Трепетное

Если женщина любит, она любит целиком... (Берег Птицелова)

- И ещё у неё кожа... Ну, такая, понимаешь, прозрачная что ли? Мрамор, и все тут. Белая, как снег, нежная - не дотронуться, кажется след останется.

- Да видела я её…

- Что ты там видела? Она вообще волшебная какая-то.

Эрик сидел, сгорбившись, мял свои пальцы и смотрел под ноги.

- Я боюсь влюбиться.

- Глупо боятся того, что уже случилось, - холодно выдавила я.

Эрик опустил ресницы, отвернулся и шмыгнул носом.

- Ревешь что ли?

- Не будь дурой, - не зло сказал он. - Просто попало в нос что-то. Скажи лучше, что делать.

- Можно подумать у тебя она первая.

- В том-то и дело. Не ожидал от себя, - он заговорил совсем тихо. - Иногда я даже имени девушки толком не помню. А тут, рядом с ней каменею просто. Мне кажется, она и не смотрит в мою сторону. Я для нее клоун-переросток. Все мои шутки разбиваются о ее серьезность. Вообще ничего не выходит...

Захотелось тотчас обнять его. Просто обнять, сунуть нос в его свитер, снова почувствовать сильный знакомый запах, и тоже поплакать. Но было не к месту.

Эрик смотрел в угол, давил пальцами на чехол гитары.

- Скажу тебе только, ладно? Ты девочка, с кем мне еще посоветоваться? Можно?

- Я твой друг. И всегда им буду. Тем более остальные девочки явно держат на тебя зуб. Так что говори лучше мне.

- Если расскажешь Эму, он засмеет. Я же смеялся над ним тогда. Когда, ну вы с ним... Ну ты поняла.

- Говори уже!

- Она мне по пояс, - сказал на выдохе Эрик. - Понимаешь? Очень маленькая. Я боюсь, что...

- Что слишком велик для нее?

Эрик кивнул и опустил голову.

И вот тут я его обняла. И подержала какое-то время в объятьях, чтобы он не видел моих слез.

Я знала, что мне придётся отдать его другой, что нельзя получить сразу обоих близнецов себе. Никак нельзя. Пока он таскался по однокурсницам, не помня имён, было ещё терпимо. Даже почти все равно.

Теперь он влюбился по-настоящему.

Чтобы Эрик переживал, что не будет принят. Чтобы он делился со мной такими сомнениями. Да ему крышу снесло, о солнце!

- Эрик. Милый. Запомни, велик - не мал. И ещё запомни - ни одна девушка не откажется от такого, как ты. В тебя невозможно не влюбиться. Все будет хорошо. Тебе придётся боятся совсем другого.

- Чего, есть ещё что-то?

- Меня. Я же буду ревновать всю жизнь. Я постараюсь все не испортить. Но ничего не обещаю.

- Да хватит уже смеяться надо мной, Итта. Я правда боюсь. Теперь она согласилась на свидание. По непонятным причинам.

- Кто бы сомневался!

- И мне страшно. Как мне быть?

- Не смей к ней лезть на первом свидании, Эр! Не будь идиотом. Испортишь все.

- Да я не об этом. Что ты сразу! Я вообще говорю. Представь только себя на нашем с Эмилем месте. И так на всех сверху вниз, ни в одну дверь не пройти, не нагнувшись, ни на одну кровать не поместиться. А тут человек тебе буквально вот до пупка. Итта! Вдруг я сделаю ей больно или ещё что?

- А ты не делай ей больно. Будь ласковым и... осторожным. Мне тебя учить? Если женщина любит, она любит целиком. Это вы все по кусочкам раскладываете: ноги, волосы, кожа, размер груди. А женщина любит всего и сразу. Я горжусь вами, и тобой и Эмилем, вы... Потрясающие. А уж рост. Успокойся. - Я провела рукой по его плечу. - Просто не веди себя так, как ты иногда делаешь… как пьяный кабан.

Эрик засмеялся. Он смеялся долго, потом наклонился, чмокнул меня в лоб:

- Спасибо! Люблю тебя. Все-таки ты - самая лучшая. Надо же, пьяный кабан! - Повторил он горделиво, сгреб гитару и ушёл, как всегда, через окно.

