Трепет моря

Часть первая. Тируна

Год 3040-й

Глава 1. Гадалка с белыми волосами

Небесный Кот всегда голоден. Однажды он украл яйцо огненной Птицы Ра и пытался его сожрать. У яйца огненной Птицы Ра крепкая скорлупа, и Небесный Кот не смог его разгрызть. Тогда он оставил яйцо висеть в пустоте, а сам принялся ждать, когда скорлупа треснет и из яйца появится птенец огненной Птицы Ра. К яйцу, висящему в пустоте, прилипли семена деревьев и трав, и на нём осели капли тумана. Из тумана образовался океан, из семян выросли леса. От зубов Небесного Кота на скорлупе остались заусенцы, они превратились в острова и горы. Там, где Небесный Кот смог прокусить скорлупу, возникли вулканы, и когда птенец Птицы Ра шевелится в яйце, вулканы плюются пеплом и извергают лаву.

Так возник наш мир.

Огненная Птица Ра разгневалась на Небесного Кота и лишила его тела, так что от него остались только глаза и хвост. Один глаз жёлтый, другой голубой, их можно увидеть ночью, а иногда, когда Небесный Кот особенно голоден и теряет страх перед огненной Птицей Ра, и днём. Хвост Небесного Кота лежит среди звёзд и похож на полосу светящейся пыли. Лишившись тела, Небесный Кот не стал сыт. Он вечно возвращается: не вылупился ли птенец огненной Птицы Ра? Огненная Птица Ра тоже помнит про яйцо, она прилетает каждый день и согревает мир единственным огненным глазом. Это тепло пробудило зверей с горячей кровью и холодных рыб, птиц и пресмыкающихся гадов.

Люди завелись на яйце сами, от сырости.

Однажды яйцо треснет, птенец огненной Птицы Ра явится на свет и мир погибнет.

Острова Матушка и Отец разделяет узкий пролив, и когда вода уходит, его можно перейти, не замочив одежды. С обеих сторон пролив продолжается белыми пляжами. Из кораллового песка вырастают отвесные скалы. Если встать у края воды и посмотреть вверх, то кажется, что поросшие лесом вершины Отца и Матушки почти касаются друг друга. Матушка кладёт голову на Отцово плечо, как говорят старики. Вместе они смотрят на своих детей, продолжают старики, ведь если встать лицом к проливу, то можно увидеть ещё два островка. Они меньше Отца и Матушки, их называют Сестра и Братишка.

Тируна не замечала ни островов, ни пролива. Она родилась на Матушке, эти скалы, эти вода и песок были её миром, и другого мира она не знала. Тируна пряталась среди валунов у воды. Это было самое удобное место, чтобы видеть всё и чтобы никто не заметил тебя. Шагах в ста от валунов, под каменным козырьком стоял красный шатёр, возле которого всегда толпились люди.

В шатре с недавних пор обитала гадалка с белыми волосами. Никто не знал, откуда она взялась. Сошла ночью с корабля, расплатившись с Морскими окунем с двумя дырками? Спустилась с Матушкиной вершины, где жила с незапамятных времён? Соткалась из утреннего тумана вместе с циновками и жаровней? Так или иначе, однажды на пустом пятачке между пальм возник красный шатёр и гостеприимно приподнял полог. Говорили, что гадалка с белыми волосами может нагадать мужа или жену, здоровье деткам или обильный улов тайпангов.

Спроси кто Тируну, что привело её сюда, вряд ли она смогла бы ответить. Про мужа и детей по малости лет она не думала, скользкие и холодные тайпанги её тоже не занимали. Родители любили её, а договориться со сверстницами можно и без гадалки. Как и любую девочку её лет, Тируну влекла тайна. Непонятная гадалка, которую никто не видел при свете солнца, но лишь в полутьме. Смутные слова пророчеств, которые, привирая и перевирая, пересказывали подружки. Её удивительное появление на Матушке и ещё более удивительное времяпровождение! Гадалка не ловила рыбу и не возделывала огород, в то же время никто и никогда не приносил ей еду. Запах благовоний, который долетал даже сюда, к самому урезу воды...

Тируна не выдержала и чихнула, и не от благовоний. Пока она пряталась, спустился вечер, и от океана тянуло холодом. Месяц Земли – не самое лучшее время для поздних прогулок, особенно если на тебе только короткая полотняная юбка.

Возле шатра гадалки стало пусто. Тируна покинула своё убежище и, пригибаясь и оглядываясь по сторонам, побежала к шатру.

Не доходя нескольких шагов, она остановилась. Вдруг у гадалки кто-то есть? Вдруг она не заметила? Вдруг в шатре сидит староста Маваи? Он выйдет, посмотрит на неё строго и спросит: «Что ты здесь делаешь, дочь Тулану? Чем ты хочешь расплатиться с гадалкой? Откуда у тебя деньги, негодница? Украла?»

Воровство – страшный грех. Достаточно обвинения, и уже не отмоешься никогда, и даже если все узнают, что это неправда, то всё равно станут смотреть косо. Тируне стало холодно, и уже не от ветра. Какая она глупая, зачем она пришла к гадалке, ведь у неё нет денег! Она разжала кулак. На ладошке лежал обломок коралла: белая веточка о трёх отростках, на кончике каждого – красное пятнышко, словно капелька крови. Это было её единственное сокровище, только зачем оно гадалке?

– Не стой столбом, девочка, – раздался низкий, скрипучий, простуженный голос. – Заболеешь, и что я скажу твоим родителям?

Тируна сжала кулачок и только потом подняла взгляд. Из-под приоткрытого полога шатра на неё смотрела старуха-гадалка. Прямые белые волосы падали на плечи, на щеке шевелился желтоватый, как от заходящего солнца, блик.

– Заходи, раз пришла, – сказала гадалка. – Или скорее беги домой.

Тируна глотнула, мотнула головой и – будь что будет! – шагнула внутрь шатра.

– Садись.

Гадалка кивнула на подушку возле жаровни, сама устроилась напротив.

Тируна опустилась на подушку, поджала ноги, руки прижала к груди.

– Замёрзла... – пробормотала гадалка. – Я тебя согрею, не бойся.

Она налила воды и сыпанула какого-то порошка в медный кувшинчик, поставила его на угли жаровни. По шатру пополз приятный цветочный дух. Он мешался с запахом сухих трав и солёным океанским ветерком из-под полога, и от этой смеси ароматов Тируна стала уплывать куда-то, покачиваясь как на волнах.

– Пей, девочка. – голос гадалки выдернул Тируну из дрёмы.

Питьё было не сладкое и не кислое, горячее, но не обжигало, и от него в голове Тируны стало ясно и холодно, словно там наступил ветреный месяц Стариков.

– Как тебя зовут, девочка? – спросила гадалка.

– Тируна.

– Зачем ты пришла, Тируна? Я давно заметила тебя, ты пряталась у моря, в камнях.

– Я... – Тируна пожала плечами. – Я забыла уже, я просто...

– Что у тебя там?

Гадалка наклонилась вперёд, требовательно взяла Тируну за руку. – Что ты прячешь?

– Я не прячу...

Тируна разжала кулак. Гадалка осторожно взяла коралл с её ладони, покачала головой.

– Это не деньги. Это не стоит и стёртого малька, – задумчиво произнесла она.

– Но у меня... – начала Тируна.

– Молчи, – строго сказала гадалка. – Я и так знаю, что больше у тебя ничего нет. Но ведь ты пришла сюда, девочка? Ты принесла мне самое ценное, что у тебя есть. Значит, я должна ответить на твой вопрос.

– Я не знаю, что спрашивать, – чуть не плача, ответила Тируна.

– Это бывает, – кивнула гадалка, – но я должна ответить, даже если ты не знаешь, что спросить. Сиди тихо.

Гадалка набила трубку с длинным чубуком, раскурила от уголька жаровни, затянулась. Лицо её застыло, глаза закрылись. Теперь Тируна могла рассмотреть гадалку получше, раньше черты её лица как будто ускользали от взгляда.

Гадалка оказалась не так стара, как Тируне подумалось поначалу. Уж во всяком случае, не настолько, как бабушка Лару, которая целыми днями сидела на скамеечке возле дома и смотрела на океан. У гадалки была гладкая, хотя и жёлтая кожа, а под глазами не было серых старческих мешков. И даже волосы... просто белые, а вовсе не седые!

Тянулось время, густое, как слизь тайпанга. Сначала Тируна считала миги. Один миг, два мига... рука. Одна рука, две руки... рука рук. Немного не досчитав до третьей руки рук, Тируна сбилась и начала заново, затем ещё и ещё раз. Гадалка не шевелилась, не билась жилка на виске, кажется, она даже не дышала. Тируна испугалась. Умерла? Ну почему, почему именно сейчас, при ней?! Тируна привстала, собираясь улизнуть, и в этот миг гадалка глубоко вздохнула и открыла глаза.

– Не торопись убегать, – выпустив клуб дыма, сказала она. – Сиди. Думай.

– О чём думать? – не поняла Тируна.

– О своей жизни, – непонятно ответила гадалка и снова замерла.

Тируна сложила руки на коленях и честно попыталась думать о своей жизни. Что такое её жизнь? Мама, папа, сёстры и маленький братишка? Подружки, с которыми ночью убегала к океану купаться? Сбитые коленки, когда она полезла на скалу и не удержалась? Кусочек коралла с ярко-красными кончиками, которого у неё уже нет? То, что старшие не взяли её с собой добывать тайпангов?

Перебрав всё, что могла вспомнить, Тируна заскучала. Слишком мало оказалось в её жизни событий, чтобы думать о них долго. Кроме того, непонятно, зачем это делать. Какая гадалке польза от того, что Тируна о чём-то думает? Неужели она умеет читать мысли? Здесь Тируне стало страшно. Если гадалка читает мысли, значит, она знает, что Тируна сначала посчитала её старухой! Ой-ой-ой!.. Какой женщине понравится, когда её называют старой! Что-то будет…

– Не о том думаешь, – не открывая глаз, произнесла гадалка.

– Но… я не знаю, что думать…

– Чего ты хочешь? О чём мечтаешь? – сварливо спросила гадалка. – Или ты собираешься всю жизнь пробегать в коротенькой юбочке, ловить жуков, лазать по деревьям и скалам, и больше ничего?

– Нет, я… – растерялась Тируна.

– Вот и думай, – сказала гадалка и замолчала.

Тируна хотела фыркнуть, но удержалась. Конечно, она не будет всю жизнь бегать в детской юбочке. Так не бывает. Она вырастет и выйдет замуж. За кого? Наверное, он будет похож на папу, такой же сильный, с прямыми чёрными волосами, и, наверное, он будет ей так же лукаво подмигивать, как папа подмигивает маме, и тогда мама на время выгоняет всех из дома. Странные эти взрослые, они думают, никто не знает, чем они занимаются! В стенах дома полно щелей, и всякий, кто хочет, может увидеть всё, что ему интересно, особенно если залезть на пальму. Она тоже смотрела, и это было странно и немного страшно, но мама никогда не жалуется, а наоборот, загадочно улыбается… Значит, решено, она выйдет замуж, и они станут делать странное, и у них родятся детки. Два мальчика и три девочки… или это слишком много? У мамы перед родами всегда вырастает тяжёлый живот, и она охает и стонет, а потом приходит бабушка Лару, и всех детей снова выгоняют из дома, но почему-то не хочется подсматривать в щель…

– Нет, – сказала вдруг гадалка. – Пятеро детей? Даже не надейся.

– Почему? – испугалась Тируна.

– Потому, – ответила гадалка и заговорила вдруг странным, нездешним голосом: – Море даст тебе мужа, и море его заберёт. У тебя будет дочь, она, кха-кха… – гадалка закашлялась, замотала головой и закончила: – Береги её, Тируна, не будет в твоей жизни ничего важнее этой девочки. Она будет… Впрочем, ты не поймёшь. Теперь уходи, я не хочу тебя больше видеть.

– Что она? – не выдержала Тируна. – Кем она будет?!

– Уходи, – повторила гадалка и закрыла глаза. Лицо у неё стало совершенно неподвижным, как маска, что висела на стене в доме старосты. Тируна видела её однажды. Мама ходила к Маваи по какой-то надобности и взяла дочку с собой. Пока мама говорила с Маваи о скучных взрослых вещах, Тируна рассматривала дом старосты. Там было много удивительных предметов: и бусы из красного коралла, и настоящее зеркало, и водяные часы, но маска... Стоило Тируне увидеть её, и мир вокруг словно перестал существовать!.. Маска была белая, чёрные брови висели над глазами как крылья чайки, а усы были похожи на парящего альбатроса. Ещё у маски была узкая чёрная бородка, и маска... улыбалась. Один край маски треснул, и улыбка получилась злая и ехидная. Тируне хотелось потрогать эту улыбку, но она не рискнула.

Гадалка искривила губы, приподняв левый и, наоборот, опустив правый уголок рта. Крылья носа чуть подрагивали.

– Я пойду? – сказала Тируна только для того, чтобы не молчать, и выскочила из шатра.

Стемнело. Холодный ветер забирался под юбку, морозил голую спину. Раскинув среди звёзд пыльный хвост, Небесный Кот смотрел искоса; жёлтый глаз чуть выше голубого. Тируна поёжилась. Как поздно! Сколько она просидела у гадалки?

...Маму Тируна увидела издалека. Она стояла между свай, у лестницы, и печально смотрела на Тируну. Девочка сбилась с шага, подошла, смущённо загребая песок ногами:

– Мама, я...

– Тихо, – сказала мама. – Не разбуди маленьких. Где ты была?

– У гадалки, – призналась Тируна.

– Вот как? И что она тебе сказала?

– Про мужа и детей... – потупилась Тируна.

– Надо же, – улыбнулась мама, – и тебе про мужа и детей. Она всем это говорит. Мне она тоже говорила про мужа.

Тируна округлила глаза от изумления и затараторила:

– И тебе? И сбылось?! Что она тебе сказала?

– Тсс!.. – мама приложила палец к губам. – Папа тоже спит, он тоже вернулся поздно. Разве важно, что она сказала? У нас замечательные дети, а что ещё нужно для счастья? Дочка подрастает...

Мама взъерошила Тируне волосы, обняла.

– Бедная моя, ты вся продрогла. Иди скорее ужинать и спать. Я нажарила рыбы.

– Да, мамочка... А почему папа вернулся поздно?

– Тебя искал, глупая. Обегал всю Матушку, а к гадалке заглянуть не догадался. Ох уж эти мужчины...

«Ох уж эти мужчины, – сонно думала Тируна, забираясь под одеяло. – Но папа всё равно самый лучший».

Домашняя любимица, кошка Миумиу запрыгнула к ней на грудь, улеглась мордочкой поближе к лицу, заурчала, щекоча Тируне нос усами. Как и у Небесного Кота, в темноте были видны только её глаза, один жёлтый, другой голубой. Кошка урчала всё громче, глаза росли, приближались, потом заполнили собой всё вокруг.

Под утро пришла большая вода. Затопила пляжи, проглотила сваи и лестницу, оставив лишь две ступеньки. Тируна сидела на самой верхней и разглядывала цветных рыб, что приплыли из океана и теперь суетились под их домом, выискивая пищу. На тонких ножках прибежал краб: большой и плоский, как тарелка. Панцирь краба покрывали острые ломкие шипы; это был очень вкусный краб, и он как умел защищался от хищников. В удачные дни отец приносил таких с моря, и тогда семья лакомилась нежным сладковатым мясом.

Краб замер прямо под Тируной, сложил перед собой клешни и стоял, шевеля глазами на стебельках.

Хорошо бы его добыть! Где-то здесь была отцова острога... Тируна привстала, обернулась, нащупала острогу, а когда снова посмотрела вниз, краб уже сбежал...

Заскрипели доски. Подошёл отец, сел рядом. Тируна сразу привалилась к его горячему боку, отец обнял её, прижал.

– Большая вода принесла много грязи, – сказал он. – Придётся поработать. Когда вода уйдёт, я буду на пляже у пролива. Мама приготовит мне ужин, а ты отнеси, хорошо?

– Да, папа, – ответила Тируна. – Там красный шатёр, вода его затопила, наверное?

– Не бойся за гадалку, дочка! – засмеялся отец. – Когда пришла вода, её там уже не было.

– А куда она делась? – с жадным любопытством спросила Тируна. – Села на корабль Морских? Ночью приходил корабль? Почему вы меня не разбудили?!

Она всхлипнула и едва удержалась, чтобы не заплакать. Ну почему, почему её до сих пор считают маленькой? Почему всё самое интересное проходит мимо неё?

– Не было никакого корабля, – сказал отец. – Гадалка сложила шатёр и ушла.

– Куда же она ушла? – удивилась Тируна.

– Говорят, у неё дом на горе, – объяснил отец. – Иногда, когда ей нужны припасы, продукты или ещё что, она спускается и гадает для любого желающего. После покупает что нужно у старосты и возвращается к себе.

– Значит, ей необязательно платить деньги? Можно дать рыбу или сушёного тайпанга?

– Конечно. Твоя тётка Лунита всегда так поступает.

Тируна на секунду пожалела осколок коралла, который отдала гадалке. Если бы знала, взяла бы тайпанга! Тайпанга можно поймать и высушить, а где ей теперь взять такой коралл? Но... что сделано, то сделано.

– Жаль, – сказала она. – Я думала, это Морские привезли её. Я тоже хочу...

– Не надейся, дочка, – сказал отец. Теперь он не улыбался. – Морские не привозили гадалку. Морские не возьмут тебя на свой корабль... Только если за большие деньги, таких у нас нет и никогда не будет.

– Почему?

– Они думают только о себе, они любят только себя, – ответил отец. – Мы для них как песок под ногами. Запомни это, дочка.

Глава 2. Замуж пора

Однажды, в те времена, о которых не помнят и старики, жил человек, и звали его Улай. Он встретил девушку, они полюбили друг друга, и вскоре у них родились близнецы, мальчик и девочка. Улай рыбачил и добывал тайпангов, его жена возделывала огород и вела дом, и они были счастливы. Прошли годы. Дочь Улая выросла и превратилась в красавицу, которой не видел мир. Жена Улая, напротив, состарилась. От тяжкого труда красота её иссякла, грудь опустилась, а лицо покрыли морщины. Но они всё равно были счастливы, потому что счастье – не в красоте, любят за другое. Небесный Кот, видя их радость, исполнился зависти и лишил Улая разума.

Улай посмотрел на жену и решил, что ему не нужна старуха. Он вошёл к своей дочери и стал жить с нею как с женой.

Жена Улая увидела это, и сердце её наполнилось обидой. Она вошла к своему сыну и стала жить с ним как с мужем. Сын же её был робок и почитал свою мать, и он не стал противиться.

Огненная Птица Ра, увидев такое непотребство, отвратила взгляд свой от мира, и был холод, и вода стала твёрдой, и люди бедствовали и умирали от голода. Тогда они решили, что в пятнадцать лет дети должны покидать своих родителей и жить отдельно, чтобы красота их и молодость не лишали стариков ума.

И всё стало как раньше.

– Рунка, ты идёшь?

Тируна подняла голову. Шанук, украсив волосы ярким пером, придирчиво разглядывала своё отражение. Зеркалом служили три отполированных до блеска каменных ножа, вбитых в поперечную балку стены.

– Куда?

– Ты что, забыла?! – Шанук оставила зеркало, развернулась к ней, уперев кулаки в бока. – Парни устраивают смотрины. Будут угощения и танцы. Потом, – она хихикнула, – потом, может быть, что-нибудь ещё. Бузой шепнул мне по секрету, что очень хотел бы тебя видеть. Он знает, что мы подруги, а сам подойти не решается.

Бузою, если честно, более подошла бы сама Шанук. Оба они были плотные, круглолицые, широкие в кости, только у Шанук плечи были поуже и волосы не чёрные, а светлые. Такие светлые, что, увидев её впервые, Тируна перепутала её с давнишней гадалкой. Сейчас, прожив вместе с Шанук год в женском доме, Тируна сама не понимала, как могла обмануться.

– Боится, что ли?

– Ага! – засмеялась Шанук. – Не понимаю, что он в тебе нашёл. Худая, носатая, груди почти нет.

– Возьми его себе, – пожала плечами Тируна.

– Не могу, – вздохнула Шанук, – он мой брат. Так ты идёшь?

– Не сразу, – сказала Тируна. – Но я приду, обещаю.

– Мы с Бузоем будем ждать!

Шанук чмокнула Тируну в макушку и выскочила наружу. Тируна с тоской посмотрела ей вслед. Как бы ей хотелось быть такой же весёлой, такой простой и уверенной в том, как надо поступать! Проклятая гадалка испортила её юность, заставила мечтать о несбыточном. Бузой – хороший парень, сильный, умный, добрый. Нежный, наверное – настолько, насколько парни умеют быть нежными. Папа был – и остаётся – самым лучшим, и, будь её воля, она ни за что не покинула бы родительский дом! Но обычаи мудры. Именно поэтому детям и нельзя оставаться дома после пятнадцатилетия. Отцы забывают, что они отцы, и начинают видеть в дочерях женщин. Её папа не такой, но разве ей, Тируне, спорить с обычаем?

Бузой... Ей уже шестнадцать, ещё немного, и мужа ей не найти. Неужели гадалка солгала? Сейчас это не так важно. Гадание гаданием, но ей пора подумать о будущем.

Тируна прутиком выкатила из очага уголёк, подхватила и перенесла, перекидывая из ладони в ладонь, к низенькому столику из бамбука. Там ожидала гранитная плошка с маслом. Тируна утопила уголёк в масле и растолкла каменным пестиком. Когда масло превратилась в чёрную пасту, Тируна зачерпнула её пальцем и густо зачернила брови. Разве она не красавица? Ты не торопишься, жених из моря. Ты рискуешь остаться без жены...

Чтобы из женского дома добраться до мужского, Тируне пришлось пройти сквозь деревню. Солнце село, шумел прибой, и Тируна порадовалась, что не забыла тёплую накидку.

Костёр, не маленький и не большой, а в самый раз, горел на площадке перед открытой верандой. Парни расставили столы, разложили угощение: фрукты, тонкие полоски вяленого тайпанга, пальмовое пиво. Приятели Бузоя, Манут, сын старосты Кулар и Леро, стояли рядом, бок о бок, словно прятали что-то позади себя. Манут уставился в одну точку, мимо Тируны, лицо было неподвижно как камень, двигались только глаза, скакали, как песчаные блошки. Кулар крутил головой, губы его кривились и дрожали, словно он с трудом удерживался от слов. Леро чуть не подпрыгивал на месте, и Кулар крепко обнял его за плечи. Девушки загадочно улыбались, а самая младшая, пятнадцатилетняя Увина, смущённо хихикала.

Чего такого особенного они ждали?

– Тируна, Рунка пришла! – закричали все хором, едва Тируна вошла в освещённый костром круг. Девушки захлопали в ладоши. Бузой, красный и смущённый, вышел из-за спин своих приятелей с большим подносом в руках. На нём лежали очищенный, нарезанный дольками ананас и плоды тору.

– Здравствуй... Тируна, – запинаясь, произнёс Бузой. – Я собирал... это сам. Это всё для тебя.

Все смолкли. Несмотря на ветер с океана, Тируне стало жарко. Тору не предлагали просто так. Отец жениха дарил их невесте на свадьбе. Любовники обменивались ими в знак того, что страсть не угасла. Считалось, что плоды тору усиливают любовный пыл.

Бузой делал ей предложение. Не было сватов, но были свидетели. Не было рядом родителей, но были друзья, братья, сёстры.

Что делать? Взять поднос – значит согласиться. Отказаться – обидеть Бузоя, быть может, навсегда. Но... она ещё не готова! Она не решила!

Тируна наклонилась к парню, прошептала ему в ухо:

– Ты очень хороший, Бузой... Не торопи меня, – и громко объявила: – Угощайтесь, это всё для вас!

После чего взяла кусочек ананаса и отошла к огню.

Молодежь, притихшая в ожидании, зашушукалась. Кто-то неуверенно засмеялся.

– Можно, я буду первая? – вскочила Шанук, взяла с подноса зелёный, похожий на недозрелый виноград плодик, бросила в рот – и тут же шутливо скривилась: – Ой, какая кислятина!

Напряжение исчезло, как и не было его. Если плоды тору предлагал Бузой, то Шанук не могла стать его женой, ведь она его сестра. Если же их предложила уже Тируна, то разве могла Шанук стать её мужем? Жаль, что сватовство не состоялось, зато можно отдыхать и веселиться!

Они стали веселиться. Есть, пить, прыгать через костёр, а потом как-то само собой случилось, что все разбились на парочки и пропали, и возле догорающих углей остались только Тируна и расстроенный Бузой.

– Ты сказала «не торопи», – глядя на танцующие среди пепла голубые огоньки, внезапно произнёс Бузой. – Когда ты надумаешь? Сколько мне ждать?

Тируна подняла взгляд: он смотрел на неё прямо, не отводя глаз. Его вопрос нельзя было обойти или превратить в шутку. На него следовало ответить сейчас.

– Я...

Она осеклась, потому что не знала, что сказать. Как объяснить, что мужа ей должно дать море? Пауза длилась, Тируна мяла в руках полу юбки, а Бузой ждал её ответа как самых главных слов в жизни. Потом безумная мысль пришла Тируне в голову. Море? Да, пусть решит море!

– Завтра, – выдохнула она. – Мы будем ловить тайпангов. Каждый нырнёт по одному разу. Если ты поймаешь больше меня, то я стану твоей женой.

– Ты смеёшься надо мной, – насупился Бузой. – Завтра праздник, день огненной Птицы Ра, завтра нельзя заготавливать тайпангов!

– Ты что, какая заготовка? Нырнём по разу, себе оставим только для еды, остальных отпустим! Огненная Птица Ра не обидится, ловить для еды можно всегда.

Бузой задумался. В словах Тируны был смысл, тайпанга лучше есть совсем свежим, только что выловленным. Свежий тайпанг – самое вкусное лакомство, а какой же праздник без лакомств?

– Ладно, – сказал он. – Мы ловим тайпангов, считаем их, и если я поймаю больше, то ты становишься моей женой. А если нет?

– Тогда ты оставишь меня в покое и забудешь даже думать обо мне!

– Хорошо, – Бузой расплылся в улыбке, добавил торжествующе: – Пусть будет так. Завтра я наловлю тайпангов больше, чем ты, и ты станешь моей женой.

– Только у меня есть условие! – торопливо добавила Тируна.

– Любое условие, – махнул рукой Бузой. – Не может быть, чтобы я поймал меньше. Ты просто решила меня немножко помучить. Ладно, я переживу.

– У меня условие, – повторила Тируна. – Я сама выберу место для ловли.

– Хорошо, – сказал Бузой. – Ты сама выберешь место. Скажи родителям – пусть готовятся к свадьбе. Не думай о лодке, лодку, так и быть, я беру на себя.

Наутро на песчаной косе в заливчике, где они договорились встретиться, Тируна с удивлением увидела две лодки. В одной ждал её Бузой, а во второй сидели Манут и Кулар.

– Зачем они здесь? Боишься, что не справишься со мной один? – недовольно спросила Тируна.

Бузой вспыхнул:

– Думай, что говоришь!.. – начал он, привставая. – Они здесь, между прочим, не просто так! А ты… ты… Подожди, вот стану я твоим мужем, тогда научу, что можно, а что нельзя!

– Научил один такой! – фыркнула девушка.

– Не кипятись, Тируна, – сказал Манут. – Мы свидетели. Всё запомним и расскажем, как было. Кулар взял у отца Знак правды.

– Пусть накажет меня Птица Ра, если я совру, – добавил Кулар и поднял над головой бронзовую фигурку птицы с распростёртыми крыльями.

– Не утопи его только, – буркнул Бузой.

– Не бойся, – ответил Кулар. – Вот.

Знак правды был привязан к его запястью крепкой пальмовой верёвкой.

– Это будет справедливо? – спросил Манут.

– Это будет справедливо, – согласилась Тируна.

Забравшись в лодку, она уселась напротив Бузоя, и тот оттолкнул лодку от берега.

– Говори место.

– Плывём к Птичьему Двору, – сказала Тируна.

Бузой сделал круглые глаза, но ничего не сказал. Было отчего удивляться: Птичьим Двором называли россыпь скал в получасе пути от Матушки – будто куры сбежались к хозяйке, вышедшей из дома с корзиной проса. Там никто не жил, кроме морских птиц, отчего над островками в любой ясный день висел неумолчный гвалт. А ещё возле Птичьего Двора располагалась отмель, где издавна ловили тайпангов. Здесь встречались ныряльщики с Матушки и Отца, сюда плавали ловцы с Сестры и Братишки, и всегда обходилось без ссор. Бузой не зря считался одним из лучших ныряльщиков. Он знал тайпанговую отмель как самого себя и никогда не оставался без добычи.

Бузой стащил через голову рубаху и взялся за весло. Лодка птицей полетела вперёд. Канаты мышц набухли на руках Бузоя, солнце золотом облило торс. В груди у Тируны родился холодный огонь, провалился в живот и ниже. Бузой… Как он хорош! Может, зря она всё это затеяла? И гадалка… Наверное, она сказала правду. Это Тируна неправильно её поняла. Разве не море даёт ей Бузоя? Лучшего ныряльщика, лучшего ловца тайпангов. А как он управляется с веслом! Может ли найтись кто-то, кто подходит лучше?

Неожиданно, не переставая грести, Бузой запел. Про огненную Птицу Ра, которая смотрит на него с неба и видит, какой он сильный и удачливый. Про то, как он возьмёт в жёны не очень умную, но хорошую девушку Тируну. Про то, что ум женщине ни к чему, за женщину думает муж, а женщина должна следить за домом и рожать детей. Пел он и про то, что Тируна родит ему много детей, и Птица Ра возрадуется, а Небесный Кот обойдёт стороной их дом, и будут они жить долго и счастливо.

Бузой пел и грёб, грёб и пел, и дыхание его не пресекалось, и голос лился ровно и уверенно. Как он хорош!..

Птичий Двор быстро приближался. Скоро ровная голубизна под лодкой посветлела. Бузой поднял весло, и лодка замерла, медленно приподнимаясь и опускаясь на пологой волне. Капли с лопасти морщили зеркало воды, но не мешали видеть тайпангов, усеявших близкое дно.

Очарование песни пропало, Тируна очнулась. Сзади, тяжело дыша и отплёвываясь, подгребали Манут с Куларом.

– Здоров ты грести, вдвоём не угнаться… – Манут глотнул воды из баклажки, спросил Бузоя, не закрывая пробкой: – Будешь?

– Не надо, – ответил Бузой. – В деревне праздник, давайте скорее. Кто первым нырять будет? Ты, Тируна? Я?

– Рано нырять, – ехидно улыбнулась Тируна. – Нам к Синему Глазу.

– Что?! – побледнел Бузой. – Ты… Ты сама… Сама сказала плыть к Птичьему Двору!

– Отсюда до Глаза две минуты, – сказала Тируна. – Если от Матушки плыть к Синему Глазу, Птичьего Двора никак не минуешь. Ты что, – она прищурилась, – испугался?!

– Это нечестно! – закричал Бузой. – Там очень глубоко, нельзя туда нырять! Как оттуда достать тайпанга? А-а-а… я понял, – он встал, показал на Тируну пальцем, оглянулся на приятелей. – Запоминайте, свидетели! Она жульничает! В Синем Глазе нельзя ничего поймать, мы ничего и не поймаем, оба! Значит, я не смогу поймать больше неё… Так нечестно, нечестно!..

Бузой бесновался, а Тируне стало легко и спокойно. Как могла она подумать, что именно Бузоя предложит ей море? Оказывается, он боится моря, боится глубины. Он сдался, и Птица Ра этому свидетель! Не обманула гадалка, и значит, она неизбежно встретит того человека, которого любит, ещё не узнав.

Ещё из этого следовало, что она не может проиграть.

– Вы тоже считаете, что так нечестно? – обернулась Тируна в сторону лодки с Манутом и Куларом.

– Ну, – замялся Манут, – ты понимаешь… ведь когда не поймали оба… то никто не поймал больше. Разве не так?

Кулар промолчал. Он сидел, уткнувшись взглядом в Знак правды. Тируна решила, что это хороший признак. Должен же из троих хоть один быть сильным и снисходительным, истинным мужчиной?

– Хорошо, – улыбаясь, сказала она. – Мы с Бузоем поспорили, он согласился. Теперь вы считаете, что уговор можно поменять? Будь по-вашему.

Она выпрямилась, протянула руки к солнцу:

– Огненная Птица Ра свидетель. Я обещаю стать женой Бузоя, даже если мы добудем одинаково тайпангов! Это справедливо?

– Это справедливо, – кивнул Манут.

– Это справедливо, – приосанился Бузой.

– Ты сказала… – подняв Знак правды перед собой, пробормотал Кулар.

Бузой вновь заработал веслом. Отмель под днищем лодки полетела назад. Чем дальше они уплывали от середины отмели, тем меньше становилось на дне тайпангов и скоро совсем не осталось. Затем песчаная белизна оборвалась, сменилась густой синевой Глаза.

– Хватит! – остановила Бузоя Тируна. – Сдай немного назад.

– Моя будущая жена боится глубины, – сварливо произнёс Бузой, но послушался. Отплыл чуть назад, поднял со дна лодки якорь и перевалил его за борт. Пыля, побежала через борт якорная верёвка. Хватило бы длины… Когда от толстой бухты осталось два витка, якорь достиг дна. Всё-таки они остановились совсем недалеко от отмели!

– Да, там холодно, – сказала Тируна. – Не люблю холодную воду.

– Кто ж её любит… – произнёс Бузой. – Я пойду первым.

Облако закрыло солнце. Потемнело, подул свежий ветерок. Бузой поёжился и принялся стаскивать штаны. Тируна отвернулась. Неинтересен ей Бузой, он никогда не станет её мужем.

Раздался всплеск. Лодка качнулась из стороны в сторону и выправилась. Тируна посмотрела через борт вниз: перебирая руками, Бузой уходил в синюю тьму, за ним хвостом вилась пустая сеть для добычи. На миг стало страшно. Никто и никогда не нырял на дно Синего Глаза, но ведь всё когда-то случается впервые? Вдруг сегодня как раз тот день, и Бузой донырнёт? С Бузоя станется, не зря он лучший ловец.

Потянулось время. Тируна глубоко дышала и посматривала на верёвку. Та не шевелилась, значит, Бузой за неё уже не держался. Что он делает сейчас? Если бы они остановились на отмели, Бузой давно бы уже всплыл. Он что, не понимает, что надо возвращаться?! Человеку нельзя так долго быть на глубине!

Манут с Куларом тоже забеспокоились. Кулар перегнулся через борт, опустил голову в воду. Тируна удивилась: что он хочет там увидеть? Человек не рыба, уже в пяти шагах перед глазами всё расплывается.

Кулар с шумом разогнулся, выдохнул, сказал улыбаясь:

– Поднимается. Скоро будет тут!

И правда, Тируна и сама уже видела, как, дрожа, всплывает из глубины воздушный пузырь. Вот он достиг поверхности, рассыпался брызгами, а следом за ним над водой появилась и голова Бузоя.

Бузой втянул со всхлипом воздух, глотая слоги, просипел:

– Никогда… я ни… когда…

Он ухватился руками за борт, повис, откинувшись назад, закрыв глаза и тяжело дыша. Сеть на его поясе была пуста.

Отдышавшись, Бузой подтянулся, перевалился через борт лодки; лодка качнулась, зачерпнула воды. Тируна взяла было плошку – вычерпывать, но отложила. Не до того, да и воды чуть, на донышке.

Манут подогнал свою лодку ближе, стал борт о борт:

– Ты как? Что там?

– Холод... но, – ответил Бузой, едва шевеля посиневшими губами.

– Он ничего не принёс, – сказала Тируна. – Запомнили, свидетели?

– Запомнили, – Манут посмотрел на неё с удивлением. – И не мог принести, здесь ничего нет.

Кулар молча показал Знак правды.

– Моя очередь, – сказала Тируна.

– Может, не стоит? – начал Манут. – Понятно же, если Бузой ничего не добыл, то тебе и мучиться не стоит. Ты гордая, вдруг утонешь... Давай мы всем скажем, что ты ныряла, но ничего не поймала. Правда, Кулар?

Кулар, не поднимая глаз, кивнул.

– Ну уж нет! – заявила Тируна. – Не будет по-вашему. Я ныряю.

Сказала – и выкинула из головы и свидетелей, и незадачливого Бузоя. Не торопясь стащила через голову накидку, сняла нагрудную повязку. Развязала пояс юбки. Отметила между делом, как пожирает её глазами Бузой. Смотрит, точно как Небесный Кот на мир! Смотри, да только ничего тебе не достанется.

Протянула требовательно руку, и Манут вложил в неё мокрую сетку. Повязала её на талию, перекинула ноги через борт, сделала последний глубокий вдох – и нырнула.

Здесь, у прогретой солнцем поверхности, было тепло. Чем глубже, тем будет холодней, но ей не нужно на глубину. Даже если там и есть тайпанги, то их не достать. Ни ей, ни Бузою, никому...

По той же якорной верёвке Тируна поползла вниз. Вода сдавила грудь, похолодало. Тируна оглянулась: далёкая лодка расплылась в приглушённом глубиной солнечном сиянии. Пора. Тируна бросила верёвку и поплыла к недалёкому обрыву.

Нужное место когда-то показала ей мать, а той – бабушка. Сверху стена здесь кажется ровной, на самом деле она рассечена множеством щелей, которые видны только снизу. Некоторые из них достаточно широкие, чтобы в них протиснуться. Взрослый мужчина обдерёт бока и застрянет, зато у девушки всё получится легко.

Ей повезло, она с ходу попала на нужное место. Тируна ухватилась за острую каменную кромку расщелины и скользнула внутрь, в небольшую пещеру. Здесь было довольно светло, солнечные лучи проникали сверху. На бугристых стенах сидели во множестве рачки и губки, песчаное дно усеивали обломки кораллов. Между них развалились толстые, похожие на серых морщинистых червей тайпанги. Тируна схватила самого большого из тех, до которых могла дотянуться, сунула в сеть и поспешила наружу.

С силой оттолкнувшись от стены, Тируна устремилась наверх, к свету. Сердце стучало всё громче, лёгкие горели огнём. Всё сильнее хотелось вдохнуть, хотелось бить руками и ногами, чтобы быстрее оказаться на поверхности, но Тируна знала – это погибель. Тонет не тот, кто глубоко ныряет, тонет тот, кто торопится всплыть, – так учил её отец. Тируна выпустила изо рта воздушный пузырь и поплыла вслед за ним.

Через долгие полминуты она уже дышала невыносимо вкусным воздухом. Спасибо, огненная Птица Ра, что не дала утонуть.

С плеском рядом с нею вошло в воду весло Бузоя. Через миг с другой стороны остановился Манут и тоже подал ей весло. Ни слова не говоря, Тируна подняла на вытянутой руке сетку с тайпангом. Победила!

Пока забиралась в лодку, пока одевалась, Бузой смотрел на неё большими круглыми глазами, и не было в его взгляде ни любования, ни вожделения.

– Как?! – выдавил он наконец из себя. – Откуда ты его взяла? Откуда она его взяла, свидетели? – обернулся он на Манута с Куларом. – Клянусь, внизу нет ничего!

– Прости, Бузой, но ты проиграл, – сказал Манут, а Кулар показал Знак правды.

– Она обманщица! – закричал, чуть не плача, Бузой. – Она всё подстроила! Она заранее спрятала этого тайпанга!

– Где? – удивился Манут. – Это твоя лодка.

– В море!

Тируна не выдержала и фыркнула. Разве можно спрятать тайпанга в море?

– Вы сговаривались вчера вечером, – неожиданно заговорил Кулар. – Ты думаешь, Тируна спрятала тайпанга в море? Когда она это сделала? Ночью?

– Я не знаю, – потерянно ответил Бузой. – Не знаю…

Пока возвращались, он молчал и горько кривил губы. И только когда лодка коснулась песка, сказал, глядя мимо Тируны:

– Не знаю, как и зачем ты это сделала. Дура ты, дура тощая. Никто тебя в жены не возьмёт.

Тайпанг шевелился в сетке на поясе, его слизь сочилась сквозь юбку, стекала на ногу, а с неё на песок. Тируна стояла, глядя вслед уплывающей лодке, и не было в её душе ни радости, ни гордости, а только холодная, как тайпангова слизь, пустота.

Глава 3. Дары моря

Огненная Птица Ра вечна и не знает, что такое смерть. В один день она увидела, что тварей земных и морских в Мире стало меньше, чем вчера, а назавтра – меньше, чем сегодня. Даже люди почти исчезли, хотя они и завелись сами по себе, от сырости. Только тайпангов оказалось больше, чем раньше.

Тогда огненная Птица Ра собрала всех живущих и растущих в Мире и разделила их на два пола – мужской и женский. Чтобы плодились и размножались, и чтобы в жизни их появилась цель: найти половинку и оставить потомство. И стали размножаться и рыбы морские, и птицы небесные, и пресмыкающиеся гады, и мелочь, которых не увидишь даже её единственным глазом. И жизнь потекла своим чередом, и число тварей умножилось.

Людям же, хотя они и завелись сами по себе, от сырости, показалось этого мало, и тогда огненная Птица Ра придумала им Любовь.

Тайпанги остались такими, как и прежде. Они ничего не знают и никого не ищут, но число их не убавляется, хотя их едят все, кто больше, да и те, кто меньше, тоже не отстают. Почему так, не знает сама огненная Птица Ра, но надеется узнать, потому что она вечна и не знает Смерти.

Прошло два месяца, глаза Небесного Кота поменялись местами. Бузой утешился с другой девушкой и забыл про Тируну. Потом вышла замуж Шанук и покинула женский дом. Время не стояло на месте. Юноши и девушки сходились и рожали детей, скоро и Увина нашла себе пару, и только Тируна оставалась одна. Мать при встрече плакала, а отец хмурился, и Тируна вовсе перестала ходить к родителям в гости.

Девчушки, которых она раньше и не замечала, подрастали и приходили в женский дом, чтобы скоро покинуть его и завести собственную семью.

Море молчало.

Как для всякой одиночки, главным занятием Тируны стали тайпанги. Она изучила мель у Птичьего Двора до самого последнего камушка, излазила на нём каждый бугор, ощупала каждую яму. Теперь, захоти Бузой поспорить, кто лучший ловец, Тируна спокойно приняла бы вызов. Но Бузою теперь не до неё, как и ей не до Бузоя.

