на Аннапурну. Круг придется замкнуть. Но прежде они вернут ребенка. Говорил Антону – не лезть, подождать! Но кто ж его послушает.

Максим вдруг вспомнил, что девочка говорила в палатке про какой-то живой камень. А Ильнур перед тем, как бездарно провалить переправу, кричал о камне Каабы. Поначалу Максим был уверен, что они имеют в виду каждый свое. У Марты – детские выдумки из-за переизбытка впечатлений, у татарина – религиозная экзальтация на фоне стресса.

Но если они говорили про один и тот же камень? Мозаика сложилась моментально. Максима пробрал озноб. Живой камень – это он сам! Трещина требует от Марты вернуть его!.. Катя кричала, что девочка уходит, но неправильно уходит. Антон потом твердил, что дочь будто вросла в камень. О, нет! Марта – заложница, она заняла его место!

Максим окинул взглядом мертвое пространство. Снег, скалы, ветер. Крутой склон уходит вниз. Трещина молчала. Хоть бы какую-то хижину вырастила, но ничего не менялось.

Надо возвращаться к переходу! Только попрощается с Антоном. Собирать вещей немного: снаряга уже в рюкзаке, веревка тоже. Максим хлопнул себя по карманам, нащупал плоские камни: будет из чего сложить тур.

Он открыл тамбур, думая, как бы уговорить Антона ждать на месте, но... никого не нашел. Подхватил рюкзак и принялся лихорадочно изучать следы. Натоптали они сегодня порядочно! Но крупа засыпала старые следы, а вот он – свежий. Ведет к леднику.

Если бы мог, побежал, но в кошках не разгонишься. Шел быстро, прислушиваясь к каждому шороху. Ледник Ронгбук – еще не Аннапурна, Трещина – еще не реальная гора, но неизвестно, что хуже.

В небе, которого не было, хлопали крыльями серые тени. Грифы. Они преследовали его и на дороге в базовый лагерь Аннапурны. Все еще ищут падаль? Не дождутся!

Максим нагнал Антона на самом краю перехода – тот, схватившись за веревку, уже готов был прыгать с обрыва. Тоже мне, дюльферист выискался!

– Стой! Это ж не так делается!

Антон поднял голову, и какую-то секунду Максим думал: все, сейчас ухнет за край. Смотрел в глаза, держал взглядом и тянул на себя, как за невидимую нить. Антон моргнул и, кряхтя, выбрался. В сердцах бросил страховку.

– Ты не дури так, – облегченно выдохнул Максим. – Олька мне не простит, если что.

Сказал легко, шутя. А сердце екнуло. Олька. Суровая Хельги. Его Хельги. И не его. Как такое может быть?

– Останешься здесь, а я спущусь. Надо проверить одну догадку.

– Не останусь, – Антон упрямо мотнул головой. – Пойду с тобой.

И что с ним делать?

– Слушай, чувак, ты в этой веревке запутаешься. Я тебя вытаскивать не буду.

– Я тебя тоже, – отозвался Антон, в щетине мелькнула улыбка.

***

Максим понимал: в любую минуту Трещина может его забрать, вернуть туда, откуда сбежал, и тогда – жить ему считанные секунды. По крайней мере, жить так, как он привык это делать: дышать легкими, видеть глазами, чувствовать сердцем. Хотелось встретить конец осмысленно. Хотелось собраться. Хотелось подумать. Как будто он мало думал последние три года, и все-таки... Но на правильный киношный вариант не хватало времени – надо было страховать Антона, следить за его ногами и руками, не до сочинения эпитафий. И, стыдно признаться, он до сих пор не смирился с тем, что должен уйти. По-звериному, по-первобытному цеплялся за жизнь. С силой вгрызался кошками в ледовую стену, будто это что-то решало.

Гул он услышал не сразу. Сначала казалось, что голова трещит и гудит от напряжения. Но задрожала страховка, пошла вкривь и вкось вертикаль, дрожь передалась ногам, и, едва он успел окрикнуть Антона, увидеть его хмурое, напряженное лицо, как почувствовал дурманящее притяжение. Ледник словно стремился обнять его, укачать в своих бело-голубых лапах. И он прижался – тело к телу, ощущая такой сладкий и желанный захват. И погружение. Кто-то пытался помешать ему, нарушить его покой. Но Максим знал: это невозможно. Он – жук в смоле, похороненный в лаве Везувия помпеец, его руки-ноги скованы и неподвижны, и в этом счастье. Не надо ничего делать. Не надо решать. Говорить. Думать...

Когда их выбросило на жухлую траву пустошей, он испытал разочарование. Антон теребил его за плечо и что-то кричал, Максим не слышал слов, он просто не хотел возвращаться. И мысль – опять все сначала?! – делала это нежелание только сильнее.

Антон взглянул за плечо Максима и вдруг разжал хватку. Отпустив его, он поднялся. Что-то в лице Антона наконец совместило реальности, и Максим нехотя оглянулся.

В центре каменного гнезда, на месте тура, которого не было, сидела Марта. Неестественно бледная, неподвижная, с потухшими глазами.

Опоздал! Опоздал!

Антон опередил Максима и дотронулся до дочери первым. Он позвал ее, но девочка не откликнулась, и Антон погладил ее по голове. И тут же скрутился у ног дочери, прижимая к животу руку. Максим оттащил его насколько мог подальше от каменного ложа.

– Когда хоть что-то будет ясно? – Антон с трудом сел, из глаз выкатилась слеза.

Наверное, от боли. Ожог тура – страшная штука. Он отнял руку Антона, внимательно осмотрел – кожа пошла пузырями. Указательный и средний палец почернели.

– Никогда, – хрипло ответил Максим. – Обмотай чем-то. – Он кивнул на руку.

– Марта! Марта! – Антон пронзительно закричал и снова потянулся к девочке.

– Она не слышит! – прорычал Максим, удерживая товарища. – Я пойду! Это мое место! Понимаешь ты или нет?

Антон не понимал. Антон рвался спасть свою дочь, и Максим вдруг подумал, что завидует ему. Не тому, что с ним осталась Оля. А безрассудству, с которым Антон стремился ко всем, кого любит. Без оглядки на обстоятельства, невыполнимые цели и недостижимые идеалы.

– Прости, друг! – Максим обнял Антона, похлопал его по плечу. – И береги ее!

Он ступил за край каменного ложа. Три шага его отделяли от Марты. Ожог так ожог, все равно дорога одна. Он присел на корточки за спиной девочки, зажмурился и крепко обнял.

Холод, адский холод. Максим судорожно вдохнул, поперхнулся воздухом, закашлялся. Тело Марты начало дрожать, руки потеплели. Он отмечал это мимоходом, безвольный и обессиленный, пытаясь и не умея справиться с тем, от чего бежал всю жизнь. Со своим страхом. Своей болью. Своей потерей. Своим одиночеством. Они проделали в нем дырку, величиной со вселенную. И он попытался закрыть это все горами. Он думал, они большие. Он думал, их хватит.

И чем больше оттаивала Марта, тем быстрее он зарастал камнем. Он чувствовал, как кристаллы проникают в поры, как распускают в нем красивую и симметричной сетью. Сквозь пелену тумана, который вуалью обхватывал ложе, Максим видел лица.

Гульнара – которая могла бы стать его матерью.

Его кровная мать – которая могла бы найти другого, любящего мужа.

Отец – который мог бы стать счастливым.

Ольга – которая могла бы стать его женой.

Кирилл – который мог бы остаться с Катей.

Катя – которая могла бы не уйти в Трещину.

Ваня – который мог бы выжить.

Ася – которая могла бы полюбить другого.

Марта – которая могла быть здорова.

Исмаил – который мог бы передать варган Ильнуру.

И кто знает, может, Ильнур мог бы тогда не заболеть.

Если бы...