А я осталась рыдать.

"Берег птицелова" (эпизод)

Этот день никогда не повторится

Настал день, когда Эмиль вошёл в кабинет к Улену без стука. Просто просочился тихо в двери, наклонив голову, чтобы не въехать лбом в косяк, да так и не выпрямился. Уронил себя в кресло как-то боком, безвольно сдвинул худые колени, ссутулил плечи. - Интересненько, - Улен замер над письмом, всецело занимавшим его до появления ученика. - Выкладывай скорее. Видишь? Пишу! - учитель показал перо, неловко зажатое в огромной лапище, того и гляди сломается. - Терпеть не могу этого. Но отчёты. Что стряслось-то? Сердечные? Эмиль отрицательно мотнул головой и, чтобы не смотреть в язвительные, все понимающие глаза Улена, стал глядеть в окно, где жаркое апрельские солнце без труда таскалось по еще голостволому парку. Он поймал взглядом пару первокурсников, весело отгоняющих ворон от клумбы с крокусами и, подумав: "Наивные", равнодушно уставился в пол. - И что? - учитель слегка повысил голос. - Будешь молчать? Не похоже на тебя. Ну? Эмиль продолжал смотреть на свои огромные ботинки. Улен выждал паузу, бросил взгляд на большие круглые часы, висевшие рядом с парадным портретом короля Кавена. Часы показывали без пяти два. - Ох, вот я засиделся то, а! Меня же давно ждут в тренировочной. А все это дурацкое письмо. - Учитель положил перо и спешно вытащил из-за канцелярского стола свое широкое могучее тело. - Ты, вот что... Посиди тут, если хочешь. И Улен быстро вышел, прикрыв за собой дверь. Он слукавил дважды. В тренировочной его не ждали и письмо он давно написал. Специально оставил на столе на видном месте. Для начала Улен поймал первокашку и велел ему отыскать в музыкальных репетиториях высокого, лохматого парня и сказать тому, что учитель ждёт в саду. А потом заглянул в преподавательскую перекинуться словечком с профессором по флейте.

Эрик примчался в сад на условную скамейку взмыленный и довольный.

День стоял теплый, солнечный, и настолько по-весеннему уютный, что жаль было всех несчастных студентов, вынужденных торчать в душных классах. Эрик был явно рад возможности слинять с репетиции по уважительной причине. Без куртки, в растянутом свитере и еще зимних ботинках, высоченный и худой, он вырос перед задумавшимся учителем, вежливо поздоровался, пригладил лохматый чуб, но плечи его все еще двигались в такт шагам, а ноги чуть пританцовывали.

- Быстро ты! - Оглядывая точную копию того умного парня, что сидел сычом в его кабинете, но копию веселую, энергичную, беспечно и простодушно смотрящую учителю прямо в глаза с уважением, обожанием и готовностью выполнить любое самое опасное поручение, Улен даже засомневался в уместности своего плана. - Сядь, отдышись, есть разговор.

- Я слушаю, учитель! - Эрик сел рядом на край скамейки.

- Отдышался? Такое дело. Утром ко мне пришёл Эмиль и сказал, что ты встречаешься с Иттой.