Гадалка не могла солгать, море обязательно даст ей мужа, надо только дождаться. Море неторопливо, ему некуда спешить, и Тируна тоже набралась терпения. Но, Птица и Кот, как утомили её смешки и завистливые взгляды юных товарок, с которыми приходилось делить лодку!

...Мастер Вапиди отложил драгоценное долото и обернулся.

– Не смотри так... – проворчал он. – Дыру мне в спине просверлишь. Зачем ты пришла? Я уже стар, я не гожусь тебе в мужья.

– Мужа даст мне море, – с улыбкой ответила Тируна.

– Море только отнимает!

– Думай как хочешь, мастер, – сказала Тируна. – Я не приглашаю тебя в мужья.

– Тогда зачем ты пришла, Тируна-одиночка? Тируна-перестарок, над которой смеются даже девчонки, испачкавшие одежду в первый раз?

Тируна пошарила за спиной, напряглась, выставила перед Вапиди тюк вяленого тайпанга. Большой тюк, чуть не по пояс высотой.

– Что это? – прищурился мастер Вапиди.

– Это плата, – сказала Тируна. – Сделай мне лодку, мастер Вапиди. Такую, чтобы одной плавать.

– Зачем тебе лодка?

– Чтобы не смеялись в лицо, мастер Вапиди, – соврала Тируна.

Или не соврала, зачем обманывать саму себя? Просто не сказала всей правды. К смеху мелюзги можно привыкнуть, но что если море предложит ей мужа, а её не будет рядом? Если она заснёт на циновке в женском доме, заснёт крепко и не проснётся вовремя? Море непременно даст ей мужа, гадалка не могла солгать, но морю надо помочь, надо быть готовой встретить того, кого даст море.

Острым ножом мастер Вапиди отсёк кусочек вяленого тайпанга, кинул в рот, прожевал...

– Хорошо, – сказал он. – Сначала я хотел тебя прогнать, но... это хорошо, это стоит лодки. Заноси плату в дом, а я пока посмотрю, чем могу тебе помочь.

Тируна взвалила тюк на плечи, поднялась по лесенке на помост. Ступеньки скрипели, жерди лестницы, не рассчитанные на такой вес, гнулись. Того и гляди сломаются, испугалась Тируна. То-то будет ей тогда лодка! Она замерла, не решаясь двинуться дальше.

– Не бойся, Тируна-одиночка, – раздался снизу голос Вапиди. – И не такие наверх поднимались.

Он мелко рассмеялся, потом сказал:

– Вот твоя лодка.

Тируна забыла про страх. Свалила тюк у входа и мигом спустилась к старому мастеру.

Лодка лежала на двух камнях днищем кверху. Не очень длинная, в два её роста. В полутора шагах вдоль борта закреплена толстая бамбуковая балка-балансир. Сквозь днище, набранное, как чешуя, из тонких дощечек, светится песок.

– Она пока не готова? – почему-то шёпотом спросила Тируна.

– Она почти готова! – рассмеялся мастер Вапиди. – Приходи, когда глаза Небесного Кота встанут по разные стороны неба, и сможешь её забрать.

Тируна осторожно потрогала днище. Дощечки были гладкие, будто полированные. Как зеркало-ножи в стене женского дома.

– Я промажу их смолой, и внутрь не попадёт и капли воды, – сказал мастер Вапиди. – Не бойся, это будет скоро.

– Я не боюсь, мастер, – ответила Тируна.

У неё будет своя лодка. Она станет ещё ближе к морю, которое даст ей мужа!

…С утра подул тёплый ветер с моря, принёс тяжёлые, беременные водой тучи. Косые плети дождя хлестали море возле Птичьего Двора, и тайпанги попрятались. Напрасно ныряли мальчишки, напрасно без устали вычерпывали воду девчонки.

– Возвращаемся, не выйдет сегодня лова! – закричал старшой ловцов, восемнадцатилетний Сутти. Пробормотал себе под нос, чтобы никто не услышал: – Только лодки потопим...

Стайка лодчонок с привязанными к ним плотиками разом снялась с якоря и отправилась к Матушке. Тируна осталась одна. Что ей молодой Сутти и его приказы, если сам староста Маваи признал её как лучшую добытчицу, почти как равную. Морщился, бранился: «Не дело девке одной жить, самой за себя решать», – но и всё. Кто привозит с моря больше всех? Тируна. У кого самые большие, самые жирные тайпанги? У Тируны. Значит, так тому и быть.

Когда команда Сутти скрылась за пеленой дождя, Тируна погнала лодку к Синему Глазу. В памятном месте бросила якорь на край отмели, рядом с обрывом, и нырнула. В подводных пещерах царила полутьма. Дождь распугал тайпангов и здесь, и до сумерек Тируна смогла добыть всего несколько штук. Плыть назад без добычи не хотелось. Что ей делать? Сидеть в женском доме и слушать глупые разговоры? Соседки младше её на два, три, а самые младшие и на четыре года. Что умного они могут сказать? Ещё меньше ей хотелось оказаться сейчас в гостях у родителей. Разговоры будут те же – о женихах, но от матери и отца не отмахнёшься, и придётся внимать, кивать и поддакивать, чтобы потом снова отказаться и уйти. Лучше уж не приходить...

Поблизости вставал из океана один из многочисленных островков Птичьего Двора. Тируна знала на нём несколько мест, где скалы пологи и можно причалить.

Подойдя к островку с наветренной стороны, Тируна выбралась на камни, взвалила лодку на плечо и поднялась выше по склону. Среди камней там был ровный пятачок, которого не достигала большая вода.

Люди останавливались здесь издавна. Когда она набрела на это место в первый раз, кострище уже чернело закопчённой галькой, а вокруг него лежали обожжённые камни, образуя подобие очага.

Тируна укрепила лодку между двух деревьев и стала готовиться к ночлегу. К счастью, дождь обошёл остров стороной, и Тируна смогла набрать сухих сучьев для костра и развести огонь. Затем вернулась к воде и разделала пойманных тайпангов. Внутренности бросила в волны. Через минуту там закипело сражение: мелкая живность, что жила среди камней, собралась пожирать дармовое угощение.

– Плохо быть вкусным, – пробормотала Тируна. Тем временем, привлечённые суетой и шумом, подтянулись более крупные существа и быстро пожрали пожирателей. – И слабым.

Не хотелось быть слабой. Да, сейчас она сама себе хозяйка, но не будет же так вечно? Женщина не может без мужчины, и где он – муж, обещанный гадалкой? Хотела бы она быть как та гадалка: всегда решать самой, ни от кого не зависеть, а чтобы, наоборот, другие зависели от неё! И староста ей не указ, и, наверное, даже Морские…

На миг стало нестерпимо жалко себя, но Тируна задавила слёзы. Вдруг прямо сейчас появится Он, и что он про неё подумает?

Вернувшись к костру, Тируна насадила мясо на прутики и положила на камни ближе к углям. Тайпанга не стоит долго печь, лучше оставить слегка сырым, так вкуснее. Зашипел сок. Тируна проглотила слюну: скорее бы!..Со стороны моря раздался шум шагов. Кто это? Тируна обернулась: из-за валунов вышел молодой мужчина. Одной рукой он придерживал на плече лодку, вторую выставил открытой ладонью вперёд.

– Я Гаор с Сестры. Разреши сесть к твоему огню?

Он повёл носом, скривил страдальческую гримасу.

– Что ты делаешь?! Сгорит!

– А? – Тируна пришла в себя, кинулась к костру.

Поздно. Тайпанги весело пылали, коробясь от жара. Прощай, ужин!

– Ты не мог явиться немножко позже? – обернулась она к Гаору. – Потом, когда я их уберу? Что я теперь... мы теперь будем есть? – вздохнула, ведь долг вежливости никто не отменял. – Я Тируна с Матушки. Присядь к моему огню...

Гаор не стал чиниться. Поставил свою лодку рядом с Тируновой, сел, протянул руки над углями.

– Я видел тебя раньше, Тируна с Матушки, – сказал он. – Там, – он мотнул головой, – на отмели. Ты здорово ныряешь.

– Ага.

Неужели это и есть Тот человек? Худощавый, не очень высокий, лишь чуточку выше её, волосы чёрные, прямые. Только глаза... была в них какая-то спокойная сила, надёжность, что ли? Хотя нагляделась она глаз, ничего они не значат.

– Ты не беспокойся, – по-своему истолковал её размышления Гаор. – У меня тоже тайпанги есть. Сейчас испечём!

Он вынул из лодки корзинку с двумя крупными тайпангами, подмигнул Тируне и скрылся между камней.

Девушка помотала головой. В нём точно что-то было, в этом Гаоре. Что? Она убирала с гальки горелое мясо и думала, думала. Что он сделал не так? Почему он не похож на других её знакомых?

Вернулся Гаор. Он не только порезал мясо, но и прихватил с собой большую и плоскую как блин гальку, объяснил:

– На ней будем печь. Проще будет убрать, если что.

Тируна сидела, обхватив руками согнутые колени и положив на них подбородок, и следила за «неправильным» Гаором. Вооружившись палочкой, тот ловко переворачивал и менял местами куски, чтобы ни один не подгорел или не остался сырым. Выбрал самый большой, наколол на щепку, протянул Тируне:

– Проверь, готово ли?

Тируна взяла, откусила…

– Вкх-у-усно! – пробормотала, перекатывая языком горячий кусок.

Гаор кивнул, тоже начал есть.

С тайпангами расправились быстро. Гаор молча взял остывающую гальку, ушёл к морю. Мыть, догадалась Тируна. Это удивило. Почему он сам отправился к морю? Почему не сказал ей, ведь это женское дело? А ещё Гаор так и не спросил её о возрасте. Странный человек, и в самом деле – неправильный.

Вернулся Гаор и завёл обычный среди ловцов разговор: о том, где легче ловить тайпангов, у Большого Камня или вокруг Коралловой Рощи? Какой смолой лучше промазывать днище, дерева Бу или хлебной пальмы? Стоит ли дополнительно солить тайпанга перед вялением или нет? И ещё о многих вещах, каждая из которых была важна сама по себе, но не имела значения сейчас и здесь.

Тируна отвечала, если слова Гаора требовали ответа, и лениво спорила, если они предполагали спор, но не могла понять, почему она ему настолько неинтересна? Он холостой, она незамужняя, он должен спросить, сколько ей лет!

Совсем стемнело. Костёр догорал, от углей веяло теплом. Гаор поднялся, сказал:

– Спасибо за огонь и разговор, Тируна с Матушки. Прости, поздно уже. Я буду спать.

После забрался под свою лодку, повозился и затих. Тируна, завернувшись в накидку, легла возле умирающего огня и долго лежала, глядя в небо. Кот голубым глазом посматривал на неё сквозь разрывы облаков. Жаль, думала Тируна, Гаор не Тот человек. Он интересный и необычный. Он с другого острова, Тируна была бы не прочь сплавать к нему домой. Познакомиться с его родителями и друзьями. Они хоть и соседи, но всё равно новые люди.

Кот спрыгнул с чёрного неба, сел рядом.

«Не надейся попусту, – сказал он. – Ты перестарок, ты ему не нужна».

«Всё ты врёшь, – ответила Коту Тируна. – Ты всегда врёшь, тебе нельзя верить».

«Верить нельзя мужчинам, – оскалился Кот. – Все мужчины одинаковые, всем нужно одно и то же. А этот, он даже не обратил на тебя внимания. Ты перестарок, перестарок…»

Зрачок Кота расширился и проглотил и небо, и остров, и шум ветра в кронах деревьев, и Тируну. Её закрутило, понесло среди звёзд. Пыльный хвост Кота приблизился, хлестнул её по глазам, и Тируна проснулась.

Села, очистила лицо от сухой лиственной трухи, что нападала сверху, огляделась по сторонам – и не увидела ни Гаора, ни его лодки. Он ушёл ночью, тайно, не попрощавшись. Прав оказался Небесный Кот, Кот его раздери!

Подойдя к лодке, Тируна увидела под нею свёрток из широкого древесного листа. К нему успели протоптать дорожку мелкие рыжие муравьи. Тируна развернула лист и обнаружила внутри почти целого печёного тайпанга. Это её смутило. Когда Гаор его припрятал, почему она этого не заметила, и, главное, зачем он это сделал?

Живот напомнил, что она голодна. Тируна выбросила бесплодные вопросы из головы и с аппетитом съела неожиданный подарок.

Спуская лодку на воду, она уже забыла про Гаора.

***

Сегодня Тируна была у Синего Глаза с рассветом. Отец дождался её вчера у женского дома, сказал, что мама болеет, просил выбрать время и зайти. Тируна смутилась. Занятая собственными переживаниями, она совсем забыла о родных! Она расплакалась на отцовом плече и пообещала быть.

Солнце ещё не нагрело воздух, от холода стучали зубы. Чтобы не замёрзнуть, Тируна поспешила раздеться и залезть в воду. В море, конечно, было теплее.

Вдоль края обрыва её ждало множество пещерок, а в них – жирные тайпанги. Вода и небо, волны и песок слились перед её глазами в серую мешанину. Она всплывала и погружалась, всплывала и погружалась, и шарила, шарила перед собой руками, иногда даже не открывая глаз. Вскорости Тируна с лихвой выполнила дневной урок и теперь ловила уже для себя и для того, чтобы угостить родных. Тайпанги вяло шевелились в луже на дне лодки, пытались уползти, забиться в щели, спрятаться от сухости и жары. В полдень Тируна решила: хватит! Сейчас она нырнёт последний раз, и на этом всё, пока добыча не начала портиться.

Пещерка, которую она себе наметила, располагалась чуть глубже прочих. Пришлось нырять с камнем, приготовленным как раз ради такого случая.

На поверхности и там, где отмель обрывалась в глубину, вода почти не охлаждала разгорячённое тело. Глубже стало прохладнее, Тируна отпустила камень, развернулась к стене, скользнула в бугристую дыру входа… и сразу замерла, не в силах поверить удаче!

На груду коралловых обломков кто-то словно бросил алую тряпку. Края тряпки шевелились как бахрома, верх морщила медленная волна.

Красный!

Красный тайпанг встречается куда реже обычного, он покрыт ядовитыми иглами, и если неудачно взять его в руки, можно сильно обжечься. На коже вспухают болезненные волдыри, потом они лопаются, и на их месте возникают язвы. Лечить их трудно, они долго не проходят, а когда, наконец, заживают, то оставляют после себя уродливые рубцы. Зато Морские ценят эту тварь чуть не в сотню раз дороже. И пусть с Морскими торгует только староста, и пусть половина выручки достанется деревне, но даже одного красного тайпанга хватит, чтобы целый год жить на вырученный пиус.

Сеть с пояса долой... Сложить вдвое, нет, лучше вчетверо!.. Красный что-то почуял, бахрома посинела, потом почернела, тайпанг ощетинился длинными жёлтыми иглами и пополз назад, но Тируна была уже рядом. Подсунула руку сзади, под мягкое брюхо, сеть опустила сверху, завернула края – резко перевернула! Красный повис в сетке, как в люльке, белым брюхом вверх.

Поймала, поймала! Тируна чудом удержалась, чтобы не закричать от радости. Снова развернулась... и не увидела дыры-выхода! Раз, и второй, и третий она ощупывала стену свободной рукой, и везде встречала только камень и только склизкую бороду из водорослей. Воздух в лёгких кончался, время уходило, и Тируна отпрянула от стены и поплыла вверх, откуда в пещеру проникал неверный дневной свет. Там, где свет, должна быть дыра. Там, где дыра, есть выход, спасение.

Тируна плыла вверх и понимала, что не успевает и что скоро она не успеет вообще ничего! А потом всё кончится...

А вот и дыра. Щель в потолке пещеры, достаточно широкая для света и ужасно, невозможно узкая для человека! Перед глазами повисли уже красно-белые тени. Тируна рванула вверх из последних сил, больно ударилась грудью, попыталась протиснуться, помогая себе коленями и локтями... и застряла. И поняла, что сейчас не выдержит, вдохнёт воду, и согласилась с этим, и смирилась. Выпустила изо рта воздушный пузырь... В подступающей темноте успела заметить, как трескается камень, как появляется перед глазами чья-то рука...

Море рвануло в горящие лёгкие, и она утонула.

...Огненная Птица, как болит грудь... Тируна захотела вдохнуть и не смогла. Наверное, она застонала, или шевельнулась, или ещё как-то иначе показала, что жива, потому что чьи-то руки перевернули её лицом вниз и безжалостно ударили по спине. Царапая и обжигая, вода потекла наружу. Тируна вдохнула, наконец, и закашлялась, потом её вырвало всё той же водой. Это было и противно, и больно, но она радовалась боли, потому что где боль, там жизнь. Её опять перевернули, теперь бережно, даже ласково уложив на спину.

Тируна разлепила глаза, вокруг была только муть, и в мути этой что-то шевелилось, как тайпанг на песчаном дне. Потом муть рассеялась, и Тируна обнаружила себя в своей лодке. Балансир к балансиру качалась на волнах ещё одна лодка, а напротив Тируны сидел молодой мужчина. Он показался ей смутно знакомым, они встречались, но где и когда?

– Наконец ты очнулась, – страх на лице сменился нерешительной улыбкой. – Я так боялся не успеть!

– Ты... кхто? – выдавила из себя Тируна. Горло саднило, слова давались с трудом. – Что... произо... шло?

Внезапно она вспомнила. Гаор! Это Гаор!

– Ты едва не утонула, – уже без улыбки произнёс Гаор. – Наглоталась воды. Я вытащил тебя в последний миг.

– Наглоталась... – В памяти плавала такая же муть, как недавно перед глазами. – А почему?.. А, я... – Теперь Тируна вспомнила уже всё: и пещеру, и узкую дыру в потолке, через которую безуспешно пыталась пролезть, и огонь от холодной воды в лёгких. И Красного, которого она поймала...

– Где он? – Она рывком села, схватила Гаора за плечо. – Где Красный?!

– Никуда не делся твой Красный, – покачав головой, ответил Гаор. – Ты так в него вцепилась, что я при всём желании не мог его потерять. Ты чуть не умерла из-за своей жадности... Вместо того, чтобы сказать спасибо...

Он повернулся, вынул из-за спины спутанную сетку.

Хвалёный Красный приобрёл на воздухе скучный коричневый цвет, он пришибленно шевелился под сеткой, и из переднего, и из заднего отверстия сочилась желтоватая слизь.

– Спасибо, Гаор, – сказала Тируна. – Просто... было бы обидно...

Гаор снова заулыбался, и Тируна впервые увидела, насколько его улыбка красива! Почему она не поняла это раньше, ещё на острове?

– Ты вспомнила меня, Тируна, – не переставая улыбаться, сказал Гаор. – А я тебя не забывал с того самого дня. Я всегда старался быть рядом с тобой, вот и сегодня...

– Сегодня я была здесь одна! – не поверила Тируна – и прикусила язык. Будь она одна, как бы Гаор смог её спасти?

– Ты ловила так увлечённо, что не замечала ничего вокруг, – объяснил Гаор. – Зато и поймала много, ты молодец.

Тируна хотела сказать, что ничего и не молодец, что она всегда так, но решила не говорить. Вдруг он ловит меньше, вдруг он обидится? Ей почему-то очень не хотелось его обидеть, и вовсе не потому, что он только что спас ей жизнь.

– Я поделюсь с тобой Красным, – решила она. – Без тебя... он остался бы в море. Со мной вместе.

– Глупая... – сказал Гаор, и это звучало совсем не обидно, но ласково. – При чём тут Красный? Это твоя добыча. Я спас тебя... просто так. Как не спасти, если можешь?

Он замолчал и почему-то отвёл глаза.

– Ты такой сильный, – сказала Тируна только для того, чтобы молчание не длилось. – Как ты меня вынул оттуда? Разбил камни...

– Это было не трудно! – оживился Гаор. – Камни оказались такие хрупкие, вот...

В руках его появился плоский обломок. Наверное, такие камни слагали потолок пещеры.

– Видишь, он совсем тонкий, – показал Гаор. – Один сильный удар – и ты освободилась. Правда, пришлось тебя тащить!

Он засмеялся.

Тируна взяла обломок у него из рук. Странный, она никогда не видела таких камней. Тонкий, но не сланец, сланец она разбила бы и сама. Не гранит и не галька.

– Смотри, что это?

Излом камня блестел металлом. Тируна тронула пальцем, ойкнула:

– Колется! Это железо?

– Отнесёшь старосте, – сказал Гаор. – Пусть думает. Не просто так здесь железо.

– Отнеси ты, это твой камень, – удивилась Тируна.

– Нет.

– Почему?

– Потому что. Так... Я... до свиданья!

Гаор поднялся, ловко, не качнувшись, переступил во вторую лодку и поплыл прочь. Он грёб, встав на одно колено, и на нём была лишь набедренная повязка. Только сейчас Тируна обнаружила, что вся её одежда осталась в носу лодки, а сама она совсем голая. Тируна вспомнила, как Гаор на неё смотрел, и внутри стало тепло и радостно. И почему-то совсем не хотелось одеваться.

– Гаор! – привстав, крикнула она.

Гаор, который успел отплыть шагов на пятьдесят, остановил лодку и оглянулся.

– Сегодня, когда солнце коснётся моря, – прокричала Тируна, – приходи к женскому дому! Если будешь на Матушке и если захочешь, – уже тише закончила она.

Несмотря на расстояние, Гаор услышал.

– Я буду, – ответил он, прижав правую руку к груди, – я приду.

Отвернулся и быстро погнал лодку на закат, в сторону Сестры с Братишкой.

***

Издалека староста Маваи походил на гревшегося на солнце тюленя. Он полулежал на скамье под навесом собственного дома, откинувшись на стену и вяло обмахиваясь жирной, как ласт, ладонью. Толстые ноги старосты высовывались за пределы помоста. Острый край доски давил на икры, но Маваи не шевелился и не пытался сменить позу. Большее неудобство доставляли мухи, духота и вонючий ветер со стороны лабаза. Но куда больше его мучили мысли.

Зловоние источали сотни тушек тайпангов, развешанных перед лабазом для просушки. Глупо и смешно, но староста с трудом выносил запах вялящегося тайпанга, главного, а скорее всего, единственного богатства деревни. Богатство… Маваи помнил время, когда этих серо-зелёных червей-переростков ловили только изредка и только для еды. Когда вокруг море, полное рыбы, и лес, обильный плодами, когда не ленишься возделывать семейную делянку, можно обойтись без скользких и холодных тайпангов. Когда Маваи был мальчишкой, не каждый деревенский согласился бы прикоснуться к этим тварям. Если судить по справедливости, печёный тайпанг приятен на вкус, но никак не лучше стремительной рыбы-серебрянки или рыбы-одеяла, которая так любит лежать на дне, что Птица Ра поместила оба её глаза на одну сторону.

Потом явились Морские…

Морских Маваи не любил. Да, они сделали его старостой, но разве мог он тогда представить, какая это хлопотная должность? Только дурачки полагают, что власть равна приятному безделью. Маваи даже в молодости, а с тех пор прошло уже двадцать лет, не был дураком и понимал, что власть – это не только почёт, это ещё труд и заботы. Много труда и много забот, но в ответ уважение, а если постараешься, то и любовь односельчан.

Ещё и потому не любил Маваи Морских, что они обложили островитян данью и что главной его заботой стали запасы вяленого тайпанга. Вака Малато, главный над Морскими, не посмотрел ни на серебрянку, ни на рыбу-одеяло, ни на пурпурный коралл, а от жемчуга, который попадался иногда в водах вокруг Семьи, презрительно отмахнулся.

Маваи попытался было спорить, но Вака Малато так глянул на него, что Маваи прикусил язык. Не потому, что стало ему на миг дурно от этого взгляда, а потому, что во внезапном мороке привиделась Маваи его собственная голова, насаженная на острую палку.

– Я не грабитель, – сказал, когда Маваи очухался, Вака Малато. – Взамен я дам тебе довольно окуней.

– Что это, господин Вака Малато? – не понял Маваи.

– Вот, – Морской достал из одежды кожаный мешочек и высыпал из него на ладонь несколько странных вещиц, – это окунь. Смотри, у него четыре угла и круглая дырка посередине. За каждый тюк я дам тебе такую штуку. Если ты принесёшь сразу десять тюков, я дам тебе другого окуня, с квадратной дыркой.

– Зачем они мне, господин Вака Малато? – со страхом спросил Маваи.

– Ты глуп, Маваи, – сказал Вака Малато. – Я зря сделал тебя старостой.

Маваи сглотнул.

– Ладно, не бойся, – Морской усмехнулся. – Окунь с круглой дыркой ты можешь обменять на железный нож.

– Где, господин?

– У меня, дурья башка, у кого же ещё! – засмеялся Вака Малато. – У меня или у любого другого капитана. Но, я думаю, всё же у меня, ведь мы с тобой друзья, староста Маваи.

– Друзья, – эхом откликнулся Маваи.

– Да, друзья, – важно подтвердил Морской. – Я буду появляться здесь каждый год, ты будешь отдавать мне восемь тюков тайпангов, а я буду отдавать тебе восемь окуней. Запомни, вот этих, с круглой дыркой. За них ты сможешь получить у меня ножи. Или зеркала, или иголки, или бусы, или любые другие нужные вещи.

– А… Прости, господин… – замотал в недоумении головой Маваи.

– Ну?

– Почему нельзя просто обменять тюк на нож?

– Можно, – сказал Вака Малато. – Но ты будешь делать именно так, как я сказал. Ты понял?

– Да, – ответил Маваи. – То есть нет. То есть как скажешь, господин.

– Вот это правильно, староста Маваи, – кивнул Вака Малато. – Я бы мог объяснить, но это долго, а ты всё равно не поймёшь. Может быть, потом, позже, когда-нибудь. Теперь слушай и запоминай, староста Маваи.

Маваи промолчал, но всем видом показал, что он слушает и ни за что не забудет то, что скажет его друг Вака Малато.

– Если ты принесёшь мне сразу сто тюков, – торжественно произнёс Морской, – то я дам тебе целый пиус. Вот этот, с пятью углами. Сразу, прямо в твои руки! На него можно обменять целую кучу полезных вещей!

– Десять ножей, – не удержался Маваи. И сразу испугался и попятился, потому что Морской снова посмотрел на него своим страшным взглядом, от которого слабели ноги, а по спине прыгали песчаные блошки.

– Оказывается, ты хитрец, – оскалился Вака Малато, и угроза в его глазах не пропала, но отступила в тень, спряталась. – Но ладно, я не сказал тебе самого главного. Если ты принесёшь мне красного тайпанга, я дам тебе сразу два пиуса и не потребую больше ничего. Радуйся, друг Маваи!

– Я радуюсь, господин друг Вака Малато, – пробормотал Маваи. – А если я не смогу принести тебе ни красного тайпанга, ни десяти, ни даже восьми тюков?

– Я дам тебе окуней по числу тюков, которые ты принесёшь. Но если ты и через год не отдашь всё сполна, за два года разом, я отрежу твою голову и насажу её на бамбуковую палку.

…Обычно друг Вака Малато приходил на исходе лета, в дни, которые сам он называл месяцем невода. Когда пять лет назад его парусник не появился в условленный срок, Маваи обрадовался. Его грела мысль, что Вака Малато сгинул в пучине, а его потроха пожрали крабы. Радовался он недолго. Не прошло двух дюжин дней, и в лагуне Отца бросил якорь другой корабль. Морской Вака И-Нодзе, коротышка с непроницаемым лицом и узкими глазами, повторил условия Ваки Малато, забрал дань и убрался, чтобы вернуться через год.

В прошлом году долго дули холодные ветра. Тайпанги то ли не уродились, то ли ушли в глубину, и староста Маваи смог отдать Ваке И-Нодзе только четыре тюка. «Ты знаешь условия», – коротко бросил Морской, не слушая оправданий. Сейчас в лабазе, бережно завёрнутые в пальмовые листья, висели на потолочной балке шесть полных тюков вяленого тайпанга. Те тушки, что сушились сейчас перед лабазом, могли составить ещё три тюка. Месяц невода закончился. До прихода Ваки И-Нодзе оставалось не более дюжины дней. Последние три дня ловцы возвращались пустыми. Вид собственной головы, надетой на острую палку, всё чаще возникал на обратной стороне век старосты Маваи...

Заскрипел песок, ещё мокрый после большой воды.

– Кого там Кот принёс?.. – пробормотал Маваи. Он никого не ждал сегодня и ничего не ждал от сегодняшнего дня.

– Благослови Птица Ра твой дом, староста, – услышал Маваи знакомый голос. Тируна! Робкая надежда коснулась его сердца. Маваи завозился, грузно поднялся, подошёл к краю помоста, посмотрел вниз, на Тируну, и надежда его умерла. Едва услыхав её голос, Маваи нарисовал в своём воображении огромную корзину, полную жирных тайпангов. Такая корзина могла бы его спасти. Девушка, однако, держала в руках маленькую кошёлку, в которой могли поместиться один или два тайпанга среднего размера.

– Зачем ты пришла? – хмуро спросил Маваи.

– Позволь мне подняться, староста Маваи, – вежливо попросила Тируна.

– Поднимайся, – махнул рукой Маваи. – Не знаю, чего ты хочешь, но поднимайся.

Тируна взбежала по ступенькам, и староста мимолётно позавидовал её молодости, и присела на скамью, поставив кошёлку на плотно сжатые колени.

– Говори, – бросил Маваи.

– Поздравь меня, староста Маваи, – начала Тируна. – Я нашла себе мужа.

– Рад за вас, – буркнул Маваи. – Ну и что?

– Я решила поставить дом возле дома моих родителей, – сказала Тируна.

«Она решила! – подумал Маваи. – Вот ведь наглая девица! Даром что перестарок».

– Что ты хочешь от меня? – спросил он вслух.

– Помощи, – ответила Тируна. – Это должен быть большой дом, потому что я хочу родить ему много детей.

Точно, нахалка!

– Не слишком ли... – набрал в лёгкие воздуха Маваи... и потерял на время дар речи, потому что Тируна раскрыла кошёлку. Внутри, на свежих пальмовых листьях, в гнезде из мокрых водорослей, распластался Красный. Медленно шевелились два ряда игл вдоль туловища, подрагивали дыхальца.

Маваи со всхлипом втянул воздух, шумно выдохнул.

– Я обещаю... – заговорил он, с трудом удерживая радость. – Лучший дом, который только возможно! И пиус в придачу!

– Пусть он хранится у тебя, староста Маваи, – улыбнулась Тируна. – Ты же поможешь мне правильно им распорядиться?

– Конечно, конечно! – всплеснул руками Маваи. – Давай сюда скорее! – он потянулся к кошёлке.

– Ещё...

– Что ещё? – от нетерпения Маваи чуть не приплясывал на месте, колыхал чревом, и от этих колыханий скрипел помост под ногами.

– Там, под Красным, ты найдёшь одну вещь, – сказала Тируна. – Мы взяли её там же, где и Красного. Мой будущий муж очень умный, он сказал, ты поймёшь, что к чему.

…Утром на свободный кусочек пляжа у подножия скалы пришли люди. Пришёл мастер Вапиди, принёс мешок с инструментами. Отдуваясь, явился староста Маваи, правой рукой прижимая к животу раздувшуюся Тирувину кошёлку. В левой руке Маваи держал мерную жердину с железным когтем на конце. Рядом с ним шагал Кулар с неизменным Знаком правды на шее. Манут и ухмыляющийся Бузой тащили на плечах похожие на листья остролиста лопаты из крепчайшего дерева Хе. Леро катил тележку с бухтой крепкого пальмового каната. Были и другие люди, среди которых – родители Тируны и мать Гаора, непрерывно утирающая слёзы.

В лесу на скале стучали топоры.

– Принимай! – раздался крик.

Один за другим со скалы спустили на верёвках восемь длинных стволов дерева Хе. Их споро окорили, опустили комлем вниз в заранее выкопанные глубокие ямы, обсыпали крупной галькой.

Бух! Бух! Бух! – стучали тяжёлые колотушки. Сваи дрожали, но всё меньше и меньше. Пройдёт время, древесина Хе разбухнет, и сваи не пошатнёт самый сильный мужчина.

Староста Маваи обошёл сваи, по мерке отчеркнул на каждой нужную высоту. На этой высоте набрали из толстых бамбуковых жердей помост, из побегов потоньше – стены и круглую крышу. Все жерди связали крепкими верёвками, узлы пропитали соком лианы-скалолазки. После того, как солнце высушит сок, их уже не развязать и не разрубить.

Когда край солнца коснулся океанских волн, всё было готово. И сам дом на сваях, и навес для лодок, и лабаз для припасов, и внутреннее убранство. Тогда староста Маваи достал маленький, но звонкий колоколец.

– Работа окончена, пора праздновать! – кричал он под звуки колокольца, важно проходя между людьми. – Конец работе! Конец! Конец!

На пляже зажгли костры, между них постелили циновки с яствами. Чего здесь только ни было! Маринованные проростки бамбука и печёная акулья печень, солёная в пряных семенах серебрянка и плоды хлебной пальмы, пальмовое вино и бодрящий сок кью. Односельчане Гаора привезли жареную козлятину, а бабушка Лару, которая сейчас почему-то казалась Тируне моложе, чем в детстве, наварила целую гору сладкой каши.

Гости лакомились, пели песни и танцевали, и ушли, когда прогорели костры, и новобрачные поднялись в свой дом. И было то, о чём Тируна знала, и то, о чём она смутно подозревала, и то, о чём не могла даже помыслить. Потом они лежали рядом, и Тируна впервые была счастлива оттого, что между нею и другим человеком нет никаких преград! Когда в окошко под крышей заглянул голубым глазом Небесный Кот, Тируна и Гаор уже спали.

– ...Вставай, жена! Скоро рассветёт.

Тируна распахнула руки, обняла Гаора, потянула к себе, прошептала:

– Куда торопиться? Темно ещё. Не хочу вставать. И ты не вставай!

– Вот ненасытная! – восхитился Гаор. – Поднимайся, успеем ещё. Я хочу показать тебе кое-что, чего ты никогда не видела.

За окном брезжила предутренняя серость, и до света было ещё далеко.

– Ты обещала слушать мужа, – шутливо погрозил ей пальцем Гаор. – Скорее, пока солнце не встало.

– Хорошо, – согласилась Тируна. – Но знай, я своего добьюсь!

– Конечно! – засмеялся Гаор. – Я не стану сопротивляться. Но не сейчас.

Узкими, промытыми дождевой водой расщелинами, прыгая с камня на камень, они поднялись на скалу, нависшую над пляжем, посмотрели на крышу дома – их собственного дома! – и вошли в густой лес. Гаор внимательно посмотрел вокруг и негромко засмеялся.

– Идём, – протягивая жене руку, сказал он. – Это будет легче, чем я думал.

– Почему?

– Мы здесь не первые, – ответил Гаор. – Я вырос в семье охотников, я знаю все тайные знаки. Тут они тоже есть.

«Покажи!» – хотела потребовать Тируна, но путь отбил желание говорить. Здешний лес вырос на камнях, цепляясь корнями за крутые, иногда отвесные скалы. Потом ветра нанесли пыли и песку, лес тянулся к солнцу и поднялся, и не стало видно обрывов и пропастей. Корни и упавшие стволы создали почву, позволили ходить.

Гаор легко находил дорогу в хитросплетении ветвей и частоколе стволов. Сначала Тируна с любопытством крутила головой, потом устала и старалась лишь не отстать, не потерять в рассветном сумраке спину мужа. Не так это, оказывается, просто – быть женой!

– Стой! – Гаор удержал её за плечо, не дал сделать шаг.

– Что? Змея? – Тируна отпрянула, спряталась за его спину.

– Упадёшь, – объяснил Гаор. – Охотники оставили метку.

Он поставил ногу на ничем не примечательный клочок земли, чуть надавил, и ровный склон под его ногой вдруг поехал вниз, провалился! Тируна заглянула в образовавшуюся дыру – и не увидела дна. Чернота и больше ничего, и только спустя несколько ударов сердца услыхала шум падения.

Крепко держась за дерево, Гаор обрушил, где смог дотянуться, землю.

– Зачем? – не поняла Тируна.

– Пусть будет видно, что здесь тропы нет, – сказал Гаор. – Не все читают знаки, как я.

Теперь Тируна шагала, опасливо таращась под ноги и пытаясь понять, про какие знаки говорит Гаор, но ничего не замечала.

Внезапно лес разбежался в стороны, остался позади и внизу. Под ногами оказался голый камень, а вокруг… Тируна задохнулась от восхищения! Справа, кажется, совсем близко, стремилась вверх серо-зелёная вершина Отца, далеко внизу и вокруг было море, оно стеной поднималось ввысь, и волны с высоты казались мелкой рябью. Оранжевое солнце висело над краем моря, и лёгкие облака вокруг него светились розовым и зелёным.

– Оталеа, Птичий Двор, где мы встретились впервые, – показал рукой Гаор.

– Совсем близко… – прошептала Тируна.

– С другой стороны, – сказал Гаор, и Тируна послушно повернулась, – мой родной остров, Братишка, а рядом Сестра.

– Такие маленькие!..

– Непривычно, правда? – улыбнулся Гаор.

– Никогда не видела их сверху. Я ничего не видела сверху.

– Огромный мир, – сказал Гаор, раскинув в стороны руки. – Он навсегда наш, веришь?

– Верю…

Тируна уткнулась ему в плечо. От запаха Гаора закружилась голова. Почему она не замечала раньше, как сладко пахнут мужчины? Не мужчины, нет! Её собственный, её единственный мужчина. Её муж…

– Му-уж…

Мурлыкнув, Тируна проникла Гаору под рубаху, сомкнула руки на талии. Тело его под её ладонями дрогнуло, потом окаменело, и Тируна почувствовала, как сильные руки поднимают её в воздух. Она закрыла глаза, откинула голову назад. Огромный мир пропал, остались только они с Гаором, и время на время остановилось.

Глава 4. Великий корабль

Старики рассказывают, что Предки наши были многочисленны, их знания обширны, а мощь велика. Они строили большие железные лодки, и не было острова, где не появилось бы их поселения. Поля их были тучны, пастбища переполнены скотом, а сети всегда приходили полные рыбы. От такой сытой жизни родились у них дети, много, очень много детей, и скоро стало в Мире тесно.

Небесный Кот, как известно, завидует всем, кто живёт в Мире и имеет тело, ведь сам он за свои проделки тела лишён. Увидел Небесный Кот, что людям тесно и оттого возникают промеж ними обиды, и, чтобы люди не договорились, он разделил их на племена и языки, чтобы не понимали друг друга.

Не смогли люди договориться и начали воевать. От их оружия плавились скалы, горел воздух и кипело само море. Копоть и сажа поднимались в небо. Проливались чёрные дожди, от которых у людей краснела и облезала кожа, а деревья сбрасывали листву.

Долго они бились, потому что силы были равны, и никто не хотел уступать. Война закончилась, когда не осталось никого, способного держать оружие. Города и сёла лежали в руинах, поля и пастбища перестали родить, а рыба ушла в глубины. Немногие выжившие женщины и дети прятались в лесах, от них и пошёл наш род.

Ничего не осталось от Предков, как и не было. Только иногда люди находят странные вещи, про которые не всегда скажешь, для чего они нужны. Старики говорят: когда люди возвратят знания Предков, то вернётся их мощь, и война начнётся снова.

Пупырник растёт тайно, и не в любое время можно его рвать. Выберешь неправильный день, и не будет от него проку. Только понос и слабость. Сегодня, однако, была самая пора, поэтому Тируна ползала под деревьями, рылась во мху, выискивая заветные розеточки с бугристыми, будто жёваными листьями. Ветки исхлестали ей всю спину, но Тируна терпела. Ещё один или два корешка, и довольно…

«Выйдешь замуж, не торопись рожать, – говаривала мать. – Мужчины любят гибких и весёлых, а когда вырос живот, не до веселья. Я научу, как не понести. Берёшь…»

Тогда, сопливая девчонка, Тируна не понимала материнской мудрости. Разве не ради детей люди сходятся? – думала она. Смех один. Спасибо матери, научила и наставила, и в запас баклажку дала. Мужчины простые существа и не всегда умеют вовремя остановиться, и жёнам приходится думать самим. Месяц после свадьбы на исходе, вот и материнский отвар закончился…

Когда Тируна спустилась из леса на пляж, в лагуне у Отца она увидела корабль Морского Ваки И-Нодзе. На палубе суетились люди, похожие издалека на букашек. Сам Вака И-Нодзе стоял, уперев руки в бока, на носу лодки, которая быстро приближалась к Матушке. Нельзя было не узнать Морского И-Нодзе. Рядом с небом и облаками его красная шапка казалась коралловой бусиной на белом песке.

Минуту Тируна любовалась, как слаженно гребут матросы, как ловко управляются они двумя вёслами зараз, потом выбросила Ваку И-Нодзе из головы. Морские – забота старосты Маваи. К нему плывёт И-Нодзе, пусть у Маваи голова и болит.

Пора большой воды ещё не пришла, поэтому Тируна развела огонь внизу, вокруг каменного котла. Рядом поставила подаренный родителями ткацкий стан. Попыхивала в котле каша, поскрипывал и пощёлкивал станок, летал челнок в руках Тируны, нить за нитью рождалось на раме полотно. Ткань получалась самая простая, серая и неровная, но Гаор не обидится, ведь она сделала её сама. Это счастье – прясть для мужа, ткать и шить для него, готовить еду и, главное, любить. Когда отдаёшь всю себя – себя же отдают в ответ.

Готовить... Тируна звонко шлёпнула себя по лбу и отложила челнок. Сыпанула из мешочка жгучих семян чесночника, помешала. Муж будет доволен!

– Что ты делаешь, молодая женщина? – раздался незнакомый глуховатый голос.

Тируна ойкнула, развернулась. Позади стояли староста Маваи и Морской Вака И-Нодзе. Увлечённая работой, она и не заметила, как они подошли.

– Что ты добавила туда, молодая женщина? – спросил Вака И-Нодзе.

– Для вкуса, Вака И-Нодзе, – пожав плечами, ответила Тируна.

Староста Маваи изменился в лице:

– Осиянный фэй Вака И-Нодзе! – прошипел он. – Кланяйся, глупая, и надейся, что осиянный светом фэй не разгневается!

– Оставь, староста Маваи, – досадливо дёрнул щекой Морской. – Молодая женщина э-э-э.. Тируна?.. – он бросил взгляд на Маваи, и тот усиленно закивал, затряс отвислыми щеками. – Тируна не знает, как следует ко мне обращаться. Ты не объяснил ей?

Маваи пошатнулся, его лицо посерело.