Если бы отец не пообещал его горам. Трещине? Вот столько стоила его жизнь. Он увидел это только что, но подспудно знал всегда, не отдавая себе отчета, уходя от того, с чем не мог справиться. А теперь он вернет обещание отца и уйдет сам.

Друзья и знакомые, мертвые и живые, альпинисты и ничего не знавшие о высоте обступили его кругом. От них отделился Исмаил – он подошел и забрал обессилившую Марту. Отдал Оле, и они с Антоном склонились над девочкой. Шаман не отрывал взгляда от Кати. Отец что-то говорил. Ваня, по обыкновению, делал записи. И вдруг все разом посмотрели на него. Джордж Мэллори улыбнулся и подмигнул, нахлобучив шляпу на лоб.

А потом Максим перестал кого-либо узнавать. Чужие люди. Он засиделся здесь. Пора. Закрыл глаза и услышал только стук камней. Кто-то там, наверху, складывал для него тур.

Последнее воспоминание – как прощальная сигнальная ракета.

Он идет за отцом через дебри Татарки. Эйфория от гор прошла. Пик Победы – это было слишком давно, два месяца назад. Он застрял в городе, денег на новое восхождение пока не собрал. Время на равнине кажется бессмысленным. Вот уже пять лет его затягивает Трещина, но он все равно идет в горы. Любовь к вертикали перевешивает страх Трещины. Он не может ни о чем другом думать – если долго приходится сидеть на месте, ему снятся пики, он дышит во сне с натугой, будто в разреженном воздухе. Но воздух их с отцом квартиры скорее затхлый. Через нее проходит слишком много девушек. Они хорошо проводят время, но он редко встречается с кем-то больше месяца. Исключение – Джига, но она не девушка, а в доску свой парень. С годами он начинает понимать: отец – единственный близкий человек. Друзья, даже те, кто попадал в Трещину, не хотят ничего менять. И не верят в него. Отец не останавливает, но и не поддерживает. У него на душе неспокойно. Папа возвращается по вечерам хмурый, и Максиму кажется, он даже чует запах перегара.

Поэтому сегодня он в конвое. Секретном.

Стоит отцу свернуть на Олеговскую, Максим понимает: это не деловая встреча и не тренировка. Встреча с кем-то из старой альпинистской братии? Максим всех знает, там никто не живет. Они поднимаются вверх, поворачивают на Лукьяновскую. Лето, лают собаки, гудят сверчки.

Куда дальше? А дальше кладбище!

Максим едва сдерживается, чтобы не присвистнуть. Отец никогда не был сентиментальным. Он пробирается вглубь, опускается на колени около какой-то могилы. Максим запоминает: рядом растет куст с «волчьими ягодами». Ему не нравится происходящее, но он должен понять!..

Ждет, пока отец уйдет. И когда тот скрывается из вида, идет к могиле. Гульнара. Исмаил. У него татарские родственники?..

Дома отца спрашивать не решается. Старик и так на себя не похож.

Максим ходит на кладбище каждую неделю – чаще, чем на свидания. И однажды встречает там женщину – брови вразлет, темные глубокие глаза, бледная до синевы кожа. Женщине не меньше семидесяти, но старухой назвать ее язык не поворачивается. Так он знакомится с Луизой, матерью Гульнары. Разговорить ее удается не с первого раза. Но постепенно Луиза оттаивает. Да, был такой Сергей. Нет, не женился. Не успел. Муж и дочь. Почти в один год. Она вздрагивает, когда Максим достает варган, но сдерживается. Ждет, пока он уйдет, чтобы выплакаться. Луиза не спрашивает его имени, безошибочно называет сама. Так хотела Гульнара, говорит ее мать. Первый сын – Максим…

Максим долгое время не появляется на Татарке. Переосмысливает жизнь. Порывается спросить у отца, но ком застревает в горле, и он не может сказать ни слова. Он злится на отца, и одновременно ему жаль старика. Они с матерью не прожили и трех лет. Теперь он понимает, почему. И еще он понимает, почему так и не смог сблизиться с матерью сам. Да и не хотел. Она всегда казалась ему чужаком – они просто вынужденно проживали вместе какое-то время…

Чувствует себя ничейным. И от этого еще сильнее хочется в горы. Они его примут в любом виде. Максим в этом уверен. Сейчас ему надо хоть во что-то верить.

[1] Серак – ледяной пик, вертикальное ледниковое образование, образующееся на передней кромке ледника.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАРТЫ. МИР ДОЛЖЕН БЫТЬ ЦЕЛЫМ ​

Она пытается вдохнуть и не может. Становится страшно. Страшнее, чем первый раз на Изнанке. Марта задыхается, хрипит. А лед давит и давит со всех сторон. Вдруг Марта понимает, что может не дышать. Она успокаивается, и лед ее отпускает. Она плавает в чем-то, похожем на воду – защищенная и счастливая. Через прозрачную стенку Марта видит, как беспомощно барахтаются на веревках взрослые – она их знает, но не помнит, откуда.

Ей здесь хорошо. Наконец хорошо. А раньше было плохо. Почему плохо, Марта тоже не помнит. Она хотела что-то исправить. Помирить маму и папу. Мама. Папа. Такие странные слова – что они значат? Здесь есть только вот эта вода, которая не вода. И еще длинная-предлинная нить, обмотанная вокруг талии. Страховка. Так назвал ее кто-то там, за прозрачной стеной.

«Это не твое место, – шепот раздается отовсюду, – уходи!»

«Нет, – твердо отвечает Марта голосу, – я должна остаться!»

«Ты не сможешь... Не сможешь...»

«Я должна...»

Марта хватается за нить. Та дергается, натягивается, звенит. От этого звука Марте снова становится тревожно. Нить дергается еще сильнее, будто кто-то на том конце хочет ее вырвать.

И вот новый рывок. Прозрачные стены начинают давить и падать на Марту. И вода, которая не вода, увлекает ее за собой. Она барахтается, запутывается в нити. Но неведомая сила тащит ее дальше – сквозь толщу льда и камней. Ей страшно и больно. Марта не выдерживает, кричит. Крик обжигает все внутри. Марта снова может дышать.

Она сидит на каменном ложе посреди пустошей. Изнанка – приходит на ум слово. Неприятное слово, за ним – темнота и страх. Марта пытается пошевелить рукой или ногой – не получается. Кажется, она вросла в камень. По валунам и бурой сухой земле стелется туман. Все в ней кричит: надо бежать, прятаться! Но Марта может только вжать голову в плечи и ждать. Туман окружает ее, вытягивает щупальца, заползает в карман. И варган, ее спасительный варган тускнеет и растворяется в отростках тумана. Один такой отросток касается руки, и на Марту обрушивается шквал голосов.

– Пусти нас!

– Расскажи нам!

– Мы хотим чувствовать!

– Хотим знать!

– Как это – дышать? А глотать? Что значит: вкусно?

– А если падаешь? Если ходишь?

– Руки касаются. Что это?

– Мама обнимает. Папа целует. Кто они?

– Конфета. Вкусная. Конфету надо есть.

– Холодно – больно. Когда болит. Где болит.

– Любит. Меня не любит. Меня любит.

– Обморожение третьей степени.

– Смерть. Я умру. Рождение.

– Гитара. Камень.

– Ася преступник. Стрелять-колотить.

– Папа. Трещина.

– Изнанка – плохо. Дом – хорошо.

– Пусти нас домой!

Туман шепчет, кричит, говорит спокойно, нараспев, отрывисто, строго приказывает. Марта не может ему сопротивляться. Туман очень любопытен. Он хочет пробраться в нее. Стать ею. Он учит наизусть ее мысли. Он хочет вернуться домой. Но это не его дом. Это ее дом! Там ждут ее мама и папа!

И Марта вдруг вспоминает, что значит мама и папа. Родители! Это ее мир – если их нет, ее тоже нет. Мама и папа ссорятся. Но ее мир должен быть целым. Он не может расколоться. Поэтому она здесь – чтобы сделать мир целым.