Эрик не дал договорить. - Я?! - только присевший на скамейку парень тотчас вскочил, как ошпаренный. - Он обожрался гардушек что ли? Понятия не имею о чем речь. Я встречаюсь кое с кем другим. И если надо, она подтвердит. Эмиль ерунду спорол. Он вообще сам не свой второй день. Молчит, ничего не рассказывает. Я спросил: с Иттой поругались? Он встал и ушёл из комнаты. Весь разговор. Не знаю, что стряслось. - Эрик тараторил и размахивал руками, - Итту тоже спросил, она говорит, три дня его не видела. Я ей: “Ну так зашла бы к нам.” А она мне: “Ещё чего? Сидит в своей библиотеке с утра до вечера. И пусть сидит.” Обиженная, в общем. С какого перепугу он решил, что мы встречаемся? Выходит, кто-то ему наврал про нас, а он поверил. А я то думал, он смурной из-за книг этих. Читает и читает. Учитель! Ну, я все понимаю: интересно. Но весна же! Вон все по скамейкам жмутся, по парку ходить невозможно. А у него девушка брошенная: ни погулять, ни поцеловаться на берегу, только и знает, что на занятия и к себе рисовать. Я ее понимаю. Обидешься тут! Кто ему что наплел про нас - не знаю, а придет, получит у меня люлей. Правда что ли решил, что я у него Итту увел? Идиот! Простите уж, учитель! Улен расхохотался. - Ишь, разошелся! Остынь. Пошутил я на счёт Эмиля. Ничего он не говорил. Просто провокация. Или считай, что сегодня первое апреля... Эрику понадобилось пару мгновений, чтобы сообразить, что его надули. - Хорошенькое дело. Шуточки у вас! Первое апреля еще придумали. Да на прошлой неделе же праздновали. Вон, до сих пор чернила с пяток оттираю, - и Эрик зачем-то показал Улену свой огромный грязный ботинок. - Учитель. Вот вы даете! Точно, не было такого разговора? А? Вы же зря ничего не делаете! Зачем так сказали?

- Не было, не было. Успокойся. Хотел убедиться, что у них с Иттой все в порядке, потому что хочу потолкавать с ней. - А я то тут при чем? - удивленно развел руками совершенно сбитый с толку парень. - Ты? Ты рассказал все, что я хотел знать и даже больше. Причём сам. На будущее, друг мой: люди не всегда говорят правду. Особенно умные. Так что сначала разберись с мотивом, а уж потом отвечай. А то ляпнешь лишнего. - Ну так я ж вам доверяю, - обиженно буркнул Эрик. - Ладно-ладно, не обижайся. - Улен тяжело поднялся со скамейки и похлопал юношу по плечу. - Скажи, Итта у себя? - Нет. - Эрик сник, заговорил тише. - У неё сейчас рисунок до трех. Потом в столовую пойдёт. Потом заниматься. Может вечером вытащим её. Если Эма отпустит. Я уж постараюсь. - Не отпустит, можешь не стараться. А кстати, девушка твоя новая где? - Девушка? - Эрик растерялся. - Так это, не знаю я. На занятиях наверное ещё. Улен снова расхохотался. - Болтун. Ладно, иди. И присматривай там за обоими. Эмиля не трогай пока. А с Иттой я сам поговорю.

Вернувшись в кабинет, учитель нашел Эмиля в том же кресле. Он спал, уткнувшись лицом в рукав растянутого зеленого свитера.К письму никто не прикасался. Учитель оставил перо так, что не сдвинув его, текст не прочтешь, а сдвинув, оставишь след. Следа не было, перо лежало на месте. Дело выглядело неважно. По всему выходило - Эмиль вымотан, но то, что грызло его изнутри, действительно не касалось любовных дел. Улен вздохнул, открыл ключом верхний ящик комода. Там обнаружилась старая, довольно толстая книга с почерневшим переплетом и кривыми от частного мусоления страницами. Улен положил книгу рядом со спящим Эмилем и вышел. На этот раз его действительно ждали в тренировочном зале.

Улен не сразу догадался, что стряслось с Эмилем. Поначалу он подумал, что любовный треугольник его допек. Но, поразмыслив как следует, Улен понял, дела любовные здесь вовсе не при чем.

Просто-напросто Эмилю больше нечего было читать. Он прочел все. Все, что нашел интересным. Во всей библиотеке Туона и даже в закрытом подземельи, куда Улен самолично выписал Эмилю Травинскому пропуск ещё в начале осени, больше не осталось ни одной непрочитанной и необдуманной книги.

Улен вполне мог подсказать книголюбу пару интересных антикварных лавок в столице, но решил с этим повременить.

Учитель отдал Эмилю свою самую любимую книгу, которую давно приберег к этому случаю.

Улен знал ее наизусть. Он шел на тренировку первокашек и декламировал про себя отрывок, чувствуя, что сам, точно Эрик, приплясывает от весеннего настроения.