– Пустое, староста, – сказал Вака И-Нодзе и снова повернулся к Тируне. – Для вкуса? Дай мне, я попробую.

Тируна без задней мысли протянула ему мешочек. Осиянный фэй раскрыл его, высыпал на ладонь горку семян – и решительно забросил их в рот. Староста Маваи стал совсем белым и сел на песок. Тируна проглотила крик, ожидая со страхом, что Морской упадёт и станет биться на песке, отплёвываясь и не в силах унять пожар во рту.

Неподвижное желтоватое лицо Морского чуть покраснело, глаза расширились. Он достал из-за пазухи фляжку, сделал несколько скупых глотков, потом выдохнул и разразился длинной фразой на незнакомом языке.

– Ты не сказала, что это будет так... сильно, – хрипло сказал он.

– Ты не спрашивал, осиянный фэй... – испуганно ответила Тируна. – Я думала, ты знаешь!

Вака И-Нодзе глотнул из фляжки ещё раз.

– Теперь знаю. – Он помолчал. – Но я пришёл сюда не для того, чтобы пить огонь и глотать уголья. – На губах его возникла едва заметная улыбка. – Ты узнаёшь это?

Он протянул Тируне плоский обломок, который некогда чуть не стоил ей жизни.

– Да, осиянный фэй.

– Ты помнишь, где ты нашла это?

– Да, осиянный фэй, только это не я нашла, это был мой муж.

– Муж... – кивнул Вака И-Нодзе. – Я хочу, чтобы завтра с рассветом ты и твой муж были на берегу, там, где стоит шлюпка. Покажете мне то место.

– Но, осиянный фэй... – Тируна растерянно оглянулась на очаг, на котёл с кашей. – Я...

– Вас накормят, – бросил сквозь зубы Морской. – Вам заплатят.

Он молча развернулся и пошёл, не ожидая ответа, прочь. Староста Маваи, что так и сидел на песке, резво подскочил, прошипел: – Попробуйте только не прийти! Я не посмотрю, что ты принесла Красного!

Он подхватился и, увязая в песке, побежал вслед за Вакой И-Нодзе.

***

«...Привет тебе, И-Лато, мой хорт, старый друг моего отца!

Не перестаю удивляться твоей мудрости. Клянусь, моё любопытство меня погубит. В этот раз я чудом избежал гибели, и из-за чего? Всего лишь из-за приправы! Впрочем, об этом позже.

Спешу сообщить тебе всё важное, что случилось в моём походе. Он ещё не закончился, но, думаю, события, о которых я пишу, наиважнейшие из всего случившегося ранее и стоят одного почтового турбаса.

Острова Талау, как ты помнишь, открыл лет тридцать назад Малато, да будет Номос снисходителен к его душе. Это два островка побольше, – дикари называют их Отцом и Матушкой, поодаль два островка поменьше, называемые Братишкой и Сестрой, и кучка совсем уж мелких, обросших лесом скал в стороне, которые местные не без остроумия, признаю, называют Оталеа, Птичьим Двором. Они и в самом деле напоминают стайку домашней птицы, сбежавшейся к рассыпанному зерну. Кроме морских птиц, здесь никто не живёт, но иногда ночуют рыбаки из местных или влюблённые парочки. Ты спросишь, зачем я рассказываю тебе о скалах, которые не попадут ни на какие карты, кроме самых подробных? Поверь, они важны в моём дальнейшем рассказе.

Итак, Талау открыл Вака Малато, он же стал собирать дань самым хитроумным способом из всех, о которых я знаю. Помню, я едва удержался от хохота, когда дикарь, местный староста, рассказывал мне о договоре с Малато. Не знаю, какие цели преследовал Малато, но представления дикарей о цене денег ныне самые превратные. Тот же староста показал мне вещь, которая и заставила меня в конечном счёте написать этот отчёт. Зовут упомянутого человека Маваи, он умница и трус, и с ним вполне можно иметь дело. Имей это в виду на случай, если Океан призовёт меня к себе. Океан это Океан, ты знаешь это как никто иной. Я оставил эту вещь Маваи – именно по такой причине.

Впрочем, не стану интриговать. Это металлическая пластина, изъеденная морем, обросшая ракушками и домиками морских червей. Один край пластины обломан, причём обломан недавно, и можно заметить металлический блеск. Это заметили дикари, на это обратил внимание староста, и уж конечно, мимо этого не прошёл я.

Не буду приводить хода моих размышлений, это будет опрометчиво и неуважительно по отношению к тебе, мой хорт. Итак, сказал я себе, неподалёку от Оталеа лежит нечто, от чего отломали эту пластину. Лежит очень давно, и оно велико. Веришь ли ты, что я мог бы пройти мимо такого вызова? Конечно же нет!

Я нанял дикарей, мужа и жену, нашедших эту пластину, – а кому ещё и нырять, как не им? – и мы отправились на место. Подозреваю, И-Лато, сейчас ты улыбаешься. Мошенник И-Нодзе нанял (!) дикарей. Я сам удивлён, но это действительно так. Видел бы ты их лица, когда я заплатил им за каждый день работы столько же, как и обычному портовому рабочему из Круга Пыли! Вака Малато был большой шутник. Когда вернусь, я расскажу подробнее, и мы посмеёмся вместе.

Ты, конечно, пробовал вяленого тайпанга? Яство, достойное самого Нулла. Островитяне добывают его на отмели возле Птичьего Двора. Именно там они и нашли пластину. Именно там, размышлял я, и должно покоиться нечто, частью чего эта пластина была.

Не стану рассказывать, что именно я делал. Результат моего труда – карта, приложенная к письму. Клянусь, я не сразу понял, что нашёл. Надо отдать должное дикарке, в простодушии она не соотнесла масштабы... «Лодка, повисшая над обрывом», – сразу сказала она, когда я, отчаявшись, показал ей эту карту.

Итак, мой хорт, нет возле Птичьего Двора никакой отмели. Есть корма огромного корабля. Как мне представляется, он лежит на подводном склоне. Нос упирается в дно на глубине, которой не достичь ныряльщику, а корма приподнята почти к самой поверхности. Поэтому...»

Хорт И-Лато отложил письмо, развернул карту, хмыкнул. И-Нодзе либо неисправимый фантазёр, либо сумасшедший. Либо он прав, тогда ему непредставимо, невероятно повезло. Если это корабль, то в длину он не менее трёх – трёх с половиной тысяч шагов! Жаль, И-Нодзе не смог взять пробы с носа, впрочем, зачем требовать невозможного? Вака соединяют земли. Лежащее на дне – работа для Махи, Железа. В любом случае, даже если И-Нодзе прав, не ему, хорту, принимать решения. Это уровень радиса или даже уния. Надо только сделать так, чтобы... как там написал И-Нодзе?

«...Ты мудрый человек, мой хорт. Надеюсь, ты придумаешь, как не оставить наши семьи без выгоды».

Большой корабль Предков, даже Великий, если И-Нодзе не напутал с размерами. Любой хотел бы наложить руку на такое богатство. И-Лато крякнул, отбросил письмо, в сомнении тронул себя за кончик носа. Выгода... Вряд ли он сможет выжать из Великого корабля хоть что-то… Вернее, сможет, но много ли? Наследие Предков принадлежит всему народу алонкеев, и никто не вправе пользоваться им в одиночку. Их разоблачат. У него нет ни учёных, ни технологов. Единственное, на чём он сможет заработать, это предметы, которые можно поднять с корабля. Поднять – и продать. Корабль большой, значит, предметов будет много. Возникнут вопросы, откуда столько древних вещей? А где вопросы, там и подозрения. Где подозрения, там пристальное внимание, там... Нет, он ничего не заработает, а потерять может многое... если не всё. Торговлей предметами Предков занимаются купцы из Круга Серебра, Понга. Понга и Махи, Железо и Серебро, – вот к кому попадёт в итоге отчёт Ваки И-Нодзе, вот кто будет решать и планировать! Хорошо бы в этот час не гнить в мокром трюме, а быть рядом с ними. Не ему даже, но Кругу Паруса, Вака! Всё, что полезно Парусу, рано или поздно становится полезно каждому Вака.

Хорт бросил взгляд на письмо. Лист лёг обратной стороной вверх, там оказались несколько незамеченных им строчек:

«Теперь, как и обещал, о приправе, которая меня едва не убила. В письме ты найдёшь семена одной местной лианы. Пусть твой повар попробует приправить ими рыбу. Клянусь, тебе понравится! Но умоляю, пусть кладёт не всё! Поверь, достаточно совсем маленькой щепотки...»

Да, видел он в конверте какой-то мусор. Не то щепочки, не то листочки. Семена? Может быть, и семена. А где сам конверт? Ага, вот он. И-Лато высыпал на ладонь кучку желтоватых семечек, подцепил одно, слизнул с пальца. Задумчиво растёр зубами. Не мало ли?..

Не обманул сын старого друга. И-Лато налил стакан вина – погасить разгорающийся во рту пожар, взял новое перо.

«Рад весточке, дружище И-Нодзе! – начал он. – Уверен, ты остался там же, где и был, и это правильно. Если же ты возвращаешься, то немедля поворачивай назад! Я отдаю твоё письмо Серебру и Железу. Сам понимаешь, я не могу поступить иначе. Они будут на Талау месяца через полтора-два. Будь с ними в высшей степени любезен, расскажи и покажи им всё, что ни попросят. Пока же их нет, выкупи у островитян все, – ты понял меня? – все запасы тех семян, которые ты прислал. Именно выкупи, да так, чтобы ни один дикарь не остался обижен! К тому времени, как придут наши друзья, на островах не должно остаться ни единого готового к продаже семечка! В остальном же поступай по обстоятельствам.

Любящий тебя И-Лато. Твой хорт».

Придётся поработать. Где-то надавить, кого-то умаслить, а кому-то рассказать истинную правду. Но когда Вака боялись работы?

– Миту! – закричал И-Лато, скрепляя письмо личной печатью.

– Миту здесь, хорт.

И-Лато в недоумении посмотрел на слугу. Как он смог так быстро явиться? Стоял за дверью? Зачем? Подслушивал?

– Ты откуда так скоро? – прищурившись, спросил И-Лато.

– Миту принёс письмо, – невозмутимо ответил слуга. – Миту ждал ответа. Если Миту глуп, накажи Миту.

Хорт И-Лато сморгнул, потёр лоб. Что это он, в самом деле? Миту последний, кого можно заподозрить в предательстве. Десять лет назад альбула И-Лато бросила якорь на одном из островов, чтобы запастись водой и провиантом. Как раз тогда аборигены затеяли маленькую войну, деревня на деревню. Теперь никто не расскажет, чего они не поделили, но дикари не щадили никого, ни женщин, ни детей. Последние бойцы, найденные матросами И-Лато среди головешек, вскорости умерли от ран и горячки. Миту нашли неожиданно, когда собирались отчаливать. Мальчишка, а ему тогда было лет пятнадцать, не больше, прятался на берегу. Когда его ловили, он царапался и кусался. И-Лато хотел оставить мальчишку на острове, но передумал и ни разу не пожалел об этом решении.

Миту родился обычным человеком, но из него получился отличный слуга.

– Хорошо, Миту, – проговорил И-Лато, остывая. – Ты ждал ответа? Вот ответ. Ты знаешь, что делать.

– Миту знает, хорт. Миту выберет самого быстрого турбаса из тех, что оставил Вака И-Нодзе. Хорт будет доволен Миту.

– Да-да, иди.

И-Лато проводил слугу взглядом. Иногда казалось, что Миту не тот, за кого себя выдаёт. Его неразговорчивость, его обыкновение говорить о себе в третьем лице, его немигающий, как у змеи, взгляд. Хорт фыркнул. Чушь! Он всего лишь слуга. Дикарь, который вырос среди алонкеев.

***

Кругу Железа для работы нужен покой. Не будь трепета земли, Махи давно перетащили бы на сушу все свои капризные приборы и механизмы, а потом и сами бы с удовольствием переселились вслед за ними. Хельчагу не понимал, как можно променять плеск волн о борта, запах соли и свежесть ветра на духоту лабораторий и архивную пыль. Сам он тоже был Махи, но не природный, в Круг его привела невеста, и, надо признать, не напрасно. Учёные мало смыслят в обыденных мелочах, но крайне придирчивы ко всему, от чего зависит удобство исследований. Если приборы, то самые современные, если инструменты, то наилучшего качества, если бумага, то белейшая и гладкая, упаси Номос, если зацепится перо! Стоит ли удивляться, что смолоду ушлый и пробивной Хельчагу за десять лет стал в Круге Железа не последним человеком? Правда, невеста так и не превратилась в жену, зато Махи получили отличного – зачем бы ему скромничать? – администратора.

Бухта Лоту была, наверное, самым тихим местом в Океане. Бури и ураганы редко посещали эти края, а сама бухта пряталась от внешнего мира в погасшей кальдере. Именно здесь располагалась одна из секретных лабораторий Круга.

Свой марлис Хельчагу оставил у входа в бухту и пересел на четырёхвёсельную шлюпку. Судёнышко неслось по спокойной воде, а Хельчагу в который раз удивлялся хитроумию Махи. Искусственный остров в центре бухты – Дом Лоту – чуть покачивался на едва заметной волне. Похожий сверху на обруч, на самом деле остров представлял собой огромный, наполненный морской водой чан из биобетона. В середине этого чана, связанные толстыми просмолёнными канатами, бок о бок стояли корабли: тяжёлый кит в кольце двенадцати серпентов с открытыми орудийными портами. Пушки были заряжены, а расчёты днём и ночью готовы отразить нападение. Неподвижность и защита! Максимальная неподвижность, которой возможно достичь на открытой воде, и лучшая защита, которую мог предоставить Нулл.

Его встречали. На ближней дуге острова словно из ниоткуда появились люди. Гребцы сложили вёсла, шлюпка мягко коснулась бортом низкой стенки искусственного острова. Хельчагу поднялся по короткой лесенке, ступил на упругий биобетон.

– Радис Хельчагу? – управляющий Дома Лоту, радис Махи Малару коротко поклонился. – Чем обязаны вниманием уния? Мы получили птицу, но там не было ничего…

Вместо объяснений Хельчагу протянул Махи Малару байзу на стальной цепочке. Малару принял байзу на обшлаг рукава, присмотрелся.

– Вот, значит, как? – Он поджал губы. – Оказывать всемерное содействие и не мешать. Могу я хотя бы узнать, с чем связана такая спешка? У меня расписание, у меня эксперименты. Кого вы хотите забрать?

– Махи Рунову, – ответил Хельчагу, – и всех, кого он решит взять с собой.

– Не мне спорить с унием, – обиженно проговорил Малару. – Надеюсь, во всём этом есть смысл.

– Вы сомневаетесь в мудрости уния, радис? – приподнял брови Хельчагу.

– Я сомневаюсь всегда и во всём, – с достоинством ответил Малару. – Именно поэтому мне доверили всё это, – он мотнул головой в сторону серпентов. – Разумеется, мне обидно, а вы как думали?

– Не обижайтесь, Махи, – улыбнулся Хельчагу. – Смысл есть. Подозреваю, уний просто не хочет спугнуть удачу.

– Даже так?

– Именно, – сказал Хельчагу. – Есть надежда, что скоро у вас будет очень много очень интересной работы. Металлургам, химикам, физикам, всем. И уж конечно, математикам!

– Хорошо бы, – кивнул Малару. Серьга, серебряный нолик, в его ухе качнулась. – Комната готова. Вас проводят, радис Хельчагу.

– Я хотел бы поскорее перейти к делу, – возразил Хельчагу.

– Даже не умоетесь и не перекусите с дороги? – усмехнулся Малару. – Сейчас, если вы забыли, раннее утро. Махи Рунова спит и будет спать ещё часа три.

– Спит?!

– Молодёжь, что с них взять, – пожал плечами Малару. – Встают поздно, зато засиживаются в лабораториях чуть не до рассвета. И ведь не бездельничают, шельмы! Поверьте, радис, я проверял и не один раз. Ночью им, видите ли, лучше думается. Это в ваших же интересах, или вам нужен зевающий и мало что сознающий Махи Рунова?

– Надо же, спит! – восхитился Хельчагу. – Конечно, я подожду. Почему бы радису не подождать простого Махи?

– Прошу прощения, – выпрямился Малару. – Я сейчас же пошлю за ним!

– Не стоит, Малару, – отмахнулся Хельчагу. – Пусть отсыпается. Это даже забавно, а в моей жизни так немного развлечений!

Молчаливый Махи с серебряной ретортой на серьге проводил его в гостевую каюту, предупредительно открыл дверь, поклонился и так же молча ушёл. Хельчагу рассеянно кивнул в сторону закрытой двери и огляделся. Неплохо! Мягкая постель, которая так и приглашала прилечь и расслабиться, зеркало в рост, письменный стол со стопкой дорогой бумаги, мохнатый ковёр на полу. Махровое полотенце и халат, расписанный яркими рыбами. За дымчатой шторой прятался большой иллюминатор...

В комнате рядом курился над ванной горячий пар. Хельчагу усмехнулся: Махи Малару хорошо подготовился к его визиту. Ну что же! Если рядовой, гм... Махи спит, то и радису не грех отдохнуть.

Хельчагу разделся, залез в ванну. Хорошо!.. Не слишком горячо, но и не холодно, как раз так, как он любит. Ай да Малару, ай да сухарь-математик! Впрочем, с Махи Малару всё понятно. Куда интереснее Махи Рунова. Интереснее уже тем, что им вместе работать. Согласится ли Рунова? Хельчагу чуть не рассмеялся в голос. Как рядовой Махи может не согласиться на предложение радиса? Особенно если радис передаёт волю уния… Хотя… в том и дело, что может и отказаться. Он будет, конечно, работать, но без жара и огня, как каменотёс или маляр. Захочет ли он? Пропустит ли дело через сердце?

Хельчагу тряхнул головой, вытер испарину со лба. Какие глупости лезут в голову. Половина здешних умников половину жизни отдадут, чтобы хотя бы одним глазом посмотреть на Великий корабль! Взамен не потребуют ни славы, ни богатства. В учёные не идут просто так, это занятие для чокнутых. Почему он вдруг решил, что Махи Рунова устроен иначе?

В дверь каюты постучали.

– Что там ещё? – лениво проворчал Хельчагу.

Дверь приоткрылась, показалась голова давешнего химика:

– Завтрак для радиса.

– Давай!

Химик бочком вдвинулся в каюту. Прошёл в ванную комнату, поставил поднос на широкий бортик ванны. Скромно глядя мимо Хельчагу, произнёс:

– Махи Малару просит осиянного светом фэя обратить особое внимание на суп. Этот моллюск, – мы назвали его радужницей, – обитает только в бухте Лоту.

– Фэй обратит, – пообещал Хельчагу. – Что-нибудь ещё?

– Ничего, осиянный фэй. Я могу идти?

– Конечно, – махнул рукой Хельчагу. – Занимайся наукой. Не смею мешать.

– Осиянный фэй шутит, – пробормотал химик и убрался.

Суп… С чего бы Малару кормить его с утра супом? Хельчагу выловил из бульона мягкий желтоватый кубик, прожевал. Однако! Тонко, изысканно, с чуть заметным дымком. Перед тем как готовить мясо, его наверняка подкоптили. Радис Малару куда как непрост. Знает, что Хельчагу приближён к унию Железа и знает, что уний любит хорошо поесть. Что ему нужно? Не надо быть мудрецом, чтобы понять. Учёным вечно мало денег. Впрочем, кому их хватает?

С удовольствием выхлебав суп, радис запил его кислым соком из пузатого бокала, вылез из ванны, наскоро вытерся и завалился спать…

***

Хельчагу отложил лаковую пластинку и с интересом посмотрел на вошедшего. Он лишь отдалённо напоминал изображённого на портрете молодого человека. Тот, худой и даже на вид нескладный, испуганно глядел из-под зализанной рыжей чёлки. Этот был взъерошен и бледен, под глазами залегли тёмные круги, словно их хозяин прибыл сюда после недельного пребывания в притонах Таричеса. В мутноватых глазах с покрасневшими белками радис не заметил и капли страха, а только усталость и тупое равнодушие. Лишь огненный цвет волос заставлял подозревать, что это тот же самый, когда-то подававший надежды, а ныне просто блистательный корабел-теоретик.

– Махи Рунова?

– Осиянный фэй не ошибся, – хрипло ответил Махи Рунова. – Это действительно я.

– Скажите, Рунова, – Хельчагу потеребил кончик носа, – вы никогда не пробовали настой поперечника?

– Фэй шутит, – криво усмехнулся Рунова. – За последние трое суток я выпил не меньше бочонка этой гадости.

– Но, я вижу, без результата? – скептически приподнял бровь Хельчагу.

– Почему же? Я пришёл на своих двоих, – сказал Рунова. – Без настоя я лежал бы пластом ещё часов десять, а потом ещё часов пять приходил в себя. А сейчас, как видите, – он не смог сдержать зевок, – я даже отвечаю на вопросы фэя. Извините.

– Н-да, – сказал Хельчагу. – Тогда вы, быть может, снова пойдёте спать? Мне нужен вменяемый и внимательный собеседник.

– Ещё я принял вытяжку золотистого трутовика, – сказал Рунова. – Осиянный фэй может не беспокоиться.

– Тогда прекратите именовать меня в третьем лице! – внезапно разозлился Хельчагу. – Меня зовут Махи Хельчагу, я, как можно заметить, радис.

– Я весь внимание, радис Хельчагу.

– Весь внимание...

Хельчагу покрутил головой. Воротник, что ли, жмёт? Нет, конечно, дело не в этом. Номос ведает, почему он вдруг взъярился? «Осиянный фэй» – это уважительно – а как ещё может простой алонкей разговаривать с радисом? – и нейтрально. Он просто устал... Рунове невдомёк, как много сделано для того, чтобы он мог спокойно работать. Ах да! Он ещё и не знает.

– Для начала прочитайте вот это.

Хельчагу передал Рунове толстый пакет и откинулся в кресле. Хорту Ваке И-Лато вольно думать, что именно его люди нашли Великий корабль, только он неправ. Да, его письмо стронуло гору, но в Круге давно подозревали, что в том районе моря что-то есть. Легенды, упоминания в архивах, множество мелочей. Они ничего не скажут простому человеку, зато сведущего заставят задуматься. Чего у И-Лато не отнять, так это понимания. Понимания своего места в общей структуре народа алонкеев. Можно сколь угодно много говорить об избранности или равенстве, но лишь правильная иерархия и структура превращают толпу в народ.

– Что?..

Занятый мыслями, Хельчагу не сразу заметил, что Рунова пристально смотрит на него. Очевидно, ждёт ответа на какой-то вопрос.

– Простите, Махи, я прослушал, – встрепенулся Хельчагу. – Что вы сказали?

– Я сказал, что это чрезвычайно важно, – ответил Рунова. В его глазах зажёгся интерес, а щёки порозовели. – Я спросил, зачем вы дали мне прочесть эти материалы?

– Не догадываетесь? – улыбнулся Хельчагу.

– Догадываюсь, радис, – серьёзно сказал Рунова. – Вы хотите привлечь меня к этой работе? В каком качестве?

– Руководителя, – ответил Хельчагу.

– Но я же...

– Серьгу! – потребовал радис. Принял от Руновы серьгу – серебряное кольцо со шлюпкой внутри – и вложил в его ладонь другую, с золотым одномачтовым марлисом. – Поздравляю с повышением, хорт Рунова!

– О-ох... спасибо, радис Хельчагу, – пробормотал Рунова. – Теперь...

– ...О первоочередных задачах, – деловито продолжил Хельчагу. – Сначала подбираете людей. Человек пять-шесть, самых лучших, кого посчитаете нужным. Только осмотрительно, не старайтесь ограбить несчастного Малару! На нём вся работа в бухте Лоту, а задачи Круга не ограничиваются Великими кораблями Предков.

– Понимаю...

– Это хорошо, – кивнул Хельчагу. – Заодно составляете список оборудования, которое возьмёте с собой. На всё у вас неделя. Да, – он постучал пальцем по пакету с документами, – продумайте план работ. Знаю я вас, учёных! Прицепитесь к мельчайшей мелочи, и ничем вас уже от неё не оторвать. Помните, мы с вами выдвигаемся на разведку: наметить путь, определить цели.

– Я понял, радис, – сказал Рунова. – Но, понимаете, здесь лаборатория, а не верфь или завод. Мне для работы может понадобиться, например, большая лебёдка, другие инструменты и материалы, которые здесь мы не используем, потому что они здесь не нужны. Где мне их взять?

– Понимаю, хорт, – усмехнулся Хельчагу. – Вам повезло. Для другого и всякого разного существует проныра Хельчагу. Я привезу вам всё – в разумных, конечно, пределах. Если вам понадобится содержимое ночного горшка Нулла, я его обеспечу, а вот с самим горшком не уверен. Не воспринимайте мои слова совсем уж серьёзно. Это шутка, конечно, – сказал он, заметив, как вытянулось лицо Руновы. – Важен принцип. Есть вещи, которые я могу вам дать, причём они останутся в вашем распоряжении навсегда. Есть вещи, которые я могу привезти вам на время. Я возьму их... вас не должно интересовать где... под честное слово, так что не подведите. И есть, наконец, вещи, которые я не смогу вам достать ни при каких обстоятельствах. Всё остальное... Я буду стараться. Я внятно объяснил, хорт?

– Более чем, радис.

– Тогда за работу.

Хельчагу поднялся, отодвинул кресло.

– Прошу прощения, радис!

– Да?

– На чём вы пришли сюда?

– На марлисе.

– Но... Люди, приборы... Как мы все поместимся на марлисе?

– У входа в бухту ждёт сигнала грузовая фойла, – оскалился Хельчагу. – Или мне вызвать кита? Это потребует времени.

– Не н-гх-адо кита! – закашлялся Рунова. – Нам вполне хватит и фойлы.

Глава 5. Счастье её жизни

Небесный Кот не теряет надежды разгрызть однажды яйцо огненной Птицы Ра и пожрать её птенца. Он приходит в человеческие сны и прельщает сильных и умных возвратить знания Предков. «Тогда, – лживо говорит он, – вы станете равны огненной Птице Ра и сможете сами определять свою судьбу». Некоторые верят и посвящают жизнь поиску наследия Предков.

Огненная Птица Ра жалеет людей, хотя они и завелись в Мире сами, от сырости, а ещё более она жалеет Мир. Древняя война чуть не расколола яйцо и чуть не погубила птенца огненной Птицы Ра. Чтобы война не повторилась, огненная Птица Ра создала из шерсти Небесного Кота демонов-сторожей и поселила их в местах, где знания людских Предков лежат недалеко и где их можно достать. Как и Небесный Кот, из шерсти которого они созданы, демоны-сторожа не имеют тела, невидимы и неслышимы. Но горе тому, кто потревожит их покой, потому что конец его будет ужасен!

На закате ветер с моря, дувший который день подряд, неожиданно стих. Вода, плескавшаяся у самых свай, на глазах отступила. Бузой отставил баклажку с пальмовым пивом и поднялся. В голове шумело. Ветру, наверное, стало скучно снаружи, и он перебрался в Бузоев череп.

Чтобы свистеть там и крутиться, и мешать стоять прямо, как и все последние дни.

– Радуйся, Муна! – всхрапнул Бузой. – Ветра нет, завтра я пойду за тайпангом! А сейчас – к тебе… Ты ждёшь, жена?

– Спать иди, – устало ответила Муна.

– Нет, я сейчас к тебе пойду… – Бузой икнул, прошёл мимо неё в дом, упал на лежанку и захрапел.

Жена вздохнула. Какой смысл обижаться на волны или песок? Их не переделаешь. Завтра Бузой встанет со светом. Когда есть тайпанги, Бузой всегда встаёт вовремя. К обеду он наловит много тайпангов, и опять всё будет хорошо. Муна привычно укрыла Бузоя накидкой и кинула равнодушный взгляд на море…

В лагуну у Отца, где четвёртый месяц стоял на якоре корабль Ваки И-Нодзе, входили ещё два корабля Морских. Первым шло небольшое судёнышко с двумя косыми парусами, а за ним в пролив с трудом вползала здоровенная, как… – Муна так и не смогла придумать, с чем сравнить этот корабль… – посудина с низкими, почти вровень с волнами бортами. Перед собой посудина толкала широкую пологую волну. Можно было бы сказать, что корабль очень сильно загружен, но Муна не отличалась ни особенным умом, ни любопытством.

– Мёдом им тут намазано? – хмыкнула она и отвернулась, тут же забыв про Морских. Что о них думать? Пока небо на закате не почернело окончательно, можно растереть в муку ещё горсть семян.

…Бузой встал до света. Съел без аппетита немного вчерашней каши, горшок с остатками взял с собой. После снял с крюка под крышей лодку и зашагал к морю. Подташнивало, в голове плескалось вечернее пиво, поэтому он не смотрел по сторонам. Да и зачем, если знакомую дорогу можно пройти даже с закрытыми глазами? Так, в полусне, Бузой добрался до воды, забрался в лодку и погнал к Оталеа.

Утренняя свежесть принесла облегчение. Бузой быстро добрался до отмели, бросил якорь и принялся за промысел. Первое же погружение принесло ему хорошего, жирного тайпанга. Радостный Бузой забросил добычу в лодку и нырнул снова, но... Хитрые твари куда-то попрятались, словно поняли что-то. Бузой нырял и нырял, менял место и нырял снова, но всё тщетно. Он проголодался. В животе бурчало, но Бузой терпел. Рано! Только когда вытащит третьего!.. Солнце успело подняться в зенит, и только тогда ему повезло во второй раз.

Всплывая к лодке, Бузой решил, что можно перекусить и сейчас. Как он поймает третьего, если брюхо сводит от голода и нет никаких сил?

Вынырнув и с шумом выдохнув, Бузой обнаружил, что борт о борт с его лодкой стоит ещё одна, и в ней – двое Морских.

– Проваливай отсюда, парень, – лениво сказал один Морской и сплюнул в воду рядом с Бузоем.

– Чего это? – возмутился Бузой. – Я всегда здесь ловлю!

– Чего с ним разговаривать, Шурга? – обронил второй Морской, поднимая весло.

– Человек всё-таки, – пожал плечами первый.

– Дикарь, – отмахнулся второй, и Бузой успел заметить летящее ему в голову весло.

Очнулся он, лишь когда лодка Морских пристала к берегу. Руки были связаны за спиной, голова гудела, теперь уже вовсе не от пива.

– Вставай давай!

Морской дёрнул верёвку, и Бузой зашипел от боли в вывернутых плечах.

– Шевелись!

Морские скорым шагом шли впереди, Бузой на подгибающихся ногах влачился сзади.

Перед домом старосты шумели, толпились поселковые. Завидев Морских с Бузоем на привязи, люди стихли, подались в стороны. Маваи, что сидел на нижней ступеньке лестницы, тяжело поднялся.

Откуда-то появился Морской Вака И-Нодзе, встал, скрестив руки на груди.

– Этот человек, – сказал он, показывая на Бузоя, – пойман на отмели. Объясни, староста, что он делал на отмели? Прошло три дня, как я запретил вам там появляться.

– Прости меня, осиянный фэй! – простонал староста Маваи. – Я трижды приходил к нему домой, трижды говорил о твоём запрете.

– Вот как...

Вака И-Нодзе крепко схватил Бузоя за подбородок, развернул к себе:

– Почему ты не послушал старосту, дикарь?

– Я-а-а... – заблеял Бузой.

– Что-что? – И-Нодзе наклонился к нему и сморщился, отгоняя свободной рукой воздух. – Да ты пьян, клянусь селезёнкой Номоса!

Бузой, стиснутый железными пальцами Морского, не отвечал и только страдальчески вращал глазами.

– Он пьян... – печально сказал И-Нодзе, отталкивая от себя Бузоя. – Что я должен с ним сделать, староста?

– Прости его, осиянный фэй! – Староста Маваи опустился на колени. – Он глупый человек, но у него жена и двое маленьких детей! Кроме того, он хорошо ловит тайпанга...

– Этот человек ослушался моего приказа, – развёл руками Морской. – Я обязательно должен его наказать. Ты просишь его простить? Тогда я должен наказать кого-нибудь другого. Может быть, тебя, староста Маваи?

Староста посерел, упал лицом в песок.

– Подожди, Вака И-Нодзе, – раздался новый голос. – Встань, староста Маваи.

Говорил незнакомый Морской, молодой и огненно-рыжий.

– Как скажешь, фэй, – И-Нодзе сделал шаг назад, а староста передумал умирать.

– Я, – сказал рыжий, – Махи Рунова. Я ищу ныряльщиков, хороших, лучших ныряльщиков. Этот человек, – Рунова кивнул в сторону Бузоя, – хороший ныряльщик?

– Один из лучших, милосердный фэй, – просипел Маваи.

– Радуйся, глупый, – Махи Рунова, улыбаясь, посмотрел на Бузоя. – Тебя не будут наказывать. Никто не насадит твою голову на острую палку. Тебя даже будут кормить. Хорошо кормить! Будешь есть то же, что и мои матросы. Придётся лишь немножко понырять.

Бузой молчал. Он не верил улыбкам Морских.

– Каждое утро, с рассветом, ты будешь приходить на берег, – продолжал Махи Рунова. – Тебя будет ждать лодка. Она же привезёт тебя вечером назад. Видишь, как тебе повезло? Ничего не придётся делать самому, и это вместо наказания! Что скажешь?

– Что молчишь?! – прошипел староста Маваи. – Благодари осиянного фэя!

– Спасибо, осиянный фэй, – угрюмо сказал Бузой.

– Хорошо, – кивнул Махи Рунова. – Однако мне мало одного ныряльщика. Ты говорил, староста Маваи, что он один из лучших?

– Да, осиянный фэй.

– Но не лучший? Кто лучший? Мне нужны лучшие ныряльщики!

Поселяне молчали. Первый ряд, кажется, даже слегка сдвинулся назад, подальше от рыжего Морского.

– Я заплачу, – засмеялся Махи Рунова. – Каждый смельчак получит одного медного окуня в день. Вот такого!

Он поднял над головой руку. Медь блеснула в лучах полуденного солнца. Люди заволновались. Каждый хотел бы получить такие монеты и не только потому, что на них можно было выменять кое-что полезное у старосты Маваи.

– Вы боитесь? – Махи Рунова обвёл островитян удивлённым взглядом. – Работа несложная – всего лишь нырять на отмель, что вы и так всегда делали. Неужели никому не интересно, что скрывает Великий корабль Предков?«Демоны!.. Незримые демоны!..» – пронеслось над головами. Толпа качнулась назад, и удивлённый Махи Рунова обнаружил, что на месте остались всего двое: молодые мужчина и женщина. Мужчина смотрел вперёд и улыбался; женщина держала его за руку и тоже не трогалась с места, хотя и заглядывала с тревогой в его лицо.

– Уже хорошо, – сказал Махи Рунова. – Как твоё имя?

– Гаор, щедрый фэй.

– Гао-ор… – протянул Махи Рунова. – Почему ты не боишься этих… как их… «незримых демонов»?

– На том месте я нашёл счастье своей жизни, осиянный фэй, – улыбнулся Гаор и посмотрел на свою подругу. – Зачем же мне бояться незримых демонов?

– А ты? – спросил Махи Рунова у женщины. – Как зовут тебя, и почему ты не боишься незримых демонов?

– Я Тируна, осиянный фэй, – без улыбки ответила та. – Я боюсь, но там я нашла счастье своей жизни. Гаор защитит меня.

– Хорошо, – сказал Махи Рунова. – Приходите оба завтра на рассвете. А это... – Морской достал из одежды кошель и вынул оттуда две круглых медяшки. – Это вам за смелость. Итак, завтра.

Он повернулся и зашагал в сторону моря, где его ждала лодка. За ним потянулись матросы. Островитяне начали расходиться по домам. Вака И-Нодзе постоял, покачиваясь с пятки на носок и поглядывая на островитян, хмыкнул и направился за Руновой.

– А-а-в... Осиянные фэи! – словно очнувшись, подал голос староста Маваи.

– Что ещё, староста? – недовольно обернулся к нему Вака И-Нодзе.

– Прости, мудрый фэй, – непрестанно кланяясь, заговорил староста. – Ты запретил нам ловить тайпанга на отмели. Где нам его ловить, ведь... Мы не сможем...

– Ты боишься за свою голову, староста? – догадался И-Нодзе.

– Боюсь, проницательный фэй, – староста Маваи выпрямился и посмотрел Морскому в глаза. – Разве ты не боялся бы на моём месте?

– А ты, оказывается, язва, староста Маваи, – ощерился И-Нодзе и покрутил головой. – Помнишь, мы же с тобой друзья?

– Друзья, осиянный фэй, – снова поклонился Маваи.

– Я не стану требовать от тебя невозможного, друг Маваи, – И-Нодзе засмеялся, обнял старосту за плечи. – Вместо тайпангов ты будешь отдавать мне чесночник... скажем, шесть мешков семян чесночника!

– Помилуй! – староста побледнел, бухнулся на колени. – Мне и за три года столько не собрать!

– Не падай, не падай, друг Маваи! – снова засмеялся И-Нодзе. – Я тебя раскусил, ты так любишь падать и умирать... А потом вскакиваешь и бегаешь, словно и не толще меня в два раза.

– Осиянный...

– Хватит, – очень тихо сказал Вака И-Нодзе, и староста заткнулся. – Три мешка за год, по два окуня за мешок. Да не трясись ты так! Зачем мне мёртвый староста Маваи? – Он потрепал толстяка по щеке. – Мне куда больше нравится живой Маваи, мой друг Маваи, с которым всегда можно договориться. С тобой ведь можно договориться?

***

Хороший человек Махи Алазу, хоть и Морской. Не ругается, не пытается притереть к стене в тесном месте или хлопнуть, проходя, пониже спины. Разговаривает спокойно и со всеми одинаково: что с непонятливым Бузоем, что с Махи Руновой. Даже Махи Хельчагу, которого Тируна робеет пуще самого незримого из незримых демонов, говорит с ним уважительно.

И выглядит хорошо. Лет ему никак не меньше, чем старосте Маваи, борода седая совсем, но строен Махи Алазу как юноша. Можно позавидовать его жене, повезло ей с мужем… Конечно, не ей, у которой есть Гаор, завидовать неизвестной Морской, но всё равно, посмотреть на Махи Алазу даже ей приятно.

Махи Алазу наверняка не подозревал о мыслях, бродивших в голове Тируны. Разложив на палубе инструменты, он возился с широким и длинным железным листом. Что-то подгибал, где-то ударял молотком, и всё с первого раза, без прикидок и примерок! Тируна попыталась было представить, сколько ножей выйдет из такого листа, но не смогла. Одно можно сказать точно: больше ста. Гораздо больше!

– Кируша-а… – позвал негромко Махи Алазу.

Подбежал щербатый Таки Кируша с лестницей в руках; Тируна опасливо поджала ноги и забралась поглубже в кучу канатов, откуда наблюдала за работой Махи Алазу. Кируша, в отличие от мастера, особо не стеснялся. Всё норовил её обнять, ущипнуть или погладить везде, куда рука дотянется. Хорошо, Гаор ни разу этого не видел, он бы точно не стерпел, и вышла бы драка, а что хорошего в драке с Морским?

Над палубой висела на толстых канатах странная вещь. Дом не дом, а высотой как два дома со сваями вместе, да и шириной самое меньшее с дом; яйцо не яйцо, хоть с верхнего края более узкое и округлое. Словно бы обмотанная железными полосами корзина, перевёрнутая днищем кверху. Снизу корзину поддерживали леса из толстых деревянных брусьев.

Поставив лестницу к нижнему краю корзины, Таки Кируша принял от мастера готовый железный лист, приладил на пустующее, как раз для него предназначенное место, и нижний край корзины оказался целиком заполнен.

После Кируши на лестницу взобрался сам Махи Алазу. Видать, работа осталась самая важная, которую нельзя доверить помощникам. На лице мастера была маска, а в руках он держал что-то, похожее на кувшин. Вдруг на носике «кувшина» загорелся огонёк. Кируша подал мастеру Алазу толстую серую верёвку...

Мастер Алазу укладывал её в щели между железными листами и поливал сверху огнём. Шипело и плевалось искрами пламя, в небо поднимались клубы вонючего дыма. Верёвка плавилась и растекалась, и там, где прошёл со своим кувшином Алазу, листы словно слились в один.

В носу у Тируны свербело, в горле чесалось.

– А-ап-чхи! – не выдержала она.

– Пахнет? – обернулся к ней мастер Алазу.

– Пахнет, осиянный фэй... – ответила Тируна.

– Поэтому я в маске, девушка-плавунец.

Голос Махи Алазу звучал глухо, но Тируна сразу поняла, что он улыбается, почти смеётся.

– Что ты делаешь, мастер фэй? – осмелилась спросить она.

– Это называется водолазный колокол, девушка-плавунец, – ответил Алазу. – Будешь нырять глубоко и надолго.

– Я ныряю глубоко, мастер фэй, – гордо ответила Тируна. – Только мой муж Гаор может нырнуть глубже.

Махи Алазу сошёл с лесенки, сел на канаты рядом с Тируной, снял маску. Лицо его было в копоти, только вокруг рта и носа, закрытых маской, осталась чистая кожа.

– Иди, Кируша, отдыхай. Хватит на сегодня, – отпустил он помощника. Посидел, вдыхая прохладный морской воздух, потом обернулся к Тируне и сказал: – Гораздо глубже, девушка-плавунец. Мы опустим его на канате хоть на самое дно. Внутри будет воздух, и ты сможешь находиться там долго-долго.

– Хоть целый день? – удивилась Тируна.

– Нет, – покачал головой Махи Алазу. – Целый день не получится. Ты замёрзнешь.

– Почему, мастер фэй? Я ныряю хоть полдня и ни разу не замёрзла!

– Поверь, девушка-плавунец, на дне холодно. Очень холодно!

– Тогда, – Тируна выпрямилась, глаза засверкали, – мы зажжём внутри костёр! Я буду греться у костра и смогу провести на дне весь день!

Мастер Алазу захохотал. Он смеялся так заразительно, так открыто, что Тируна тоже сначала заулыбалась, а потом и захихикала.

– Ладно, девушка-плавунец, – отсмеявшись, сказал мастер Алазу, – зажжёшь ты костёр. А чем ты собираешься дышать потом весь день? Дымом?

– Скажешь тоже, мастер фэй!

Тируна поднялась с канатов, обошла колокол кругом.

– Здесь дырка, осиянный мастер фэй! – раздался её звонкий голос. – Потонет твой колокол, не получится у меня глубоко и надолго нырять. А вот ещё одна!