– Да, да! – подхватывает туман на все лады. – Мир должен быть целым. Мы сделаем!

Ей надо всего-то вернуть камень. Живой камень.

– Это ты! Это ты! Теперь ты – живой камень. Вместо него! Вместо него!

Она – камень? Конечно, нет! Марта хочет вытянуть руку, помахать ею, чтобы доказать – она девочка, никакой не камень! Но рука не слушается.

Как же так? Марта пытается хотя бы качнуться, хоть глазом моргнуть. Не получается! Ни крикнуть, ни прошептать – ничего!

– Ты здесь. Это твой дом. А мы вернемся! Вместо тебя... Вместо тебя...

Вместо меня? Мама с папой. Ее мир. Целый мир. Она ведь этого хотела. У нее не получается, она болеет. И теперь, наверное, не вылечится. Мама будет по ночам плакать и успокаивать. Папа злиться и работать. Пусть мир будет целым. Без нее. С ней не получается.

Она уступает голосам. Сдается туману. Не сопротивляется. Не спорит. Пусть берут, что хотят.

– А как это – любить? – шепчет напоследок туман.

Это когда...

Марево тумана вдруг начинает метаться, и Марта чувствует, как спину обжигает. Как же больно! Она пытается хотя бы пошевелиться, но где там! Языки огня лижут ноги, кусают руки. Она даже не может плакать! Перед тем, как уйти, слышит чей-то затихающий голос:

«Любить – это когда не страшно умирать».

ГЛАВА 23. ТРЕЩИНА. ОЛЬГА. ЖЕРТВЕННЫЙ КРУГ

Земля ушла из-под ног, и Ольгу потащило сквозь ледяное, острое, обжигающее. Поток увлекал, она летела, катилась, падала, скорость все нарастала, в ушах заложило, казалось, еще немного и ее сплющит, раздавит. Когда все закончилось, она не сразу решилась открыть глаза. И Марта переживала такое каждый раз? Тут и взрослый не выдержит.

Ольга выдохнула, распахнула глаза и вжалась спиной в отвесный ледовый склон. Она сидела на небольшом карнизе – метра два от силы – который торчал из бесконечной стены, зигзагами уходящей вправо и влево. Напротив, на расстоянии метров пяти, симметрично изгибалась другая стена. Книзу проем то сужался, то снова расходился – упадешь, застрянешь наверняка.

Она оказалась в обычной трещине, каких миллионы в горах. Но от этого легче не стало.

– Кирилл! Сергей! Ася!

Ольга кричала до хрипоты, глотая морозный воздух. Остановилась только когда зашлась от кашля.

Кто там скучал по горам?! В теплой квартире, красиво страдая по недостижимым вершинам. Ага. Ну вот он, альпинизм. Вперед!

Она успокоилась, оглядела стену. И вдруг заметила веревку. Обрывок страховки, станции уходили по прямой наверх. Хорошенько дернула пару раз – держит! Удача, да! Но Ольга точно помнила, еще минуту назад страховки здесь не было. И, может, через минуту ее снова не будет. Веревка – это хорошо. Но у нее ни кошек, ни системы. Как идти по льду?

– Олька, Оля!

Голос доносился снизу. Ольга легла на лед и осторожно заглянула через карниз. На крошечном выступе стояла Ася. Подруга держала кошки и еще какое-то железо.

– Здесь нашла, – будто оправдываясь, сказала Ася. – Тут еще чей-то рюкзак.

У Аси кошки, у нее веревка. Друг без друга все равно далеко не уйдут, даже если – друг без недруга. Девять лет без тренировок, у Аси примерно столько же. Придется вспоминать.

Чтобы поднять подругу наверх, понадобилось не меньше получаса. Веревка со стены до Асиного выступа не дотягивалась, пришлось приладить к станции короткую веревку из найденного рюкзака. А дальше – подъем на кошках и ледорубах. Ася, конечно, нервничала и раз сорвалась, но далеко улететь не успела – веревка выдержала. В конце концов Ольга втащила подругу на карниз... Злость прошла. Недоверие, правда, оставалось. Но, кроме Аси, здесь некому доверять. Так что пришлось принять как факт.

Ася немного пришла в себя, посмотрела наверх, хмыкнула. Точно, сообразила Ольга. Кошки одни на двоих. Кто пойдет первым? К дьяволу этот лед – вокруг и между ними, решилась Ольга. Она махнула рукой, мол, иди первой.

Когда подруга одолела примерно половину подъема, начал идти снег. Он летел в трещину, как сахар в чай, оседал на волосах, ресницах, мешал смотреть. Веревка вроде держалась крепко, но на всякий случай Ольга обвязалась свободным концом – иди знай, кто встретит Асю наверху. Озябшие пальцы впились в страховку, Ольга часто моргала, пытаясь не выпустить из вида Асю, которая пыхтела как паровоз, бросалась в штурм, быстро уставала и вообще непонятно как еще держалась на этой проклятой стене. Затекла шея, перед глазами замелькали картинки. Снова возникло чувство, будто ее куда-то затягивает и вот-вот унесет кувырком по ледяному туннелю.

– Хельги! Хельги!

Она все еще хваталась за страховку, но Аси на стене уже не было!

– Хельги, очнись! – это Шаман. – Ты как?

Во рту пересохло, она с трудом разлепила губы:

– Хорошо.

И повторила, как ей показалось, громче.

– Оля! Ты где? – крикнула Ася.

Ее не слышат!

– Здесь, да здесь же!

Ольга со всей силы дернула веревку, та дрогнула, ослабла и упала к ногам.

Снег падал и падал, оседая на выступах, залепляя тонкую полоску, которая казалась ей небом. Она лихорадочно сгребала его с карниза, но сугробы вокруг только росли.

Ее бросили, поняла Ольга. Ушли. Руки одеревенели, теплых вещей нет. Долго она так не продержится. Она слишком устала и замерзла. Надо немного посидеть. Да и зачем что-то делать? Со снегом теплее, она зароется в него и уснет. Немного поспит. Ольга оперлась о стенку, подогнула под себя ноги. Они казались деревянными протезами, чувствительность пропала. Так даже лучше. Главное, не двигаться – тогда не будет боли. Она принялась изучать паутину трещин в синеве льда. Вот этот завиток похож на усик винограда, который рос у них под окном на старой квартире в Одессе. А эта ломаная линия – ее кардиограмма, когда она проходила обследование перед Эльбрусом. А это... как волосы Марты – прямые и непослушные. Марта! Ольга потянулась к узорам. Где ее дочь? Они должны быть вместе. Марта!

Ольга встала, наклонилась – только бы дотянутся до ледяных узоров, они такие красивые! Еще немного...

Нога ушла в пустоту, она поскользнулась, упала на карниз, начала скользить. Что она делает? Боль, холод вернулись с прежней силой. Ноги болтались над пропастью, Ольга пыталась за что-то ухватиться, но рыхлый снег не держал! Она нужна Марте живой! Живой! Наконец рука нашла обледеневший выступ. Скольжение прекратилось. Она отдышалась и со всей силой, на которую была способна, закричала:

– Я здесь! Вытащите меня!

Осторожно подтянулась, втаскивая себя на карниз. Как Мюнхгаузен за волосы, честное слово.

– Оля! Ты живая?

Сергей помог ей подняться, растер руки.

– Приколы Трещины, – он хмыкнул. – В переходах нельзя долго оставаться, потом не выберешься.

Поднималась она не лучше Аси. Ноги-руки отказывались слушаться. Если б не Сергей, так бы и осталась висеть на той веревке.

Друзья вытащили ее на сухой каменистый грунт. Кругом валуны, какие-то пустоши. Это не вязалось со снегопадом и ледовым разломом. Но что у нее вообще вяжется последнее время?