Этот день никогда не повторится. Тебе больше не скажут сегодняшних слов и не подарят сегодняшних взглядов. Птицы больше не споют сегодняшнюю песню и друг больше не поделится сегодняшней тайной. Ты уже не съешь сегодняшнюю булочку, не наступишь в эту лужу и не поцелуешь девушку под этим деревом. Никогда больше, кроме как сегодня, тебе в голову не придут такие мысли и чувств таких тебе не испытать. Никогда не будут так по-особенному благоухать травы, и заката такого тебе больше никогда не увидеть. У тебя есть только этот день. Беги в него. Беги, и не пропусти ничего.

"Берег птицелова" (эпизод)

Это все ты (эротика)

1.

Мы любили ее по-разному, я и мой брат, но все же любили оба.

Каждую ночь я целовал ее во сне и просыпался с ужасным раздирающим чувством внизу живота. Приходилось тащиться в туалетную кабину и там манструбировать, каждое утро, как долбаннуму трусу и неудачнику дрочить в туалете, потому что в комнате дрых Эрик, явившийся под утро от очередной однокурсницы.

Только потом я мог собраться с мыслями, умыться холодной водой и идти в репетиторию. К последнему отчетному концерту приходилось заниматься по шесть часов. Это спасало.

Стоял жаркий июнь, шла подготовка выпускных. Мы виделись с ней не так как раньше, не каждый день. Эрик изводил меня. Бесил советами, упреками и своими рассказами.

В конце-концов я психанул и врезал ему первым. Мы подрались. Нормально так, как не дрались наверное пару лет. Как раз с тех пор, как встретили Итту.

-Трус! - наскакивал он петухом. - Не себе - не людям. Я отдал тебе ее, отдал. Я бы не таскался по девочкам, будь у меня она.

И вот тогда я сорвался. И Эрик тоже не подвел. Набили рожи друг другу по полной. Я отлично знал, что неправ. А толку? Мне словно крышу снесло. И потом, после драки, когда уже примчались соседи и вызвали дежурного по общежитию и Тига из питомника нас разнимать, потом стало так легко, так больно, так прекрасно, что наутро я проснулся наконец без последствий.

Конечно, вызвали к ректору, а следом на ковер к Улену, что было отвратительно и унизительно. Но плевать. Мне казалось, отпустило.

Пока не пришла она. Принесла мази какие-то, ничего не сказала. Молча посмотрела сначала на Эрика, потом на меня. И столько было во взгляде упрека и стыда, будто понимала из-за чего мы подрались. Да что там, ясное дело - понимала.

- Мне надо поговорить с Эмилем, - наконец, сказала она Эрику.

- Начинается! - тот нехотя сполз с кровати и ушел в коридор.

- Он подсушивает, - Итта неожиданно улыбнулась. - Стоит и подслушивает. Ну не дурак?

На ней было простое синее платье с треугольным вырезом и резинкой прямо под грудью. Длинные волосы, собранные в хвост на затылке, открывали нежную шею и чуть оттопыренные уши.

Я знал ее давно. И в ней всегда что-то менялось. Заставляло засмотреться, потерять мысль. Я знал, что она тоже любит меня, такое трудно не понимать, знал, что мне стоит только сделать шаг. Встать с кровати и обнять ее за талию, дотронуться губами до родинки над губой и она обнимет меня в ответ.

Но я не встал. Я так сильно желал ее, что снова видел себя утром в холодном вонючем туалете, мечтающем о ней. Видел и злился на себя, на потерянный контроль, на то, что она все чувствует и понимает.

- Ты как? - спросила она, заметив опухшую голень. - Ходить можешь?

- Могу, - выдавил я. - Ты только не спрашивай ничего, ладно?

- Я и не спрашиваю… - она подняла с пола полотенце, повесила на спинку стула, провела рукой по нему, приглаживая складки. Потом взяла мазь, открыла крышку, резкий запах мяты разлетелся по комнате.

- Давай голень. Вы оба - идиоты, хоть и прикидываетесь умниками, - и Итта начала втирать мазь в мою волосатую ногу.