– Две дырки, одна над другой? – лениво поинтересовался мастер Алазу.

– Точно, мастер фэй... – выглянула из-за колокола Тируна. – Это... так и надо?

– Ты права, девушка-плавунец, – кивнул мастер Алазу. – Через эти отверстия мы станем нагнетать в колокол воздух.

– Нагнетать?

– Подавать, накачивать.

– Но, мастер фэй, воздух – это пустота, ничего! – Тируна присела возле Алазу, посмотрела на него снизу вверх большими круглыми глазами.

– Ветер тоже пустота? – ехидно спросил мастер Алазу. – Или ветер не воздух?

– Ветер? – задумалась Тируна. Мастер Алазу уже ушёл, а она всё думала: если воздух – это пустота, то что такое ветер?

...Чудные люди Морские, а вещи их – ещё чуднее. Вот, например, очки... В них всё выглядит ярким, чётким, как сверху в солнечный полдень. Тируна и не представляла, как под водой на самом деле красиво! Кораллы сверкают красным, жёлтым или оранжевым. Между ними порхают разноцветные рыбки – ну прямо как бабочки, и даже тайпанг кажется не противным, а симпатичным и даже величавым. Медлительным и солидным, как староста Маваи.

Или взять ласты. Плывёшь – и сил совсем не тратишь. Будь у них раньше ласты, эх!.. Ладно сама Тируна. Ей Морские слишком глубоко нырять не позволяют, а вот Гаор чуть не на дно Синего Глаза спускался. Зато только о Великом корабле Предков и говорит. Утром говорит, когда ест, говорит, даже сейчас, когда с нею лежит, и то говорит!

– Это как дом... нет, десять домов один над другим! – слов у Гаора не хватает, он себе руками помогает, вот они в свете голубого глаза Небесного Кота так и мелькают. – Я пробовал...

– Всё, хватит! – не выдержала Тируна. – Ты мой муж, я твоя жена. Ночь – наше время, только наше. Молчи. На меня смотри!

Она села на Гаора верхом, обняла его чресла бёдрами. Вверх – вниз... Вперёд – назад... Медленно, медленно, а потом быстрее... а теперь снова медленнее... Чтобы видеть голубой блик в Его глазах... Чтобы не сосчитать капелек пота на Его широкой груди... И чтобы было внутри твёрдо и горячо!

– Знаешь... я подумал... – Гаор протянул руки, схватил Тируну за грудь, притянул, прижал к себе... тук-тук-тук... тук!.. тук-тук-тук... тук! Сердце колотится... – Я подумал... Не пей больше свой отвар от детей?

Тируна задохнулась от счастья! Сам сказал!

– А я и не пью... – сказала она. – Два месяца уже.

– И?!..

– Да, – сказала Тируна.

– Да... – прошептал Гаор и лизнул жену в ухо. – У меня будет сын... Какая ты у меня молодец!

Тируна молча плакала от счастья, слушая, как успокаивается – ту-ук!.. ту-ук!.. ту-ук... – сердце в Его груди.

***

Для находок в трюме фойлы отгородили угол, как раз между запасом канатов и мешками сухой смолы. Освободили несколько полок для вещей простых, для особо ценных или опасных поставили железные шкафы. Махи Рунова сидел за столом посредине закутка и угрюмо рассматривал собранные богатства. Поначалу их приносили мало, и полки стояли пустые. Но вот водолазы сломали стенку Великого корабля, и пошло! Предметов оказалось так много, что Рунова остановил массовые работы. Какой смысл тащить наверх то, чего и так навалом?

Хуже другое – Предки ничего не делали в простоте. Взять, например, одну из первых вещей Предков, которую он увидел – нож. Самый простой, обычный стальной нож! Остро наточенный клинок, на хвостовик которого посажена деревянная рукоятка. Такой сделал бы алонкей, такой сделал бы любой дикарь, будь у него вдоволь металла. Предки же… Хорт Чилгу заполучил такой нож для изучения и, чтобы сделать пробу металла с хвостовика, попытался снять рукоятку.

Вспышка была видна с другой стороны бухты Лоту. Лаборатория, где хозяйничал Чилгу, выгорела. Сам Чилгу чудом остался жив, зато приобрёл прозвище Одноглазый.

Лабораторный кит получил крен на левый борт, Рунову потом привлекали к ремонту, впрочем, тогда привлекали всех.

Нож Предков, – или то, что посчитали ножом, – не претерпел никаких изменений. Теми же остались и вес, и размеры, а на зеркальном лезвии не нашли и капли копоти!

Рунова с ненавистью глядел перед собой. Как изучать то, что не умеешь даже назвать? На гладком столе лежало три кубика со скруглёнными рёбрами: один большой и два поменьше. Пока он предавался размышлениям, меньшие подползли к большему примерно на толщину пальца. Если оставить кубики совсем без присмотра, они слипнутся гранями, причём не любыми. Единственным способом слипнутся, как их ни клади!

А если за кубиками следить, они не сдвинутся ни на волос… Ни на волос, даже если следить издалека и через зрительную трубу! При этом они немагнитны. Пожалуй, только Круг Дыма мог бы сказать что-то вразумительное… и то вряд ли.

И всё же Махи Рунова был счастлив, хотя и проклинал иногда и Предков с их Великим кораблём, и радиса Хельчагу, втянувшего его в эту затею, и даже дикарей-ныряльщиков, притащивших большую часть загадочных предметов, от которых теперь так гудела голова и хотелось бросаться на стену.

Особенно удачлив оказался Гаор. Он один приносил больше, чем трое водолазов из детей Номоса, и многократно отрабатывал свой вечерний окунёк. То ли чуял что-то своим звериным дикарским чутьём, то ли лез из кожи, выделываясь перед молодой женой. За ней вполне можно было бы приударить, и некоторые матросы пытались, но девица умело держалась от них в стороне. Сейчас охотников поубавилось: не всем интересны беременные.

– Фэй?

Рунова обернулся. На лесенке, ведущей на палубу, стоял Махи Алазу.

– Вы просили предупреждать, фэй. Приняли груз. Что-то тяжёлое, фэй.

– Кто внизу?

– Местный.

– Который из двоих, мастер?

– Гаор, фэй. Поднимется через полчаса. Поторопить его?

– Не надо, мастер. Пусть всплывает спокойно. Идите, я тоже скоро буду там.

– Да, фэй.

С последними словами Махи Алазу раздался приглушённый щелчок. Так и есть, кубики соединились гранями, образовали пирамидку: большой и один маленький внизу, второй маленький вверху, на большом. Рунова постоял над пирамидкой, покачиваясь с носка на пятку и обратно. Как маленький кубик запрыгнул наверх? Почему он всегда запрыгивает наверх, как их ни положи?

Рунова аккуратно разделил кубики и разложил их по углам стола. Когда он поставил ногу на первую ступеньку лестницы, за спиной снова послышался приглушённый щелчок. Оглядываться Махи Рунова не стал.

***

Скрипела лебёдка, канаты виток за витком наматывались на огромные катушки. Таки Кируша аккуратно сматывал воздушные трубы, укладывал их ровными кольцами. Водолазный колокол с Гаором внутри медленно поднимался на поверхность.

Тируна стояла у борта, покусывала губы и вглядывалась в поднимающиеся из глубины пузыри. Как она хотела быть сейчас рядом с Гаором! Но это невозможно. Как только Морские заметили, что её живот вырос, они запретили ей нырять вместе с мужем.

– Глубина повредит твоему ребёнку, – сказал тогда лекарь Рата Купочи.

Тируна не поверила. Как глубина может повредить? Её мать ныряла, когда до родов оставались считаные дни. Её бабка даже родила в воде, и никто не скажет, что мать или сама Тируна ущербны!

– Даже и не думай! – отмахнулся от неё Махи Рунова.

Тируна испугалась. Что происходит там, на глубине? Когда она пристала с этим вопросом к Гаору, он сделал вид, что не понял. Почему от неё скрывают правду? Скрывают все, даже муж? Значит, там что-то страшное?

Махи Хельчагу только покачал головой и прошёл мимо. В его глазах Тируна заметила неудовольствие. Почему он рассердился на ныряльщицу, которая хочет нырять? Что она сделала неправильно?

Тируна представила внутренность колокола, тёмного, освещённого только тем светом, который проникал снизу, через отверстие в днище. Внутри был фонарь, но его зажигали очень редко. Гаор с напарником лежат на дощатом помосте, который устроен примерно на середине высоты колокола; вода редко поднимается выше, но для такого случая предусмотрен ещё один помост, почти у самой верхушки. Там места нет совсем. Воздух на такой глубине давит на уши, и голоса звучат тонко и пискляво, как у ребёнка. Воздух – это не пустота, совсем не пустота! Зато на верхнем помосте теплее, ведь печка укреплена под самым куполом. Она греет недолго, часа два или три, и её никогда не хватит на день.

Странная печка. Тируна так и не поняла, откуда берётся тепло, ведь там нет огня. На её вопрос Махи Алазу сказал: «Не забивай голову, ты всё равно не поймёшь, девушка-плавунец!». Наверное, он прав. Чудесны Морские, чудесны и их вещи…

Чиф… Чиф… Чиф... Надёжно стучал насос, воздушные трубы уходили вниз ровно, нигде не перегнулись, не перекрутились, и Тируна немного успокоилась. Никто из Морских не желал дурного её мужу.

– В сторону!

Мимо прошагал Махи Алазу, за ним матросы с носилками в руках. На носилках лежал ящик, который совсем недавно, – из щелей ещё текло, – подняли со дна. Сегодня Гаор добыл много всего, Тируна поняла это по тому, с каким усилием матросы стискивали ручки носилок. Много вещей – это ещё один или два окунька, это довольный Гаор, это праздник в доме. Она повеселела, но… почему так медленно всплывает колокол? Добычу всегда поднимали быстро, куда быстрее ныряльщиков, Тируна не понимала почему, и это обижало.

Наконец вода у борта забурлила, показался верх колокола. Вот он показался весь, вода вокруг него помутнела от поднятого со дна ила. Наконец колокол оторвался от воды, корабль под ногами качнулся, принимая дополнительный вес.

Лебёдка запела громче.

– Хей! Хей!

Стрела крана над головой развернулась, лебёдка зазвучала иначе, и колокол встал на палубу всеми шестью деревянными лапами-столбами.

Внутри завозились, снизу показалась короткая лесенка. Первым по ней спустился недовольный водолаз из Морских, и у Тируны потеплело в груди: её Гаор лучший, он опять добыл больше Морского! Следом показался муж. Неловко согнулся, вышел из-под колокола.

– Гаор! – Тируна бросилась ему на грудь.

– Я здесь, солнце моё, – тихо сказал Гаор, – я всегда с тобой.

Что-то не так. Какой странный у него голос…

– Гаор? – Тируна вгляделась в лицо мужа. Оно покраснело, как от близкого огня. Гаор щурился, отводил глаза. Его подбородок подрагивал.

– Что случилось, милый? У тебя всё хорошо?

– Всё замечательно, солнце, – ответил Гаор. – Устал очень. Забрался очень далеко, никогда так далеко не забирался. Вот и устал… А где все? Почему ты одна?

– Как же одна? – удивилась Тируна. – Вот мастер Алазу, вот…

Глаза у Гаора закатились, он вцепился в Тируну и стал медленно оседать на палубу.

– Что с тобой?

– Устал, – ответил Гаор, снова открывая глаза. – Скорее домой, спать.

– Ты весь красный, – испуганно сказала Тируна. – Лицо, руки, шея…

Свежий воздух моря здоровее спёртого воздуха колокола. Гаор немного пришёл в себя и даже улыбнулся:

– Говорю же, устал…

От Синего Глаза и до Матушки он грёб сам и пытался шутить, а Тируна со страхом вглядывалась в его лицо. Что-то было не так, что-то случилось там, на дне. Ужинать Гаор не стал, сказал, что некогда, что с рассветом снова нырять, и забылся.

Тируна легла рядом с мужем, но не спала, слушала его дыхание, думала. В свете жёлтого глаза Небесного Кота лицо Гаора казалось серым и несчастным. Он спал неспокойно, хмурился, что-то неразборчиво бормотал. Кажется, Гаор горел. Кожу покрыла испарина, он ворочался, сердце бешено стучало. Он то кутался, то отбрасывал от себя одеяла.

От беспокойства у Тируны тоже заболела голова. Она вставала, пила воду, вытирала с мужниных лба и груди едкий пот. Уснула незадолго до рассвета.

Утро не принесло облегчения. Гаор проснулся, его вырвало желчью, и он снова впал в забытьё. Тируну тоже тошнило, усилилась и боль за висками. Она с трудом встала, чтобы сделать завтрак, но не смогла развести огонь. Не стало сил высечь искру из кремня. Напала дурнота. Ей казалось, что вокруг Морские. Она видела Рату Купочи. Тот хмурился и говорил слова, которые она не запомнила.

Потом были тряска и качка, и Тируна обнаружила себя сидящей в носу лодки, рядом с лежащим без памяти мужем. Рата Купочи – ей не привиделось, это действительно был он! – сидел ближе к корме, а сразу за ним налегали на вёсла двое гребцов. «И как они там поместились?» – подумала Тируна и потеряла сознание.

– Вылечи его, лекарь фэй! – сказала Тируна, когда, очнувшись в следующий раз, увидела Рату Купочи. Морской прятался от неё за стеклянной стенкой.

– Выпей лекарство, женщина, – ответил Рата Купочи. – Потом будем говорить.

Питьё в кружке, которую Тируна обнаружила рядом, на низеньком столике, было горячим и горьким, но оно рассеяло туман в голове.

– Я могу его увидеть, осиянный фэй? – спросила Тируна.

– Ты не боишься? – спросил Рата Купочи.

– Нет, почему я должна бояться? – растерялась Тируна. – Он же мой муж!

Рата Купочи, не говоря и слова, встал, отворил дверь в стене и отошёл в сторону.

«Он меня опасается почему-то», – подумала Тируна, поднимаясь. Было легко и свободно, ей казалось, что она птица.

Десять шагов, и она увидела мужа. Было очень светло, как на ярком солнце. Голый Гаор лежал на охапке древесных ветвей. Зелёные побеги были повсюду, они проросли вокруг и сквозь Гаора и шевелились, как черви-падальщики. На безглазых, безротых головках этих побегов-червей набухали медленные капли гноя. Набухали и стекали на травяной ковёр.

– Что ты делаешь с ним, лекарь фэй? – обернулась Тируна к Морскому. – Они съедят его! Ты хочешь убить моего мужа?!

– Я лечу его, – сказал Рата Купочи, – он очень плох.

– Ты хочешь убить его! – сказала Тируна. – Ты завидуешь ему!

Она должна защитить Гаора. Морские хотят его убить, они просто притворялись обычными людьми! Отец прав, Морским нельзя верить.

Тируна шагнула к лекарю, и мир вокруг внезапно закружился, окутался звенящим туманом.

– Чему мне завидовать, глупая дикарка? – раздался голос Раты Купочи, и всё пропало.

***

В рабочих покоях Хельчагу собрались трое. Сам радис занимал место во главе стола. В руке он крутил широкое и плоское металлическое кольцо, отполированное до зеркального блеска. Рата Купочи сидел напротив Хельчагу. Несмотря на прохладу, он потел и время от времени вытирал с лица пот. Махи Рунова с отсутствующим видом стоял у иллюминатора, бездумно смотрел на волны.

– Чего вы нервничаете, Рата? – недовольно спросил Хельчагу. – Куда-то торопитесь?

– Нет, что вы, радис, я просто... – Купочи махнул рукой и снова полез за платком.

– Ладно, – Хельчагу отбросил кольцо. – Как наш водолаз?

– Я дал Таки Рапайе красный сахар, – ответил Рата Купочи. – Скоро он будет в порядке и сможет нырять. Понимаете, радис, он недолго был рядом с дикарём, и он его не касался.

– А сам дикарь?

– Не спасти, – пожал плечами Купочи. – Я мог бы скормить ему весь запас, мог бы заменить ему кровь красным сахаром, это не помогло бы. Да и зачем?

– Например, чтобы спросить, что это было...

– Не надо об этом спрашивать, радис, – вступил в разговор Рунова. – Это называется «Гнев Номоса».

– Поэтично, – приподнял бровь Хельчагу.

– М-м-м... имеется в виду, что для него нет преград, – начал Рунова. – Он проникает сквозь стены, сквозь металл, для него нет преград, кроме... – он иронично улыбнулся. – Кроме, может быть, воды. Так что нам всем повезло.

– Никогда не слышал о подобной дряни, – сказал радис. – Можно подробнее?

– Вряд ли, фэй, – сказал Рунова. – Это не по моей части. Считается, что это вроде света. Невидимого.

– Невидимый свет? Что за ерунда? Что же, дикари правы, когда боятся незримых демонов?

– Поговорите с физиками, радис, – ответил Рунова.

– Или с историками, – добавил Купочи. – Есть данные, что Предки их приручили.

– Кого? – не понял Хельчагу.

– Незримых демонов, – усмехнулся Купочи. – Или невидимый свет, или Гнев Номоса, как вам больше нравится, фэй.

– Хорошо, – сказал Хельчагу. – А вы-то откуда знаете про Гнев Номоса?

– Я Рата, – выпрямился Купочи. – Мы должны много знать. Иначе как мы будем лечить?

Махи Хельчагу направил на Купочи пристальный взгляд. Несколько секунд Рата держался, потом отвёл глаза и ссутулился.

– Я понял, куда вы торопитесь, Купочи, – сказал радис. – Мастер Алазу называет её девушка-плавунец.

– Между прочим, она беременна, – поднял голову лекарь. – Беременна, понимаете, радис? – Он привстал. – Вы не представляете, какая это удача для Обсидиана! Беременная женщина попадает под воздействие Гнева Номоса, остаётся жива. Жив и плод, это девочка. Я сделаю всё, чтобы они дожили до родов!

– Зачем?

– Очень интересно, что родится, – оскалился Купочи. – Если я сделаю всё правильно, то стану хортом. Хочу, знаете ли, стать хортом, фэй!

– Хорошее желание, – сказал Хельчагу. – Только невыполнимое. Она не доживёт до родов.

– Почему же, радис?

– Беременная? Одна, без мужа? Не доживёт, – уверенно сказал Хельчагу. – К тому же она при смерти.

– Простите, фэй, это чушь! – рассмеялся Купочи. – Во-первых, у неё есть родители. Во-вторых, я договорился со старостой, он будет помогать. Несколько окуней – и дело сделано. А в-третьих... я сделаю всё, чтобы она выжила. – Он встал. – Я могу идти, осиянный фэй?

– Конечно, – сказал Хельчагу. – Конечно...

Лекарь вышел. Рунова остался возле иллюминатора. Хельчагу подошёл, встал рядом.

– Вода, – сказал он. – Много воды. Она точно защитит от Гнева Номоса?

– Нет, – ответил Рунова. – Вода его задержит, но не остановит.

– Тогда... нам надо уходить?

– Не беспокойтесь, фэй, – улыбнулся Махи Рунова. – Рата Купочи не зря работал. Дикарь-ныряльщик сказал точное место, и мы залили всё вокруг особенным цементным раствором.

– Этого достаточно?

– Лет пятьдесят у нас есть. Здесь даже можно будет безопасно жить и работать… если не ломать цементную пробку.

…Тируне снились черви. Белые, длинные, с красными зубастыми ртами, черви плавали в воздухе, ползали по её телу, легко проникали сквозь кожу, не оставляя следов. Черви пожирали её страдание и росли. Достигнув должной величины, они покрывались жёсткой полупрозрачной коркой, шевелились под нею, занимались своими непонятными делами, потом замирали. Корка лопалась, выходила бабочка – и исчезала вдали. Чем меньше оставалось червей, тем нестерпимей были боль и дурнота. Тируна стонала, и новые черви рождались из воздуха. Тируна не удивлялась, ведь воздух не равен пустоте и может породить что угодно.

Шло время. Сон длился. Иногда она засыпала внутри сна, и время останавливалось, потом сон начинался с того же места. Черви рождались всё реже и реже, но и боль и дурнота беспокоили её всё меньше.

Однажды Тируна проснулась. Ничего не изменилось вокруг, но теперь она точно знала, что это не сон. К ней вернулись силы, ведь раньше она не могла двинуть и пальцем! Солнце било в иллюминатор, а воздух пах пылью и кислотой. Тируна села на кровати, потом встала. Под ногами шуршали сухие корочки, бывшие когда-то колыбельками бабочек. Тируна нагнулась, зачерпнула ладонью невесомый хитин, дунула. Оболочки разлетелись как листья на ветру.

Значит, всё было правдой. Значит, черви ей не приснились. Они входили в её тело и выходили из него, они пожирали её боль – и пожрали её всю.

Открытие не удивило и не испугало её. В голове и груди была пустота. Вместе с болью черви пожрали желания и самоё душу, если чего и оставив, то на донышке.

Приходили и уходили люди, Тируна стояла, глядя на волны и почти не мигая. Явился лекарь Купочи, бросил ей на плечи кусок полотна; Тируна обнаружила, что была нага. Лекарь Купочи взял её за руку, повёл прочь от постели и домиков бывших червей. Тируна послушно переставляла ноги. Хорошо, когда нет мыслей! Тогда ничего не болит внутри. Хорошо, когда ничего не болит внутри, тогда нет нужды думать.

Купочи, а за ним Тируна вышли на палубу. Пусто, лишь у водолазного колокола трудился над шлангами человек, который показался Тируне знакомым.

– Это фэй Таки Рапайе... – то ли спросила, то ли сообщила Тируна небу и волнам.

– Да, – коротко ответил Рата Купочи.

– Он нырял с моим мужем, – вспомнила Тируна и словно проснулась. У неё есть муж, он заболел! – Ты вылечил моего мужа, фэй лекарь?

– Я не смог, – ответил лекарь. – Он умер.

Умер... Остаток души вспыхнул огнём ненависти! Зачем он спас её, но оставил Гаора умирать? Ведь если бы он хотел, он бы точно вылечил Гаора! Лекари Морских творят чудеса, так говорят знающие люди. Он не смог вылечить Гаора... Может быть, не захотел?!

Прав отец, Морским нельзя доверять. Но что может сделать она, женщина? Душа догорела, и жизнь кончилась. Теперь Тируне было всё равно.

Они плыли в лодке. Зачем? Могли бы просто бросить её в море.

Они привели её в дом, странно пустой дом, без вещей, без кровати, их с Гаором кровати, без очага и одеял, без мешка с зерном, к пустому котлу, к старой, дырявой лодке. Зачем? Ей не нужен дом, в котором нет мужа.

Они сунули ей в руки миску с кашей и ложку. Ешь, сказали они, и Тируна стала есть, не чувствуя вкуса. Зачем есть, если её некому обнять?

Прибежали родители. Отец сгорбился, а мать совсем поседела. Они что-то говорили, Тируна не слушала. Зачем ей родители, если Гаора нет?

Родители ушли в слезах, и Тируна осталась одна. Без дома, без мужа, без души. Она долго сидела, глядя на океан. Солнце село. Небесный Кот обошёл мир кругом и с первыми лучами зари спрятался за скалы, спать. Зачем ей жить, если рядом нет счастья её жизни?

По тайной тропинке, которую показал ей Гаор, Тируна поднялась на скалы. Жаль, короткая получилась жизнь. Тируна встала на край обрыва, ветер надул юбку, но Тируна не заметила холода. Внизу волны бились о камни, как бились задолго до её рождения, как будут биться после её смерти. Тируна вздохнула, приготовилась сделать шаг…

Ребёнок в животе ударил ножкой. Их сын, их Тинар, о котором мечтали они с Гаором, впервые дал о себе знать!

– Спасибо, маленький, – прошептала Тируна и погладила живот.

Она вернулась на пляж и решительно направилась к опустевшему жилищу. Никто не поверил бы теперь, что ещё час назад она не хотела жить. Умирать рано. Ей предстоит выносить, родить и воспитать сына, чтобы он отомстил Морским за отца!

Из-под камней в основании одной из свай Тируна достала полтора десятка медных окуней, – их с мужем сокровище, их запас на будущее. Родители уже не молоды, да и сама она, пока не подрастёт малыш, не сможет работать в полную силу. Монеты пригодятся. Кроме того, у старосты Маваи есть её серебряный пиус. Пусть только попробует обмануть!

Глава 6. Побег

Иногда огненная Птица Ра приходит в мир тайно. Чтобы не сжечь никого вокруг, она приглушает пламя единственного глаза и ходит неузнанная. Выбирает места, где скорлупа яйца особенно тонка, и слушает, как бьётся сердце её птенца.

Однажды на дне океана ей повстречался тайпанг. Тайпанги глупы, они не умеют говорить, зато огненная Птица Ра умеет слушать.

– Ты пришёл пожаловаться на жизнь? – спросила огненная Птица Ра.

Тайпанг согласно пошевелил бахромой.

– Тебе обидно, что тебя все едят? – спросила огненная Птица Ра.

Тайпанг скорбно изогнул тело.

– Но что я должна сделать? Ведь ты так устроен! – удивилась огненная Птица Ра.

Тайпанг не ответил, ведь он не умел говорить, но всем видом показал, что он не огненная Птица Ра и не умеет решать, но если бы он был огненной Птицей Ра, то непременно сделал бы по справедливости.

– Будь по-твоему, – сказала огненная Птица Ра. – Тебя все едят, а ты не в силах защититься. Отныне ты станешь расти всю жизнь, а жизнь твоя не прервётся, пока есть пища или пока не съели тебя самого. Чем дольше ты будешь жить, тем больше станешь ты сам. Так будет справедливо. Что ты будешь делать, когда перерастёшь всех своих врагов, решай сам.

Никто не знает, понял ли её тайпанг, ведь он настолько глуп, что не умеет говорить. Зато он пожирает всё, до чего может дотянуться, и растёт, пока не сожрут его самого.

– Опять твой бежит, – мать, стоявшая у выхода, недовольно поджала губы. – Тайпанг ему сюда дорогу вылизал?

– Какой он мой, мама! – воскликнула Тируна.

– Ну, не ко мне же он ходит? – сказала мать и ушла за перегородку; застучала колотушкой, зашуршала высушенными листьями, сделала вид, что занята и что до Морского ей дела никакого нет.

Тируна вздохнула. Вот так всегда! И как объяснить, что она не звала сюда этого Морского и знать его не знает? Он приходил сам, и ей становилось легче. Он умел расслабить закаменевшее чрево, уговорить ребёнка вести себя тише… много чего умел. Говорил ласково, советы подавал умные, что только от самой бабушки Лару впору услыхать.

Заскрипела лестница. Ярко освещённый проход перекрыла тень. Пригнувшись, в дом вошёл осиянный фэй Купочи в узорчатом, с золотой нитью халате и шляпе с перьями. Видно, думала Тируна, он понимал свою вину перед ней, вот и зачастил.

Примелькался лекарь. Ненависть в душе Тируны потускнела, ушла в тень, сменилась обычной сильной неприязнью. Да и то, не гнать же лекаря, особенно из Морских?

– Скоро срок, – сказал Рата Купочи, останавливаясь перед Тируной. – Не боишься?

– Все рожают, осиянный фэй, – ответила Тируна.

– Это да, только… – Купочи не договорил. Сел, не думая о своём богатом одеянии, на пол, шляпу положил рядом, провёл руками над её животом.

От ладоней его, как от ночного костра на морском берегу, шло приятное тепло. Тируна против воли закрыла глаза. Неодолимо захотелось спать, вот только мальчик в чреве решил не засыпать. Заворочался, засучил ножками! Схватил главную жилу мужскими, хоть и маленькими, ручками и потянул…

– О-ох!.. – застонала Тируна. – Ой-ой-ой!

– Началось, – сказал Купочи. Его лоб и щёки покраснели, на кончике носа повисла капля пота. – Ребёнок просится на свет. Не ночью, так к утру родишь.

– Отпустило, – выдохнула Тируна. – Может, и не рожу.

– Может, и не родишь, – ухмыльнулся Рата Купочи. – Эй, старуха! Я буду у старосты. Зови меня, когда… да ты учёная, поймёшь.

– Старуха… – проворчала мать вслед ушедшему лекарю.

– Позовёшь? – спросила Тируна. Боль прошла, как и не было. – Не началось, наверное. Рано. Да, мама? Ведь рано же?

– Не бойся, дочка, не пропустим, – сказала мать и, как маленькую, погладила Тируну по голове. – И Морского твоего позову, хоть он и назвал меня старухой. Кто я? Старуха и есть, раз дочка рожает. Бабушку Лару позову тоже, Морской твой хоть и умник, а Лару – своя, она ещё тебя принимала.

– Сколько же ей лет, мама? – удивилась Тируна.

– Не считала, – ответила мать. – Сама у неё спросишь. А теперь спи. Чую, ночью не до сна будет.

Так и произошло. Незадолго до рассвета Тируна родила здоровую девочку. Рата Купочи сам обмыл ребёнка и приложил к её груди.

– Радуйся, женщина-плавунец, – услыхала Тируна сквозь подступающий сон. – У твоей дочери счастливая судьба, Номос поцеловал её. Лежи, отдыхай. Вечером я приеду и заберу то, что принадлежит народу алонкеев!

Охнула мать. Бабушка Лару запричитала невнятно, поминая то Небесного Кота, то огненную Птицу Ра.

– Глупые дикарки! – засмеялся лекарь. – Не плакать надо, а благодарить Номоса. Вам выпала редкая удача, а вы… – он засмеялся ещё раз, потом лицо его стало жёстким, почти злым. – Не прячьте девочку, она не выживет без моря. Трепет земли взрослого сводит с ума, а ребёнка просто убьёт. – Он покачал головой и вышел. Снаружи раздался скрип песка под его сапогами.

Сон сдуло. Чтобы не закричать, Тируна закусила губу.

Морские! Хотят! Отобрать! Её дочь! Ребёнка, единственное, что у неё осталось от Гаора!

– Ничего, дочка, – сказала мать. – Устроится всё. Зато внучка моя будет счастлива. Ты ей имя подбери, пока она с тобой.

– Что ты говоришь, мама… – прошептала Тируна.

– Куда нам против Морских, – прошамкала бабушка Лару. – Нет силы против сильных. Спи, тебе нужно много спать.

«Как же вы не понимаете! – хотела закричать Тируна. – Как можно спать, если забирают только рождённого ребёнка!» Промолчала. Ни матери, ни тем более бабушке Лару её не понять. Их дети выросли рядом, и никто не пытался их отобрать, пусть и для счастливой судьбы.

– Хорошо, бабушка Лару, – сказала Тируна вслух. – Я сплю. Мы спим.

Она зевнула и принялась медленно и размеренно дышать.

– Вот и правильно, – сонно пробормотала мать. – Жизнь-то не кончается, верно, бабушка Лару?

– Верно, милая, – ответила бабушка. – Спите, я ухожу.

Пришёл отец, поцеловал Тируну в лоб и отправился на свою половину. Тируна старательно сопела и не двигалась. Дочка, насосавшись молока, сладко чмокала во сне. Тируна приоткрыла один глаз: какая маленькая! Ничего, ты сильная, ты выдержишь.

Дождавшись отцовского храпа, Тируна осторожно встала. Тело сопротивлялось, ныл живот. Между ног кто-то словно нацеплял крючков, и при каждом движении эти крючки впивались в мясо. «Я тоже сильная, – сказала себе Тируна. – Я тоже выдержу».

Из кусков полотна она устроила малышке люльку, подвязала её под грудью. Туда же положила оставшиеся монеты. Взяла вчерашней каши, деревянную фляжку с водой, единственный нож – простите, мама и папа! – и выбралась из дома.

Солнце ещё не встало, хотя уже осветило край неба. Деревенские спали, но скоро начнут просыпаться. Тируна прибавила шаг. Свежий воздух утишил боль, придал бодрости. Спустя четверть часа она выбралась из родной деревни и вошла в лес над скалами. Мокрый, продуваемый всеми ветрами, но лес, в котором можно потеряться. Оглянулась: огромное сине-зелёное море висело над нею, а над морем, на тонкой грани между водой и небом виднелись ещё два корабля Морских.

На минуту Тируне невыносимо захотелось вернуться. Жить в доме у родителей, выйти второй раз замуж, если найдётся охотник до перестарка. Малышка… её заберут Морские, и уж наверное, там ей будет не хуже. Тируна даже остановилась. Вернуться – это так просто! Спуститься со скалы, пройти четыре сотни шагов по пляжу, и всё станет как прежде. За исключением двух кораблей на границе воды и неба…

Ничего уже не будет как прежде, когда вокруг столько Морских!

Береги дочку, так сказала гадалка. Дочка, добавила она, самое важное, что есть у тебя в жизни. Это значит, никому её не отдавай, будь он самый осиянный-рассиятельный фэй! Этого гадалка не сказала, но это понятно и так.

Охотничья тропа, как учил её Гаор, может начаться в любом месте, надо только внимательно смотреть по сторонам. Где охотничий знак, там и тропа, а знак может быть в любом месте, был бы лес, даже если в этот лес давно не заглядывали охотники. Тируне, чтобы найти нужное, понадобилось полчаса. Полустёртые чёрточки на камне показали ей безопасный путь на другую сторону Матушки. Гаор никогда не водил её туда, и Тируна не знала, что сможет там найти. Зато там не было Морских, которые скоро начнут искать её и ребёнка. Пусть они не найдут их как можно дольше! – об ином Тируна не думала.

Даже самый безопасный путь, проложенный в горном лесу, – не самый простой на свете путь. Несколько раз Тируна теряла тропу, возвращалась по своим следам назад, искала знаки. Когда огненная Птица Ра достигла вершины неба, Тируна успела пройти только треть нужного расстояния.

Проснулась и тоненько запищала малышка. Тируна дала ей грудь, и пока дочка насыщалась, принялась за холодную кашу. Впервые со вчерашнего вечера у неё появилось время подумать. А подумать требовалось о многом... Например, что она будет делать на противоположном берегу? Покрутив эту мысль так и сяк, Тируна решила, что выбор у неё невелик.

Найти ручей, построить хижину от дождя и ветра и жить, питаясь плодами хлебной пальмы и рыбой, если её удастся поймать. Жить и ждать, когда уберутся или забудут о ней Морские. Ах, была бы рядом гадалка! Уж она бы подсказала, что к чему.

У гадалки дом на горе, сказал однажды отец. Торопиться некуда, рассудила Тируна. Она поднимется на гору и найдёт гадалку. Тируна коснулась юбки: в её поясе были зашиты два окунька, самые первые, которые дали ей Морские; о них забыл даже Гаор. Неужели их не хватит заплатить гадалке? Хватит и одного, а второй Тируна отдаст гадалке за ночлег.

Для каждого направления у охотников были свои знаки. Нашёлся и знак, который показал путь на вершину, и Тируна полезла наверх. Она не рисковала и шла очень медленно. Солнце словно застыло над головой, тени почти исчезли, и Тируна изнемогала от жары. Вдобавок снова проснулась дочка... Она морщила красное личико и жалобно пищала. Тируна попробовала снова дать ей грудь, но девочка отказывалась есть, выплёвывала сосок, сколько ни совала его Тируна в крошечный ротик. Потом дочка заплакала и скоро кричала не переставая!

Её что-то беспокоило, но что? Впервые Тируна осознала, что Рата Купочи мог быть прав, и даже если он врал, он, лекарь, всё равно мог бы сейчас помочь. Возвращаться не имело смысла, дом гадалки был куда ближе. От детского крика сжималось сердце, но Тируна упорно лезла вверх. Гадалка знала про её будущую дочь, значит, она сумеет помочь.

Неожиданно Тируна набрела на крошечное, два шага в ширину, озерцо. Даже не озерцо, просто углубление, заполненное дождевой водой. Лужа много меньше моря, но её дочка так мала...

Смочив край накидки в воде, Тируна протёрла ребёнку лицо. Девочка неожиданно успокоилась и замолчала. Уснула!.. Трепет земли не убил её, хватило просто воды, даже не солёной. Хотя всё куда проще. Лекарь соврал, и её дочка, её... Тина вовсе не дитя моря.

Тина... У девочки теперь есть имя!

– Всё будет хорошо, Тина... – Тируна поцеловала маленький лобик. – Я никому тебя не отдам. Никому-никому!..

Тина безмятежно спала.

Тируна вспомнила, что тоже давно не спала. Она отдохнёт здесь, у воды, и продолжит путь. День длинный, и ей некуда...

Она заснула, не додумав мысль, и проснулась уже в сумерках.

Солнце спряталось за спиной Отца. Похолодало. Как ни странно, Тина не спала и не беспокоилась. Широко открыв глазёнки, она таращилась в небо и пускала ртом пузыри. Она успела проголодаться, потому что сосать принялась с жадностью. Тируна устроила девочку поудобнее и с новыми силами отправилась искать дом гадалки.

Несколько раз беглянке казалось, что сквозь заросли виднеется памятный шатёр. Тируна прибавляла шаг и не находила ничего. К закату солнца она обошла все открытые места вокруг вершины. Гадалкин дом так и не появился. Скоро стало совсем темно. Тируна вернулась к озерцу, доела при свете звёзд кашу и стала устраиваться на ночь. Самое глупое, что возможно придумать, это бродить в темноте по горным склонам, а она и так наделала немало ошибок.

Ей снился Гаор. «Ничего не бойся, – говорил он, – ты всё делаешь правильно». Гаор никогда и ни в чём её не упрекал, об этом Тируна помнила даже во сне. «Ты найдёшь всё что ищешь, – говорил ещё Гаор. – Ищи знаки, знаки расскажут обо всём». Потом тьма уплотнилась, и Тируна сразу поняла, что это незримые демоны. Морские не поверили в незримых демонов, они заставили Гаора нырять, они и её заставляли нырять, и незримые демоны проснулись. Гаор ещё говорил что-то, но Тируна не могла уже понять ни слова, а темнота позади Гаора сгущалась и сгущалась – и поглотила мужа.

Проснулась Тируна от холода. Вода в озерце, как ни странно, оказалась лишь немного прохладной. Тируна напилась, наполнила флягу и перепеленала Тину. В свете рождающегося дня она быстро отыскала нужные знаки. Не прошло и двух часов, и Тируна вышла к берегу, на котором не бывала никогда.

На море было тихо, ничто не морщило зеркало воды. Сквозь прозрачную как небо и такую же лазурную толщу Тируна рассмотрела замерших у дна каменных окуней и стайки серебрянок. А дальше, в тысяче или двух шагов, там, где лазурь превращалась в густую синеву глубины, стояли корабли Морских.

***

– Итак, вы вернулись ни с чем, Рата, – Хельчагу остановился перед Купочи, скривил губы в злой ухмылке. – Ваша подопытная скрылась. Обещаю, вам не быть хортом! Уяснили, Рата?

– У меня есть имя, осиянный фэй! – вздёрнул подбородок Купочи.

– Имя... – покивал головой Хельчагу. – У вас, конечно, есть имя, Рата. У любого человека есть имя, у ручного кита есть имя, даже у почтового турбаса есть имя. Они работают, Рата, служат по мере сил. Но ваша служба!.. Думаете, вы заслужили, чтобы я обращался к вам по имени?! Да ты наглец, лекарь!

Хельчагу схватил Купочи за отвороты халата, тряхнул что было силы.

Купочи сглотнул, отвёл глаза. Злые, несправедливые слова, но радис имел на них право, и не потому, что он был радис, а Купочи – рядовой алонкей.

– Я... виноват, осиянный фэй, – задушенно выдавил Купочи. У радиса была стальная хватка, а вид его показался лекарю столь свирепым, что он на миг испугался за свою жизнь.

– Виноват он... – радис Хельчагу выдохнул и отпустил Купочи. – Садитесь, Купочи, не стойте столбом, я вас не съем.

Рата Купочи осторожно присел на краешек стула. Махи Хельчагу сел напротив, налил в стакан воды, подвинул лекарю. – Пейте, экспериментатор...

Чтобы занять руки и не отвечать, Купочи принялся пить маленькими глотками.

– Мне плевать на ваши исследования, Купочи. – Хельчагу налил воды и себе, выпил в два глотка. – Это дело мутное, да и вообще дело Обсидиана, но... Вы обещали нового алонкея, Купочи. Почему вы не забрали девочку сразу?

– Я не рассчитывал на алонкея, радис, – объяснил Рата Купочи. – Девочка родилась здоровенькая, но это новорождённая! Она должна окрепнуть хотя бы двенадцать часов. И лучше, если побудет рядом с матерью. Так считает Обсидиан, осиянный фэй. Кодекс...

– Мамаша взяла ребёнка и сбежала, – прервал его Хельчагу. – Что советует в этом случае кодекс?

– Огонь, радис, – сказал Купочи. – Никто не смеет утаивать нового алонкея!

– Огонь, – повторил за ним Хельчагу. – Карательная экспедиция. Деревню сжечь. Дать время, и если алонкея не вернут, казнить туземцев. Верно, Купочи?

– Да.

Хельчагу поднялся, прошёлся по каюте, остановился перед лекарем:

– Помните ли вы, любезный Купочи, зачем мы здесь?

– Да, осиянный фэй. Великий корабль предков.

– Верно, – сказал Хельчагу. – Нам предстоит очень, очень много работы. Сюда прибудут исследователи. Им хватит работы надолго. Весьма и весьма надолго, Купочи. Людям надо где-то жить, поэтому уний приказал построить здесь город. Город, Купочи! – Хельчагу снова повысил голос. – Это значит, мне понадобятся рабочие. Они живут там, – радис махнул рукой в сторону иллюминатора, – в деревне. В этой и в других. Мне понадобится очень много рабочих!

– Что я должен сделать, радис? – сказал, поднимаясь, Купочи.

– Найти ребёнка, конечно, – нарочито удивился Хельчагу. – Подберите матросов покрепче и отправляйтесь на остров. Наша мамочка прячется где-то в лесу, больше ей некуда деваться. И поторопитесь, Купочи, пока трепет земли не коснулся новорождённой!

– Я займусь этим прямо сейчас, радис!

– О Номос! Научитесь же думать, Купочи! – воскликнул Хельчагу. – Гляньте в иллюминатор.

Купочи послушно выглянул наружу. Солнце готовилось на покой, покрасив край неба и облака в жёлто-оранжевое и зелёное.

– Я не очень понимаю... – развёл руками Купочи.

– Задница Номоса!.. – потрясённо сказал Хельчагу. – Не оставить ли вас на корабле, Купочи? Утром, с рассветом! Я не хирург, я не умею вправлять вывихи, и это в лучшем случае! Или у вас в роду были горные козлы?