– Нас тоже занесло в эту трещину, но повезло больше – оказались на той же страховке гораздо выше. Успели уже прогуляться. Кстати, там кое-что происходит, – Шаман махнул в сторону, не спуская с Ольги внимательного взгляда.

– Что... Что вы так на меня смотрите?

– Оля, ты только не переживай.

Она не дослушала, подхватилась бежать, но получалось только ковылять, и то не очень быстро. Посреди пустынного поля Ольга различила фигурку – каменное изваяние? О боги...

Кровь застучала в ушах. Марта?

В каменном кругу сидела, подогнув ноги, ее дочь. Живая. Марта едва заметно дышала и была похожа на какое-то божество. Неподвижная, с неестественно прямой спиной, с пустым, обращенным в себя, недетским взглядом.

Ольга рванулась к ней, но Шаман удержал.

– Нельзя, тебя не пустят.

– Что с ней? – прохрипела Ольга.

Шаман и Сергей отвели взгляды. Ася молча обняла Ольгу. Та отстранилась.

– Что с ней?

– Хельги... Мы точно не знаем. Скорее всего, Трещина хочет забрать ее. Помнишь, я рассказывал про туры, которые остаются вместо людей?

– Ты хочешь сказать, моя дочь окаменеет? Станет каким-то туром?!

Она готова была растерзать Кирилла за эти слова. Он сдался! Неужели нельзя ничего сделать?

Ольга оттолкнула Шамана – хоть на шаг подойти ближе – но вокруг Марты начал сгущаться туман, влажная стена пружинила и выталкивала ее. Еще немного – и она не сможет разглядеть дочь!

Отступив, Ольга вернулась к друзьям, и туман стал потихоньку рассеиваться. Так показалось сначала. Его клочья лишь расползлись, распались серой паклей и начали стремительно менять форму.

– Стрелять-колотить! – Ася присвистнула.

– Катя? – позвала Ольга. – Это же Катя! – Она обернулась к Шаману.

На том лица не было. Он сглотнул. Дернулся кадык.

– Кир, это туман! Остановись! – предостерег Сергей.

– Посмотрите налево! – выдавил Шаман.

Сергей оглянулся.

– Исмаил! Ох ты ж...

– И сейчас скажете, что туман? Мы должны там быть, понимаете! Должны быть с ними! За этим сюда и пришли!

Разговор долетал до Ольги, как сквозь толщу воды. Из тумана выходили люди. Она узнала Ваню, узнала других ребят из альпинистов, которые пропали без вести. Восточная красавица рядом с пожилым татарином. Гульнара. Девушки и парни, мужчины и женщины, дети, старики осматривались, словно кого-то искали, потом молча садились в круг. Людей было много, они сидели рядом, плечом к плечу, но в то же время будто и не замечали друг друга. Если б не отчужденность, их можно было бы принять за туристов, собравшихся у костра. И этим костром сегодня будет Марта.

– Кирилл, ты же знаешь, что такое туман! Ты забудешь, кто ты!

– Я и так забыл, кто я. Все, кого я любил, – сейчас там! Мой брат там!

Ольга понимала, как ему хочется тоже сесть в круг – с теми, кто ушел. Пусть даже это не люди, только призраки. Друзья сомневаются, а ей что терять? Ее девочка, ее Марта уже там. И никто ее не остановит.

Она подошла и села рядом с Катей.

– Привет!

Катя медленно повернула голову. Скользнула по Ольге чужим взглядом. Не узнала.

Воздух дрожал, мутнел, черты лица Марты искажались, это была уже не ее дочь. Не та маленькая девочка, которой снились кошмары.

– Кать... – рядом опустился Шаман.

Подошел Сергей, Ася. Все сели в круг.

И тогда будто что-то замкнулось и по цепи побежал ток. Люди-призраки-из-тумана увидели друг друга! Ольга ощутила все эмоции разом: страх, гнев, разочарование, потеря, протест. Похоже, только теперь они осознали, что погибли.

Бурлящее, напряженное пространство над каменным ложем прорвалось, лопнуло. Ольга невольно заслонилась, спасаясь от чего, не знала сама. А когда отняла руку, увидела Максима и Антона.

– Спасите мою девочку! – то ли крикнула, то ли прошептала, то ли подумала Ольга.

Призраки из круга синхронно повернулись к ней. Их лица были недовольны. Они не хотели отпускать Марту! Как люди приходят к близким на похороны, они пришли на рождение нового призрака, догадалась Ольга. Снова жертва, с тоской подумала она. Только жертва.

Она жадно смотрела, как Антон и Максим спорят. Как Антон гладит Марту, отдергивает руку. Кто-то из них уйдет, вдруг поняла Ольга. В какой-то момент оба оглянулись. Скорее всего, они не видели круга, не видели призраков, но оба смотрели на нее, будто ожидая решения – так кто же?

Это игра воображения, это не может зависеть от нее. Она не имеет права распоряжаться жизнями! Нет!

Так кто же?

Господи, неужели вам обязательно нужно убить человека, чтобы понять, что он живой?!

Она так долго мечтала о Максиме, но ее мечты оказались слишком мелкими для барона Мюнхгаузена. И все это время она несправедливо отталкивала Антона. Если бы это можно было исправить. Что ж, раз нужна жертва...

Ольга встала, ступила в круг, и в этот миг Максим порывисто обнял Марту. В лицо ударил обжигающе-ледяной ветер, ее отбросило назад, чьи-то руки поддержали, усадили.

– Оля, – Антон гладил ее по спине, – наша Марта... наша дочь... – он не мог говорить.

– Я знаю, – Ольга сжала его руку, такую же озябшую, как и ее.

Антон. Она и не представляла, что он ей так нужен.

– Смотрите! – вдруг крикнул Сергей.

Невысокий татарин вышел из круга, он нес на руках ребенка. Ее девочку! Он подошел к Ольге, бережно передал Марту.

– Спасти дочь, – задумчиво сказал татарин. – Я тоже хотел спасти дочь.

Они склонились над Мартой, пытаясь отогреть, спрятать, защитить. Ольга ловила еле слышное дыхание и не могла поверить, что все это происходит с ней.

***

Марта очнулась и снова впала в забытье.

– Спит, – сказал Шаман. – Тут бы любой отрубился.

Спит? А вдруг кома?

– Надо побыстрее отсюда сматываться. – Помрачневший Кирилл внимательно огляделся.

Была же Катя, вспомнила Ольга. Кстати, где все? Пока они с Антоном занимались Мартой, картина изменилась. Призраки пропали. Зато проступили слепленные из вездесущего тумана обрывки городских улиц, площадей, домов... На каменном ложе появился тур – немыслимая пирамида из разномастных камешков. Все, что осталось от Максима? Она не хотела в это верить.

Сергей сидел поодаль, опустив голову на руки. Рядом шмыгала носом Ася. Что они могут сделать? Ничего. Или? Она бросила взгляд на Шамана. Тот покачал головой.

– Мы должны уходить. – Но сам не мог оторвать глаз от дымки тумана, исчезающей за горизонтом.

– Ты успел поговорить с ней? – спросила Ольга.

– Разве это имеет значение, – огрызнулся Шаман.

Ольга помолчала.

– Знаешь, куда идти?

– Здесь нет направления. Все меняется. Вот, смотри! – Он махнул в сторону призрачного обрывка улицы.

И точно – она начала таять, стекая в бурую землю.

– Можно попробовать вернуться, как мы с Максом пришли сюда, через трещину в леднике, – подал голос Антон.

Он все так же держал на руках Марту. Ольга разволновалась – как никогда не волновалась даже на первом их свидании. Заросший щетиной, с осунувшимся лицом, в грязной с чужого плеча куртке – он вдруг стал близким, родным, ее мужчиной. Лучшим. Единственным. О боги, почему эти чувства пробиваются так невовремя. Словно трава в только что уложенном асфальте.

– Как и мы, – оживился Шаман. – Только захватить снаряжение не додумались. Есть какие-то вещи оттуда?