- Ты обещала ничего не говорить. - я стиснул зубы. От боли, потому что она втирала мазь мне в синяк и от возбуждения, потому что она трогала меня нежными, холодными от мяты руками.

- Я обещала не спрашивать. Это другое, - она замерла, посмотрела мне в глаза. - Эмиль. Приходи ко мне вечером. Тогда и поговорим. А то Эрик не даст покоя, стоит ведь за дверью. Приходи.

Затем она вытерла руки о полотенце. Я смотрел на изгиб ее узких бёдер, на спину, на шею, где от наклона головы округлились нежные шейные позвонки. Смотрел и молчал.

Она подождала с минуту и, больше ничего не сказав, вышла.

В коридоре засмеялся Эрик, в ответ она бросила ему какую-то колкость.

Вечером я стоял под ее окном.

2.

Поздним вечером того дня Эмиль стоял под её окном, стоял уверенно, широко расставив ноги. Стоял и ждал.

Она увидела его из-за шторы и все поняла. Почувствовала своим дурацким даром, так некстати рассказывающем ей о чужих чувствах, которые вообще-то должны скрываться.

Она не стала раздумывать и слушать колотящееся от страха сердце не стала, а распахнула окно, махнула, мол залезай. Но Эмиль не тронулся с места.

Тогда Итта, как была - в ночной рубашке, сама перелезла через подоконник и начала спускаться по кирпичным выступам, держась за водосточную трубу.

- С ума сошла? - Эмиль принял ее на руки, поставил на землю. - Зачем так то? Есть же дверь.

- Пошли, - она взяла его за руку. - Пока ты не передумал.

- Я не передумаю! - вспыхнул Эмиль и пошёл следом, не сводя с нее глаз.

Она словно лесная дриада в длинной рубашке, с волосами, заплетенными на ночь в косу, вела его по парку дальше и дальше к озеру, к их тайном месту. От неё исходил удивительно сильный запах каких-то пряностей и травы. Луна падала ей то на плечо, то на затылок и серебрилась в тёмных волосах.

Эмиль не знал больше способов удерживать свои желания. Все исчерпались, иссякли. Он махнул рукой и дал неуправляемой страсти захватить себя, открыть все шлюзы и теперь кипеть.

Итта слышала этот огонь и сама удивлялась, что выглядит уверенной, когда как очень сильно боится сама не пойми чего.

Поляна вся была залита лунным светом. Трава сверкала и лунная дорожка на глади лесного озера дрожала от теплого ветра. Итта поняла, что Эмиль правильно все решил. Её постель, конечно, хороша, но тут они на равных правах на ладонях вселенной под присмотром звёзд, а потому, все, что произойдет станет по-настоящему значительным.

Эмиль тоже смотрел на звезды, его ладонь вспотела в ее руке, но он не разжимал пальцы, замер рядом, ждал.

Тогда Итта сама освободила руку, сделала шаг назад. Теперь он стоял перед ней. Смотрел.

- Смотри на меня, потому что я тоже смотрю на тебя, - произнесла она. - Я так давно на тебя смотрю…

Она взялась руками за подол ночной рубашки, пальцы её тряслись, потянула одежду вверх и парусом скинула через голову прямо в траву.

Эмиль не дрогнул. С минуту он смотрел на её грудь, изучал размер и форму, разглядывал острые соски, нежный живот, плавно сходящийся в черный треугольник между ног. Он знал, что у неё узкие бедра и это казалось ему такой нежной чертой всей её фигуры, что теперь он задержал взгляд именно на них.

А потом начал раздеваться. Как всегда спокойно, достойно, никуда не торопясь, он расстегнул рубашку, скинул её с плеча. Потом звякнул пряжкой ремня и избавился от джинсов.

Весь он был словно из вытянутых форм, словно взяли человеческие пропорции, которые Итта изучала на уроках рисунка и слегка потянули вверх, потом подумали и ещё потянули, и вышел он - головокружительно красивый длинный парень, с таким же длинным и стройными мужским орудием.

Он шагнул к ней, склонился, обнял за бедра, прижался членом к её животу, обжег жаром. Мокрая дорожка побежала по её ноге. Он попробовал руками все её тело, осторожно как впервые взятый в руки ценный музыкальный инструмент. Потом поднял ее на руки и, так и не поцеловав, уложил на землю, на брошенную рубашку, и сам лёг сверху.