***

Более всего на свете Таки Палло любил не красавицу-жену, черноглазую Мейру, не родителей, которые остались давно и далеко, и даже не море. Более всего в жизни Таки Палло любил игру в каддах. Мягкий свет, глухой стук камней, разговоры, понятные только посвящённым. За столом для каддаха все равны: и радис, и хорт, и последний из Пыли, каждый, кто в силах сделать начальную ставку. Она всегда одна и равна мелкому окуню, а выигрыш ничем не ограничен. Жаль, в карманах бедного матроса не всегда водится такая рыба!

Поэтому, когда Рата Купочи кликнул охотников, Таки Палло вызвался первым. Серебряный пиус тому, кто первый увидит дикарку! Он самый зоркий, не зря зачастую служит вперёдсмотрящим; и разве могут горы напугать того, кто в самый ярый шторм шастает по реям, что твоя обезьяна? Островок невелик, поиски продлятся недолго, и трепет земли не коснётся никого из команды!

С рассветом они высадились на родной остров беглянки и пошли широкой сетью. Женщина с новорождённым ребёнком не может двигаться быстро, и скоро всё кончится.

Палло прыгал с камня на камень, заглядывал под кроны и в гущу кустов, а перед глазами призывно сиял пиус... Палло видел его словно наяву. Пятиугольный, со скошенным краем, с небольшой потёртостью между дырок, какая случается, если всё время раскручиваешь монету правой рукой, зажав между пальцами левой. Таки Палло до сих пор помнил это чувство, хотя владел пиусом и недолго. Эту радость хотелось повторить...

Он так размечтался, что не заметил, как земля впервые ударила его в пятки. Неудачно поставил ногу, – так он решил. Было ещё не поздно вернуться, трепет земли не сводит с ума сразу, но...

– Не желает ли благородный фэй сыграть партию? – раздался вкрадчивый голос.

Палло обернулся и чуть не проглотил от изумления язык: из-за древесного ствола выглядывал собственной персоной Рваный Тью, лучший, по общему мнению, игрок в каддах. Солнце на время спряталось в облаках, и лицо Рваного Тью пребывало в тени, но мог ли Палло не узнать страшный рубец на правой щеке и разваленное надвое ухо, из-за которого Понга Тью и получил своё прозвище? Позади знаменитого игрока, укрытый широкими пальмовыми листьями, угадывался приземистый стол и две кучки камней. Самая почётная партия, один на один с Рваным Тью. Расскажи кому – не поверят! Да и не нужно, главное, он сам будет знать и помнить.

– Я бы с радостью, почтеннейший фэй, – ответил Таки Палло, – но ставка... Я на мели, простите, фэй.

– Разве? – удивился Рваный Тью и в сомнении тронул изуродованную щёку. – Что тогда оттягивает ваш левый карман, благородный фэй? Впрочем, если вы брезгуете стариком...

– Как вы могли... – Палло в панике сунул руку в карман, в котором, он знал доподлинно, не было и не могло ничего быть. Горячая от близости к телу монета коснулась его пальцев. Начальная ставка! – Я, право...

– Ничего, всякий может обмануться, – великодушно сказал Рваный Тью. – Играете, фэй?

– Да!

Они сели за стол, Рваный Тью на правах хозяина сделал первый ход... и ошибся. Таки Палло быстро выиграл партию и удвоил ставку.

Кучка монет перед ним росла. Понга Рваный Тью любезно улыбался и проигрывал партию за партией.

Пришла Мейра, жена. Села рядом, положила голову мужу на плечо. Таки Палло обомлел. Таки Мейра не одобряла его страсти и не раз грозилась уйти.

– Э-э-э, любимая, – пролепетал Палло, – мы с почтеннейшим фэем по маленькой...

Таки Мейра улыбнулась:

– Играй, драгоценный муж мой, – сказала она. – Я шутила.

Земля во второй раз ударила Таки Палло по пяткам, но он был так изумлён, что снова ничего не заметил. Дрожащей рукой он кинул камни, и они легли тем единственным образом, который дарует мгновенную победу.

– Играю на все, – сказал радис Хельчагу.

Когда он сменил Рваного Тью? Таки Палло не заметил, но это было правильно, кому как не Махи Хельчагу менять проигравшегося в пух Тью?

Хельчагу Палло боялся до одури, до слабости в животе, но каддах не признаёт чинов.

– Кидайте камни, радис, – мстительно произнёс Палло. Махи Хельчагу играл очень слабо, в этом не могло быть сомнений. Играй радис сильно или хотя бы прилично, Таки Палло непременно встретился бы с ним за столом.

– Кидайте камни, – повторил он.

Таки Мейра загадочно смотрела на него из-за плеча Хельчагу. Когда она успела пересесть?

***

Древние силы, поднявшие Матушку из пучины, и тысячелетия прибоя создали среди камней крохотное, укрытое от постороннего взгляда пространство. Можно стоять в двух шагах и не заметить извилистого прохода внутрь. Тируна его и не заметила, сюда её привели знаки. Человек, который пользовался этим убежищем, оставил в нём лодку, а в ней связку сушёной серебрянки и кувшин с водой. С тех прошло много времени, потому что рыбу источили черви, а вода протухла.

Невелика беда. По пути к убежищу Тируна набрела на родник в рощице хлебных пальм. Там она наполнила флягу и набрала достаточно спелых и даже немного подвявших плодов. Довольно, чтобы прожить несколько дней.

Пугали не голод и не жажда. За ней охотились Морские! Тируна слышала их голоса, а один раз чудом избежала встречи с полузнакомым матросом. Ей надо уйти с острова этой ночью, иначе её неизбежно найдут.

Тируна сидела, скрючившись между камней, и ждала заката. Не такая уж она важная птица, чтобы искать её ночью с факелами. Тируна баюкала Тину и молила огненную Птицу Ра поскорее отправляться на покой...

Раздался скрип гальки под сапогами. В убежище, пошатываясь и размахивая руками, вошёл Морской. Тот матрос, от которого Тируна успела спрятаться несколько часов назад.

Прижав дочку к груди, Тируна смотрела на Морского.

Тряся головой и беспрестанно шевеля губами, Морской смотрел на Тируну. Руками он что-то расставлял и переставлял в воздухе перед собой.

Тируна освободила правую руку и нащупала за спиной острый кремнёвый осколок.

Морской оскалился и отвесил церемонный поклон:

– Спасибо за приглашение, Великий Нулл! – пропел он. – Ничтожный Таки Палло и не надеялся, что вы играете в каддах.

– Не подходи! – прошептала Тируна, глядя в бездонные, почти без радужки глаза матроса. – Убью!

– Спасибо, Великий Нулл, я сыт, – объявил Таки Палло. – Займёмся же тем, ради чего вы меня к себе призвали! Вот моя ставка, – он показал пустоте за спиной Тируны раскрытую ладонь.

Морской был не в себе. В груди у Тируны вспыхнула надежда, что всё обойдётся. Да видит ли её Морской?

Она встала. Таки Палло моргнул и сказал:

– Начальная ставка – медный окунь, Великий Нулл. Откуда у Нулла такие деньги, говорите вы? Борода Номоса, вы правы! Почему же не принять кракен?

Он мелко рассмеялся, отпил из воображаемой кружки.

– Отличное вино, старина! – Он приосанился, огляделся вокруг. – У тебя отличная посудина, Нулл. На ней не страшен любой шторм! Спасибо... я выпью. Не желаешь... ли отыграться? Да... я всегда выбираю великую змею... Нет, это слева!.. Разуй глаза... старик!

Речь его стала бессвязна. Он замер, изо рта потянулась ниточка слюны.

Тируна обошла Морского кругом, осторожно помахала рукой перед его лицом. Морской даже не шевельнулся. Не опасен, он не видит, не слышит. Но потом, когда это странное наваждение схлынет, он может вспомнить.

Раздумывала она недолго. Положила спящую малышку на выступ скалы, выбрала тяжёлый, но удобный камень и с размаху обрушила его на голову Таки Палло.

Морской всхрапнул, ткнулся лицом в мокрую гальку. Ноги дёрнулись раз, и другой, и замерли. Кровь плеснула из раны на макушке, промочила волосы, потекла на камни. Тируна тронула тело ногой: мёртв. Она убила человека. Она убила Морского.

В душе не было ничего, кроме спокойствия и удовлетворения. Они первые начали, он первый начал. Он заслужил свою судьбу.

Осторожно, стараясь не измазаться, Тируна обшарила тело. За голенищем сапога нашёлся отличный нож, в кармане куртки – круглое стекло, делающее маленькое большим.

Она примерила сапоги. Великоваты, но даже большие сапоги лучше босых ног. Стащив с матроса рубаху, Тируна распорола её на куски и навертела на ноги. Теперь сапоги стали почти впору. Остальная ткань пригодится сделать верёвку или ловушку для крабов. Решив так, Тируна раздела труп окончательно. Хорошая ткань не бывает лишней, а массивные медные – Тируна в очередной раз подивилась расточительности Морских! – пуговицы тоже не пропадут.

За мародёрством она не заметила, как спустился вечер. Пришла большая вода и помогла протащить лодку к морю.

На кораблях горели редкие огни, но они не могли разогнать ночной мрак. Чтобы точно не заметили, Тируна взяла мористее. Обойти корабли по большой дуге, а там пристать к одному из островков Птичьего Двора… Не станут же Морские искать её вообще повсюду?

Тина спала. Тируна неторопливо гребла, и лодка медленно скользила в лунном свете, с одной стороны жёлтая, с другой голубая. С весла, блестя сырым жемчугом, сыпались капли. На Тируну снизошло спокойствие. Странное спокойствие: посреди моря, вблизи от врагов, на утлой скорлупке, которой страшна любая волна или порыв ветра. Под тонким деревянным днищем, в десятках и десятках локтей ниже, прятались незримые демоны. Их Тируна сейчас не боялась, ведь человек страшнее любого демона. Но люди – Тируна обернулась и не увидела огней – были далеко.

Будучи в тягости, Тируна отвыкла от гребли. Заболела спина. Тируна отложила весло, легла рядом с дочкой. В чёрном небе перекликались звёзды, хвост Небесного Кота пролёг через полмира. Тируна ни о чём не думала, просто смотрела в звёздную глубину и слышала частое дыхание дочери. Упала звезда, почти сразу ещё одна. Откуда и куда они падают, и что это такое? Искры от дыхания огненной Птицы Ра? Мошки, летающие между усами Небесного Кота? Интересно, как они выглядят?

…Большая стрекоза села на узкий лист тростника. Внизу журчал ручей, от него шла приятная прохлада. Стрекоза принялась умываться, гладить шерстяными лапками огромные глазищи. Налетел ветер. Тростник согнулся почти к самой воде. Стрекоза вцепилась лапками в лист, сложила крылышки, чтобы… Большая рыба ударила хвостом, и ручей взорвался брызгами! Стрекозу сбросило с листа, часть воды попала Тируне в лицо. Холоднючей воды…

Тируна проснулась. Юбка и накидка промокли, по дну лодки перекатывалась вода, лишь чудом не замочив Тину. Тируна схватила девочку, прижала к груди. От резкого движения лодка качнулась, и тут Тируну окатила ещё одна волна. Только сейчас Тируна вспомнила, где находится. Она посмотрела за борт – и обмерла…

К лодке приближался треугольный чёрный плавник, под гладью воды угадывалось огромное тело, которое от утреннего тумана казалось ещё больше и страшнее. Акула завершала третий круг перед нападением. Сейчас она поднырнёт, ударит рылом в дно… Лодку подбросит вверх, и для них с Тиной всё кончится… Ах, как обидно получилось! Тируна зажмурилась: только бы быстро, только бы дочурка не успела ничего почувствовать!

Она сидела, считала миги, а удара всё не было, и она рискнула открыть глаза. Акула никуда не делась, рыбина находилась шагах в двадцати от лодки. Колотила хвостом, но почти не двигалась, словно застряла в густом пальмовом сиропе. Мотала головой, разевала страшную пасть – и медленно погружалась, тонула в полупрозрачной плоти чудовищного живого острова...

Золотой тайпанг! Существо, о котором Тируна слышала в мифах и страшных сказках. Конечно, мифы не врут, но увидеть перед собой настоящего Золотого тайпанга – это всё равно как столкнуться с Небесным Котом наяву, а не во сне.

Тем временем Золотой всплыл полностью. Теперь лодка стояла на его обширной спине, на которой легко поместилась бы вся их деревня. Бугристую кожу покрывали жёлтые и оранжевые пятна, её изрыли каверны и трещины, из которых сочилась густая слизь. Внутри особенно крупной ямы ещё шевелилась акула, но уже совсем слабо. Потом она вовсе замерла.

Тируна сидела не дыша и не шевелясь, а Золотой тайпанг жил собственной жизнью, и не было ему дела ни до лодчонки, ни до мелких существ в ней, ни до проглоченной ненароком рыбины. Под кожей двигались тени, что-то сжималось, а что-то вытягивалось. Невидимое сердце толчок за толчком гнало по сосудам красноватую кровь.

Туман растаял. Солнце и ветер обсушили кожу Золотого тайпанга. Он пах водорослями и солью, пах тайпангом. Тируна взяла весло, осторожно потрогала спину чудовища. Жёстко, скрипуче, совсем как у обычного тайпанга!

Проснулась Тина, заплакала. Тируна покормила дочку, та снова заснула. Медленно поднималось солнце, а Золотой лежал на поверхности моря и ничего не предпринимал. Чем он занят? О чём размышляет, что собирается делать? Скорее всего, ни о чём и ничего, это обычный тайпанг, которому не нужны мысли, просто очень, очень большой, тайпанг-переросток. Тируна хихикнула: если его завялить, то хватит на всю их деревню лет на двадцать. Если, конечно, его не сожрут черви. Через мгновение она хохотала в голос: самое огромное существо в мире съедят самые маленькие и безмозглые!

Внезапно гигантское тело дрогнуло. Ближний край оказался неподалёку, шагах в ста; он завернулся кверху, и стали видны короткие и толстые ноги, множество ног, в точности как у простого, ползающего по дну тайпанга. На спину Золотого ворвалась морская вода, и он стал тонуть. Лодку закружило, и какое-то время Тируна не думала ни о чём, а просто орудовала веслом. Волны шли со всех сторон, сшибались, разбивались, тут и там возникали водовороты, а потом всё кончилось.

Золотой тайпанг исчез, словно и не было, осталось только море и ничего, кроме моря, вокруг.

– Всё будет хорошо, – прошептала Тируна дочке, поцеловала её в крошечный носик и направила лодку в сторону Птичьего Двора. Морские не могут быть везде, а если она увидит корабли, то...

Что делать, если перед ней появится корабль Морских, Тируна не придумала. Лучше бы такого не случилось.

Пролетела стайка птиц. Это значило, что она не ошиблась, и что Птичий Двор вблизи. Прошло часа два, и Тируна увидела вдалеке остров. Он был почему-то один, но Тируна так устала за прошедшие сутки, что решила не обращать на это внимания. Один и один, может быть, соседние острова скрыты туманом?

Прошло ещё два часа, и Тируна вытянула лодку на узкий галечный пляж. Большая вода придёт нескоро, поэтому Тируна снова покормила Тину и заснула тревожным сном.

***

– Итак, любезный мой Купочи, алонкея вы не вернули, – саркастически сказал Хельчагу. – Мало того, вы потеряли одного из матросов.

– Глупость не лечится, радис, – ответил Рата Купочи. – Матроса убил трепет земли.

– Я нанял плохих матросов, Купочи? Вы это хотите сказать? – вкрадчиво спросил Хельчагу.

Лекарь потёр глаза. Они были красные и беспрерывно слезились.

– Не знаю, какой он матрос... был, – устало сказал лекарь. – Но дурак дураком. Знал, что не выдержит сушу долго – и всё равно вызвался. В результате сорвался со скалы и раскроил себе череп.

– Но его нашли голым! – приподнял брови Хельчагу. – Голым и босым! Он что, разделся, а потом бросился вниз головой?

– Может быть и так, – пожал плечами Купочи. – Откуда мне знать, что он себе нафантазировал? Но, скорее всего, – он снова вытер глаза не очень чистым платком, – его труп нашла наша дикарка и раздела.

– То есть это не она его убила?

– Характер травм соответствует падению с большой высоты, – сказал лекарь. – Можно, конечно, всякое предположить... Трепет земли, знаете ли, позволяет вообще всё.

– Хорошо, Рата, отдыхайте, – решил Хельчагу. – Как выспитесь, жду от вас самый полный отчёт.

– Да, – ответил Купочи, поклонился и вышел.

Махи Хельчагу отбросил перо и похвалил себя за сдержанность. Не хватало, чтобы его раздражение видели подчинённые, особенно это ничтожество Купочи! Он вынул из-за пазухи золотую байзу на цепочке, покачал перед глазами. Блеск золота успокаивал его и помогал думать, не зря же он урождённый Понга? Именно сейчас требовалось как следует поразмыслить. Подумать и принять решение.

Золотая байза позволяла многое. Перевозить туземцев с острова на остров; нанимать их на работы именем уния или самого Нулла; распоряжаться немалой казной; трактовать Законы Ульномоса; расследовать преступления и судить. Чего не разрешала золотая байза, так это скрывать злоумышление туземца против алонкея. Особенно убийство! Хельчагу был уверен, что Таки Палло не сам свалился со скалы и не сам проломил себе голову. Уверен потому, что хорошо знал Таки Палло, о чём сам матрос, понятно, не подозревал. Простецам свойственно думать, что начальство не видит дальше собственного носа. Они забывают, что никто не рождается начальником, как и о том, что все сделаны из одного мяса. Хельчагу, разумеется, знал о страсти Палло к игре, как знал и о том, что тот никогда и ни при каких условиях не упал бы со скалы без посторонней помощи.

Можно написать всё честно. Тогда делом займётся Круг Ртути. Они выжгут острова, убьют туземцев, всех, кроме одного. Единственного выжившего провезут по архипелагам, где он будет рассказывать о преступлении своих сородичей. Потом его казнят при большом стечении народа, казнят страшно, и каждый островитянин узнает, что бывает за покушение на алонкея.

Он, Махи Хельчагу, ненадолго заслужит у Ртути почёт и уважение. Зато город на воде появится здесь на десяток лет позже. Потому хотя бы, что никакая байза не позволит ему привезти сюда столько строителей. Впрочем, везти и строить станет не он. Кругу Железа не нужны неудачники, у которых туземцы убивают матросов. Ссылка и забвение – вот что его ожидает! Командовать лоханкой мусорщиков где-нибудь у Номоса в заднице...

Как там сказал лекарь? Характер травм соответствует падению с большой высоты? Несчастный случай – на этом и остановимся. Хельчагу взял новое перо вместо изгрызенного и принялся покрывать лист бумаги ровными строчками...

***

Проснулась Тируна от холода. Большая вода намочила ей юбку и подбиралась к груди. Тина, которая лежала на сухом, всё ещё спала. Тируна перетащила лодку выше, закрепила среди древесных стволов. Постояла, запоминая приметы, и пошла вглубь острова.

Берег, в отличие от островков Птичьего Двора, не вырастал из моря почти отвесно. Он поднимался постепенно, деревья росли привольно, и через них не приходилось продираться, как на родной Матушке. Попадались даже свободные от деревьев лужайки, заросшие высокой травой. Куда же она попала?

Скоро лес расступился, и Тируна вышла на перевал. Внизу лежало синее море. Тируна увидела белые гребни волн, рыжий песчаный берег. Слева и справа берег замыкали чёрные скалы. По счастливой случайности, сама не ожидая, она выбрала самое удобное, самое защищённое от волн и ветров место на побережье, – небольшой глубокий залив. Позади неё, за лесом, вставали горы, такие высокие, что Отец рядом с ними показался бы ребёнком.

Морские не любят суши... Тем более они не любят гор! Значит, ей надо на ту сторону, чем дальше от Морских, тем лучше.

– Они тебя никогда не найдут.

Тируна поцеловала дочку, развернулась и направилась в ту сторону, где горы казались ей не такими высокими.

Здесь жили козы, то и дело попадались кучки их помёта. Следуя за отпечатками раздвоенных копыт, Тируна довольно быстро поднималась вверх. Дальше склон стал круче, и она начала уставать. Проснулась и заплакала Тина. Тируна насилу её успокоила, но пришлось истратить почти всю воду. Сразу сгустился зной, словно солнце нарочно выжидало той минуты, когда во фляге останется последний глоток. Тируна упрямо лезла вверх. О козьей тропе пришлось забыть, человек не в силах одолевать такие крутые склоны.

Судьба помогает упрямым: повеяло прохладой, косогор прорезал небольшой овражек, по дну которого бежал ручеёк, – чтобы пропасть в сочной зелени ниже по склону.

Тируна прибавила шаг и едва успела посторониться. Навстречу ей из оврага выбежала коза с козлёнком, метнулась туда и сюда, мекнула и длинными прыжками поскакала вверх, только мох и камешки полетели из-под копыт. Козлёнок устремился за нею. Не так быстро, но тоже уверенно.

– Прости, сестра, я тебя напугала, – Тируна сглотнула горькую слюну. – Ты тоже с маленьким, но мне нужнее. Не сердись, я немного отдохну, наберу воды, а потом ты вернёшься.

Коза, конечно, не ответила. Она коротко взмекивала где-то над головой, ей тоненько вторил детёныш.

От ледяной воды, – как видно, родник бил где-то совсем недалеко, – ломило зубы. Напившись и набрав полную флягу, Тируна без сил привалилась к склону оврага. Как она устала!.. Ныла спина, дрожали ноги, ладони не желали сжиматься в кулак. Стащив сапоги, Тируна размотала тряпки и сунула сбитые ступни в ручей. Огненная Птица, какое блаженство! Достав сухие тряпки, Тируна снова обулась... и не заметила, а звериным первобытным чутьём самки, защищающей детёныша, уловила чужое внимание. Пристальный, оценивающий взгляд в левую скулу, от которого кожа покрылась пупырышками, а волоски на руках встали дыбом.

Тируна повернула голову. В устье овражка, припав к земле, изготовилась к прыжку большая пятнистая кошка.

– Хыч! – крикнула Тируна и что было сил ударила ладонями по воде, подняв тучу брызг.

Кошка обиженно мявкнула, мотнула головой и одним прыжком скрылась в кустах.

***

Бузой сделал последний долгий вдох и сунул в ноздри затычки. После снял с крюка на краю плота якорь и позволил ему увлечь себя в глубину. Вода, вначале прозрачная и наполненная светом, стала холодной. Через минуту якорь мягко стукнулся в дно. Бузой отплыл на два шага; через несколько ударов сердца рядом с якорем легла связка длинных, в два локтя, железных гвоздей и молот на короткой ручке. Посматривая на светящуюся зелёную полоску на сгибе левого локтя, Бузой принялся прибивать якорь ко дну. Большей частью дно покрывал слежавшийся песок, и пока полоска не пожелтела, Бузой успел вбить два гвоздя. Потом отложил молот, быстро стукнул одним гвоздём о другой, оттолкнулся ногами и поплыл вверх, к теплу и свету.

Он всё сделал правильно, серебряная плёнка поверхности приблизилась и лопнула, а лёгкие ещё не жгло огнём. Напарник, Морской Таки Лумака, подал руку и помог взобраться на плот.

– Сколько? – спросил он.

Говорить не хотелось, хотелось только дышать, пить вкусный, пахнущий солью воздух, и Бузой показал два пальца.

– Хорошо, – осклабился Лумака. – Поставим сегодня лишний якорь. Рунова будет доволен.

Бузой кивнул. Это, в самом деле, было хорошо. Довольный Рунова – это лишний малёк, а то и два в кармане. Кружка пива или даже две, без ущерба для семьи. Семью Бузой берёг, а детей обожал, хотя и взял жену без любви. Занозой сидела в сердце тощая дура Тируна. Когда умер Гаор, Бузой обрадовался. Он молод, силён и вполне может прокормить вторую жену. Но дура сбежала, едва родив! Только что теперь, эх...

Он лёг на спину, закрыл глаза и стал слушать, как дышит напарник.

– Я пошёл, – сказал Лумака.

– Да.

Бузой перевернулся на живот, намотал на палец сигнальный шнур и прижал ухо к слуховой трубе. Если что... а что, если что? Успеет ли он помочь? Успеет, сам себе сказал Бузой. Если беда случится не на глубине. Если что произойдёт на дне, не поможет никто, не стоит и надеяться.

На дне! Скажи ему кто год назад, что он станет не просто доныривать до дна Синего Глаза, но и работать там, Бузой в лицо назвал бы того человека дураком. Однако работает и даже начал понимать, для чего.

Морские окружали тайпанговую отмель – на самом деле Великий корабль предков! – цепью якорей. Между этими якорями подвешивали мелкую сеть в несколько рядов, потом засевали кораллом. Бузой не понял, как это – засевать кораллом, но так сказал Махи Хельчагу, а не верить Махи Хельчагу – себе дороже. Так или иначе, затея удалась. В сетях между самыми первыми якорями уже завёлся живой камень. Бузой выбрал однажды время и нырнул – посмотреть. Действительно, камень, похожий на коралл, только лёгкий, плавучий и жжётся, если тронуть его рукой. Сверху похож на комок лягушачьей икры, и икры этой с каждым месяцем всё больше. Потом, объяснил ему Лумака, комки сольются вместе и окружат Великий корабль сплошным кольцом. На этом кольце Морские поставят дома и станут в них жить. Внутри кольца не страшен никакой ураган, потому что от ударов волн защищает живой камень, и с каждым днём кольцо будет крепче.

Странные люди Морские. Они проходят, и жизнь меняется. Старики рассказывают, не было раньше ни мальков, ни окуней, а теперь всё так и вертится вокруг этих круглых или квадратных медяшек. Старики недовольно поджимают губы, а Бузой не в обиде. Старики – они на то и старики, чтобы новое ругать. Только без денег жить нельзя. Взять, например, пиво...

Из слуховой трубы донёсся далёкий тройной удар: Лумака поднимался. Значит, скоро опять его очередь. Это хорошо, лишний малёк никогда не будет – ха-ха! – лишним.

***

Теперь ощущение чужого присутствия не отпускало ни минуту. То слева мелькал среди стволов пятнистый бок, то впереди она замечала взмах длинного, с чёрной кисточкой на конце, хвоста. Кошка не торопилась, кошка брала Тируну измором, она просто не давала жертве отдыхать. Будь дело среди скал, охота давно закончилась бы. Но горы разошлись в стороны, вокруг расстилалось поросшее невысоким лесом плато. Тируна не расставалась с ножом, наверное, только поэтому хищница ещё не напала. Это ненадолго, понимала Тируна. Скоро она устанет настолько, что заснёт на ходу, и тогда жизни её и дочки кончатся. Обидно быть съеденной во сне, поэтому она тёрла и таращила глаза, жевала горькую траву, колола ноги кончиком ножа. Может быть, кошка тоже не выдержит и нападёт, и останется слабая надежда, что она успеет нанести удар...

Всё-таки она заснула, заснула на ходу, потому что её разбудило шипение. Кошка, оскалив пасть и прижав уши, стояла прямо у неё на пути и яростно хлестала себя хвостом по бокам.

Бежать было некуда и бессмысленно. Ей не скрыться. Этот лес для кошки родной дом, а она в нём – недолгий гость.

– Ну, – выдохнула Тируна, – подходи, гадина, угощу тебя остреньким!

Кошка низко, утробно зарычала и шагнула вперёд.

– Давай, давай!

Тируна выставила нож перед собой. Главное – не промазать и ударить в самый правильный, единственный миг! Глаза слипались, вдобавок покатились слёзы...

– Получай!

Тируна бросила руку с ножом вперёд. Кошка легко отклонилась и отмахнулась лапой. Нож полетел в траву, Тируна вскрикнула от боли в отбитой руке. Хищница зарычала и бросилась! Ударила Тируну лапами в грудь, мелькнули перед глазами жёлтые в пене зубы. Тируна, падая, извернулась, закрывала телом дочку. От удара о землю пресеклось дыхание и потемнело в глазах. Тируна лежала, ловила ртом воздух и ждала неминуемого укуса в шею. Скорее бы всё кончилось...

Укуса не последовало, но раздался жалобный, полный боли хрип. Тируна подтянула ноги, села. Кошка, подёргивая лапами, растянулась на траве в шаге от неё. Стрела насквозь пробила голову зверя и пришпилила её к земле. Из оскаленной пасти текла кровь пополам с пеной.

В стороне между деревьев стояли двое. Седой старик с узкими глазами и молодой мужчина её примерно лет с арбалетом в руках.

Морские! Они выследили её, они нашли её даже здесь!

– Не отдам... – глотая слёзы, простонала Тируна. – Не отдам.

– Что не отдашь? – удивился старик. Голос у него был под стать волосам: скрипучий и какой-то пыльный.

– Дочку не отдам, – всхлипнула Тируна.

– Это твоя благодарность? – язвительно спросил старик, и Тируна внезапно поняла, что язвительность эта не настоящая, что он на самом деле смеётся. Но почему ему смешно?

– Зачем тебе её ребёнок, Ломм? – обернулся старик к своему спутнику.

– Мне не нужен её ребёнок, Фа Лой, – покачал головой Ломм.

– Так вы не Морские?

– Морские? – переспросил Фа Лой. – Кто такие Морские?

– Как можно не знать, кто такие Морские? – не поверила Тируна. – Они приплывают на огромных лодках. Они делают странные и чудесные вещи. И они отбирают детей! Не отдам! – Она прижала Тину к себе так, что девочка заплакала.

– Алонкеи, – проговорил Фа Лой. – Они называют себя алонкеи. Нет, мы не алонкеи. – Он помолчал, пристально глядя на заходящуюся криком Тину. – Дай мне посмотреть твою девочку. Обещаю, – он клятвенно прижал руки к груди, – я не сделаю ей ничего плохого. Ни ей, ни тебе. Боги свидетели. Те, которых ты знаешь, и те, о которых не слышала!

– Скажи: «пусть меня сожрут незримые демоны, если я совру»! – потребовала Тируна.

– Пусть меня сожрут незримые демоны, если я совру! – торжественно сказал Фа Лой.

Тируна несколько мгновений смотрела на старика, потом передала ему кричащую Тину. Фа Лой внимательно осмотрел девочку, дунул на её макушку, покачал головой.

– Давно она так кричит? – поинтересовался он, возвращая Тину.

– Ты лекарь? – с надеждой спросила Тируна.

– Я и лекарь тоже, – непонятно ответил Фа Лой. – Давно она так кричит?

– Четыре дня, – ответила Тируна. – Или три? С самого рождения. Я не помню. Тогда я умываю её, – она достала флягу, смочила край юбки, протёрла личико младенца. – И всё проходит.

Девочка успокоилась. Она не перестала плакать, но теперь это был просто плач голодного ребёнка.

Тируна дала дочке грудь. Ломм, который до того жадно глядел на её ноги, облизнулся.

– Удивительно, – покачал головой Фа Лой. – Как твоё имя?

– Тируна.

– Я дам тебе два совета, Тируна. Как лекарь и как человек, проживший долгую жизнь. Чаще купай свою дочку. Лучше в море.

– Море... – прошептала Тируна. – Где море, там Морские!

– Ты беглянка, Тируна, и тебе одной не выжить, – сказал Фа Лой. – Вот мой второй совет: иди жить к нам. Вас никто не обидит, кроме того, у нас есть море и нет тех, кого ты называешь Морскими! Ты согласна?

– Что я буду делать? – чтобы не соглашаться сразу, спросила Тируна.

– Всё, чем обычно заняты женщины, – сказал Фа Лой, а Ломм кивнул и расплылся в широкой улыбке. – Готовить пищу. Шить, стирать. Заботиться о детях.

О детях? Тируна удивилась. У неё одна дочка. Хотя что она знает про этих людей? Вдруг у них есть дети, за которыми некому ухаживать?

– Я согласна, – ответила она.

Напряжение последних дней отпустило. Она была не одна! Вокруг люди, которые смогут защитить их с дочкой!

– Да, я согласна, – повторила Тируна и провалилась в сон.

Часть вторая. Тина

Год 3055-й

Глава 7. Город и остров

Алонкеи не чудовища, просто наши цели различны.

Алонкеи не чудовища, но воспитанникам говорить об этом не следует. Нужно поддерживать в них жажду мести, она помогает учиться. Человек должен иметь цель и стимул, месть – цель и стимул лучше многих иных. Но сами мы при этом должны помнить, что алонкеи – не чудовища, просто наши цели различны.

Орден Механиков. Наставление для Наставников, Том 1, статья 4. Отрывок

– Островитянин позволит сесть рядом с ним?

Бузой оторвался от кружки. Раньше он не встречал этого человека. Невысокий, худощавый, с волосами цвета жухлого пальмового листа, длинными и прямыми. По виду Вака, но без золотой серьги в ухе. Он смотрел на Бузоя неприятным, неподвижным взглядом. Как змея. Б-р-р-р!..

– Не очень-то Морские спрашивают... – проворчал Бузой и чуть пересел, освобождая место на лавке.

– Морские? – удивился змееглазый, плюхаясь на лавку.

– Никогда не спят на суше, – объяснил Бузой. – Всегда приходят с моря. Морские. Правда, вот, – он обвёл рукой темноватый сарай, – пивную устроили. И тайпанг у них в садках растёт, нырять не надо. Потянул за верёвку и выбирай какого хочешь. Хорошо.

– Алонкеи, – кивнул змееглазый. – Они называют себя алонкеи. Миту не алонкей, но долго жил среди них.

Теперь пришла пора удивляться Бузою.

– Миту? – переспросил он. – Кто это Миту?

– Вот он, – змееглазый ткнул себя пальцем в грудь. – Миту рядом с тобой, островитянин.

– Я Бузой.

– Миту рад, – сказал чужак и бросил на стол перед собой окунька. – Миту спрашивает, этого хватит на две кружки пива?

– С двумя дырками-то? – Бузой повертел монету, уважительно вернул на место. – Хватит куда как больше, чем на две. Гляди не утони в этом пиве!

– Миту не утонет, – усмехнулся чужак. – Миту не Морской, но половину жизни провёл на воде. Миту надеется, Бузой поможет ему одолеть это пиво.

Пиво не вода, хотел сказать Бузой, но передумал. Чужак не выглядел новичком, не отличающим пиво от воды. Впрочем, какой он чужак, если предлагает выпить за знакомство?

Окуня хватило и на выпивку, и на закуску.

– Пусть Бузой не смотрит на одежду, – втолковывал Миту сколько-то кружек спустя. – Хозяин послал Миту работать, хозяину не хватает денег. Половину того, что получит Миту, он отдаст хозяину!

– Тогда... не бросайся... деньгами... – Бузой осоловел, но старался быть рассудительным. – Твой окунь... в-восемь... или десять, – он поднял перед собой руки, пошевелил пальцами; пальцы расплывались перед глазами, их было то восемь, то двенадцать, а то лист хлебной пальмы, – д-дней работать.

– А-а-а-ха-ха!.. – захлебнулся смехом Миту. – Хорт не знает про эти деньги. Лучше Миту угостит хорошего друга, чем отдаст хорту!

Друга... Ох и напоил меня друг! Мысли медленно ворочались в голове. Лавка и стол качались, словно лодка на волнах. Бузой опёрся о мокрую, залитую пивом и засыпанную шкурками серебрянки столешницу, грузно встал.

– Домой... – сказал он, обращаясь к мутной лампе под потолком. – Спать.

Лампа мигнула, но ничего не ответила.

– Миту отведёт друга домой! – заявил, обнимая Бузоя за плечи, новый знакомец. – Если друг покажет дорогу.

– Пока... жу, – согласился Бузой. – Помоги... мне, друг Миту. Устал... сегодня.

Обнявшись, они добрели до свайного жилища островитянина. Ночная свежесть и холодный ветер немного протрезвили Бузоя. Он пошатывался, подпирал плечом лесенку, но заговорил уже вполне внятно:

– Наверное, тебе негде ночевать?

– Негде, – согласился Миту.

– У нас мало места, да и дети спят, – Бузой развёл руками. – Но... я дам тебе циновок. Жена с вечера варила кашу, песок на месте костра ещё тёплый.

– Миту благодарен. Миту любит звёзды.

– Вот и хорошо, – ответил Бузой и неожиданно ловко побежал по ступенькам наверх.

«...Запомни, для всех ты наказан, – объяснял ему Вака И-Лато перед отплытием. – Для всех ты работаешь для хорта за малые окуньки. На самом деле ты мои глаза и уши. И-Нодзе уходит от Талау и вернётся только через полгода, теперь ты за него. Сообщай всё, что видишь и слышишь. Турбасов найдёшь у старосты Маваи».

Жаль, что И-Нодзе ушёл. Человек он жестокий, островитян презирает, но посланцу хорта помог бы. Ну да ладно, новый знакомый, Бузой, простоват, зато наблюдателен и успел поработать почти везде. От начала и до сего дня. Знает он, понятно, не всё, но что знает, то знает изнутри. Вряд ли И-Нодзе рассказал бы ему столько интересного, да и к чему Вака все эти мелочи, которыми переполнена работа островитянина Бузоя?

Вот поэтому, усмехнулся мыслям Миту, И-Нодзе простой Вака, а И-Лато – хорт.

Ветер разогнал тучи. Небо, полное звёзд, медленно вращалось над головой. «Или последняя кружка была лишней», – подумал Миту и заснул.

***

Свежий ветер подхватывал барашки волн и кидал их на смотровую палубу фойлы, но какой алонкей не любит, когда солнце и солёные брызги на губах?

Махи Хельчагу стоял, опершись о поручень и подставив лицо клочьям пены. Шляпу он спрятал за спиной, и ветер трепал его длинные чёрные волосы. Махи Рунова держался в стороне, нетерпеливо постукивая по доскам носком сапога. На его лице застыло недовольное, чуть брезгливое выражение.

– Зачем вы меня вызвали, радис? – не выдержал молчания он. – Полно работы, не хватает времени, а тут ещё вы...

– Сколько мы здесь, Рунова? – спросил, не оборачиваясь, Хельчагу.

– Восемь лет, – сказал Рунова, – но какое отношение...

– Как вы не понимаете? – развернулся к нему Хельчагу. – Всего восемь лет прошло, а посмотрите вокруг!

Посмотреть стоило. Из островов Птичьего Двора всего два или три остались нетронутыми, все прочие разительно изменились. Раздались в ширину и осели, как свеча на горячей плите. Их прорезали широкие и прямые каналы, на берегах которых кипело строительство. Фух! Фух! Фух! – ветер доносил стук паровых молотов, загонявших в скальный грунт толстые сваи. Там и сям посреди каналов качались уже цепочки связанных канатами плотиков; на них потом выстроят дома, склады, публичные заведения и разобьют сады.

Море над Великим кораблём Предков испятнали десятки искусственных островков из биобетона; кое-где отдельные островки слились вместе, и там тоже работали, возводили стены лабораторий.

Вдоль береговой линии Матушки и Отца теснились бараки для рабочих из Кругов Пыли; охотники из Пены и Кости жили на кораблях.

– Алонкеи изменяют лицо мира, – немного выспренне объявил Хельчагу. – Согласны, Рунова?

– Скорее, мир изменяют наши, гхм, деньги, – сказал Рунова.

– В самом деле?

– Да. Сорок лет назад, когда община И-Лато открыла эти острова, здесь процветала меновая торговля. Тайпанга меняли на костяные иглы, шкуры горных коз – на сушёную серебрянку. Теперь... Вы не поверите, Хельчагу, кружка дрянного местного пива стоит не меньше малька! И даже для расчётов между собой местные используют нашу медь.

– Вы посещаете пивные на берегу? – удивился Хельчагу.

– Для прочистки мозгов, – объяснил Рунова. – Когда я вожусь с тем, что поднято снизу, то чувствую себя полным неучем. Не всегда, но часто. Вот, например... – Он поднял кожаный саквояж, стоявший до того на палубе. – Не желаете поломать голову вместе со мной?

– Почему и не поломать? – согласился Хельчагу. – Но лучше это делать у меня в кабинете.

– Да, – сказал Рунова, когда они оказались внизу. – Лицо горит, отвык я от моря и ветра. Сижу в трюме как червь.

– Пустое, – отмахнулся Хельчагу. – Показывайте ваши головоломки.

Один за другим Рунова достал из саквояжа несколько странных предметов.

Хельчагу взял один, повертел в пальцах.

– Что это?

– А вы как думаете, радис?

– Я бы сказал... – Хельчагу наморщил лоб. – Если судить по зубьям, то это гребешок для волос. Нет?

– Смешно, – сказал Рунова. – Нет, им неудобно пользоваться.

– Мало ли, – пожал плечами Хельчагу, – у людей разные пристрастия. Некоторые любят повычурнее. Хорошо. Это может иметь отношение к математике? Здесь я вижу восемь накладок, а с другой стороны – шестнадцать.

– На некоторых их три. На других пять или семь.

– Простые числа?

– Да, мы думали об этом. Но вот, – он вынул из саквояжа пластинку, густо усеянную узкими прямоугольными накладками, – здесь их ровно семьсот одиннадцать! Никакой системы, радис. Понимаете, вообще никакой системы! Хотя есть подозрение, что это части какой-то гальванической машины.

– Золотые полоски.

– Они, радис.

– Да, кстати! – Хельчагу отложил пластину, с прищуром посмотрел на Рунову. – Сколько людей у вас в подчинении?

– А? Не помню, – Рунова в недоумении приподнял брови. – Сколько?

– Почти четыре сотни, – сказал Хельчагу. – Если точно, то триста восемьдесят девять. Начинали вы, если не забыли, с шести человек.

– Вы к чему это, Хельчагу?

– Я посылал на вас представление, – торжественно сказал радис. – Вчера пришёл ответ. Поздравляю, радис! Давайте, что ли, вашу серьгу.

– А... вы? – Рунова принял серьгу с золотым трёхмачтовым корабликом и теперь неверяще крутил её в пальцах. – А что теперь вы, Хельчагу?

– А что я? – сказал Хельчагу. – Я – главный по строительству, на мне город. Наука ваша. Неужели мы не поладим, раз уж ладили до сих пор? А теперь предлагаю отметить. – Он выставил на стол два серебряных стаканчика и пузатую глиняную бутылку.

– Что это? – немного испуганно спросил Рунова, глядя, как Хельчагу наполняет стаканчики густым настоем цвета солнца на закате. – Это спирт?!