Антон хмыкнул, не удивился вопросу.

– Да вот же – система! Нас еще девушка собирала, ваша знакомая – Катя.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал Шаман и вздохнул. – Нам надо идти! – повторил он в третий раз, помахав Асе и Сергею.

Шли долго и Ольге казалось – в никуда. Острые переживания отпустили, уступив место тягучей усталости. Валуны, сухая земля, снова валуны. Вездесущий туман, его бесконечная игра в фигуры. И шесть человек, бредущих без дороги. «Я хочу пить, я хочу есть, я хочу просто где-нибудь сесть»[1] – слова песни отсчитывали шаги.

Марта была еще очень слабой. Она открывала глаза, звала Ольгу или Антона, потом снова проваливалась в сон. Несли ее по очереди. И быстро уставали.

– Высматривайте что-то знакомое, – время от времени напоминал всем Шаман.

Но что тут может быть знакомым? Даже призрачные развалины киевских домов казались грубой репликой, наскоро слепленной чужаком.

– Камрады, вы чо, не допетрили, гейм из овер, баста, финиш! Мы приехали! Нет отсюда выхода!

Ася демонстративно развернулась и пошла в другую сторону.

– Стой! – Сергей догнал ее, силой вернул. – Так, слушай меня! – Он крепко сжал ее плечи. – Я тоже хочу здесь остаться, навсегда. Рядом с ним. Но Максим не для этого ушел. Он хотел закрыть Трещину, понимаешь? Ради нас. Если мы останемся, его жертва будет бессмысленна!

Подруга осунулась, потухла. Неимоверная усталость и горечь. Ольга чувствовала то же самое. Им всем тяжело было смириться с мыслью, что Максима больше нет. Слова Сергея поставили точку.

Ася снова вырвалась, хотела что-то сказать, но осеклась, в недоумении уставившись себе под ноги.

– Что за хрень?

Ольга пошатнулась, едва удержав равновесие. Земля вибрировала, вздымалась буграми, снизу доносился неприятный гул, от которого закладывало уши. Корка сухой почвы трескалась, из трещин валил туман, шипел, оседал инеем на камни. Она не удивится, если оттуда же – снизу вверх – начнет идти снег.

Резко, в один миг, потемнело. Ольга огляделась. На горизонте – со всех сторон – росли горы. Белые пики, серые скалы – тянулись вверх, окружая их кольцом. И это кольцо стремительно сужалось. Как ветер мог бы гнать пылевую бурю в степи, так неведомая сила Трещины сгоняла гигантские горы, словно пытаясь их столкнуть. Антон обнял ее, а Ольга не могла оторвать взгляда от вершин. Это было настолько красиво, насколько и страшно.

– Факинг ганз энд роузес! – восхищенно сказала Ася.

И Ольга с ней согласилась. Антон и Кирилл оглядывались по сторонам – потрясенные и онемевшие.

– Бежим, сюда! – Только Сергей не потерял присутствия духа и куда-то всех потянул.

Бежать не получалось, да и Ольга не понимала зачем, когда так хорошо было просто стоять и смотреть.

– Да шевелитесь же! – нервничал Сергей, подталкивая их, а они, как раки, разбредались в разные стороны.

В какой-то момент Ольга почувствовала, что ее связывают веревкой, других тоже. Связка, вспомнила она. Одинокая связка, ты летаешь высоко. Это отрезвило. О боги, у нее же дочь. Им надо вернуться, во что бы то ни стало!

– Не смотрите на вершины! – рявкнул Сергей.

Все понемногу начали приходить в себя.

– Куда вы нас тащите? – заплетающимся языком спросил Шаман.

– Не поднимай голову, аккуратно. Видишь?

– Кладбище? Намекаете, что пора смириться?

– Дурень! Ты видишь, какое кладбище?

– Мусульманское – рядом с мечетью на Татарке такое, – хмыкнул Антон.

Пропавшие надгробия, вспомнила Ольга. Вот они где. В десяти шагах сквозь растрескавшуюся, находящую пластами друг на друга землю, проступали надгробные плиты с именами. Не туманные сгустки, а настоящий гранит. По крайней мере, так виделось Ольге отсюда.

– Это не кладбище, это переход! – нетерпеливо сказал Сергей. – Наш шанс!

– И что делать? – ухмыльнулся Шаман. – Выбрать могилу и забраться в нее?

– Ох ты ж, не знаю... – Сергей опустился на валун.

– Камрады, а вдруг это лохотрон? Типа привет напоследок. Стремно как-то.

– Ты же хотела здесь остаться, – заметил Сергей, – а теперь уже стремно?

– Хотела, перехотела, – огрызнулась Ася.

– Мы с Максом здесь уже останавливались... – неуверенно начал Антон.

– И он что-то... кого-то.. – глухо спросил Сергей.

– Да, он нашел могилу. Сейчас... Имя женское, татарское, красивое... Гиль... Гуль...

– Гульнара, – закончил Сергей. – Я знаю, где она... – сказал и не сдвинулся с места.

Все молчали. Ждали, когда Сергей сам сделает первый шаг.

– Я не смогу ее просить.

– Сможете, – вдруг сказал Кирилл. – А если она давно ждет этого?

Антон передал Марту Ольге. Дочь заворочалась:

– Мамочка... – она обняла Ольгу, уткнулась холодным носом в шею.

– Все хорошо, милая, я рядом.

– Ты всегда говоришь, что все хорошо, когда все плохо.

– Я тоже говорю, что все хорошо, – подал голос Антон. – Нам надо только вернуться домой.

Марта замолчала. Протерла глаза. Удивленно уставилась на плиты.

– Я здесь уже была! Из плиты выходила девушка, очень грустная и красивая.

– Пойдемте, – Антон протянул руку, помог Сергею подняться. – Вы, конечно, знаете могилу, но вдвоем проще, правда?

Сергей неожиданно послушался, и они побрели, лавируя между памятниками.

– Вы посидите тут, а я с ними, – бросил Кирилл и шагнул к могилам.

– Ага, счас! Олька, подождешь? Ты с джун лучше здесь... – Ася тоже поднялась.

– Не вариант, – вздохнула Ольга.

Марта уже слезла с колен и тянула ее за друзьями.

Они обступили памятник. Странное чувство – на кладбище прощаются, а сюда пришли здороваться. Сергей долго молчал, они тоже. Его никто не подгонял. Все боялись нарушить беззвучный диалог. Каким-то чутьем Ольга ловила обрывки – нет, не фраз – смыслов.

– Гульнара, – наконец сказал Сергей вслух, и в этом имени, в том, как он произнес его, была вся история их любви.

Памятник откликнулся. Туманный силуэт просочился из камня, потянулся к Сергею, обнял, а потом прильнул к каждому – будто приветствуя. Ольга с трудом наскребла смелости, чтобы не пуститься в бега или хотя бы не отшатнуться. С каждой секундой силуэт становился четче, превращаясь в девушку с длинными темными волосами, но от нее все равно веяло чужим, опасным. Ольга бросила беглый взгляд на друзей, дочь, мужа. Судя по лицам, все чувствовали что-то похожее.

– Помоги нам, – слова Сергея прозвучали глухо, – проведи нас домой.

Ольге показалось – осталось еще что-то, не сказанное вслух. Новое обещание? Новая жертва?

Силуэт дрогнул. Девушка расстроилась. Она снова проплыла по кругу.

– Пожалуйста! Я отдал тебе, что обещал. Максим... – Сергей осекся.

Гульнара осталась неподвижной. Силуэт пошел рябью. Она очень по-человечески вздохнула и протянула руку Сергею.

– Нет, сначала ее, – тот указал на Марту.

Привидение подплыло к дочери.

Им придется расстаться, взвизгнула паника. Ольга схватила Марту покрепче. Никому ее не отдаст!

– А если она согласится провести только одного человека? – шепнул ей на ухо Антон.