Член его нашёл её тотчас.

Итта вся изогнулась под ним, ахнула. Такого она не ожидала.

Словно ее разорвали изнутри. Резкое, мощное ощущение наполнение тебя кем-то другим, желанным и несдержанным. Эмиль быстро двигал бёдрами, входя всё глубже. Было и больно и восхитительно, так сильно обжигающе, будто огонь из печи целует под живот.

Все произошло очень быстро, но она запомнила каждое движение. Вот Эмиль врезается в неё ещё и ещё, то чуть удаляясь, то вновь больно вонзаясь до самых глубин. Его лицо в осколках лунных бликов почти безумно, затуманено жгучим желанием, обладанием, острыми ощущениями, ею…

Вот он выгибается назад и снова склоняется крепкими плечами, мокрыми лицом. Из тяжело дышащей груди его прорывается рык, стон, призывающий всю последнюю волю. Вот он резко выдергивает из нее член, водит по нему рукой, из него тотчас вылетает белая струя и стреляет Итте на живот и грудь.

Итта видит, что член его и рука в крови. Но ей наплевать. Она смотрит на мужское орудие впервые, удивляется, как сложно оно устроено, и как странно, что оно ее так возбуждает, тянет прикасаться к нему, разглядывать и желать в себя.

Ее руки сами тянут Эмиля за шею, жмут к груди. Тело его ещё дрожит, Итта его обнимает, гладит. Он тяжёлый, горячий, близкий.

И только тогда они начинают целоваться, изучать друг друга руками и снова целоваться. Оба серьезные, без улыбок и слов, покрывают друг друга поцелуями, закрепляют объятиями, дышат друг другу в шеи, носы и уши, оставляют следы от пальцев, царапины от щетины, помечают друг друга собой.

- Тебе было больно? - спрашивает он.

- Немного, - врет она и не знает, что ещё добавить. Просто трогает его твёрдую гибкую спину, пальцами считает позвонки. Внутри все горит и она понимает: как раньше, уже не будет.

Потом они, не разнимая рук, идут в озеро плавать, и снова занимаются любовью на берегу. Молча и увлечённо они теперь будут заниматься этим всегда. Каждый день, а то и не раз в день, прячась по углам парка, по кладовым и мастерским университета, трогая друг друга под столом за ужином, в комнате Итты и даже в комнате ребят, когда Эрик уходил на свои любовные приключения, а позже в походах, на войне, в палатке, в тавернах, и в плену, всюду, он будет входить в нее с прелюдией или без, или просто осторожно запускать длинные пальцы в её трусики, чтобы сделать ей приятно, и она... , а впрочем, все прекрасно знают, что бывает, когда взрываются две слишком долго сдерживаемые страсти.

- Ты был прав, - сказала тогда Итта. - Хорошо, что мы сделали это на берегу. Звезды нас повенчали.

- Звезды тут не при чем, - философски заметил Эмиль. - Это все ты.

"Берег птицелова"(отрывок)

Первый раз (эротика)

Поздним вечером того дня Эмиль стоял под её окном, стоял уверенно, широко расставив ноги. Стоял и ждал.

Она увидела его из своей комнаты и все поняла. Почувствовала своим дурацким даром, так некстати рассказывающем ей о чужих чувствах, которые вообще-то должны скрываться.

Она не стала раздумывать и слушать колотящееся от страха сердце не стала, а распахнула окно, махнула, мол залезай. Но Эмиль не тронулся с места.

Тогда Итта, как была - в ночной рубашке, сама перелезла через подоконник и начала спускаться по кирпичным выступам, держась за водосточную трубу.

- С ума сошла? - Эмиль принял ее на руки, поставил на землю. - Зачем так то? Есть же дверь.

- Пошли, - она взяла его за руку. - Пока ты не передумал.

- Я не передумаю! - вспыхнул Эмиль и пошёл следом, не сводя с нее глаз.