– Да. Я напряг нашего химика, фэя Махи Мендеви, он сделал мне флягу, – ответил Хельчагу. – Настоян на коре местного дерева. Мне кажется, получилось очень неплохо. И да, будьте осторожны, радис, – он усмехнулся, – настойка бьёт по голове не хуже, чем предметы предков!

***

– Смотрим и не дышим...

Махи Алазу с великой осторожностью достал из кожаного мешка продолговатый свёрток из рыжей промасленной бумаги и положил перед собою на палубу. Одна сторона свёртка была заклеена наглухо, из второй крысиным хвостом торчал длинный, локтя в два, толстый шнур.

Бузой заметил, как у невозмутимого обычно Миту дрогнуло лицо. Он явно видел раньше такие штуковины.

– Что это? – шёпотом спросил Бузой у напарника.

– Ти-хо!.. – прошипел Алазу. – Сказано же: не дышим. Тем более не болтаем. Всё объясню.

Их плотик качнуло волной, и Махи Алазу тихо выругался на непонятном языке. Смахнул со лба испарину и продолжил:

– Скала эта, – он кивнул на ближайший безымянный островок, что вырастал из моря локтях в трёхстах, – мешает планам осиянного фэя Махи Хельчагу, да продлит Номос его годы, да...

Он помолчал, пережидая очередную волну.

– Вот вы сейчас думаете, какой дурак этот Алазу, – сказал мастер. – Фойлу эта волна и не колыхнёт. Зачем тогда мы здесь, на плоту? Затем, – он поднял наставительно палец, – что если рванёт, то погибнем только мы трое. А на фойле... ну, понятно.

– Рванёт? – очень тихо спросил Миту.

– Да. Состав особый, капризный, – Махи внимательно посмотрел на Миту. – Ты, знаю, знаком с такими вещами. Так вот, скала тоже хитрая, обычная смесь не подойдёт. Осиянному фэю надо развалить каменюку пополам, иначе вся работа впустую. Так что слушайте, попытка у вас только одна...

Час спустя Бузой и Миту высадились на островке. Пляж успели расчистить, и между скал нашлась расселина, дорожка вглубь острова. Миту шёл первым, свёрток в парусиновой сумке висел у него на груди. В руках Миту держал морской фонарь. Следом, нагруженный молотками и клиньями, шагал Бузой. От нового знания в его голове шумело, как от доброго кулака кружек.

– Ступай осторожно! – приказал, оглянувшись, Миту. – Воткнёшься мне в спину, тут нам и конец.

– А-га, – только и ответил Бузой.

«Наверное, он не заметил, – думал Миту. – А если и заметил, это уже не важно. Хороший парень Бузой, но туповат. Вряд ли он придаст оговорке значение и донесёт».

Маска, которую Миту нацепил на себя двадцать лет назад, сходила клочьями. Она больше не нужна, он не собирался возвращаться. Он увидел и услышал достаточно, чтобы снова стать самим собой. Большая удача, что на островке оказался вход в Муравьиный лаз. Ещё большая удача, что Махи Алазу именно их с Бузоем выбрал для взрыва скалы. Бедный Махи Хельчагу… Если бы он узнал, что скрывает внутри себя гора с раздвоенной вершиной! Он окружил бы остров тремя кольцами охраны, он вызвал бы сюда самого уния Круга Железа, он...

Миту усмехнулся. Просчитывать решения врага уже не нужно. Вход исчезнет вместе со скалой и с самим Миту. Хельчагу ничего не узнает. Алонкеи ничего не узнают, вот только Бузой...

Стоит ему попасть в руки расследователей, он расскажет всё. Что видел, что слышал, чему был свидетелем, но не обратил внимания или забыл. Расследователи вывернут островитянина наизнанку и вытрясут из него любую мелочь, и уж тем более то, что чужак Миту внезапно заговорил как человек.

Жаль.

Впереди блеснула вода. Они пришли. Здесь Махи Хельчагу решил обмануть природу, сделать море в сердце острова. Для этого он хочет развалить скалу пополам. Хельчагу обязательно сделает это, он очень упорный человек.

Но не сейчас.

– Пришли, – сказал Миту и осторожно снял сумку. Фонарь положил так, чтобы тот светил вверх.

Шаги за спиной стихли. Миту обернулся: Бузой вертел головой в разные стороны, кривил рот в гримасе удивления.

– Никогда не был в сердце горы? – спросил Миту.

– Нет.

– Я был.

Миту подошёл вплотную. Нож скользнул из рукава в ладонь.

– Прости, Бузой.

– Что? О-ох...

Клинок легко вошёл Бузою под лопатку, пробил лёгкое и сердце. Так же легко, как и двадцать лет назад, когда он убил первого человека. Папаша Фа Лой навсегда вбил в него умение убивать.

– Прости, Бузой, – сказал Миту, глядя в тускнеющие глаза напарника. – Не бойся за детей, я оставил твоей жене много денег.

– А-ва...

Бузой всхлипнул последний раз и обмяк.

– Прости, – повторил Миту и закрыл Бузою глаза. – Ты в самом деле почти стал моим другом, но я не могу рисковать. Когда-то мы пожертвовали двумя деревнями только для того, чтобы Вака И-Лато заметил и подобрал меня. Он такой жалостливый, этот И-Лато.

Миту встал и навсегда забыл островитянина. Геологи Махи Руновы сделали всё, чтобы он не ошибся. В месте, предназначенном для мины, стоял жирный меловой крест. Умно. Трещины в своде двумя кустами расходились от этого места. Взрыв и точно развалит гору пополам.

– В другой раз, Хельчагу, – сказал Миту.

Закончив приготовления, Миту вошёл в чёрную воду. Времени немного. Пока горит запальный шнур, он должен миновать первое колено тоннеля.

Взрыв ударил по ушам, когда Миту подплывал ко второму колену. Лёгкие просили воздуха. Это ничего, он уже почти приплыл.

Впереди возник призрачный голубой свет. Миту последний раз оттолкнулся ногами ото дна и вынырнул. В круглом гроте светились, казалось, сами стены. Посредине грота возвышался над водой маленький островок, а над ним – полукружье внемировой тьмы.

Вход. Устье. Жерло.

Желудок болезненно сжался и провалился в ноги. Миту проходил лазом трижды, но страх всё равно заставил задрожать сердце. Миту выбрался на островок и разделся догола. Лаз почти живой, он любит шутить, любит смешать живое и неживое. Не стоит ему помогать в этой затее.

Потолок грота поменял цвет. С синего на зелёный, потом с жёлтого на красный. Надо торопиться. Время здесь течёт иначе, взрыв наверху будто замёрз, но так будет недолго. Скоро грот схлопнется внутрь себя, и тогда уже никто не поймёт, что здесь было.

Миту глубоко вздохнул и прыгнул в лаз ногами вперёд.

***

В загоне было людно, шумно и пахло навозом.

Холостили поросят, и от визга звенело в ушах. Заправлял всем Ломм, помогали воспитанники, мальчишки десяти – двенадцати лет.

Тину за малостью лет помогать не звали.

– Ногу, ногу держи!

– Крепче, не видишь, дёргается?!

– Куда лезешь, дурья башка? Давай тебе что отрежу? Оно тебе не надо, похоже.

– Нитку, быстро!

– Следующего тащи!

Очередной поросёнок отбегал к стене загона и там стоял, дрожа и поскуливая, а на смену ему уже волокли нового. К концу действа все, кроме Тины, перемазались как демоны.

Поросят Тине было жалко, но обсуждать дела старших она не привыкла. Да и кто её спросил бы?

Загон закрыли. Мальчишки наскоро ополоснулись у бочки. Ломм зажёг огонь, зазвенел решётками для жарки. Вкусно запахло дымком, а потом ещё вкуснее, печёным мясом. Мальчишки, сгрудившись возле огня, весело переговаривались, обсуждали прошедшее, жевали, чавкали.

Последний раз Тина ела утром, противную кашу, которую готовила мать, и, конечно, съела немного. Она проголодалась, в животе урчало, но мальчишки были такие большие и шумные, и она боялась попросить.

На её переживания обратил внимание Ломм. Подошёл, протянул на большом листе нарезанное кружками жареное мясо:

– На, малявка, трескай!

– Ыгы! – Тина с жадностью накинулась на еду. Было горячо, но очень вкусно, и Тина, выросшая почти без материнского пригляда, не привередничала. Мать с утра до вечера занималась всякими взрослыми делами: стряпала, стирала, чинила одежду, мыла и убирала, а после к ней обычно заваливались гости. И дядя Ломм, и дядя Турай, а иногда и сам дедушка Фа Лой. Он, правда, появлялся ненадолго и скоро уходил по своим важным делам.

Что дедушка Фа Лой на острове самый главный, Тина поняла давно. Оно и понятно, он был самым старым, а значит, самым умным. Он учил поселковых мальчишек разным премудростям, изредка ему помогали Ломм и Турай. Дядя Ломм командовал свинарником, а дядя Турай – огородом, где водилось множество вкусных вещей. Больше времени Тина проводила именно на огороде, особенно когда распускались цветы.

– Эй, Тинка!

Кричал Дираш. Проказник и зубоскал, он был самым младшим среди тех, кто собрался у костра, а значит, старше Тины всего на три года. Тина помнила, как он появился на острове. Мама привела её, маленькую и испуганную, к большому дому, возле которого построились мальчики. Тине они казались огромными и взрослыми, хотя всем им было столько же, как и ей сейчас. Неизвестно, откуда они взялись. Ещё вчера никого не было, а сегодня вдруг – вот они! Стоят, крутят головами. Кто-то улыбается, а кто-то угрюмо зыркает по сторонам.

Потом из дома вышел дедушка Фа Лой и принялся говорить строгие слова. Тина испугалась и заплакала, дедушка Фа Лой строго посмотрел на них с мамой, и мама увела её домой. Не один день прошёл, прежде чем Тина перестала дичиться новичков…

– Х-то? – спросила Дираша Тина; трудно говорить, когда рот полон горячего.

– Знаешь, что ты ешь? – ехидно спросил Дираш.

– Не-а…

– Свинячьи яйки, вот что! – гордо сообщил Дираш.

Радость пропала. Тина выплюнула остатки мяса и заплакала. Конечно, она знала, откуда берётся мясо в похлёбке или нанизанное на бамбуковые прутья. Просто слова Дираша были такими неожиданными, а поросята стояли в загоне такие бедные, такие несчастные… Вдобавок, как это с ней бывало, застучали в голове маленькие молоточки. Острые, злые, кололи они снизу вверх, колотили в уши, били с обратной стороны глаз. Мир потемнел, стал серым и беззвучным, словно голову Тине обмотали толстой тряпкой из крапивы.

– Дурак… – прошептала сквозь слёзы Тина и осторожно, стараясь не запнуться и не упасть, побрела к морю.

От свинарника к воде вела извилистая тропка. Между камней, среди рощицы хлебных пальм, и выходила на галечный пляж. Слева пляж ограничивали заросли водяного бамбука. У них были толстые, мясистые, сверху тёмно-зелёные, внизу, где их заливала большая вода, коричневые и сморщенные, но везде одинаково извилистые и узловатые стволы. Справа с горы в море скатилось когда-то с десяток валунов. Сюда не заплывали акулы и хищные скаты, и было мелко. Именно здесь и отмокала Тина, когда начинались боли.

Один из валунов раскололся, между половинок плескалась вода. Тина прошла, замочила ноги, и боль как по волшебству стала стихать. Тина стащила платье через голову, сделала два шага вперёд, на глубину, и залезла в море по шею. Через несколько минут болеть перестало совсем, вернулись звуки, а краски вокруг стали ярче.

Умный дедушка Фа Лой. Мать рассказывала, что именно он посоветовал лечить новорождённую Тину морем. Тина привыкла купаться, хотя и не любила, да и какая девочка захочет лезть в холодную воду, особенно если сильный ветер или, как сейчас, небо закрыто тучами?

Вылезать из моря не хотелось. Так бывало часто, и это было странно. Заходить в воду не хотелось так же сильно, как потом не хотелось выходить. Снаружи дул ветер, а здесь было тепло и уютно. Тина вытянулась, раскинула руки и закрыла глаза.

Когда она была совсем маленькая, мама часто носила её на руках, и сейчас Тине было так же хорошо и спокойно, как и тогда. Волна мягко приподнимала и опускала её, локоть опирался на шершавый камень – почти как на мамино плечо под грубой накидкой.

Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук-тук! Стучало мамино сердце. Тук. Тук. Тук. Медленнее. Ту-ук. Ту-ук. Ещё медленнее... Тук... Тук... Остановилось.

Мама? Почему мама, почему в море стучало её сердце? И почему оно остановилось?! Тина испуганно села среди камней.

Конечно, мамы рядом не было, она осталась наверху и даже не знала, что Тина сидит здесь, у моря. А рядом, шагах в двадцати, у края воды стоял дедушка Фа Лой. Он опирался на палку и смотрел в море, а оттуда приближалась большая лодка без бортов. Волны свободно, не встречая препятствий, перекатывали через пустую палубу. На носу лодки из палубы торчал невысокий штырь. На его загнутом конце поблёскивало стекло. Как крабий глаз на стебельке, так показалось Тине.

Когда до берега оставался шаг, дедушка Фа Лой упёрся в нос лодки палкой, и лодка послушно замерла. Дым-дым-дым. Дедушка Фа Лой постучал по палубе палкой, и посередине лодки вспучился бугор. На его верхушке раскрылась дыра, и оттуда выглянул незнакомый бородач, почти такой же седой, как и дедушка Фа Лой. Он вылез наружу по пояс и прокричал:

– Здорово, старик!

– И тебе, Мутани, – ответил дедушка Фа Лой. – Ты не торопился.

– Вокруг алонкеев как червей на скотомогильнике, – сказал Мутани. – Шли медленно и осторожно.

– Ты всё привёз?

– Обижаешь, Фа Лой! – прогудел Мутани. – И припасы, и смену. – Он нагнулся над люком и крикнул: – Эй, там! К выгрузке!

После этих слов Мутани вылез из люка полностью и, широко переставляя ноги, перебрался на берег и встал бок о бок с дедушкой Фа Лоем. Вслед за ним из люка один за другим выбрались ещё несколько взрослых мужчин. Откуда-то принесли широкие доски, с носа лодки их перекинули на пляж. Дедушка Фа Лой обернулся, махнул палкой, и по тропинке, по которой спустилась Тина, на берег побежали старшие воспитанники.

Началась работа. Наружу из глубин лодки один за другим выносили на берег тюки и ящики. Оттуда старшие воспитанники, – совсем уже взрослые, на взгляд Тины, дядьки, – волокли их наверх. Работали быстро и весело, и никогда на берегу не лежало больше двух ящиков одновременно. Наконец груз закончился, лодка приподнялась почти на локоть, и наружу стали выходить дети, мальчики примерно одних с Тиной лет. Бледные, испуганные, они шли спотыкаясь; в руках каждый держал узелок. Один всё время всхлипывал, другой шагнул мимо доски и упал в воду. Дно здесь круто уходило вниз, и уже в двух шагах от берега можно было скрыться с головой, так что мальчишка вымок до нитки.

– Построй их, что ли, Мутани, – проворчал дедушка Фа Лой. – Не дети, кучка заморышей какая-то.

– Извини, дружище, – усмехнулся Мутани. – Дети как дети. Ты слишком редко видишь нормальных детей.

Понукаемые Мутани, мальчики кое-как выстроились в ряд, причём последним оказался тот самый мальчик, что упал в воду. С него текло, и он дрожал. Всего мальчишек оказалось восемь, и это Тину обрадовало. Ещё бы трое, и не хватило бы пальцев на руках, чтобы их пересчитать. Это плохо, когда не можешь пересчитать всё новое, что появляется в твоих владениях, а остров Тина считала своей собственностью.

– Хватит дрожать! И не горбись! Какой из тебя мститель, если ты похож на курицу? – Мутани отвесил мокрому подзатыльник. Мальчишка всхлипнул, но выпрямился.

Мстители? Вот новость! Тина и не думала, что живущие на острове люди собираются кому-то мстить. Она вылезла из воды, осторожно, прячась за камнями, натянула платье и продолжила самое интересное на свете дело: подглядывать и подслушивать.

Тем временем дедушка Фа Лой, который ходил взад и вперёд вдоль неровного мальчишеского строя и бурчал что-то под нос, остановился.

– Ваши имена мне пока не интересны, я узнаю их позже, – сказал он. – Сейчас вы должны запомнить и зарубить себе на носу одно. Моё имя Фа Лой, и я здесь главный, – он замолк, оглядывая испуганных мальчишек. – Отныне я ваш отец и ваша мать, ваш дед и ваша бабка, а также самый лучший друг. Если кто думает, что я ваш враг, он может плыть назад. Командир Мутани отвезёт. Да, дружище?

– Конечно, старина, – осклабился Мутани. – В половине дня пути отсюда живёт одна моя знакомая акула, она любит молодое мясо!

Кто-то из мальчиков заплакал, а Тина удивилась. Какие глупые дети, не понимают, когда взрослые шутят. В том, что дедушка Фа Лой и Мутани шутят, она не сомневалась. Дедушка Фа Лой всегда был добр с нею, а Мутани его старый знакомый, и значит, тоже хороший человек.

– Командир Мутани шутит, – сказал Фа Лой, подтверждая Тинины мысли. – Если бы он хотел скормить кого-то акулам, то сделал бы это ещё на пути сюда. Итак, – он помолчал, – я продолжаю. Если кто-то верит в богов, забудьте про них. Теперь я – ваш бог. Если кто-то до сих пор вспоминает своего вождя, знайте: я – ваш вождь. За девять лет я научу вас всему, что знаю. И если через девять лет вам на дороге встретится акула, – он внезапно широко улыбнулся, – то она сама виновата! Вы станете много опаснее акулы!

Мальчишки оживились. Кто-то – Тина не заметила кто – неуверенно хихикнул.

– На этом пока всё, – сказал дедушка Фа Лой. – Турай проводит вас туда, где вы теперь будете жить. Турай и Ломм – мои помощники. Их слово – моё слово, их приказ – мой приказ.

Тина только сейчас заметила, что оба: и дядя Турай, и дядя Ломм – стоят за спиной у дедушки Фа Лоя. Когда они появились?

– Так, мелочь, – вышел вперёд дядя Турай. – Хватаем пожитки и идём за мной. Смотреть под ноги! Тропинка узкая, а склоны крутые, нам нужны бойцы, а не инвалиды.

Цепочка мальчишек исчезла среди кустов и камней. Ушёл дядя Ломм, вслед за ним остальные взрослые, приплывшие на странной лодке. На пляже остались дедушка Фа Лой, командир Мутани и Тина среди камней.

– Как они вообще? – спросил у Мутани дедушка Фа Лой.

– Дети как дети, – пожав плечами, ответил тот, – не лучше и не хуже прочих. Ты же знаешь, я не вожу тебе отбросы.

– Да, – сказал дедушка Фа Лой, – и это правильно. Мне не нужны отбросы, с ними очень трудно работать.

– А если бы? – заинтересовался Мутани.

– Я могу сделать бойца из кого угодно, – вздёрнул подбородок дедушка Фа Лой. – Даже из неё.

И он безошибочно показал палкой туда, где скрывалась Тина.

– А кто там? – живо спросил командир Мутани.

– Здесь я, – ответила Тина, выходя на пляж. Прятаться не имело смысла, дедушка Фа Лой всегда знал, где её искать.

– Вот как? – с восхищением сказал командир Мутани. – Подойди-ка сюда, милое дитя.

Тина посмотрела на дедушку Фа Лоя, и тот едва заметно кивнул.

– Какая замечательная девочка, – сказал командир Мутани. Он присел перед Тиной на корточки и с улыбкой её рассматривал. Потом взгляд его изменился. Он удивлённо приподнял брови:

– А ты знаешь, старина, что она...

– Знаю, – перебил его дедушка Фа Лой. – А она сама и её мать не знают. Всё, Тина, беги домой. У нас с командиром Мутани есть о чём поговорить.

Тина без слов кинулась к тропинке. Ей почему-то стало неуютно от взгляда серых глаз пришельца с моря. В спину ей раздался смешок командира Мутани:

– Ты решил поменять свои привычки, старик? Раньше ты не брал девочек.

– Я и сейчас...

Забежав за поворот, Тина не услышала, что дедушка Фа Лой сказал потом...

Глава 8. Занятия первых и вторых

Мальчик – это глина, из которой нужно вылепить истинного бойца. Вылепить, а после обжечь в печи испытаний, чтобы стал твёрдым как камень. Чтобы глина не раскрошилась, ей нужен стальной стержень.

Лучший стержень для воспитанника – это пример Наставника. Наставника будущий боец видит каждый день. Наставник ест то же, что и воспитанник, спит на том же, умеет делать то же, что и воспитанник, только лучше. Если воспитанник бежит, Наставник бежит рядом и на шаг впереди. Если воспитанник голоден, Наставник не ест. Если воспитанник испытывает жажду, Наставник не пьёт. Если воспитанник болен, Наставник рядом.

Мальчик – это глина. Девочка – это вода. Воду нельзя обжечь и закалить, стальной стержень не сделает её жёсткой. Из женщины нельзя воспитать бойца.

Орден Механиков. Наставление для Наставников, Том 1, статья 17. Отрывок

Утро лагерь встретил тишиной. Новички сидели в отведённом им домике тихо, отсыпались, наверное, после долгой дороги. Самые старшие куда-то запропастились вместе с дедушкой Фа Лоем, остальные занимались под начальством Ломма и Турая.

– Пойдём, дочура, погуляем?

Тина взвизгнула, повисла у матери на шее. Больше всего на свете она любила эти совместные прогулки, когда можно забыть и про мальчишек, и про свиней, и про Ломма и Турая, которые повадились гостить у матери вечерами.

Вышли, болтая о всяких пустяках, из лагеря, углубились в лес, и Тина поскучнела: мать собирала травы, и это значило, что вечером обязательно придут дядя Ломм и дядя Турай, и Тине придётся сидеть снаружи и ждать, когда они уберутся прочь.

– Краснолистника, – бормотала под нос мать, – веточку. Краснолистник – это самое простое, он везде растёт. Рыбьего носа... запас ещё есть, но хуже не будет. Пупырника не забыть... вот смеху будет, если пупырника не положу!..

Трав в окрестных лесах росло в избытке, а люди поселились недавно, поэтому и пупырник, и козья мочалка нашлись быстро.

– Мама! – Тина прижалась к материнскому боку. – Зачем ты эту гадость пьёшь? Я пробовала, горько и противно.

– Вот как, пробовала, – удивилась мать. – Смотри, отравишься. Это для взрослых отвар, детям нельзя.

– Я пробку лизнула, – ответила Тина. – Фу, гадость! Мама, не пей её!

– Прости, милая. – Мать обняла Тину горячими руками, прижала. – Не хочу, чтобы ещё детки завелись.

– Детки? – удивилась Тина. – Ты сама говорила, папу Морские замучили. Откуда детки возьмутся?

– Ну, ты знаешь... – мать смутилась. – Детки, бывает, сами заводятся, от, гм, сырости.

– Как люди в мире? – переспросила Тина. – Сами.

– Ага, – неуверенно ответила мать. – Как люди. Дети же люди, только маленькие?

– И этих не зови, – сказала решительно Тина.

– Кого?

– Дядю Ломма и дядю Турая.

– Ну, знаешь! – Мать шлёпнула Тину ниже спины. – Тут ещё мне будешь советовать!

– Ну, мама! – упёрлась Тина. – Ты такая красивая, а они...

– Что? – лукаво поинтересовалась мать.

– Не такие, – надулась Тина. – И пахнет от них.

– Ох, ты ж моя защитница, – сказала мать. Снова прижала дочку к себе, погладила по голове. – Женщина я, трудно женщине без мужчины.

– Тру-удно!.. – От накативших чувств Тине захотелось плакать. – Зачем они тебе? Ну, мама?

– Затем, что у нас дома и мясо есть, и зелень всякая, и овощи. А ведь на огороде я не работаю и в свинарник не хожу! И всё, хватит об этом.

– Не хочу мяса! Не хочу овощи! Хочу с тобой, и чтобы тебя не обижали...

Тина не выдержала и заревела. Мать принялась целовать её и в лоб, и в нос, и в зарёванные глаза, повторяя:

– Никто меня не обижает, маленькая. Никто, понимаешь? Зачем им меня обижать?

– Нет? – с несмелой улыбкой, сквозь слёзы спросила Тина.

– Конечно же нет! Хорошие они люди, просто мужчины.

Но всё равно по дороге домой Тина дулась, а мать была задумчива и печальна. И всё равно вечером к матери завалились дядя Ломм и дядя Турай. Да, они были не злые, но Тину всё равно выгнали из дома.

Дядя Ломм сунул Тине свёрнутый из пальмового листа кулёк с орехами.

– Нечего, – сказал он, – тебе там делать. Мелкая ещё. На тебе, вот.

Дядя Турай усмехнулся. Нехорошо как-то усмехнулся, слишком весело.

Отойдя в лес, Тина устроилась на песке у дерева с тремя стволами и занялась орехами. Их вкус примирил Тину с несправедливостями жизни, и она даже почти перестала обижаться на мать.

Цепляясь острыми коготками, вниз по стволу прибежала пальмовая крыса. Распушила хвост, засвистела, требуя подачку.

– Ну, на, – сказала Тина и кинула зверьку орех.

Тот извернулся, поймал орех в воздухе и утащил в гущу листьев – съесть. Или спрятать? Вдруг у него детишки? Тина поразмышляла, могут ли у пальмовой крысы быть детёныши, и если да, то где они? Интересно взглянуть. Наверное, они маленькие совсем и голые. Или сразу с шёрсткой родятся?

Пока она представляла крысят, вернулась их мамаша. Повисла вниз головой, глядя красными глазками, и снова засвистела.

– Ещё хочешь? – удивилась Тина. – Не лопнешь?

Крыса зацокала, скаля длинные жёлтые зубы, и опустилась на локоть ниже.

– Ладно, – сказала девочка, – получай. Но это последний раз. Я больше, мне нужнее.

Не успела Тина прожевать свой орех, как крыса явилась опять.

– Не дам, – буркнула Тина.

Хвостатая нахалка зашипела, вздыбила шерсть на загривке, стала чуть не вдвое больше.

– Ой, – притворно испугалась Тина. – Какая ты большая и страшная. Всё равно уходи.

Крыса не послушалась. Она качалась из стороны в сторону, переступала по стволу передними лапами, скалилась, угрожала. Тина медленно протянула руку, нащупала на земле круглую галечку. Маленькую, с ноготь. Незаметно замахнулась и швырнула её в крысу! И попала прямиком в голову. Крыса заверещала, подпрыгнула на месте, хотя как можно подпрыгнуть, если висишь хвостом вверх на стволе дерева, закрутила головой.

Следующий камешек попал ей в нос. Крыса квакнула и свалилась на песок, Тине под ноги, розовым брюхом кверху. Тина, затаив дыхание, наклонилась над крысой, присмотрелась: брюшко чуть подрагивало, крыса притворялась. Потом зверёк тихонько приоткрыл один глаз.

Тина отвернулась. Ничего она не знает, не видит, дохлых крыс не ест!

Пф-фрр!.. Облачком взметнулся коралловый песок. Крыса метнулась к дереву и скрылась под корнями. Ну и ладно.

Проучив наглого зверя, Тина повеселела. Сидела, болтала ногами, доедая орехи, поэтому не заметила, что из кустов за ней внимательно наблюдает дедушка Фа Лой…

Потом орехи закончились, и Тина вернулась к дому. Вспомнила про Ломма и Турая, и её настроение сразу испортилось. Тина присела на скамейку и старалась не слышать, что там происходит. Только как не слышать, если стены дома набраны из бамбуковых жердей, а дыр в них больше, чем в старом мешке, в котором дядя Турай принёс матери с огорода сладкие клубни?

Она не станет есть эти клубни, решила Тина. Мама очень вкусно их готовит, но она не будет их есть, это неправильная еда!

Стоило Тине подумать про еду, как в животе заурчало. Живот напомнил, что пуст, что с самого утра в него попала лишь горсть зелёных орехов. Животу не было дела, что решила Тина и почему. Живот хотел есть.

– Мама? – тихо спросила Тина.

За стеной ничего не изменилось. Невнятные возгласы, шорохи.

– Мама, ты слышишь? – повторила Тина уже громче.

Скрип, тихий смех, возня.

Мама не слышит её? Почему, ведь здесь такие тонкие, такие дырявые стенки? Тина слезла со скамейки, крадучись подошла к двери. Занавесь, закрывавшая вход, медленно шевелилась, как будто внутри дышал большой зверь.

– Мама...

Стуча палкой по каменистой дорожке, подошёл дедушка Фа Лой.

– Не надо, не зови её.

– Дедушка Фа Лой! – Тина кинулась к старику, прижалась.

– Сиди здесь, – сказал дедушка Фа Лой. – Она слышит тебя, но не может выйти.

Он встал у входа, прислушался и сказал:

– А теперь можно.

Постучал по стене палкой и скрылся за занавеской. Скоро Тина услышала, как он что-то выговаривает дяде Ломму и дяде Тураю резким голосом, но не могла ничего понять. Ни одного слова, но было ясно, что дедушка Фа Лой сильно недоволен.

Дядя Ломм, а за ним дядя Турай выскочили из дома. Дядя Турай подмигнул Тине и посмотрел на дядю Ломма. Оба расхохотались и пошли прочь. Они совсем не казались испуганными.

Чуть погодя из дома вышел и дедушка Фа Лой. Постоял, чему-то улыбаясь, и сказал:

– Завтра приходи к большому дому, поняла?

– Ага, а зачем?

– Учить тебя буду, – непонятно ответил дедушка Фа Лой. – Нечего бездельничать, большая уже. А теперь иди, мать ждёт.

Тина бросилась внутрь. Мать как ни в чём не бывало хлопотала у очага. Шипел жир, пахло жареными клубнями.

– Есть будешь? – спросила мать и поставила перед Тиной доску с горячим.

– Да!

Тина набросилась на еду. Хорошо-то как! Тушёные овощи, тонкие, обжаренные с двух сторон кусочки свинины, вкуснейший соус...

Мать, подперев щёку рукой, сидела напротив и смотрела на дочь.

– Мужчины очень простые существа, – внезапно сказала она.

– Что? – занятая едой, Тина не сразу услышала, что мать что-то говорит.

– Очень простые, – повторила мать. – Ты ешь, доченька, ешь. Ты маленькая у меня ещё, потом поймёшь.

– Что пойму? – с полным ртом спросила Тина.

– Ими можно вертеть как угодно, – сказала мать. – Главное вовремя ухватить их за яйца.

– За яйки? – Тина посмотрела на неё круглыми глазищами. – Как поросят?!

– И так тоже.

– И потом съесть? – не поверила Тина.

– Нет, милая, – ответила мать. – Есть не надо. Кому они без них нужны?

– Ага, – сказала Тина. Она ничего не поняла, просто было очень приятно слушать мамин голос. – Ага... – Тина зевнула. После сытного ужина и от усталости слипались глаза.

– Спи, маленькая. Завтра у тебя важный день.

Полой накидки мать вытерла дочери вымазанное в соусе лицо. Тина уже не слышала. Она спала, и ей снилась лодка без бортов. Посередине лодки стоял дедушка Фа Лой, а вокруг кружились большие зубастые акулы, и дедушка Фа Лой колотил их по носу палкой.

...Вместе с новенькими мальчиками Тина сидела в круглой комнате на соломенных матах и, как и мальчишки, боялась дышать. Как и они, она неотрывно следила за Фа Лоем, которого почему-то совсем не хотелось называть дедушкой.

– Итак, моё имя Фа Лой. Повторяю, если кто не запомнил с первого раза. Фа Лой! Не дядюшка Фа Лой и не папочка Фа Лой, хотя отныне я ваша мама и ваш папа. И не дедушка Фа Лой, – старик ткнул палкой в сторону Тины, – как бы это ни было раньше! Просто Фа Лой. Тот, к кому я обращаюсь, должен встать.

Он резко повернулся:

– Ты!

Мальчик, на которого он указал палкой, рыжий, с усыпанным веснушками лицом, нерешительно поднялся.

– Трижа... Меня зовут Трижа.

– Расскажи нам, Трижа, почему ты здесь?

– Я... Мне... – Из глаз Трижи покатились слёзы.

– Не плачь, Трижа, – неожиданно мягко сказал Фа Лой. – Время слёз прошло. Что случилось с твоей семьёй?

– Алонкеи пришли в нашу деревню, – дрожащим голосом начал рассказывать Трижа. – Они убили всех, а дома сожгли. И маму убили, и папу, и бабушку и младшую сестричку! У них были палки, из которых летел огонь и дым...

– Почему ты остался жив, Трижа?

– Я... я был на мысе, я ловил рыбу. Никто больше не пошёл, потому что с вечера дул холодный ветер, и я был один... Вот. Алонкеи не пошли на мыс, они сели в лодки и уплыли.

– Ты хочешь отомстить, Трижа? – спросил Фа Лой.

– Да, – твёрдо ответил Трижа.

– Ты отомстишь, – сказал Фа Лой. – Я научу, как это сделать. Можешь сесть, Трижа.

Тина вспомнила этого мальчика. Именно он упал в воду, когда выходил из лодки.

– Я Кус! – гордо сказал следующий. У него были толстые щёки и злые чёрные глаза, а кожа красного цвета. – Я сын вождя. Мы плыли на другой остров, потому что в лесах не осталось коз, а вода в ручьях стала горькая.

– Горькая? – переспросил Фа Лой.

– Так сказал мой отец, – Кус вздёрнул подбородок. – Мой отец не умел врать, и если кто скажет иное, я отрежу ему голову!

– Не сомневаюсь, что твой отец сказал правду, – кивнул Фа Лой. – Вы плыли на лодке. Что было дальше?

– Демоны с моря догнали нас, – Кус сглотнул. – Они испугались драться и издалека разбили наши лодки горючим камнем. Я спрятался под водой, среди щепок и досок, и дышал через тростинку, пока демоны не убрались.

– Ты не боялся акул? – удивился Фа Лой.

– Ха! Акулы наши братья, я умею разговаривать с ними.

– Хорошо, – сказал Фа Лой. – Это пригодится.

– Я Тина, – представилась Тина, когда подошла её очередь. – Морские замучили моего отца, когда я ещё не родилась. Они скормили его червям. Так говорит мама, а она не может обманывать. Маму они тоже хотели замучить, но не успели. Я их ненавижу.

– Да, – задумчиво начал Фа Лой, когда прозвучала последняя история. – У каждого из вас есть причины ненавидеть. Дети моря, Демоны с моря, Морские... – разные имена тех, кто называет себя алонкеями. Я научу вас быть сильнее, умнее, хитрее алонкеев. Вы узнаете всё, что знаю о них я. Вы будете уметь многое из того, что умеют они, а кое-что вы будете уметь лучше. Вы научитесь пользоваться их слабостями и избегать их силы. Вы научитесь...

– Убивать их! – выкрикнул с места Кус.

– Убивать, – согласился Фа Лой. – Но запомни, мальчик, это предпоследний раз, когда ты меня перебил. Следующий станет для тебя последним здесь, на острове и в лагере. И ты никогда не научишься тому, что нужно. Ты понял?

– Да, Фа Лой, – смутился Кус и стал ещё краснее, чем раньше.

***

Распорядитель постарел и обрюзг, когда-то каштановые волосы наполовину поседели, но как-то странно, прядями. Под глазами набрякли мешки с красными прожилками, но сами глаза глядели так же остро, как и раньше.

– Ты уверен, Голубь? – произнёс Распорядитель. – Ты уверен, что твои сведения стоят восемнадцати лет работы?

– Да, – не дрогнув лицом, ответил Миту. – Не знаю, что может быть важнее.

– Вот именно, не знаешь, – проворчал Распорядитель, – но решил быстро. Ты всегда решал быстро.

– Я ошибся?

– Узнаем, – сказал Распорядитель. – Ты здесь, значит, если и ошибся, то не во всём. Раскрывать алонкеям лаз, – Распорядитель покрутил головой, – это последнее дело.

Миту не сморгнул и не пошевелился, но с души его словно упал камень.

– Я рад, – сказал он. – Вы сами как? Всё Распорядителем?

– Да ты что?! – удивился Распорядитель. – Ты на меня посмотри, Голубь! Восемнадцать лет прошло, я давно на покое.

– Тогда, – позволил себе удивиться Миту, – я не понимаю...

– Всё просто, – сказал Распорядитель. – Я видел тебя в лицо, знаю твои манеры. Я должен доложить: ты – это ты или алонкейский лазутчик?

– И что? – равнодушно спросил Миту.

– Ты это ты, – развёл руками Распорядитель.

– И что дальше?

– Дальше мы будем проверять, точно ли ты видел всё то, о чём написал в отчёте.

– Когда?

– Сейчас, – сказал Распорядитель. – Знакомься...

В дверь вошли двое. Один – хмурый дылда в синем халате, второй блёклый и взъерошенный, с отсутствующим взглядом.

– Фармацевт, – Распорядитель показал на дылду, – и Сновидец.

Взъерошенный на миг очнулся, нашёл Миту взглядом, криво улыбнулся и кивнул.

– Спасибо, Распорядитель, – сказал Фармацевт. – Дальше мы сами.

– Да-да, – Распорядитель суетливо встал, кивнул Миту: – Ну, бывай, Голубь. Рад был повидаться. Эх, молодость!..

«Куда он так торопится? – подумал Миту. – Не хочет присутствовать при проверке?»

– Расслабьтесь, пациент, – прогудел Фармацевт. Голос у него оказался под стать внешности, густой и громкий. – Это не страшно, если... – Он впервые улыбнулся, – ты не врёшь.

Нехорошая была улыбка, хищная.

– Я не вру, – спокойно сказал Миту.

– Тогда тебе тем более нечего бояться, – снова улыбнулся Фармацевт, но теперь улыбка его была открытой, располагающей, она звала познакомиться и даже подружиться.

– Я не боюсь.

– Правильно, – сказал Фармацевт. – Выпей-ка.

Миту отхлебнул из протянутой кружки.

– Ну и дрянь... – Его передёрнуло.

– Зато работает, – сказал Фармацевт. – В глаза мне смотри, в глаза!..

Миту послушался. В глазах Фармацевта плескалась темнота, а радужка... а где у него радужка?!

В голове у Миту загудело, лицо Фармацевта расплылось в туманную кляксу. Остались только губы, они шевелились, будто Фармацевт хотел что-то сказать, но Миту не слышал слов, а слышал только свист ветра и крик морских птиц. Волна била в корму, и палуба под ногами немного качалась: вперёд-назад, вперёд-назад. Берег приближался. Камни, узкий песчаный пляж, скалы, уходящие отвесно вверх, яркая, сочная зелень, какую не увидишь там, где кочует община хорта И-Лато.

Загрохотали босыми пятками матросы, «Улыбка Номоса» мягко ткнулась в прибрежный песок.

Заскрипели сходни, и Миту, старательно пряча радость от свидания с землёй, сошёл на берег Матушки. Он глубоко вдохнул: привычно пахло солью и йодом, но ещё молодыми листьями, цветами и дымом очагов.

***

– Дальше, дальше! Он три месяца там прожил, если не соврал. Хочешь, чтобы я с голоду тут умер?

– Ладно, не кипятись. Заякорюсь, и дальше побежим...

***

Квёлый после вчерашнего пива Бузой вручил Миту тяжёлый молоток на длинной ручке, кивком поманил за собой.

– Меня держись, пока не привык и не понял, что к чему, – не оборачиваясь сказал он. – Я на Морских с самого начала работаю, ну, ты вчера слышал.

– Миту будет держаться. А ты сам корабль видел?

– Видел, конечно, – сказал Бузой. – Даже спускался к нему. Только я тогда не знал, что это корабль.

– Как это? Объясни, Миту не понимает. Корабль – это всегда корабль. Вон корабль, – Миту показал на стоящую у берега «Улыбку Номоса». – И вон корабль, это фойла. И там, и там, здесь повсюду корабли, они разные, но их нельзя принять за что-то другое!

– Всю жизнь думал, что это отмель, – проворчал Бузой. – И отец мой так думал, и его отец. Наши там всегда тайпанга добывали.

– Отмель? – удивился Миту. – Миту может увидеть?

– Плыви, смотри, – глухо отозвался Бузой.

– Куда? Миту не знает. Ты покажешь Миту отмель?

– Нет.

– Почему?

Бузой не ответил. Он замолчал и замкнулся, и весь день Миту не мог добиться от него ни слова. Только «Колоти здесь» да «Подай сваю». Бузой чего-то сильно боялся, и этот страх завязал ему язык в узел. Миту решил не приставать. Он колотил, где укажут, подавал, что надо, просто работал и молчал. Ближе к вечеру Миту заметил, что Бузой стал тяготиться молчанием. Он бросал на Миту многозначительные взгляды: спроси, мол, и я отвечу! Он несколько раз пытался заговорить сам, но у Миту всегда находилось какое-то важное занятие. Наконец Бузой не выдержал:

– Ты, это, – начал он, – спрашивал утром.

– Бузой хочет пива? – перебил его Миту, протягивая деревянную баклажку.

– Пиво? – глаза у Бузоя полезли на лоб. – Откуда? Как ты его не выпил за целый день?!

– Бузой друг Миту, – сказал Миту. – Миту видит, Бузою нужнее. Пей, друг.

– Ух ты, полная! – обрадовался Бузой и одним махом осушил флягу. Потряс ею в воздухе, посмотрел виновато. – Прости, не рассчитал. Ты тоже, наверное, хотел...

– Ничего, – махнул рукой Миту. – Миту видит, тебе нужнее.

– Спасибо.

Напившись пива, Бузой расслабился и подобрел. Миту его не торопил, он уже видел, что Бузой скоро расскажет всё сам.

– Ты не думай, – заговорил наконец Бузой. – Я не боюсь Морских. Они почти не охраняют свой корабль, туда можно отправиться в любое время. Нет, они смотрят, но так, вполглаза. Незримые демоны, вот кого я боюсь. Я, мы все.

– Кто это – незримые демоны?

– Они живут на дне, – объяснил Бузой, – они живут внутри корабля. Они накажут любого, кто нарушит их покой. Они наказали Гаора, они лишили разума его жену. Накажут любого...

Он раскачивался на месте и повторял одно: «Накажут. Накажут любого...»

– Прости, – Миту тронул его за плечо. – Ты говорил, твой дед ловил там тайпанга. Значит, демоны наказывают не всегда?

– Если полезть внутрь...

– Ты не полезешь внутрь! – горячо заговорил Миту. – Только Миту, и то ненадолго. Покажи Миту, где залезть внутрь, и Миту даст тебе окунь!