Пришлось отпустить хватку. Снова неизвестность. Снова риск. И никогда не знаешь, чем обернется твой выбор. Но так и в жизни. Так и в горах. Сдерживая подступивший к горлу ком, она дала Гульнаре подойти к Марте, взять ее за руку.

– Мамочка! – обернулась дочь.

– Все будет хорошо! – успокоила ее Ольга.

Она моргнула, слезы застлали и памятник, и девушку, и маленькую фигурку Марты. А когда она снова смогла сфокусировать взгляд, все исчезли.

Остался лишь нарастающий гул и взбесившаяся, вставшая на дыбы, земля. Не было ни памятника, ни кладбища, ни друзей. Ее сильно тряхнуло, под ногами разверзся гигантский разлом, и она полетела то ли вниз, то ли вверх – на острые ледовые пики.

***

Тело прошило иглами боли, Ольга закричала и от этого иглы только глубже врезались в плоть. Судорога выгнула ее, выпотрошила как дохлую рыбу. Изнанка – так дочь называла Трещину. Изнанка ее поймала и вывернула на изнанку. Почему-то это показалось смешным. Но смеха не получилось – хрип. Она пересилила себя, открыла глаза.

Стяжка потолка. Сырость. Подвал. Подвал?

А где же Марта? Антон? Где все? Память медленно возвращалась к ней.

Ольга приподнялась на локте, протерла глаза – рядом отряхивался Шаман. В дальнем углу завозились.

– Оля, – хрипло позвал Антон.

Пошатываясь, они сбрелись и, как побитые собаки, сбились в кучку. Молчаливый Сергей – отец без сына, Ася с новыми, залегшими у губ морщинами – невеста без жениха, серьезный Шаман – жених без невесты, Антон и она – родители без дочери.

Она еще ощущала запах волос Марты, ее дыхание на своей щеке.

– Она должна быть дома, не переживай, – сказал Антон без особой уверенности.

Звонить! Домой! Мобильник... Ольга похлопала по карманам. Пропал. Не мудрено – она сама чудом жива. Придется терпеть, пока не доберутся ногами.

– В любом случае, нам здесь делать нечего, – подытожил Шаман. – Выбираемся!

– Если получится, – хмыкнул Сергей. – Алеева наверняка выпустили.

Дверь подвала открылась без усилий, но из дома они вышли, сорвав сигнальную ленту. Оказывается, полицейские успели опечатать помещение. И тут же попались на глаза патрулю. Лица у парней были незнакомые и строгие. Жаль, не Геннадий и Виктор, тем бы меньше пришлось объяснять.

Оборванные, грязные, одетые кто во что – видом и выражением лиц они тянули максимум на бомжей, ну разве что с профессорским прошлым. Ни денег, ни документов при них не было, и банду злостных правонарушителей (вот же упрямый патруль!) затолкали в две машины и отвезли в участок. Антон сопротивлялся и кричал, что у него дома больной ребенок. Ему, конечно, не поверили – ни про дом, ни про ребенка.

– Мы покажем документы, как только приедем! – уговаривала Ольга полицейских. – И капельницу с санитаром тоже!

– Ничего не знаю. По объекту открыто уголовное дело.

А Киев снова изменился и стал похож на дырявый сыр. В тех местах, где Трещина проросла сквозь дома скальными гребнями, теперь зияли прорехи. Крошилась и осыпалась кладка, лишившись опоры. Пройдет немало времени, пока сойдут все шрамы. Но город все равно не станет прежним.

В участке странная компания вызвала еще больше подозрений. Рассказывать полиции о своих приключениях друзья не решились.

– У нас ролевая игра, называется «Заброшенное подземелье», – сморозил Шаман.

– При больном ребенке? – следователь зыркнул на Ольгу с Антоном.

– А они пришли нас выручать, – подхватила Ася, – дело жизни и смерти.

В общем, повезло – в участок привезли вооруженных подростков, которые под шумок пытались ограбить супермаркет, и, наскоро записав сбивчивые показания и адреса, следователь распустил компанию.

Не сговариваясь, все пошли к Ольге. Она с благодарностью приняла молчаливое участие друзей.

Дверь оказалась не заперта. С холодеющим сердцем Ольга переступила порог.

– Ты бач[2], пани Олечка! Антон Семенович! Люди добрые, вы как с Освенцима!

– Что Марта? – хрипло спросил Антон и, не дожидаясь ответа, прошагал в детскую.

Ольга за ним. Марта лежала неподвижно – оплетенная трубками, как паутиной. Санитара не было.

– Она... приходила в себя?

– Отож! Есть просила, маму звала! Нету, кажу, пани Олечки, дытына[3] расстроилась, та снова... – Палыч развел руками.

– Так, слушай меня! – В два шага Сергей оказался у кровати. – Марта просто спит! – Он потянулся к прибору.

– Не выключайте! – Ольга перехватила его руку. – А если нет?

– Ты веришь своему ребенку? – неожиданно спросил Сергей.

Ольга молчала, не зная, что сказать.

– Да! – раздалось за ее спиной, – верю. Мы верим! – Антон приобнял ее за плечи.

– И я верю своему, – в словах Сергея слышалась и гордость, и горечь. – Если Максим там ее вытащил, она вернется сюда. И никаких гвоздей!

И Ольге почудилось – это Максим с ней говорит. Немного выцветший и постаревший, но она слышит его голос!

– Сделай это сама! Твоя дочь здорова. Ей нужна ты, а не доктора. Вы оба, – он указал на Антона.

Марта здорова, сказала себя Ольга. Ее девочка здорова. Как страшно, когда от твоего решения зависит жизнь.

Ольга осторожно начала доставать катетеры, вынула из носа трубки, Антон отключил прибор, отсоединил датчики. Сев на кровать, она положила голову дочери к себе на колени, взяла за руку. Антон опустился рядом.

Она не заметила, как друзья вышли из детской. За стенкой раздавался гул голосов, но он был лишь фоном для ожидания.

Стемнело, и она перестала различать фигуру Антона, лишь чувствовала его тепло.

– Пожалуйста, не уходи, – сказала она мужу. – Я была дурой... страшно неправа.

– Неправа дурой? – переспросил Антон, в голосе звучала улыбка.

– Неправа всеми своими дурами.

– Как же я их люблю, всех твоих дур, – прошептал Антон и нашел ее руку.

На следующий день Марта все еще была в беспамятстве, а Ольга в тумане. Казалось, весь морок из Трещины перебрался к ним в квартиру и осел на ее плечах. Ольга отстраненно наблюдала, как возмущается санитар, пытаясь объяснить, что они отправят ребенка на тот свет, как успокаивает всех Палыч, как Шаман меряет коридор шагами и волосы у него скручены на макушке, как Сергей сидит на кухне, подперев руками голову, как ругается с кем-то по телефону Ася, как льнет к дочери Антон и как он постепенно теряет надежду. Но она ничего не могла сделать. Только ждать. И верить.

Первый крик Марты она пропустила. Лишь почувствовала, что туман рассеялся, барьера не стало, и все звуки, краски, все значения и смыслы нахлынули на нее волной. Ледяной, отрезвляющей.

– Мама!

Ольга смотрела в глаза дочери и видела синий лед трещин и серое сумеречное небо.

Она схватила Марту в охапку, закружила по комнате.

– Ай, задушишь! – слабо протестовала Марта.

– Нет уж, я первый! – подбежал Антон.

Вернулась! Вернулась! Вернулась!

[1] Виктор Цой, «Время есть, а денег нет»

[2] Ты смотри (укр)

[3] Ребенок (укр)

ГЛАВА 24. КИЕВ. ШАМАН. ПОСЛАНИЯ ГОР

Можно ли сбежать из Ямы? Можно, если сильно захотеть. Сегодня был повод. Стараясь улизнуть незамеченным, он, как всегда в таких случаях, наткнулся на маму. Ом мани падме хум![1] Будда в помощь!