Она словно лесная дриада в длинной рубашке, с волосами, заплетенными на ночь в косу, вела его по парку дальше и дальше к озеру, к их тайном месту. От неё исходил удивительно сильный запах каких-то пряностей и травы. Луна падала ей то на плечо, то на затылок и серебрилась в тёмных волосах.

Эмиль не знал больше способов удерживать свои желания. Все исчерпались, иссякли. Он махнул рукой и дал неуправляемой страсти захватить себя, открыть все шлюзы и теперь кипеть.

Итта слышала этот огонь и сама удивлялась, что выглядит уверенной, когда как очень сильно боится сама не пойми чего.

Поляна вся была залита лунным светом. Трава сверкала и лунная дорожка на глади лесного озера дрожала от теплого ветра. Итта поняла, что Эмиль правильно все решил. Её постель, конечно, хороша, но тут они на равных правах на ладонях вселенной под присмотром звёзд, а потому, все, что произойдет станет по-настоящему значительным.

Эмиль тоже смотрел на звезды, его ладонь вспотела в ее руке, но он не разжимал пальцы, замер рядом, ждал.

Тогда Итта сама освободила руку, сделала шаг назад. Теперь он стоял перед ней. Смотрел.

- Смотри на меня, потому что я тоже смотрю на тебя, - произнесла она. - Я так давно на тебя смотрю…

Она взялась руками за подол ночной рубашки, пальцы её тряслись, потянула одежду вверх и парусом скинула через голову прямо в траву.

Эмиль не дрогнул. С минуту он смотрел на её грудь, изучал размер и форму, разглядывал острые соски, нежный живот, плавно сходящийся в черный треугольник между ног. Он знал, что у неё узкие бедра и это казалось ему такой нежной чертой всей её фигуры, что теперь он задержал взгляд именно на них.

А потом начал раздеваться. Как всегда спокойно, достойно, никуда не торопясь, он расстегнул рубашку, скинул её с плеча. Потом звякнул пряжкой ремня и избавился от джинсов.

Весь он был словно из вытянутых форм, словно взяли человеческие пропорции, которые Итта изучала на уроках рисунка и слегка потянули вверх, потом подумали и ещё потянули, и вышел он - головокружительно красивый длинный парень, с таким же длинным и стройными мужским орудием.

Он шагнул к ней, склонился, обнял за бедра, прижался членом к её животу, обжег жаром. Мокрая дорожка побежала по её ноге. Он попробовал руками все её тело, осторожно как впервые взятый в руки ценный музыкальный инструмент. Потом поднял ее на руки и, так и не поцеловав, уложил на землю, на брошенную рубашку, и сам лёг сверху.

Член его нашёл её тотчас.

Итта вся изогнулась под ним, ахнула. Такого она не ожидала.

Словно ее разорвали изнутри. Резкое, мощное ощущение наполнение тебя кем-то другим, желанным и несдержанным. Эмиль быстро двигал бёдрами, входя всё глубже. Было и больно и восхитительно, так сильно обжигающе, будто огонь из печи целует под живот.

Все произошло очень быстро, но она запомнила каждое движение. Вот Эмиль врезается в неё ещё и ещё, то чуть удаляясь, то вновь больно вонзаясь до самых глубин. Его лицо в осколках лунных бликов почти безумно, затуманено жгучим желанием, обладанием, острыми ощущениями, ею…

Вот он выгибается назад и снова склоняется крепкими плечами, мокрыми лицом. Из тяжело дышащей груди его прорывается рык, стон, призывающий всю последнюю волю. Вот он резко выдергивает из нее член, водит по нему рукой, из него тотчас вылетает белая струя и стреляет Итте на живот и грудь.

Итта видит, что член его и рука в крови. Но ей наплевать. Она смотрит на мужское орудие впервые, удивляется, как сложно оно устроено, и как странно, что оно ее так возбуждает, тянет прикасаться к нему, разглядывать и желать в себя.

Ее руки сами тянут Эмиля за шею, жмут к груди. Тело его ещё дрожит, Итта его обнимает, гладит. Он тяжёлый, горячий, близкий.