– Два окуня! – оживился Бузой.

– Два окуня, – согласился Миту. – Покажи!

Солнце село, но было светло, потому что Сохо и Рохо висели посреди неба рядом, затмевая звёзды и небесную пыль. Бузоя Миту заметил издалека, тот тащил на плече лодку, а в свободной руке – охапку сетей.

– Небесный Кот играет со своим хвостом, – сказал Бузой. – Самое время ловить серебрянку. Можно поймать много, – он кинул сети в лодку, – а можно не поймать ничего. Если мы вернёмся пустыми, никто не удивится.

Грёб Бузой. Миту и не пытался помогать; ему не сравниться с аборигеном, который провёл в лодке половину жизни. Остров давно остался за спиной, а Бузой гнал и гнал лодку в сторону Птичьего Двора.

– Куда ты? – удивился Миту. – Мы плывём мимо.

– Мы вернёмся потом, – сказал Бузой. – Я сполна отработаю окуни. А пока... Пусть все думают, что мы плывём за серебрянкой.

В узких протоках Птичьего Двора было темно, сюда не проникал лунный и звёздный свет. Бузою он, напротив, словно и не требовался. Еле слышно журчала вода под веслом, лодка кренилась то влево, то вправо. Только так, да ещё по ветру Миту понимал, что они поворачивают. Потом в глаза ударили лучи фонаря на корме одного из судов, окруживших Великий корабль.

– Сейчас мы пристанем к плавучему островку, – прошептал Бузой. – Дальше плыть не надо, то, что тебе нужно, в десяти локтях ниже.

– Но как Миту поймёт?..

– Не бойся, не перепутаешь, – усмехнулся Бузой, протягивая Миту очки. – Внизу нет ничего, кроме Великого корабля Морских, а глаза Небесного Кота дают достаточно света.

Вода сомкнулась над головой Миту. Бузой не соврал. Тень внизу не могла быть ничем иным, кроме Великого корабля, а всё вокруг заливало призрачное сияние Сохо и Рохо. Отвесный борт корабля разрывали тёмные провалы. Миту выбрал провал побольше, нырнул к нему и вплыл внутрь. Здесь было совсем темно, только угадывалось за спиной пятно входа. Миту достал нож и рукояткой постучал по ближней стенке. Банг! Банг! Так не звучит ни коралл, ни камень, его окружал металл...

– Достаточно, – ворвался в сознание чужой голос.

Миту очнулся. Фармацевт сидел рядом с ним и задумчиво теребил подбородок. Рядом в кресле клевал носом Сновидец. Обнаружив, что Миту пришёл в себя, встрепенулся, сел почти прямо:

– Это очень интересно, – сказал он. – Ты не врал, Голубь.

Потом глаза Сновидца снова закрылись, он расслабился и захрапел.

– Мы теперь твои лучшие друзья, – тихо произнёс Фармацевт. – Я помогу тебе видеть сны, а Сновидец их запомнит.

– Я не врал, – сказал Миту. – Вы зря сомневались.

– Мы всегда сомневаемся, – оскалился Фармацевт. – Это не со зла, поверь. Алонкеи тоже умеют играть снами.

***

Удар. Блок. Поворот.

Удар. Прыжок. Перекат.

Трижа, с которым Тина работала в паре, старался изо всех сил, но куда ему за ней угнаться! За несколько месяцев Тина обогнала его в росте почти на три пальца и легко доставала с расстояния. Трижа пыхтел, кусал губы, но ничего не мог поделать с долговязой Тиной. На щеке остался след пятерни, а ухо распухло от оплеухи. Фа Лой запретил им бить кулаками, но получать от девчонки раскрытой ладошкой ещё обиднее.

Трижа злился, а Тина хихикала. Это её подвело. Она расслабилась, отвлеклась и пропустила атаку. Трижа схитрил: упав на одно колено, он бросился Тине в ноги. Тина ойкнула, взмахнула руками и через миг лежала на спине, а Трижа сидел верхом и прижимал её руки к земле.

– Всё, я победил! – гордо сказал он. – Сдавайся.

– Ага, сейчас... – прошипела Тина и выгнулась, чтобы сбросить мальчишку. Трижа пригнулся, стараясь удержаться сверху, но вдруг быстро встал и отошёл в сторону. Теперь красными были обе его щеки; покраснела даже шея и кончик носа.

– У неё грудь, – шепнул он Кусу. – Мягкая...

– Стесняешься? Ха-ха! Эй, парни, у Тинки грудь растёт, а Трижа стесняется! – засмеялся Кус, а Трижа покраснел ещё больше и попятился.

– Хоп! – скомандовал Фа Лой и хлопнул ладонью о бедро. – Закончили бой, сели, дышим.

Питомцы послушно разошлись, заняли места на тростниковых матах. Трижа, всё ещё пунцовый, сел подальше от Тины, зато Кус, наоборот, расположился почти вплотную к девочке.

– Сегодня важный день, – Фа Лой остановился, внимательно посмотрел на учеников. – Вас привезли сюда три года назад, и вы были самыми младшими. Сегодня или через несколько дней, если погода испортится, вы станете средними. Кто может сказать почему?

– Я, Фа Лой!

– Говори, Купа.

Купа, невысокий, но плотный мальчик, встал, торжествующе оглядел остальных.

– Привезут малявок, – сказал он. – Семилеток.

– Правильно, Купа, садись.

Фа Лой с затаённой гордостью окинул взглядом подопечных. За три года они не только выросли, но и многому научились. Научились, несмотря на сопротивление и непонимание. В свои десять лет они только выглядят детьми, каждый из них стал бойцом. Взрослый алонкей и сейчас легко справится с любым из них, если будет готов, а какой взрослый будет ждать подвоха от ребятишек, особенно от Тины? Плохо, что приходится учить войне детей, но не он это начал и не ему об этом задумываться.

– Да, – сказал Фа Лой, – привезут семилеток, а старшие, которым сейчас шестнадцать, уплывут. Они узнали всё, что мы смогли им дать. Итак, старшие покинут остров, средние станут старшими, а вы – средними. Нам с Ломмом и Тураем предстоит много дел, поэтому на сегодня занятия кончились.

Ученики радостно завозились.

– Вопросы?

Встал Кус.

– У меня, Фа Лой!

Старик вздохнул. Кус беспокоил. Он не хотел учиться, он хотел только убивать.

– Говори.

– Мы станем средними, – начал Кус. – Нас станут учить настоящему бою?

– Разве я не учу вас настоящему бою? – удивился Фа Лой.

– Учишь, – насупился Кус. – А ещё ты учишь счёту и письму. Зачем мне уметь писать? Разве это поможет убивать демонов с моря?

– Сядь, Кус, – сказал Фа Лой.

– Но ты обещал...

– Сядь!

Фа Лой прошёлся вдоль матов, на каждом из которых сидел ученик, вдоль восьми пар глаз, которые следили за ним и ждали ответа. Да... Мальчик оказался сложнее, чем он думал. Как объяснить, что для борьбы одного умения убивать мало? Они все думают об этом, понял вдруг Фа Лой. Они все задают себе этот вопрос.

– Ты защищаешь остров, – Фа Лой остановился напротив Куса, упёрся палкой мальчику в грудь. – Вас всего тринадцать человек, у каждого арбалет и по два болта.

– Почему так мало? – возмутился Кус.

– Так получилось, – ответил Фа Лой. – В пожаре сгорела хижина, где вы хранили припасы, алонкеи унесли с собой трупы, в которых остались болты. И вот... – Он помолчал, собираясь с мыслями, – с моря приближаются три лодки с алонкеями. В каждой по десять бойцов. Не доходя до берега, две лодки сворачивают к дальнему мысу, а там – ваши женщины и дети.

– Нам не хватит стрел! – сжал кулаки Кус.

– Почему?

– Не хватит! – зло повторил Кус. – Ты дал мне мало оружия! Я посчитал... – Он осекся. – Я... посчитал.

– Вот для чего нужен счёт, – ворчливо проговорил Фа Лой. – Завтра расскажешь, для чего тебе уметь писать и читать. Отдыхайте!

Обычно после занятий Тина отправлялась к океану, но сегодня побежала домой, к матери. Во время боя, когда Трижа так нечестно её победил, она ощутила не только злость и досаду. Было... приятно? Лежать на спине и чувствовать боками горячие мальчишеские ноги, смотреть в глаза и видеть, как он смущается. Да и потом тоже...

– Тинка! – засопел сзади Кус. – Подожди.

– Чего тебе? – Девочка прибавила шагу.

– Дай потрогать, ну, там?

– Чего?! – Тина врезала Кусу локтем в бок. – Иди отсюда, дурак!

Кус охнул и остановился.

– Сама ты... дура, – проговорил он. – Для чего ты ещё нужна, дылда. А я сын вождя!

Тина возмущённо фыркнула. Кус, губастый и слюнявый, был ей противен. Чего он вообще думает?

– Не подходи ко мне! Плохо будет! – крикнула она и припустила быстрее.

Мама возилась за домом. Тина подбежала, уткнулась в материнские колени.

– Мама!

– Что такое, маленькая моя? – всполошилась мать. – Кто тебя обидел?

У Тины защипало глаза.

– Никто не обидел, это я обидела... – всхлипнула она.

– Тогда почему ты плачешь?

– Не знаю, – Тина прижалась крепче. С мамой было уютно и безопасно, и от неё не пахло вином. – Так, наверное... Мальчишки говорят, у меня грудь растёт...

– Ой ты, маленькая моя! – Мама прижала Тину к себе, голос её задрожал. – Ты растёшь, и грудь растёт. Ты не маленькая уже.

– Как это, – вдыхая родной запах, удивилась Тина, – сначала маленькая, и сразу не маленькая?

– Для меня ты всегда будешь маленькая и любимая, даже когда вырастешь совсем большой и когда у тебя родятся свои детки.

– И когда состарюсь? – не поверила Тина.

– Конечно.

– А ты не умрёшь?

– Обещаю, – сказала мама, – я не буду торопиться. – Погладила дочку по голове и лукаво спросила: – Мальчишки за тобой не подглядывают ещё?

– Не зна-аю, – округлив глаза, протянула Тина.

– Значит, будут, – уверенно сказала мама. – Ты им спуску не давай, гони. А то вообразят невесть что. И запомни. Ты растёшь и меняешься, с тобой разные вещи будут происходить. Если что заметишь, сразу мне рассказывай.

– А что будет?

– Разное. – Мама наклонилась к дочке и что-то тихо зашептала ей на ухо.

– Как это? – испугалась Тина. – Это больно?..

– Иногда, – сказала мама. – Ты только не бойся и сразу иди ко мне. А сейчас беги. Что сказал дедушка Фа Лой? Отдыхать. Вот и отдыхай, а у меня дела.

Тина чмокнула маму в нос и убежала, а та ещё долго сидела и незаметно, без слёз, плакала.

При ясном небе Тина старалась купаться перед закатом, когда игра света и теней расцвечивали дно, как волшебный сад. Он любила повиснуть, раскинув руки и ноги, и смотреть сверху вниз, смотреть, пока хватало воздуха. Вот рак тащит на спине витую раковину; таких раков жило у побережья множество, от мельчайших, с ноготь, и до огромных, чуть не с кулак. Вот колышутся длинные плети синих водорослей, из которых Фа Лой варит лекарство от живота, а вот проплыла длинная рыба-змея, про которую никогда не скажешь, какого она цвета, потому что рыба-змея и сама не решила, вот и меняется каждый миг. То она зелёная, то красная, а то серая в крапинку, почти как галечное дно.

Захотелось вдохнуть. Тина перевернулась и встала на ноги, глотнула воздуха – и увидела сидящего на валуне Куса.

– Не смей подсматривать! – крикнула она.

– Ха! – гордо сказал Кус. – Я сын вождя, смотрю, на кого хочу.

– Зато я не хочу! – разозлилась Тина.

– За кем же мне подсматривать? – засмеялся Кус. – Не за твоей же мамашей. Она старуха, зачем мне смотреть на старуху, когда есть ты?

Тина, не слушая нахальную болтовню, нырнула и нащупала на дне хорошую, ухватистую гальку.

– ...вырасту, то возьму тебя в жёны, – заливался Кус. – Я сын вождя, могу выбирать.

– Уходи сейчас же! – потребовала Тина. – Не то плохо тебе будет.

– Ха-ха-ха! – Кус так развеселился, что чуть не слетел с валуна в воду. – Зачем мне уходить?

– Затем!

Галька, пущенная умелой рукой, попала Кусу в лоб. Он охнул и свалился в волны. Поднялся, отплёвываясь и показывая Тине кулак.

– Дура! Дылда бешеная!

– Ещё хочешь? Будешь лезть, яйки оторву!

Тина подкинула в руке следующую гальку.

Лезть в драку Кус не решился. Глупо драться с девчонкой, тем более голой. Узнает кто, позора не оберёшься. Он ещё раз погрозил Тине кулаком, вылез из воды и, не оглядываясь, пошёл в гору. Тина не стала ждать, пока он уйдёт, вышла из воды, надела рубаху и штаны. Плевать на сына вождя, пусть только полезет.

Наверху, над обрывом, в колючих кустах возле тропинки сидел угрюмый Трижа. Под глазом у него наливался кровью большой синяк.

– Я, это, – сказал он, пряча глаза, – хотел его не пустить. А он вот, – Трижа показал на синяк. – Кус сильнее.

– Сам, наверное, посмотреть хотел? – язвительно спросила Тина.

– Нет, ты что, я... – начал Трижа.

Тина молча пошла по тропинке к лагерю. Передёрнула плечами от Трижева взгляда в спину, но не оглянулась.

***

Жизнь уния Махи Ташады клонилась к закату. Годы приучили его к осторожности и неторопливости. Махи Ташада, как всякий старик, не любил сюрпризов. У любой неожиданности, даже самой приятной, всегда две стороны, и белое запросто может обернуться чёрным. Именно поэтому он не практиковал внезапных проверок. Махи сосредоточены на деле и уже хотя бы по этой причине рассеянны. Поэтому от внезапности нет никакой пользы. Хороший результат требует тщательной подготовки.

О грядущем визите уния Хельчагу знал заранее. Он имел довольно времени, чтобы сделать всё как надо, но всё равно нервничал. Город учёных, который он строил, был готов лишь наполовину. Учёные тоже люди, им нужно отдыхать, но для этого не хватало множества излишеств, без которых можно обойтись, но которые делают жизнь веселее. Плавучий театр, горячие бани в островных пещерах, харчевни для рабочих из островитян и алонкеев Круга Кости, дом свиданий, в конце концов, – до всего этого ещё не дошли руки.

Однако Хельчагу, как и уний, тоже не любил торопливости. Дела следует делать быстро, но аккуратно, иначе можно натворить такого, что над тобой будут хохотать не только островитяне, но даже их козы. Ему и так есть что показать из того, что не вошло в ежемесячные отчёты...

На рассвете урочного дня в каюту Хельчагу вбежал матрос-вестовой.

– Паруса, осиянный фэй!

Десять минут спустя Хельчагу был на палубе, где его уже ждал Махи Рунова. Со стороны солнца шли два кракена. Ещё через час они приблизились к Талау. Один бросил якорь в отдалении от границы плавучего города, второй встал с фойлой борт к борту. Им управлял большой мастер: удара не последовало, и фойла даже не шелохнулась. Палуба кракена возвышалась над фойлой локтей на двадцать. Солнце светило сквозь паруса, било в глаза, и Хельчагу не заметил, когда палубы коснулись сходни.

Раздался стук каблуков. Дюжина человек сбежала по сходням и встала в два ряда. На запястьях огнём горели стальные браслеты. Хельчагу удивился: брать с собой столько охраны не в обычае Махи Ташады. Значит, он не один...

На сходню ступили ещё два человека. Старый уний шёл чуть позади, впереди же... Хельчагу встал на одно колено и склонил голову.

– Приветствую в Талау... – начал Хельчагу.

– Мой фэй, – негромко подсказал уний Ташада.

– ...Мой фэй, – закончил Хельчагу.

– Встань, радис Хельчагу, – сказал Нулл. – Мы встречались уже, но ты казался мне старше. Представь своего человека.

– Радис Рунова, мой фэй, – сказал Хельчагу. – На нём наука плавучего города Талау.

– Рад служить, мой фэй, – сдавленно произнёс Рунова.

– Ты ещё моложе, Рунова, – усмехнулся Нулл. – Это странно. Я всегда представлял учёных такими, как уважаемый Ташада. Седые мудрецы в тёмных кельях.

– Кхм... я... – начал было Рунова.

– Не обращай внимания, радис, – остановил его Нулл. – Это шутка.

Он посмотрел на Хельчагу:

– Покажи свой город, радис. Хочу знать, на что мы истратили столько золота.

– Да, мой фэй!

От волнения пересохло горло, словно не разменял он пятый десяток и не знал Нулла лично. Как юный чиновник на первой аудиенции. Хельчагу откашлялся. Всё верно, он впервые строит город и впервые представляет его Нуллу.

– За моей спиной, благородные фэи, – начал он, – лежит Великий корабль предков. Он лежит здесь тысячи лет, и тысячи лет туземцы считали это место простой отмелью и ловили на палубе Великого корабля тайпангов.

– Это вкусно, – заметил Нулл.

– Мой фэй прав! – коротко поклонился Хельчагу. – Эта тварь столь же вкусна, сколь и безобразна на вид и на ощупь. Интересно, что тайпанги водятся везде, даже в окрестностях Риномоса, но...

– Но? – подбодрил его Нулл.

– Они и близко не так вкусны, как здешние, – объяснил Хельчагу. – Удивительно. Не так ли, мой фэй?

Нулл ободряюще улыбнулся.

– Здесь море как море, – продолжил Хельчагу. – Обычные острова, обычные скалы, ничем не примечательная вода. Простите, – он достал маленькую фляжку, сделал несколько глотков. – Потом люди Ваки И-Лато привезли кусок обшивки. Так мы нашли Великий корабль предков, мой фэй.

– А тайпанги? – спросил Нулл. – При чём здесь они?

– Позвольте, мой фэй? –

Рунова сделал шаг вперёд.

– Конечно, радис.

– Великий корабль предков особенным образом влияет на живые существа, – заговорил Рунова. – Частицы металла, покрытие палубы, множество веществ, необычных для моря. Они веками попадали в морскую воду и изменили тайпангов. Скорее всего, это «Гнев Номоса». Простите, мой фэй, – он смутился, – «Гнев Номоса» – это...

– Не надо объяснять, – остановил его Нулл. – Я не всегда был Нуллом и знаю, как действует «Гнев Номоса» на животных и людей.

– Да, мой фэй! – обрадовался Рунова. – Тайпанги – странные твари. Им не страшно то, что убивает других.

– Да, – согласился Нулл. – Однако о тайпангах мы поговорим потом. Сейчас меня интересует город.

– Да, мой фэй, – сказал Хельчагу. – Сейчас здесь живут и работают семь сотен Махи. Вместе с рабочими, матросами и обслугой из Кости и островитян город населяют почти четыре тысячи человек.

– Целая флотилия... – задумчиво проговорил Нулл.

– Да, мой фэй, – Хельчагу широко развёл руки, словно пытаясь обнять весь город разом. – Я надеюсь, что когда-нибудь Талау превзойдёт блеском Ачтаплис! Рядом с Великим кораблём расположено множество необитаемых островков. Я срою их и построю плавучие дворцы, театры и присутствия. Я уже начал делать это, я...

– Не увлекайся, Хельчагу, – сказал Нулл. – Ты хочешь затмить мою резиденцию?

– Что вы, мой фэй!.. – Хельчагу побледнел. – Я вовсе не думал...

– Дело не в этом! – резко сказал Нулл. – Я не против новых городов, и я не против их блеска, но... впереди опасные времена.

– Простите, мой фэй, – сказал Хельчагу, – я не знал.

– Ты и не должен знать. – Нулл взял себя в руки и снова говорил ровно и доброжелательно. – Я доволен твоей работой, ты создал для Махи все условия. Но что они подняли со дна моря? Новые знания – это хорошо, для будущего, а сейчас меня интересует оружие. Вы дадите мне новое оружие, радисы?

Вперёд снова выступил Махи Рунова:

– Прошу благородных фэев следовать за мной. Это не для всеобщих глаз – то, что мы можем дать сейчас.

...Кракен словно вымер. Команда попряталась, не смея мешать трапезе Нулла. Кроме него за столом присутствовали уний Ташада, а также Хельчагу и Рунова. Нулл молчал, рассеянно кроша в пальцах лепёшку с чесночником, Ташада прихлёбывал легчайшее вино. Хельчагу резал мясо, макал его в драгоценный соус из красного тайпанга и медленно жевал, не чувствуя вкуса. Повар Нулла превзошёл сам себя, Хельчагу это понимал, ведь он не первый раз сидел за столом Нулла. Однако происходило что-то очень серьёзное, и он при всём желании не мог бездумно наслаждаться яствами. Рунова, который ещё недавно не мог и помыслить о таком обеде, так и не притронулся к пище и только пил воду из тонкого стакана.

– Я доволен, – сказал наконец Нулл. – Я ожидал большего, но я всё равно доволен. Наш молодой радис, – он мимолётно улыбнулся Рунове, – достоин награды. Подумай об этом, Ташада.

– Да, мой фэй, – сказал уний.

– Вспомни ещё о том, что ты стар, – продолжил Нулл.

– Об этом трудно забыть, – промолвил Ташада.

– Никто не вечен, – подтвердил Нулл. – Всему приходит конец, и красный сахар не всесилен.

– Да, мой фэй, – снова согласился уний.

– Тебе пора на покой, Ташада, – сказал Нулл. – Ты уже подобрал себе преемника?

– Уния избирает совет радисов, – Ташада отставил вино. – Тебе ли не знать, мой фэй?

– И к тебе не прислушаются? – прищурился Нулл. – Не верю, Ташада.

– Правильно не веришь, мой фэй. Ко мне прислушаются. К чему эти загадки? Твои гости не знают, что думать.

– Ты прав, – Нулл налил вина, пристально посмотрел на Хельчагу. – Боюсь, у тебя не выйдет достроить свой город, радис Хельчагу. Сдавай дела Рунове и готовься возглавить Железо. Если совет радисов не послушает Ташаду, то он послушает меня...

Глава 9. Это любовь?

Придёт время, мальчики подрастут и не смогут думать ни о чём, кроме женщин. Не пропусти этот день. Займи питомца чем угодно, лиши его времени и сил, сделай для этого всё. Пусть он ругает тебя, жизнь, учёбу, мир вокруг, но только забудет про женщин. Женщина лишает разума даже взрослого мужчину, что уж говорить о питомцах! Если не хочешь потерять бойца, никогда не оставляй питомца с женщиной наедине. Они возьмут своё, когда вырастут, но пусть это будет потом.

Орден Механиков. Наставление для Наставников, Том 2, статья 36. Отрывок

К тринадцати годам Трижа догнал Тину в росте и даже обогнал на полголовы. Тина сначала расстроилась, но мать только засмеялась в ответ на её жалобы:

– Глупенькая, разве рост важен?

– Твоя сила в твоей слабости, – покачал головой на тот же вопрос Фа Лой. – Кто станет ждать опасности от хрупкой девушки? Мужчины привыкли к своей силе и всех вокруг измеряют шириной плеч и мощью рук. В девушках, особенно миленьких, а ты будешь очень хороша, это видно и сейчас, им трудно увидеть врага. Они хотят защищать таких, как ты, и быть к ним ближе. Вот тут-то… – Он улыбнулся и замолчал, ожидая продолжения от Тины.

– Их надо хватать за яйки? – с надеждой спросила Тина.

– Да, – ответил Фа Лой. – Только не увлекайся и не хватай слишком крепко.

– Почему?

– Можешь не удержать, – непонятно объяснил Фа Лой и отослал её прочь.

К тринадцати годам Трижа обогнал Тину в росте, но смущался рядом с ней и молчал. В учебном бою опасался крепко ухватить или как следует уронить на землю. Случайно коснувшись, краснел и отдёргивал руку. Фа Лой сначала увещевал и объяснял, затем ругался, а потом махнул рукой и перестал ставить Трижу к Тине в пару. Это значило, что всё чаще её соперником выступал Кус, который не стеснялся ничего и был только рад потрогать где придётся или прижать. Тина злилась, тогда Кус довольно гоготал, а Трижа смущался ещё больше…

К тринадцати годам Трижа обогнал Тину в росте, но всё равно смотрел на неё снизу вверх.

Однажды в свободный день, а свободные дни Фа Лой объявлял всё реже, Трижа подошёл к ней и сказал, пряча глаза и руки:

– Хочешь печёных раков? Я место нашёл… их там много. Сходим?

В животе у Тины родился и лопнул прохладный пузырь. Юноша не приглашает девушку «сходить» куда-то просто так. Да, других девушек на острове не было, но мать много рассказывала ей о жизни на родине. О том, как её добивался Бузой, о том, как она познакомилась с отцом, и о том, чем могут закончиться прогулки наедине. Тине стало страшно, но и интересно. Она тоже смутилась, ведь её никто никуда не приглашал раньше, дурак Кус не в счёт, но и загорелась. Внимание Трижи льстило. Почему ей не пойти с Трижей? Подняться, как мать с отцом, на самую высокую гору и увидеть рассвет над морем, а потом... что угодно, только не так, как у матери с Ломмом и Тураем.

Так она думала и рассуждала, потом внутренний демон, вредный и ехидный, словно дёрнул её за язык:

– Они там так и ползают печёные? Такие же красные, как ты?

Трижа покраснел ещё больше, хотя, казалось, больше некуда.

– Нет, – выдавил он. – Они зелёные, в ручье. Я думал… мы наловим… вместе наловим раков… потом будем их печь на костре. Ты не хочешь?.. Я пойду, да…

Он повернулся и, повесив голову, отправился к большому дому. Какая же она дура! Тина испугалась: сейчас он уйдёт и больше не предложит сходить вместе за раками, и что ей тогда делать?

– Стой! – крикнула она. – Пойдём, конечно, пойдём. Прямо сейчас?

Трижа обернулся. На лице его возникла несмелая улыбка.

– Сейчас. Я только захвачу кое-чего. Это недолго.

– Я могу взять травок для раков, – сказала Тина. – У матери на огороде есть.

– У меня всё готово, – замахал руками Трижа, – я умею готовить раков, я учился, давно, ещё когда… – он говорил всё тише и тише, а потом совсем замолчал.

– Хорошо, – сказала Тина. – Где это?

– Там, – махнул рукой Трижа, – в лесу за Острым Камнем.

– Тогда я буду ждать тебя на тропинке у входа в лес, – заявила Тина. Трижа кивнул и побежал к большому дому. Он так торопился, так смешно подпрыгивал, что Тина не удержалась и хихикнула. Потом повернулась и припустила к лесу. Конечно, можно было подождать и здесь, в посёлке, но не хотелось попадаться на глаза Кусу. Только сына вождя ей не хватало!

Острым Камнем называли скалу, распоровшую лес примерно в часе ходьбы от посёлка. Как и все остальные питомцы, Тина не раз забиралась на её вершину. С неё был виден лес и только лес, и лишь в одном месте, на закате, синел краешек океана. Зато Острый Камень служил лучшим указателем для дальних и не очень походов: если увидишь Камень, то легко доберёшься до посёлка. Неудивительно, что у Камня пересекались малые и большие тропки. Отсюда взрослые уходили на охоту, в окрестностях Камня мать собирала травы для снадобий, и уж конечно, питомцы излазили и исследовали всё вокруг.

Оказывается, не всё. Трижа, например, нашёл где-то рядом раков.

– Вот и я! – радостно выкрикнул Трижа. Занятая мыслями, Тина не заметила его появления, впрочем, и не могла. Трижа прятался и крался лучше их всех, и сам Фа Лой приводил его умения в пример остальным. – Я так рад, что ты меня ждёшь...

– Я обещала, что приду, – сказала Тина. – Как я... могла... не прийти?

Начав громко и уверенно, договаривала уже вполголоса, чуть не шёпотом, как будто в кустах прятался тот, кто мог подслушать.

– Тогда пойдём, – улыбнулся Трижа. – Тут недалеко, увидишь где, в жизни не поверишь, что там могут водиться раки!

Он быстро пошёл вглубь леса. Потом оглянулся и поманил Тину рукой.

Вот ведь какой! Тина недоверчиво посмотрела в спину парню. Трижа в лесу, за Острым Камнем, оказался совсем не тем Трижей, к которому она привыкла в посёлке. Тихий и молчаливый там, здесь он стал уверенным, громким и даже держался иначе, будто прибавил в росте несколько пальцев и повзрослел.

– Я к лесу привык, – оживлённо заговорил Трижа. – Дома только спал. Если не рыбу на мысу ловил, то по лесу бродил. Леса у нас густые... были, – он замолчал и неожиданно шмыгнул носом, – пока алонкеи не сожгли. Не знаю, какие сейчас.

– Выросли, наверное, – сказала Тина. – Шесть лет прошло.

– Ага, – согласился Трижа. – Шесть лет. Смотри!

– Куда?

Лес как лес. Папоротник по пояс, кривые пальмы, трава-пятипалка, названная так оттого, что листья походили на растопыренную пятерню, путаница лиан, молодой бамбук. Грязный лес, замусоренный прошлогодней листвой и трухлявыми брёвнами.

– Никогда и не подумаешь, да? – усмехнулся Трижа. – Давай за мной.

Он нагнулся и нырнул в переплетение ветвей. Тина устремилась за ним... Сверху на голову посыпались прелые листья, блеснула вода сквозь паучью сеть. Тина дёрнулась в сторону, запнулась за упавший ствол бамбука, извернулась, стараясь не упасть... Нога поехала на замшелом бугре, и Тина непременно села бы в лужу, но на пути оказался Трижа. На миг они прижались друг к другу: глаза в глаза, грудь к груди.

Трижа был горячий, а руки крепкие, и от него пахло чуть кисло, но странно приятно.

– Ага, – чувствуя, как краска заливает лицо, и упираясь ладонью в его грудь, пробормотала Тина, – никогда и не подумаешь... Пусти.

– Ага, – сказал Трижа, разжимая объятья. В его глазах мгновенная радость сменилась досадой. – Не подумаешь. Немного осталось...

Колючие плети и побеги внезапно раздались в стороны, и Тина с Трижей вывалились к воде. Крохотное, шагов десять от одного каменистого берега до другого, озерцо по краю заросло остролистой травой, на зеркале воды лежали кувшинки и сухие листья. С дальнего края трава была гуще и жирнее, там журчал ручей. Ближний берег раскрошился, распался на множество каменных пластин; щели и трещины впитывали озёрную воду как губка. Наверняка в сотне-другой шагов отсюда бил родник.

– Вот они, смотри.

Трижа отошёл чуть в сторону и теперь манил Тину к себе. Она села рядом, тронула прозрачную воду ногой.

– Холодная!..

– Ерунда! – сказал Трижа. – Пусть, зато они – вот!

Раки прятались среди камней и коряг, но Тина всё равно быстро насчитала одного, другого, третьего... Большие и зелёные, они пятились с места на место, двигали клешнями, шевелили стебельками глаз. На воду лёг солнечный блик, Тина защитила глаза ладонью-козырьком. Четвёртый, пятый, а вон у зубчатого обломка сразу два!..

– Мы не станем есть всех, правда? – с надеждой спросил Трижа. – Возьмём немного, и хватит?

– Хватит, – откликнулась Тина. – А где ты их собрался варить?

– Всё с собой, – потряс Трижа заплечным мешком, – и котёл, и растопка! Разводи огонь, а я пока достану...

Он скинул рубаху, закатал штаны и полез в воду. Скоро он стучал зубами от холода, зато в котелке бурлил кипяток с приправами. Один за другим в него отправились шевелящиеся зелёные раки, чтобы тотчас стать красными и мёртвыми.

Потом Тина и Трижа ломали руками панцири, втягивали, обжигаясь, невероятно вкусное мясо. Раки кончились быстро, и Тина пожалела, что Трижа поймал их так мало. Казалось бы, ела и ела! Овощная похлёбка с кашей – вот был их обычный рацион. Иногда в кашу добавляли мясо. Это случалось, когда резали кабанчиков, а кабанчиков резали нечасто...

– Понравилось? – спросил Трижа напряжённым голосом.

– Да, очень...

Тина встретилась с ним глазами и запнулась. Раньше никто не смотрел на неё так. Подглядывали, рассматривали при случае жадно, но никогда ещё на неё не смотрели так восхищённо и откровенно.

– Вкусные... были... раки... – выдавила она, чувствуя, как начинают гореть уши и как холодеет в животе, словно и не ела она горячих, только-только вынутых из кипятка раков.

– Ещё... потом... поймаю... – всё так же напряжённо проговорил Трижа.

Их руки встретились, и Тина дёрнулась, будто коснулась слепой крот-рыбы, которая водилась в болотах и выползала на сушу росистыми ночами. От пальцев побежали вверх щекотные муравьи; по запястьям, предплечьям, чтобы с плеч спуститься на грудь и живот.

– Ты такая красивая, – прошептал Трижа. – Ты мне очень нравишься...

Он протянул руку и коснулся Тининой щеки, потом качнулся к ней весь. Тина зажмурилась и потянулась к Триже губами. Интересно, это больно? Почему мать, когда приходят Ломм и Турай, то стонет, то кричит...

– Давай, Трижка, вали её! – раздался за спиной глумливый голос Куса. – Чего жуёшь сопли?

– Он тут зачем?! – Тина задохнулась от возмущения. – Ты специально? Вы с ним сговорились?

Она оттолкнула Трижу, вскочила на ноги. Кус сидел сзади, в двух шагах, скрытый зарослями пятипалки.

– Ты! – с ненавистью бросила в лицо Кусу. – Не попадайся!

– Ха-ха-ха! – гоготнул Кус. – Шалавина дочь такая недотрога!

– Ненавижу!

Тина что было сил ударила сына вождя в грудь, отчего тот, не прекращая смеяться, завалился на спину, и побежала прочь. Она бежала, не разбирая пути, цепляясь за корни, отбивая пятки о предательские камни, собирая лицом и грудью паутину всех окрестных пауков. Издевательский Кусов смех звучал в её ушах, и душили слёзы...

– Кто начал первым?

Ледяной тон Фа Лоя не предвещал ничего хорошего. Он говорил тихо, почти неслышно, но лучше бы он кричал. Никогда ещё Тина не видела старика столь расстроенным и злым одновременно.

Вместе с прочими питомцами она стояла в ряд перед большим домом, а посредине площадки для единоборств замерли Трижа и Кус. Из носа у Трижи сочилась кровь, он часто втягивал воздух и сглатывал. Кус светил заплывшим глазом и баюкал левую руку.

– Молчите... – Фа Лой с шумом выдохнул. – Какие вы ещё глупые! Я рассчитывал воспитать бойцов, а вы – дурные мальчишки, которым место только на кухне! Из-за чего дрались?

Трижа потупился, Кус угрюмо зыркал здоровым глазом.

– Можете не говорить, – усмехнулся Фа Лой. – Из-за девчонки дрались, из-за неё. – И он безошибочно указал палкой за спину, на Тину. – Дурачки. Вы бойцы, каждый уже сейчас не уступит взрослому. Только в голове, – он вздохнул, – мальчишество. Найдёте ещё девиц на свою голову, они любят героев. Если доживёте.

Он замолчал, вгляделся в мальчишек.

Кус, конечно, пропустил все его слова мимо ушей. Сын вождя, одно слово. Чтобы убивать, согласен учиться убивать, но и всё на этом. Ничего-то ему в голову не вобьёшь, хоть увещевай, хоть бей! Второй, наоборот, каждое слово ловит жадно, но и он не послушает, по-своему сделает. Где появилась женщина, всё становится та-ак запутанно и сложно. Не ошибся ли он тогда, тринадцать лет назад? Не проще ли было запретить Ломму стрелять?

– Вы наказаны, – сказал Фа Лой. – Все. Ты, – он ткнул палкой в грудь Куса, – всю неделю дежуришь в свинарне, с завтрашнего дня. Легко тебе не будет.

– Я сын вождя!.. – пискнул Кус.

– Ломм проследит, чтобы ты не ленился. И хватит, – Фа Лой повысил голос, – иначе твоя месть закончится не начавшись. Ты понял?

– Да, Фа Лой, – буркнул Кус.

– На тебе, – старик повернулся к Триже, – огород. Всю неделю. Тебе будет не до мыслей или желаний, Турай за этим проследит.

– Да, Фа Лой, – не поднимая головы, ответил Трижа. Маленький упрямец...

– Тебе же, – Фа Лой подошёл к Тине, жёсткими пальцами схватил её за подбородок, развернул к себе, – всю неделю после занятий сидеть дома. Разрешаю сидеть на скамейке.

– Да, Фа Лой, – сглотнула Тина слёзы обиды. Она-то ни в чём не виновата, за что он её наказывает? Проклятый старик, раздери его незримые демоны. Он и сейчас сильнее, а ещё палка!.. Но... как же море?

Потянулись дни. На занятиях Трижа смотрел на неё виновато, Тина старалась не обращать внимания. Кус, конечно, придурок, ну а что взять с сына вождя? Не то Трижа. Он к тому же предатель. Никогда больше она не заговорит с предателем, и уж конечно, не пойдёт с ним в лес.

Дома нападала скука. До прихода матери Тина не находила себе ни занятия, ни места, да и потом: что делать в бамбуковой хижине восемь на восемь шагов величиной? Драить раз за разом до блеска горшок для супа? Подметать и так чистый пол? Ворошить травы, которые мать разложила сушиться? Что? Потом приходила мать и становилось легче. С нею можно было поговорить о простых и понятных вещах: как варить похлёбку, как готовить земляные клубни, чтобы не остались сырыми, но и не подгорели, как на скорую руку залатать прореху в штанах, чтобы не разлезлись на первом же шаге, и о множестве других вещей. Удивительно, но на самые сложные, как казалось Тине, вопросы мать находила простые и даже скучные ответы. Сама жизнь казалась простой и понятной, и оттого немного неинтересной, но устроенной правильно и справедливо.

– Жизнь такая обычная вещь, дочура, – говорила она, садясь рядом и обнимая Тину за плечи, – и только одно её портит.

– Морские? – спрашивала Тина, зная ответ.

– Морские, – кивала мать. – Они убили твоего отца. Обещали вылечить, а вместо этого скормили его червям! Ненавижу Морских! Не верь Морским, дочура, не верь! Они умеют казаться почти людьми, умеют улыбаться и шутить, учтиво разговаривать и делать вид, что хотят тебе добра. На самом деле они не люди, они Морские. Они хуже незримых демонов, те хотя бы не притворяются людьми!

Говоря о Морских, мать преображалась. Она переставала быть ласковой и домашней. Глаза загорались, она размахивала руками, как Ломм мясницким ножом. Казалось, попадись ей Морской, разорвёт голыми руками! В эти минуты Тина, выросшая на острове и не видевшая ничего, кроме острова, и для которой мир за пределами острова оставался сказкой, начинала верить, что они действительно, как говорила мать, приплыли сюда издалека. Что их лодку чуть не перевернула акула. Что их в самом деле спас сказочный Золотой тайпанг и что потом на них охотилась дикая кошка, которую убил Ломм.

Дикие кошки на острове водились, Ломм показывал в лесу следы и клочки рыжей шерсти. Близко к жилью кошки не подходили, людей боялись. Куда уж им охотиться! На прямой вопрос Ломм рассмеялся: «Вы живы и вы здесь, остальное не важно!».

Два вечера прошли без происшествий, на третий вечер мать задержалась. Она опаздывала и раньше, и Тина не волновалась, но сегодня всё было иначе. То ли заходящее солнце особенно зло било в глаза сквозь разрывы туч, то ли тени, протянувшиеся от кустов и деревьев, выглядели слишком чёрными и зловещими, но Тина испугалась. Она вдруг решила, что мать уже не вернётся и что случилось что-то ужасное. Большой дом показался вымершим, безжизненным. Откуда-то прилетели запахи плесени и гнили.

Все пропали, она осталась одна! Замолкли птицы, потом стих ветер, и только чёрные тучи приближались в полной тишине. Они накрыли полнеба, скрыли солнце, – и окружающий мир посерел…

А следом в голове у Тины зазвучала предвестница боли, редкая, далёкая и глухая барабанная дробь…

– Мама!.. – всхлипнула Тина.

До океана всего тысяча шагов, в другой день Тина не задумываясь кинулась бы к берегу, но непослушные ноги словно приклеились к пыльному пятачку возле входа в хижину. Шесть лет уроков Фа Лоя забылись в один миг. Тина на равных билась с любым сверстником. За счёт увёртливости и сообразительности могла выстоять минуту или две против старшего, но сейчас не могла решить: что делать?

Бежать к воде? Надвигающаяся гроза внушала ужас.

Спрятаться в доме, забиться в дальний угол и не дышать? Непроницаемая тьма за занавеской лишала сил…

Дробь приблизилась и превратилась в камнепад. Целые скалы сшибались, рассыпались валунами; валуны летели в разные стороны и почему-то вверх, и колотили, колотили, колотили в череп изнутри. Скоро он треснет, и наступит покой... Скорее бы!

Сквозь грохот и цветные всполохи перед глазами пробился тихий голос:

– …на! …Тина!..

Тина. Это её имя. Её зовут Тина, и её зовут, и, значит, мир не опустел? В нём кто-то остался, уцелел в каменном урагане?

Тина заставила себя открыть глаза и увидела Трижу. Только его лицо, одно лицо и больше ничего. Губы шевелились, и сквозь грохот и вой пробилось:

– Тебе плохо? Что я могу сделать?

«Вода», – хотела сказать Тина, но губы не слушались. Лицо Трижи пропало, теперь вокруг была одна чернота, и в этой черноте пряталась дрожащая чёрная воронка. Она неистово крутилась и тянула, тянула к себе. Тина знала: воронка – это смерть или что-то хуже смерти…

Сверху обрушился водопад! Наверное, она смогла что-то сказать, или Трижа правильно прочитал по губам. Тина очнулась. Она лежала в луже, а Трижа, наклонив дождевую бочку, лил и лил на неё тёплую, пахнущую головастиками воду.

Боль не исчезла, но отдалилась, и Тина смогла думать и говорить.

– Хватит, – сказала она. – Отведи меня к морю.

– Но Фа Лой запретил… – начал было Трижа.

– Или я умру, – проговорила Тина и провалилась в темноту.