– Слышь, Кирюша, вот только Алла Петровна звонила, она знаешь чо говорит. Про катаклизму эту нашу передачу крутили, чего Киев дырками пошел. Так это, выступала экстрасенс, такая жиночка видная... как же ее... Силь... Зуль... Зифира какая-то, короче, и говорила... Вот не поверишь, такое говорила – мол, Америка инопланетян науськала, и они дыры нам в домах понаделали...

– Мама! Какие инопланетяне?! – Шаман так возмутился, что забыл свою политику несопротивления маминым тирадам.

– Вот, сынок! Я так и сказала Алле Петровне! – оживилась мама. – А она говорит: никакие они, эти инопланетяне, раз Америке поддались!.. Ты куда это так нарядился, а? – мама вдруг переключилась, окинув удивленным взглядом новую клетчатую рубашку. – К рыженькой своей собрался, да? – подмигнула мама.

Дурацкое положение. Скоро сорок стукнет, а он оправдываться должен.

– Нет, – буркнул Кирилл.

Поскорее выбираться из этой Ямы!

Хорошо еще, что она не заметила новый телефон. Вернее, просто телефон. Другого у него ж и не было. Ведь зарекся – но что-то в жизни перещелкнулось, и старые принципы перестали иметь значение. Был виной тому май месяц, друзья... Трещина? Шаман постоянно перебирал в голове события тех дней, иногда казалось, что большую часть из них он просто придумал, намедитировал, подсмотрел в чьих-то жизнях.

Он вышел на широкий проспект Бажана. Всегда избегал шумной, запыленной магистрали, а теперь радовался, что может вдыхать пусть гарь, но реальную гарь реального мира, и что высотки – гигантские и некрасивые – из стекла и бетона, а не из тумана, и не расплывутся, меняя очертания, и что люди – шумные, галдящие в массе своей глупые и незамысловатые – но прекрасные и самые лучшие только потому, что не призраки, что не высосут тебя дочиста, если возьмут за руку или обнимут, и что есть деревья и солнце, и нет снега, льда.

Прошел месяц, как они вернулись – с тех пор Трещина не позвала ни разу. Совпадение, временная передышка или все-таки жертву Максима приняли? Он не был уверен ни в чем, и впервые не пытался предугадать будущее – просто жил. По молчаливому согласию они часто навещали Сергея – как в старые добрые времена, приносили угощение, рассаживались на ковриках по кругу и, поглядывая на рериховского сфинкса, говорили и говорили. О тех, кто в горах, о тех, кто вернулся и кто остался там навсегда. О планах, мечтах, желаниях. Поначалу чай заваривал Шаман, а болтала Ася. Сергей отсиживался в стороне, молчал, будто был не в своей квартире, и не к нему пришли гости. Но потом он заговорил. Прочитал прощальное письмо Максима – оно наконец дошло из Индии. Кирилла поразило, сколько там было сомнений – Макс всегда казался слишком упрямым, слишком целеустремленным. И тем не менее, его друг осуществил задуманное. Они все чувствовали себя виноватыми. Марту вытащили, это много значило. Но Оля гасила улыбку, обнимала Антона тайком, прячась от друзей, будто зная, что не имеет права на счастье.

Утром звонил Сергей, сбивчиво рассказал новости. «Только никому пока не говори», – добавил он. Час Шаман думал, что делать, а потом не выдержал – собрался и отправился к Оле.

Спускаясь на эскалаторе, запихивая себя в битком набитый вагон, слушая мерный стук колес, подхваченный и вынесенный людским потоком на его вечный базовый лагерь, Контрактовую площадь, он все прикидывал, что скажет, как скажет. Где эти правильные слова для таких случаев? В какой вселенной их ловить?

Дверь открыла подтянутая моложавая женщина, Олина мама.

– Бонджорно, молодой человек, – чопорно сказала Лидия Федоровна, окидывая его оценивающим взглядом. – Вам бы не мешало постричься. Или хотя бы причесаться. Но в любом случае – проходите!

Шаман хмыкнул. Оля вызвала из Рима маму – помочь по дому, пока они выхаживали Марту, искали работу. Так она говорила. Но Кирилл знал – это сродни его внезапно вспыхнувшей любви к широким проспектам – после Трещины они все начали ценить то, от чего раньше мечтали откреститься. Только приехав, Олина мама сразу взялась наводить порядки – в доме, жизни, в голове, на голове – причем у всех, кто попадался ей на глаза.

– Кир! – Оля вышла из кухни с миксером в руках, увидела его озабоченное лицо, замерла. – Что случилось? – хрипло спросила она.

Лидия Федоровна глянула на них, забрала у Оли миксер:

– Иди лучше за детьми пригляди, Марта вот-вот порвет новое платье. Вся в мать. – И ушла на кухню.

Шаман только сейчас понял, что из детской доносятся дикие вопли.

– Марта подружек пригласила из класса, хочешь посмотреть, что они делают? – Ольга приоткрыла дверь, Шаман заглянул в детскую.

Посреди комнаты стоял едва сдерживающий улыбку Антон, у него на поясе болталась веревка, которая тянулась к верхней перекладине шведской лестницы, другой ее конец изо всех сил тащили на себя три раскрасневшиеся девчонки во главе с Мартой.

– Папа, можешь лезть! Мы тебя страхуем! – кричала Марта во все горло и отдавала распоряжения подружкам: – А вы держите крепче, сейчас жизнь папы зависит от нас!

– Ты же ее не пустишь в горы?

– Будут меня спрашивать, – прошептала ему Оля, – Антон записался вчера в школу альпинизма и Марту с собой потащил.

Шаман многозначительно поднял брови.

– Дядя Кирилл, дядя Кирилл, у нас тут восхождение! – затараторила Марта, – идите к нам!

А у нее глаза поменялись, заметил он. Были карие, стали синие с голубым отсветом. Похоже... на лед похоже.

– Я еще не прошел акклиматизацию, – веско заявил Кирилл.

Антон приветственно помахал Шаману.

– Сейчас, на вершину поднимусь, и сразу к вам.

Он никогда так не улыбался, подумал Кирилл. Другой человек. Что там с ними со всеми произошло?

– Не забудь сфотографироваться на фоне облаков! – усмехнулась Оля и закрыла дверь. – Так что стряслось, ты молчишь... Сергей? – она побледнела.

– Нет, – выдавил Шаман, он не представлял, что так трудно будет это сказать. – И одновременно – да! Только не переживай, Хельги. Он сегодня звонил, просил никому не говорить. В общем, его нашли ребята с базы, куда он обращался, когда искал Макса. На Аннапурне спасательные операции, из базового лагеря увидели сигнальные ракеты где-то на середине спуска, вызвали вертолет. Альпинист один, нигде не регистрировался... Понимаешь?

Он все еще не мог произнести это вслух. Если надежда окажется напрасной, как тогда пережить расставание заново?

– Макс? Но... как?

– Это Трещина, Оль, мы ничего о ней не знаем. Даже сейчас.

– Я скажу Антону!

– Сергей просил никому, я и так разболтал лишнего! Тем более, твой муж сильно занят, – Кирилл махнул на дверь детской. – Как он, кстати?

– Нормально... Даже хорошо – после того, как стал безработным. Алееву дали условный срок за махинации с землей, и Антон сейчас двигает свой проект – мебельная фирма. Палыча возьмет в ассистенты. В общем, как-то выкрутимся.

– Алеев же...

– Ну да, болел. Антон недавно навещал его – закрывал дела. Тот говорит, у него ремиссия, стало полегче, представляешь? Уверен, что камень Каабы помог. Ладно. С Максом-то что дальше?

Оля сказала так, будто дело было решенное – подождать и встретить.

– А если это не он?

– Если это не он, то мы – это не мы! – отрезала Оля.

– И так может быть, кстати! – Шаман зачем-то улыбнулся, хотя весело ему не было ну ни капли.