И только тогда они начинают целоваться, изучать друг друга руками и снова целоваться. Оба серьезные, без улыбок и слов, покрывают друг друга поцелуями, закрепляют объятиями, дышат друг другу в шеи, носы и уши, оставляют следы от пальцев, царапины от щетины, помечают друг друга собой.

- Тебе было больно? - спрашивает он.

- Немного, - врет она и не знает, что ещё добавить. Просто трогает его твёрдую гибкую спину, пальцами считает позвонки. Внутри все горит и она понимает: как раньше, уже не будет.

Потом они, не разнимая рук, идут в озеро плавать, и снова занимаются любовью на берегу. Молча и увлечённо они теперь будут заниматься этим всегда. Каждый день, а то и не раз в день, прячась по углам парка, по кладовым и мастерским университета, трогая друг друга под столом за ужином, в комнате Итты и даже в комнате ребят, когда Эрик уходил на свои любовные приключения, а позже в походах, на войне, в палатке, в тавернах, и в плену, всюду, он будет входить в нее с прелюдией или без, или просто осторожно запускать длинные пальцы в её трусики, чтобы сделать ей приятно, и она... , а впрочем, все прекрасно знают, что бывает, когда взрываются две слишком долго сдерживаемые страсти.

- Ты был прав, - сказала тогда Итта. - Хорошо, что мы сделали это на берегу. Звезды нас повенчали.

- Звезды тут не при чем, - философски заметил Эмиль. - Это все ты.

"Берег птицелова"(отрывок)

Нам конец (Берег Птицелова)

— Вернуться не успели, все перевернули вверх дном! - ворчала Итта, стоя на цыпочках и стараясь дотянуться до самой верхней полки. - Утром сунула тулуп вот сюда.

— Тебе свечу принести? - заглянул в чулан Эрик.

— Сама принесу.

— Да что с тобой? Эй! - он нагнулся, протиснулся внутрь, почти прижал Итту к полкам. - Я же вижу! Мне для этого твой дар не нужен. Что у вас тут было?

— Ничего, - Итта попыталась выйти, но Эрик перегородил проход. От него пахло табаком, костром и морем.

— Посмотри-ка сюда. Какая зверская фигня тут случилась, пока нас не было?

Итта посмотрела ему в глаза.

Ей хотелось сказать: "Все, Эр. Все. Нам конец. Тот самый конец, который нас ждал эти десять лет. Он наступил, да."

Ей хотелось сказать: "Обними меня! Обними покрепче и не отпускай. Не надо мне ни рук, ни поцелуев. Ничего этого не надо. Просто обними. И не уходи. Никогда."

Слезы опять покатились по щекам.

— Да что такое то! - Эрик начинал закипать. - Еще и ревешь!

— Не реву. Просто пыль здесь. Все в порядке. Эрик. Успокойся.

— Сама успокойся! За дурака меня держишь! Как всегда! - он взял ее за подбородок просто по-свойски, чуть наклонил лицо. - Не ругайся с ней. И не бери в голову. Чтобы она не говорила - все будет хорошо. Обещаю! Поняла?

— Поняла! Выпусти меня, пожалуйста! У меня тут аллергия сейчас начнется. Все нормально, чего ты завелся? Мы и не ссорились. Просто живот болит с утра.

Эрик отпустил подбородок Итты, отошел в сторону, давая дорогу и вслед уже сообразил:

— А чего у тебя живот болит? Ты случаем не того… - он старательно подбирал слово, не подобрал, плюнул и добавил: - Я это. Поговорить хотел. Об одном деликатном деле.

— Поговорим… конечно... - внутри у Итты все похолодело. - Только не сейчас. Слушай, поищи мой тулуп на верхней полке. Тот, толстый, который ты факелом прожег. Дубак на улице, а мне в туалет.

Эрик молча пошарил наверху и через минуту тулуп нашелся.

— На, - он протянул Итте находку, потом подумал и сам надел ей тулуп на плечи, осторожно, как на обиженного ребенка. - Вечером поговорим. Идет? Заодно расскажешь, почему ты мне врешь.

....

Но вечером поговорить не удалось. Слишком много неожиданного случилось. И плакать стало некогда и живот прошёл...