Они помолчали, думая каждый о своем.

– Блины готовы! – крикнула Лидия Федоровна из кухни.

– Пойдем, пообедаешь с нами! – Оля потянула его к столу.

– Не за этим пришел. Хотел новость сказать – лично. Я лучше к Сергею, там буду нужнее... Потом позвоню! – Он чмокнул Олю в щеку, попрощался с домашними и выскользнул на парадную.

Шел медленно – через Наводницкий парк, вдыхая одуряющий аромат каштанов. Белые и розовые свечки тянулись к небу – и эти цветы, и буйно разросшиеся деревья, и свежая трава, и возносящаяся над великолепием проснувшейся природы, горящая серебром на солнце фигура Родины-матери – всё будто говорило: потерь не существует, что уснуло зимой, проснется к весне, на месте засохшего стебля прорастет новый, и так до конца, которого тоже не существует, пока Земля несется по орбите и вращается вокруг своей оси.

Летящий силуэт Паркового моста, маковка храма Николая Чудотворца, свечки Поздняков за перламутровой лентой Днепра, Олина квартира, заброшенный новострой, Татарка и кладбище, даже Трещина, вообще всё, что имеет названия, вкус, цвет и запах – это элементы одного мира, родного мира, нравится он им или нет. Кирилл провел полжизни в медитациях, пытаясь научиться чему-то сверхъестественному, культивировать покой, отстраниться, убежать. Не убежал. Потерял брата. Потом альпинизм. Сильные люди бросают вызов природе. И своей человеческой природе тоже – учат тело жить без кислорода, тепла, ходить по вертикали. А природа все равно оказывается сильнее. Каждое восхождение стоит огромного труда, ведь кроме рюкзаков со снаряжением, одеждой и едой, альпинисты тащат за спиной свой страх и одиночество. И выживают за всех, кого не умели, не успели любить. Или уходят вслед за ними. А Трещина собирает недосказанные истории – облегчает рюкзаки воспоминаний. Горы не могут ни сбежать друг от друга, ни приблизиться, но зато есть люди с кошками и ледорубами, которые носят послания от горы к горе, от бога к богу.

Он спустился к реке, вдыхая запах рыбы и мокрого железа – у причала мерно качался на воде корабль-гостиница. В спокойном Днепре отражались мосты, и полукружья становились кругом, приобретая законченность.

Ему еще предстоит понять, кто он теперь и что может сделать – для этого мира, в этом теле, с теми людьми, что рядом сейчас, и для них. Наверное, в этом и есть самадхи[2], его личное самадхи.

Последнее время в Яму часто наведывается Ася. С ней единственной Кирилл мог свободно говорить о Максиме, о Кате. «Ну че, камрад, побазарим?» – раздавалось с порога. Он учил Асю йоге, а она его – тестированию программ. Джига жутко ругалась, кем он только не был – и единорогом, блин, без мозгов, и жалким лузером, и тварью, право на баг не имеющей. Шаман улыбался в бороду, а потом мстил: «Нормальные люди выходят в стойку на руках с лотосом. Те, кто только что из госпиталя, – в обычную стойку на руках. А инвалиды – в стойку на голове». Ася сопела, краснела и валилась из стойки, круша его ровные стопки книг.

Только одного он никому не рассказывал. На электронную почту стали приходить странные письма – с пустого адреса. Он осторожно спросил Асю, но та авторитетно заявила, что такого быть не может. И тем не менее – было. Писала девушка альпинистка. Имени не называла. Она подробно рассказывала, как провалилась в трещину, как ее спасли, как она решила остаться в поселке рядом с базовым лагерем и тоже спасать людей – в благодарность за свою жизнь. Она описывала глиняные хижины, простой быт, чумазых детей, гостеприимных людей, которые вспахивали рисовые поля на яках, ели цампу и развешивали разноцветные флажки. Сколько Шаман ни спрашивал, где именно она находится, та оставляла вопрос без внимания... Он без конца перебирал в памяти события и вдруг вспомнил последнюю встречу с Катей: не с ее призраком в Трещине, а с живой девушкой. Тогда он только сделал визитки и гордо раздавал их всем. Конечно, там был его электронный адрес. Долгое время он ждал, что Катя напишет, объявится... Кирилл не хотел делать никаких выводов. Он будет просто читать письма и отвечать – пока не скажет все, что так долго гасил в себе. Пусть даже это улетит в...

Резкий звонок выдернул его из размышлений.

– Максима нашли! Он жив! Приезжай! – выпалил Сергей в трубку и нажал отбой.

Кириллу вдруг показалось, что мир мигнул: река, зелень парка, Родина-мать, Поздняки – на миг, на краткий еле уловимый миг, заволокло туманом. Он закрыл глаза, сосчитал до десяти, открыл. Нет – все, как всегда. Он слишком переволновался.

«Максима нашли. Он жив», – повторил Шаман про себя еще раз и еще, пока слова наконец не сложились в смысл.

– Жив! – сказал Кирилл миру.

Он снова ничего в этой жизни не понимает.

Улыбнулся и зашагал к метро.

[1] Одна из самых известных мантр тибетского буддизма.

[2] Самадхи — состояние, достигаемое медитацией, которое выражается в спокойствии сознания, снятии противоречий между внутренним и внешним мирами. В буддизме самадхи — последняя ступень восьмеричного пути, подводящая человека вплотную к нирване.

ЭПИЛОГ

Его зовут Максим Кораблев. Он сидит в вертолете и смотрит на горные кряжи – они похожи на острые волны, бурое застывшее море.

Рук и ног он не чувствует, наверное – отморожены. Повторил судьбу Эрцога? Кто такой Эрцог? Слова всплывают раньше, чем он успевает вспомнить, что они значат. Ах да, французский альпинист, они с Ляшеналем первыми взошли на Аннапурну. Аннапурна? Один из опаснейших восьмитысячников мира. Мир? Отец и друзья. Сердце пропускает удар. Отец и друзья. И еще Ольга. И совсем недавно Марта. Его накрывает волна боли.

Он что-то должен был сделать там. Где там? В Трещине. Он помнит, что врос в камень, но оставил за пазухой голыш – из него и других камней должны сложить тур на его могиле. Он умер? На этот вопрос Максим не знает ответа.

Еще он помнит рассвет и ветер. Кто-то перекрикивал вой ветра и уговаривал его встать. Мама? Нет, его мама живет в другом городе, в другой стране. Они не виделись сто лет. Эта женщина в легком платье, темные волосы развеваются на ветру. Странная экипировка для альпиниста. Она говорила, что он должен жить ради них. Теперь он их глаза, их уши, их рот. Их мысли и надежды. Их прошлое и будущее. Кто они? Женщина не ответила. Перед глазами всплывает видение: бесконечные горные кряжи и туманные фигуры – свидетели его смерти. Он умер?

Максим окидывает себя взглядом – изгвазданная куртка, потрепанные штаны, руки забинтованы и очень болят. У него вполне натурально заложены уши и режут от яркого света глаза. Слишком много дискомфорта для мертвого.

Тогда женщина с восточными глазами заставила его подняться и идти. Гребень он прошел, как в тумане, спустился по борту кулуара – она страховала каждое движение, заставляла пережидать, когда сходили лавины, помогала обходить трещины и обвалы. На леднике она, не прощаясь, исчезла. Он ничего не понимал, он не помнил толком, кто он. Полез во внутренний карман куртки – туда он спрятал единственное напоминание о прошлом – голыш. Но вместо камешка нащупал сигнальную ракету. И, не думая, не выжидая, потому что не знал, чего ждать, запустил ее.

Когда его нашли, он только и мог, что сказать свое имя. Память возвращалась урывками. Первое, что он почувствовал – звериное желание жить. Этого требовали тысячи, миллионы голосов в нем, и он не стал сопротивляться.

Его зовут Максим Кораблев. И он летит домой.

Февраль 2019