Она не помнила, как они добрались до пляжа. Вёл ли её Трижа за руку или нёс на себе? Помог ли раздеться, или она разделась самостоятельно? Ничто не имело значения, кроме того, что боль отступала. Скоро океан смыл её без остатка.

Тина очнулась по горло в воде, среди привычных камней, а вода шевелила её отросшие волосы. Стемнело, Небесный Кот вольготно разлёгся среди звёзд. Трижа стоял на пляже, к ней спиной, и с кем-то тихо говорил.

– Я виноват… я ослушался, – донеслись его сбивчивые оправдания, – но ей было так плохо!.. Она сказала, что...

– Я знаю, что она сказала, – проворчал Фа Лой.

Тина сжалась от дурного предчувствия: Триже попадёт из-за неё, ведь его место на огороде, он не имел права к ней приходить. Надо что-то сказать, защитить, оправдать Трижу! Слова застряли в глотке; она и сама нарушила запрет, но разве она виновата?

– Что с вами сделаешь… – пробормотал тем временем Фа Лой. – Иди в лагерь.

– Да, Фа Лой.

Трижа побежал прочь. Когда топот и шуршание камешков под его голыми пятками стихли, старик присел на камень, опёрся о палку и произнёс:

– Выходи, хватит мокнуть.

– Но я…

– Глупая, я и не смотрю, – с досадой проговорил Фа Лой. – Я видел столько женщин, что мне тринадцатилетняя девчонка?

Пока Тина, путаясь в тряпках, торопливо одевалась, Фа Лой разглядывал звёзды на границе неба и моря, потом сказал:

– Может быть, я ошибся, что спас тебя с матерью когда-то. Надеюсь, что нет. Имей в виду, девочка, я не для того трачу силы, чтобы… Впрочем, ты не поймёшь. Впереди три года, они самые важные. Не до любовей будет.

Глава 10. Испытание

Испытание должны пройти все. Если воспитанник не прошёл Испытание, то это твоя вина. Нам не нужны неудачники, нам нужны воины. Выбирая воспитаннику Испытание, помни о его сильных сторонах. После Испытания воспитанник должен быть горд и радостен.

Орден Механиков. Наставление для Наставников, Том 2, статья 47. Отрывок

Не обманул старик.

Учение навалилось, как мешок с мокрым песком на плечи, – завёл Фа Лой такое обыкновение для питомцев. Тина приходила к матери ни жива ни мертва и засыпала, не всегда успевая поесть. Тогда мать будила её и почти насильно заставляла поужинать. Сверстники Тины жили при большом доме и, наверное, могли бы возненавидеть её за заботу, которой были лишены, но и на ненависть не хватало сил.

Морские купания – единственное, о чём Тина не забывала никогда. Два раза в неделю Фа Лой отпускал её на полчаса раньше, это была единственная сделанная для неё поблажка. И каждый раз, заходя в воду, Тина замечала чужое внимание. Оно не радовало и не волновало, ведь это был всего лишь сын вождя. Наверное, Трижа забыл о ней, думала Тина иногда, потом и сама забыла думать о Триже. Её ждала месть, не её собственная, но материнская. Разве этого мало?

Всё когда-то кончается. Однажды Фа Лой построил их перед большим домом, рядом встали Ломм и Турай. Фа Лой вышел перед шеренгой питомцев и сказал:

– Ваше обучение завершено. Теперь вы знаете всё, что знаю я и мои помощники. – Он кивнул налево, в сторону Ломма, потом направо, Тураю. – Знаете... Умеете ли? Скоро увидим.

– Испытание, испытание... – оживлённо зашептались питомцы.

Об Испытании ходили легенды, большей частью дикие и несуразные. Кус, к примеру, уверял всех, что на Испытание им предстоит выловить в океане акулу, для чего каждому будет дан только нож и кусок верёвки – связать рыбе пасть. «Выловить и съесть!» – добавлял он зловещим шёпотом. Объяснить, как это поможет отомстить демонам с моря, он отказался. Как и не ответил на вопрос, сможет ли он есть собственных братьев – акул. Купа считал, что надо будет победить в схватке самого Фа Лоя. Всем известно, что Фа Лоя победить невозможно, поэтому старик станет биться одной рукой, вторую же ему заведут за спину и привяжут. «Чтобы насмерть не зашиб», – важно объяснял Купа. Рассказывали и ещё что-то, Тина не прислушивалась. «Испытание легче, чем о нём рассказывают, – по секрету объяснила ей мать. – Фа Лой учит, чтобы сделать бойцами, а вовсе не для того, чтобы оставить на острове. За шестнадцать лет, что мы с тобой тут живём, Испытание прошли все. Во всяком случае, никто не остался».

– Да, Испытание, – согласился Фа Лой. – Вы узнаете, когда придёт его время. Готовьтесь.

Он развернулся, сказал несколько слов на ухо Тураю и вошёл в большой дом.

Питомцы потянулись кто куда. Засобиралась и Тина, но её остановил Турай:

– Не торопись. Фа Лой хочет с тобой поговорить.

Что ему нужно? Почему старик не мог сказать это при всех? Тина не знала, что и думать. Фа Лой не стал тянуть время.

– Ты не станешь проходить Испытание, – объявил он, едва Тина переступила порог.

– Почему?!

– Война не для женщин, – тихо сказал Фа Лой.

– Но... – У Тины защипало глаза. – Зачем ты учил меня? Морские... убили моего отца... Я должна отомстить...

– Отомстишь, – Фа Лой поднялся, подошёл к Тине и обнял её за плечи. Маленький и худенький старичок, он ниже её на полголовы! Почему она не замечала раньше?

– Они отомстят, – Фа Лой махнул рукой куда-то за окно.

– А я?

– Ты останешься здесь и будешь учить, – объяснил Фа Лой. – Вот Ломм и Турай... Думаешь, им не за кого мстить? Но они живут здесь, на острове, потому что знают: здесь они полезнее. Так и ты.

– Буду полезнее? – прошептала Тина.

– Да, – торжественно сказал Фа Лой. – Будут приплывать мальчики, станут смотреть на тебя и понимать, что и они смогут, как ты. Будут стараться научиться всему, что ты умеешь, ведь ты из лучших!

– Из лучших... – эхом повторила Тина.

– Именно, – ответил Фа Лой. – А теперь иди и хорошенько подумай над моими словами. И над тем, чему будешь учить семилеток. Ты помнишь, что скоро возвращается капитан Мутани?

Тина спустилась к океану. Слова Фа Лоя не выходили из головы... Она? Учить семилеток? Наверное, старик прав. Не чувствует она ненависти, не её это ненависть, материнская. А учить – это просто учить, для этого не надо ненавидеть, достаточно притворяться.

Вода манила. Не думая уже ни о чём, Тина сбросила одежду и вошла в океан. Вода, галька под босыми ногами, покатые бока валунов... Она касалась их много раз, они стали для неё домашними, почти родными, и сегодня она думала с ними попрощаться. Фа Лой решил иначе, значит, так тому и быть.

– Хватит плескаться, жабры всё равно не вырастут! – раздался ненавистный голос.

Кус, скотина, сидел на её штанах и криво ухмылялся.

– Ты сдурел, сын вождя, – сказала Тина. – Немедленно отдай мне одежду.

– Конечно, я отдам её тебе, вот она, я её не трогал. Приди и возьми.

Кус с готовностью поднялся, шагнул в сторону.

– Уйди, – попросила Тина.

– Зачем это? – удивился Кус. – Это общее море, это общая галька, почему я должен уходить?

Скотина! Тина с досадой ударила по воде, подняла тучу брызг. Он не уйдёт, но не стоять же ей тут весь вечер? Пусть смотрит, скотина... Закусив губу, Тина выбралась на берег. Сын вождя шарил по ней глазами и довольно улыбался. Тина подошла вплотную, потянулась за штанами.

– Не торопись, – одной рукой Кус схватил её за волосы, другой ловко завернул её руку за спину. – Ты не боец, ты просто женщина! Я скоро уеду, но сначала возьму то, что хочу. Тебя.

Он ударил Тину коленом в живот, и она на миг задохнулась.

– Улыбайся, дура, улыбайся, – прошипел Кус. – Женщина должна быть рада, что её ласкает сын вождя. – Он снова ударил её коленом, теперь в грудь. – Ты сделаешь всё, что я прикажу.

– Да... – прохрипела Тина.

– Да, господин!

– Да, господин, – ответила сквозь слёзы Тина.

– То-то же, – сказал Кус. – Сейчас ты освободишь моего друга. Он хочет ласки. Хочет твоего языка. Поняла?

– Да, господин, – сказала Тина, протянула свободную руку и спустила Кусу штаны.

– Ну же, дрянь!

– Да, господин.

Ну, ты сам этого хотел, сын вождя...

Крик Куса был слышен, наверное, на другой стороне острова. Тина постаралась, чтобы сын вождя позавидовал холощёным поросятам. Если, конечно, он мог в этот миг думать хоть о чём-то. Кус согнулся, упал на колени, потом набок, баюкая руками промежность.

Она не спеша вытащила из-под лежащего Куса рубаху и штаны, медленно оделась.

– Не оторвала, нет? – ласково поинтересовалась она.

Кус не ответил. Он тихо поскуливал и тяжело, с присвистом дышал.

– Я не женщина, я боец, – так же ласково сообщила ему Тина и пошла прочь. Душа дрожала как натянутая струна, но пела.

На полпути наверх её перехватил Фа Лой.

– Стой где стоишь! – приказал он. Быстрыми шагами подошёл к Кусу, глянул в его лицо, попытался развести колени. Кус заскулил громче. Фа Лой покрутил головой, достал что-то из-за пазухи, дунул в сжатый кулак. Тина ничего не услышала, но замолкли, словно отрезало, птицы, насекомые перестали стрекотать. Фа Лой, тяжело опираясь на палку, побрёл к Тине. Палка вязла в песке, и Фа Лой шёл медленно. Огорчение, удивление, злость, печаль, – выражение лица старика менялось, черты плыли, словно он не мог решить, как воспринять случившееся.

– Что же ты… – остановившись возле Тины, сказал Фа Лой.

– Я не… – начала та, но старик махнул рукой:

– Молчи уж. Не она… – скривился он. – А кто? За мной иди.

С обрыва по тропинке сбегали уже Ломм с Тураем. Фа Лой посторонился, жёсткой рукой схватил Тину за локоть, заставил убраться с дороги. Ломм пробежал мимо с каменным лицом, Турай снова, как в далёком детстве, подмигнул Тине.

Шли молча. Фа Лой был недоволен, громко стучал палкой по тропинке, сшибал головы ночных цветов, усеявших кустарник. Тина боялась и пикнуть. Добравшись до посёлка, Фа Лой, к удивлению Тины, не свернул к большому дому, чего она опасалась более всего, а зашагал прямо.

На пороге их с матерью хижины он нарочито громко откашлялся, спросил:

– Не спишь ещё, сестра? Дело есть.

В хижине зашуршало, мать отдёрнула занавеску, округлила, увидев Тину, глаза:

– Собиралась, Фа Лой, но обожду. Тинка натворила чего?

– Натворила, – вздохнул Фа Лой. – Ой, как натворила! Так мы войдём?

Мать кивнула и посторонилась.

Странное чувство посетило девушку, словно входит она не в родной дом, а по разрешению в чужой и незнакомый. Но что задумал Фа Лой? Неужели решил пожаловаться матери на её поступок? Но когда такое было, чтобы Фа Лой не решал всё сам?!

Тина остановилась в дверях, мать встала рядом, обняв её за плечи. Фа Лой сел, широко расставив колени, на скрипучий табурет, клюку угнездил между ног, опёрся о её навершие подбородком…

– Говори уж, старый, – попросила мать.

– Куса изуродовала, – просто сказал Фа Лой. – Чуть яйца не оторвала.

– За что?! – охнула мать.

– За то самое, – пожал плечами Фа Лой. – Да не в этом дело. Дураков учить надо, да и что за воин, что не может с девчонкой справиться?

– Я сама воин! – возмутилась Тина и тут же схлопотала от матери затрещину.

– Да уж, – печально улыбнулся Фа Лой. – Но и Кус не простой рыбак. Так что… – он замолчал, подбирая слова. – Я не могу исполнить своё обещание, Тируна. Твоя дочь пройдёт Испытание и покинет остров.

– Она же деточка ещё! – запричитала Тируна.

– Деточка, не деточка, а сын вождя теперь не воин, – ответил Фа Лой, – и станет ли, неизвестно.

Он встал, выпрямился:

– Восемь малолеток я принял в ученики, восемь воинов отправлю назад.

Ещё раз стукнул клюкой о пол и вышел вон. Мать отпустила Тину, опустилась на табурет, уронив бессильно руки.

– Что же ты наделала, дочура...

Тина встала рядом, погладила мать по голове, как маленькую.

– О чём он говорил, мама? Какое обещание?

Мать вздохнула.

– Девять лет назад, когда Фа Лой взялся тебя учить... Я потребовала, а он пообещал, что ты останешься на острове, рядом со мной.

– Но, мама! Зачем?!

– Ты моя последняя память о нём! – крикнула мать. – Ты уплывёшь, и с чем я останусь? Сначала твой отец, теперь ты...

– Я отомщу за отца. Тебе не будет за меня стыдно.

– Глупая ты, глупая, – ответила мать и заплакала.

Почему она плачет? Тина не могла понять. Было немного обидно, что мать решила за неё, решила заранее, но это было давно, а теперь ей не семь, ей шестнадцать, она взрослая и может решать сама. Ох, мама... Ты так мечтала отомстить Морским! И вот, когда цель так близка, отступить? Трудно понять стариков...

Тина присела, обняла мать, зарылась в её волосы, как в детстве. Так они и сидели, пока не стемнело и пока Небесный Кот не заглянул в хижину своим жёлтым глазом.

***

Который уже день стояла безоблачная погода. По утрам жарило так, будто у огненной Птицы Ра не осталось других забот, кроме изучения мельчайших занятий мельчайших существ на затерянном в океане островке. Капитан Мутани запаздывал, и запаздывало Испытание, и старшие питомцы, предоставленные сами себе, изнывали от скуки. Часами сидели в тени деревьев или на пляже, у воды. Когда становилось невмоготу, парни уходили за камни и окунались, после них в океан входила Тина.

Подсматривать не рисковал никто.

Фа Лой обходил посёлок с озабоченным видом. Питомцы недоумевали. Когда же Испытание? Чего он ждёт, почему не начинает? Ломм и Турай посмеивались, на вопросы не отвечали.

Однажды вечером подул прохладный ветер, небо почернело. С заката на остров наползали тучи, океан туч. Они заполнили полнеба, обошли остров с боков и сомкнулись. Несколько минут сверху оставался пятачок синевы, потом пропал и он. Начался ленивый дождь.

Фа Лой открыл двери большого дома, стукнул в медный колокол раз, другой, третий.

– Завтра, – объявил он сбежавшимся питомцам. – Испытание завтра, на рассвете.

Проворочавшись всю ночь, Тина явилась к большому дому до света... и увидела там Трижу.

– Голова плывёт, – смутился он. – Не мог заснуть, всё мысли какие-то дурацкие.

– И у меня, – Тина протяжно зевнула. – И я... вот.

Она замолчала, не зная, о чём говорить. Прогулка за раками вспомнилась как вчера, словно и не прошло три года. Он ведь дрался из-за неё с Кусом, самым крепким и умелым тогда. А она, о чём она думала?

Трижа тоже молчал, а воздух между ними, казалось, звенел от неудобства. От необходимости сказать хоть что-то их спас подошедший Купа. Следом появились и остальные выпускники.

Вместе с последним из них заскрипели двери большого дома и появились Фа Лой, Ломм и Турай. Ломм держал в руках кувшин, а Турай – поднос с кружками.

– Вот и хорошо, – просто сказал Фа Лой, – все тут. Начинайте, – кивнул он помощникам.

Раскупорив кувшин, Ломм наполнил кружки, одну за другой, все восемь, и Турай пошёл вдоль ряда выпускников.

– Берите, пейте, – предложил Фа Лой.

– Что это? – спросил Купа.

– Испытание, – ответил Фа Лой. – Пей.

Питьё было прохладное и чуть кисловатое на вкус. Почти как вода. Наверное, оно хорошо утоляет жажду в жару, решила Тина, возвращая кружку Тураю.

– Испытание началось, – объявил Фа Лой. – Буду ждать вас у Острого Камня. Времени вам до заката. Удачи!

«Но до Острого Камня совсем недалеко!» – хотела сказать Тина... и не смогла разжать зубы. Язык, губы, щёки и даже кончик носа онемели. Что с ней? Тина беспомощно посмотрела на Фа Лоя. Старик улыбался, потом лицо его изменилось. Подбородок невероятно удлинился, и заострился, и торчал вперёд острым рогом. Брови почернели и разрослись как трава, щёки вспухли рыхлыми холмами, сквозь кожу проклюнулись тонконогие грибы с красными шляпками. Рот вывернулся наружу, растянулся и проглотил Тину.

...Тине снился лес и озеро, которое три года назад показал ей Трижа. Шумел ветер в траве, качались ветки кустов и деревьев. Тине хотелось пить. Она сидела у самой воды, казалось, протяни руки и зачерпни, но руки не слушались. Да и были ли они, руки?

Вода в озерке заволновалась, пошла кругами, и на камни выбрался здоровый рак. Не зелёный, а красный, варёный, с побелевшими от кипятка глазами. Раку это не мешало. Он деловито взобрался на Тинину ногу и принялся щипать её клешнёй. Слабо, почти незаметно, но с каждым щипком всё больнее! Вот боль стала почти невыносимой... и Тина пришла в себя.

Лес никуда не делся, но озеро превратилось в затхлое болото. Себя Тина обнаружила лежащей на кочке, с ногами в колючем кусте. Именно его шипы и причиняли боль, которая помогла ей очнуться. Руки оказались связаны за спиной.

Освободив ноги, Тина поёрзала и кое-как, опираясь спиной на кочку, села. После этого избавилась от верёвок на запястьях; узлам и путам их учил Турай, учил хорошо, и все его секреты Тина знала назубок. Вспомнились материнские слова: «Испытание проходят все». Захоти Турай её завалить, он кроме запястий стянул бы ей и локти. Или свобода рук не слишком ей поможет? Скоро Тина отбросила эти бесполезные размышления: ведь со связанными руками в любом случае хуже!

Она встала и огляделась. Этого места она не помнила. Из-за каменистой почвы и близости океана возле посёлка не было болот, так, мокрые куски леса. Здесь же всё выглядело в точности так, как рассказывал о болотах Фа Лой. Кривые, худосочные пальмы, желтоватые листья кустарников, рваная паутина, стоячая вода между кочек и тучи летучих кровососов. Тина хлопнула себя по голому плечу, стряхнула на мох давленые трупики, поёжилась. Если так пойдёт дальше, Испытание для неё закончится не начавшись, её просто съедят.

Только человека надо опасаться бойцу, эту истину Тина запомнила крепко. А мухи... Фиолетовую вонючку найти очень просто, стоит лишь внимательно посмотреть по сторонам. Мелкая насекомая братия облетает эту травку стороной. Нужная кочка нашлась быстро. Тина нарвала вонючки, растёрла фиолетовые стебли в ладонях и обмазалась с ног до головы. Вокруг сразу же образовалось пустое пространство. Кровососы не выносят вонючку, а запах она как-нибудь перетерпит...

На низком небе, обложенном облаками, не было ни разрыва, но одно место показалось Тине светлее остальных. Не подведи, огненная Птица Ра! Посчитав, что сейчас скорее утро, чем вечер, и солнце на пути к полудню, Тина прикинула направление, выломала подходящую слегу и пошла в сторону посёлка, на закат. Мысль, что она может ошибаться, даже не пришла ей в голову...

***

Остановившись за спиной Турая, Ломм несколько минут внимательно наблюдал за его работой, потом задумчиво произнёс:

– Ей не выпутаться.

– Да, – Турай выпрямился, вытер пот со лба, – ни за что не выпутаться. Без ножа здесь никак, а ножей им не дали.

– По-твоему, это честно?

– Честно – нечестно... – проворчал Турай. – Я делаю ловчие сети, я сделал их для всех остальных, я сделаю сеть и для Тины. Старик выжил из ума, решил сделать из девчонки бойца! Ладно, это его дело, решил и решил. Уметь драться никому не повредит, но посылать её на войну!.. Вот это – нечестно. Всё остальное не важно. Маленький удар по самолюбию будет ей даже полезен.

Он присел на корточки, завязал ещё один узел, потянул ещё одну нить, откусил лишнее, проговорил с усмешкой:

– Скоро её мать станет совсем старой. Грудь отвиснет, ну, ты понимаешь. Не хочу лишиться женской ласки. Привык. А мальчиками я не интересуюсь.

– А если она не согласится? – спросил Ломм.

– Куда она денется! – оскалился Турай. – Все женщины одинаковы, все соглашаются. Главное, – он аккуратно уложил среди зелени широкую петлю, – вовремя попросить.

Ломм протянул руку, осторожно коснулся одной из нитей. Натянутая среди травы, на высоте ладони от земли, она уходила в гущу кустов. Ломм раздвинул ветки, минуту или две рассматривал там что-то, потом покрутил головой.

– Не боишься, что девчонка задушится?

– Нет, – ответил Турай. – Девочка умненькая, она не станет дёргаться. Это, знаешь, постараться надо, чтобы задушиться. Ладно, иди. Скоро должен подойти первый, не лишай его удовольствия сразиться с тобой.

– Да, пойду, – пробормотал Ломм. – Слушай, а ты уверен, что она не обойдёт стороной?

– Ага, – широко улыбнулся Турай, – вот ты со мной и согласился! Тоже не любишь мальчиков?

Ломм пожал плечами.

– Не пробовал.

– И не надо, – сказал Турай. – Она не обойдёт стороной. Здесь одна дорога с болот, я закрыл её почти всю. Осталось немного, а времени у меня лодка с горбом, и я...

– Тсс!..

Ломм бросился на землю, Турай еле слышно охнул и упал рядом с ним.

Впереди и сбоку от них, оглядываясь и чуть ли не принюхиваясь, кралась Тина. Кинула в их сторону долгий взгляд и двинулась дальше. Раз мелькнула её спина среди ветвей, два... сверкнули голые икры – и пропала!

– Вот демоница... – прошептал Турай. – Когда успела? Она же последняя проснулась, ей ещё плутать и плутать.

– Может, ты перепутал кружки? – спросил Ломм.

– Может, ты ей мало налил? – огрызнулся Турай.

Ломм не ответил. Какой смысл препираться? Никто не ошибся, они давно разучились ошибаться, но девица прошла мимо, и её не остановить.

***

Турая Тина увидела издалека. Он и не думал скрываться, ползал пауком среди зелени, что-то куда-то тянул, что-то где-то привязывал, словом, занимался тем, чего проходящий Испытание никак не должен видеть. Раньше Тина не замечала за наставниками таких ошибок. Получалось, Турай не рассчитывал, что его увидит кто-то из воспитанников. У такой беспечности обязательно имелась причина, но о ней можно поразмыслить и позже, после Испытания. Сейчас же…

Тина присела и затаилась, потому что к наставнику Тураю присоединился наставник Ломм. Между ними завязался разговор, и Тина смогла уловить его обрывки. Турай плёл ловчую сеть, из которой Тина не смогла бы выбраться. Узнав главное, Тина перестала прислушиваться. Сеть надо обойти, и, спасибо Тураю, она умеет это делать!

Когда опасный участок оказался почти за спиной, голоса наставников стихли. Тина оглянулась. Пусто, только в одном месте подозрительно шевелилась трава… Они спрятались – почему? Неужели заметили? Впрочем, какое ей до этого дело? Она быстрее, а до Острого Камня осталось совсем немного.

Забыв на время о наставниках, Тина припустила во всю прыть. Скоро начались знакомые места. Здесь мать собирала травы для своих снадобий. А здесь они с Трижей ходили за раками. Трижа… Интересно, он уже прошёл Испытание? Хочется быть первой, но если её обогнали, то пусть это будет Трижа.

За деревьями маячила уже верхушка Острого Камня, лес исчертили тропки. Тина выбрала подходящую и прибавила ходу. И всё-таки, почему наставники не скрывались?..

– Стой!..

Негромкий окрик заставил споткнуться. Тина потеряла равновесие и чуть не полетела кувырком. Выровнялась в последний миг, когда до Фа Лоя осталось несколько шагов. Откуда он взялся?

– Так и знал, что ты будешь первой, – без удивления сказал Фа Лой. – И вот, девочка, мой последний урок: никогда не расслабляйся, пока не закончила дело. Испытание начинается.

Начинается? Почему начинается?! Что же было раньше?!

Тина не успела задать эти вопросы. Через миг ей стало не до них. Фа Лой сделал первый выпад.

Тина отпрянула, и острый кончик палки лишь разорвал ворот рубахи. От второго она чудом увернулась, но после третьего правый рукав повис на узенькой полоске ткани. Он мешал, и Тина решила его оторвать и оторвала, но пропустила ещё один выпад, и палка Фа Лоя вырвала кусок ткани напротив сердца.

Тина кидалась из стороны в сторону, отпрыгивала, уворачивалась, злилась на себя и старика, а Фа Лой тем временем распускал её одежду на лоскуты и с каждым удачным ударом становился печальнее.

«Он хочет меня опозорить», – подумала Тина и осталась без левого рукава.

«Нет, он хочет меня разозлить!» – эта мысль отрезвила и заставила вспомнить один из первых уроков старика: бой требует выдержки. Кто зол, тот спешит, а кто спешит, тот проиграл до боя.

Тина успокоилась, сосредоточилась, и это принесло результат. Удары старика перестали достигать цели, а в его глазах появился интерес. Он как будто ждал от неё... чего? Оружия! Без него она обречена.

Тина всё поняла, и ей стало стыдно. Фа Лой помогал и подсказывал ей как мог, только что не словами! Отпрыгнув на шаг, она выскочила из того, что ещё недавно было рубахой. Миг, и в её руках оказался туго свитый жгут. Таким и задушить, и вырвать из рук противника оружие можно, если постараться.

Фа Лой остановился и коротко кивнул:

– Ты прошла Испытание, Тина. Ты воин.

Он улыбнулся, вынул из-за пазухи свёрток и бросил его Тине.

– Тебе. Вместо испорченного. Прости старика.

– Да, Фа Лой, – пробормотала Тина, влезая в новую рубаху, – спасибо, Фа Лой.

Старик повернулся и пошёл к Острому Камню. Тина двинулась следом, ещё не очень веря в успех. Нельзя сказать, чтобы она так уж боялась не пройти Испытание, но опасалась. Мать говорила одно, а Фа Лой мог решить совсем другое. Ну и пусть, что до неё Испытание прошли все. Всё когда-то происходит впервые. Да и можно ли быть уверенной хоть в чём-то, когда имеешь дело с Фа Лоем?

На чистом полотенце у подножия Острого Камня Тина увидела хлеб, воду и жареную свинину на пальмовом листе.

– Ешь, пей, – сказал Фа Лой. – Ты голодна, я знаю.

Тина не заставила себя уговаривать.

– А ты, учитель? – спросила она, молниеносно умяв изрядный ломоть хлеба с мясом.

– Скоро придёт Трижа, – ответил Фа Лой.

Он не ошибся. Тина доедала второй кусок, когда на тропинке, ведущей со стороны гор, показалась одинокая фигурка. Трижа шёл быстрым шагом, почти бежал. Его лицо от левого уха до правого глаза пересекала кровавая борозда. Увидев Острый Камень, он помахал рукой. Фа Лой молча направился ему навстречу.

Они обменялись несколькими словами. Трижа поклонился, и тут Фа Лой атаковал! Дальше произошло то, что изумило Тину до глубины души. Трижа не стал уклоняться, он пригнулся и шагнул навстречу удару, одновременно взметнув над головой скрещенные руки. Ими он поймал палку в замок и крутанулся, отбросив оружие Фа Лоя в сторону. Старик сделал шаг назад и поклонился в ответ.

Весь поединок занял куда меньше времени, чем понадобилось, чтобы описать его словами. Назад Фа Лой и Трижа возвращались бок о бок. Старик улыбался, Трижа растерянно крутил головой, удивлённый ничуть не меньше Тины.

– Кто это? – Тина осторожно коснулась Трижевой щеки.

– Так, в пещере, – невнятно ответил Трижа и принялся за еду.

Теперь Тина посмотрела на Трижу другими глазами. Не просто симпатичный мальчик, каким он казался ей ещё недавно. Молодой мужчина, красивый и ловкий, настоящий воин. Рана ему мешала, но он не подавал виду: спокойно ел, и только когда края раны расходились особенно широко, у него дёргалось веко. Тина как наяву увидела будущий шрам, и в груди неожиданно стало горько и сладко одновременно.

Воспитанники подходили один за другим, последним появился Купа. Испытание, как и обещала мать, выдержали все.

Глава 11. Я – первая!

Алонкеи сильны, пока правят морями. Однажды мы выйдем в море и дадим им бой, и тогда власть их кончится. Но пока мы должны скрываться. Помни об этом и научи своих питомцев. Придёт время, и океан станет нашим, но оно пока не пришло.

Орден Механиков. Наставление для Наставников, Том 3, статья 5. Отрывок

Подводное судно капитана Мутани причалило к острову на второй день после Испытания. Пока перетаскивали привезённые припасы, пока Фа Лой говорил новичкам обычные слова, Мутани сидел на песке и глядел вдаль, мимо лодки и людей, мимо мыса и, кажется, не видел и самого моря. На лодке управлялся незнакомый чернявый парень.

– Последний раз вышел в море, девочка, – сказал Мутани, когда Тина присела с ним рядом. – Видишь, у меня и матросы новые. Вот ему, – он махнул рукой в сторону чернявого, – дело передаю.

Заметив жест Мутани, парень спрыгнул на берег и подошёл ближе. Руки его бугрились мышцами, лицо и шея загорели дочерна, а волосы, наоборот, выгорели настолько, что и не поймёшь, какого цвета они были изначально.

– Меня зовут Кавур, – парень широко улыбнулся. Двух передних зубов на верхней челюсти не хватало, но Кавура это совершенно не волновало.

– Тина.

Парень разулыбался ещё шире, ещё ослепительнее.

– Наслышан, – радостно сказал он, – про девушку-бойца! Мы здесь будем целых три дня. Давай познакомимся поближе? Что ты делаешь сегодня ночью?

– Ночами я сплю.

– Ха-ха-ха! –засмеялся Кавур. – Я знаю много разных вещей, которыми можно заниматься в темноте. Приходи на берег. Клянусь, тебе понравится!

– Будь осторожен. Она бешеная сука.

Тина оглянулась. По пляжу ковылял сын вождя. Был он бледен, под глазами залегли чёрные тени, щёки обвисли. Он широко ставил ноги и при каждом шаге морщился.

– Ты уже можешь ходить, Кус? – ласково спросила Тина. – Давно я тебя не видела.

– Весело вы живёте, – проворчал, поднимаясь, Мутани. – Раньше такого не было.

Тина тоже поднялась и сказала:

– Раньше не было девушек-бойцов. Я первая.

Она пошла по тропинке с пляжа. Восхищённый взгляд Кавура жёг ей спину. На полпути наверх Тина не выдержала и оглянулась: Кус стоял рядом с Кавуром и что-то недовольно ему говорил. Щёки его тряслись, а кулаки сжимались. Ну и пусть, что он может сказать умного? Потом Кавур засмеялся, хлопнул Куса по плечу и весело помахал Тине рукой.

– Приходи, не пожалеешь! – донёсся его шальной голос.

«Вот ещё!» – хотела крикнуть Тина, но сдержалась. Не хватает ещё отвечать… всяким. Нахал, но не такой, как сын вождя, а весёлый. Тот – просто урод, а этот… Легко порхая по дорожке, перепрыгивая с камня на бугорок, а с бугорка на торчащую из тропы пластину рыжего сланца, Тина не могла придумать, как ей относиться к новому капитану, смене Мутани. Парень красивый, видный, и щербатый рот его не портит. Он моряк и капитан, но не Морской, а это редкость. До сего дня Тина знала всего несколько моряков и не алонкеев в придачу. Уж точно, у него полно подруг, и он умеет любить.

Умеет любить... Ей шестнадцать уже, пора стать настоящей женщиной. Почему бы не с Кавуром? Трижа робок, наверное, он так и не рискнёт сделать её женщиной. Напрашиваться самой – это не по ней. Значит, Кавур. После захода солнца она придёт на пляж…

Задумавшись, Тина забыла о дороге. Поскользнулась и чудом не разбила себе нос, но засмеялась. Ей было страшно, но и весело, как часто бывает после трудного решения. Трижу она сама научит, потом. Она точно знает больше, ведь у Трижи нет здесь матери, к которой захаживают в гости Ломм и Турай.

…Мать сердилась. Кусая губы, шлёпнула Тине на доску, служившую тарелкой, холодной липкой каши, бросила резаных овощей, потом с грохотом отодвинула табурет и села к столу, не глядя на дочь.

– Что случилось, мама? – удивилась Тина.

– Ты уходишь, – буравя взглядом бамбуковую стену хижины, сказала мать. – Ты уплываешь и оставляешь меня одну.

– Я боец, – сказала Тина. – Я буду мстить за отца.

Она принялась есть, старательно облизывая ложку. Хороша материнская стряпня, и похлёбки, и свинина, тушённая с пряными травами, даже холодная вчерашняя каша!

– Для чего я бежала из дома, рискуя жизнью? – громко заговорила мать. – Чтобы потерять тебя потом?

– Но, мама! – Есть расхотелось, Тина обиженно отодвинула доску. – Зачем ты разрешила старику меня учить?

– Чтобы ты не болталась без дела! С девицами, которые бродят сами по себе, бывают всякие нехорошие вещи. Я заботилась о тебе, а ты меня бросаешь!

– Я не могу всю жизнь просидеть рядом с тобой! – начала злиться Тина. – Я выросла. Я…

– Оставайся, доченька… – Мать подсела к Тине, обняла. Теперь она сама ловила её взгляд, улыбалась нарочито ласково, как маленькой. – В мире полно злых людей, ты пропадёшь, а со мной, здесь, ты будешь в безопасности. Мы будем счастливы с тобой. Только оставайся, не бросай свою старую мать!

– Я боец, – угрюмо сказала Тина. – Мама, как ты не понимаешь, я должна плыть!

– Кошка ты похотливая, – у матери задрожали губы. – Только о парнях и думаешь! Для того и плывёшь.

– Сама ты кошка! – закричала, вскакивая, Тина. – Хватает тебе отвара? Часто варишь? Тебе старики Турай и Ломм важнее меня, будто я не знаю!

– Ну и иди, – заявила мать. – Знать тебя не знаю, не дочь ты мне.

– Ну и пойду, – гордо сказала Тина. – Пожалеешь ещё!

Выскочила из дома, в сердцах чуть не сорвав дверную занавеску. Выбежала к большому дому, крикнула в ночь: – Сама свою пересоленную кашу ешь!

«Злость мешает, – говорил Фа Лой. – Злость делает из бойца медузу».

Бесполезно злиться на мать. Тина принялась дышать глубоко и медленно.

Один, два, три… двенадцать, – вдох.

Один, два, три, двадцать три, – выдох.

Вдох – выдох. Вдох – выдох.

Злость отступила, ей не было места в Тинином сердце. Жаль, мать не умеет так дышать. Она будет всю ночь дуться и лезть с разговорами. Сама не заснёт и ей не даст. Куда же ей идти?

«Приходи на берег, – сказал Кавур. – Не пожалеешь». Тина запрокинула голову, посмотрела вверх. Небесный Кот спрятался, оставив только хвост, который ярко сиял, освещая деревья и кусты призрачным светом.

Ночью не так страшно краснеть, решила Тина и побежала к берегу. Интересно, Кавур действительно ждёт – или наврал?

Перед колючими зарослями над обрывом она остановилась в нерешительности. За кустами пряталось море. Чтобы увидеть его и проверить, ждёт ли её там Кавур, оставалось сделать два десятка шагов. Но те же заросли скрывали от моря её, и Тине почему-то не хотелось делать эти шаги. Наваждение! Кто может грозить ей сейчас с моря? Что её остановило?

Кусты зашевелились. Тина присела и напряглась, готовая или дать стрекача, или драться. Из кустов высунулась рука, вслед за ней показалась всклокоченная голова Фа Лоя.

– Обойди кусты позади и справа, – сказал он. – Там увидишь.

Тина послушалась. В одном месте стена кустов показалась ей темнее обычного. Лаз?

– Всё верно, девочка, сюда, – сказал невидимый Фа Лой.

Тина осторожно пролезла внутрь. Пришлось встать на четвереньки, но это того стоило. Здесь, в самой серединке, оказалась пустота, что-то вроде беседки. Фа Лой стоял к ней спиной и смотрел куда-то вглубь кустов. Услыхав шорох, он оглянулся и сдвинулся в сторону, освобождая место для Тины.

– Смотри...

Сквозь путаницу побегов Тина увидела пустой пляж и море. Далеко в море, почти там, где вода соединялась с небом, светились огоньки.

– Что это, Фа Лой? – прошептала Тина.

– Те, кого ты называешь Морскими. Алонкеи. Пляж хорошо виден с их кораблей. Если ты спустишься вниз, они сразу поймут, что здесь кто-то живёт.

– Мы будем драться, – решительно сказала Тина.

– Против сотни пушек? – невесело усмехнулся Фа Лой. – Один залп, и вместо посёлка будет выжженная пустошь.

– Что же нам делать?

– Ждать, – сказал старик. – Затаиться и верить, что они проплывут мимо. Даю тебе поручение, девочка.

– Я сделаю всё, Фа Лой.

– Сейчас ты вернёшься в посёлок и обойдёшь все дома. Пусть гасят очаги и свечи. Ни единого луча света, понимаешь, ни единого! На острове никто не живёт, кроме диких кошек и коз.

– Да, Фа Лой, – закивала Тина. – Только...

– Что?

– Где лодка?

– Ушла за мыс, – сказал Фа Лой. – Мутани и Кавур притопили её, сидят внутри и слушают воду. Никто не заметит её с моря, даже алонкеи, хотя море их дом.

Огоньки медленно перемещались и наконец растворились во мгле ночи. Огня в посёлке не разводили весь следующий день, а с наступлением темноты Тина впервые попала в чрево лодки.

К такой тесноте они не привыкли. Изнутри лодка была похожа на большой дом, только без комнат. Посредине лодки на валу, который пронзал её от пола до потолка, сидело большое деревянное колесо. Его толстые спицы были отполированы до блеска. В носу лодки располагалось место рулевого. К нему сверху спускалась зрительная труба с ручками и окошком для глаз. Корма служила складом, на полу остались ещё следы от ящиков с припасами, и там места оказалось чуть больше. Именно там сгрудились сейчас выпускники и с удивлением следили за матросами, которые ловко сновали внутри лодки, не обращая внимания ни на колесо, ни на многочисленные острые углы, ни на низкий потолок, ни на самих островитян.

Последним внутрь спустился Фа Лой, и Кавур тщательно закрыл за ним люк, а потом ещё и прижал особым брусом.

Фа Лой обошёл колесо вдоль борта и встал напротив молодых бойцов.

– Вы видите, среди нас нет капитана Мутани, – сказал он. – Мутани знает всё, что и я, и временно занял моё место. У нас с вами, – он ободряюще улыбнулся, – начинается новая жизнь. Все вопросы задавайте Кавуру. Его приказы выполнять без рассуждений. Всем понятно? Хорошо.

Фа Лой повернулся к Кавуру:

– Командуй, твоё время.

– Да, Фа Лой, – оскалился Кавур. – Слушайте меня, мальчики, – он подмигнул Тине, – и девочки. Алонкеи – хозяева моря, а мы здесь пока что гости. Поэтому отплываем ночью и двигаемся ночами. Под ногами не путаться, сидеть тихо. Кому приспичит по нужде, там, в корме, за занавеской, – он махнул рукой, – есть ведро. Скучно вам не будет, – он снова ухмыльнулся, и Тина подумала, что ещё ни разу не видела Кавура скучным или угрюмым. Его, казалось, веселило вообще всё. Люди, слова, деревья, вода, что угодно! – Я помогу вам не скучать. Для этого… Эй, Луга, Шиширу, покажите-ка, что надо делать!

Два матроса, здоровенный Шиширу и худой, но жилистый Луга забрались внутрь колеса и упёрлись в спицы-перекладины. Кавур хлопнул в ладоши, Луга и Шиширу напряглись, и колесо стало поворачиваться. Сначала медленно, с усилием, потом легче и быстрее. Внизу, под полом, зашумело, зашелестело, лодка дрогнула и принялась размеренно раскачиваться с боку на бок.

– Плывём, – радостно сообщил Кавур. – Вы будете толкать её по очереди. Первая четвёрка… Ты, ты, ты и ты! – тыкал он наугад пальцем. – Занимайте места, там их как раз четыре. Вы ребята сильные, и вас вдвое больше, так что не устанете. Остальные спят, с гамаками разберётесь. Всё, за работу!

Без особого удивления воспитанники, а среди них и Трижа, полезли внутрь колеса. Хотя, вспомнила Тина, чего им удивляться? Именно на этой лодке девять лет назад приплыли на остров. Тина огляделась, нашла сетку в узкой нише в борту, а в потолке крючья – подвесить гамак. Разобраться, в самом деле, оказалось нетрудно, достаточно было посмотреть, как делает это Купа.

Кавур погасил лампу, и лодка погрузилась во тьму.

Пыхтели в колесе парни, жужжал под полом таинственный механизм, который толкал лодку вперёд. Тихо качался гамак, сопел рядом Купа. Вот уж кто, позавидовала Тина, умел засыпать в любой обстановке. Сидя, лёжа, рядом с загоном с хрюкающими и визжащими свиньями, забравшись в крону дерева, везде. Заснули и остальные. Где-то, наверное, нашёлся гамак и для Фа Лоя. Уж точно дрыхли привычные ко всему Кавур, Луга и Шиширу…

К Тине сон не шёл. Поначалу она долго ворочалась в гамаке, чтобы жёсткие верёвки не впивались в тело. Потом стали затекать спина и ноги, ведь гамак – это совсем не то, что обычная лежанка или простая земля. Следом к этим неудобствам добавились жара и духота. Двенадцать взрослых человек в небольшом трюме... Я выдержу, сказала себе Тина. Многих перевезла эта лодка. Они дышали, они работали, им было жарко и неудобно, но они всё выдержали! Неужели она слабее семилеток Купы и Трижи?

Ей помогла усталость. Тина задремала, стала проваливаться в сон, и тут чья-то рука схватила её за плечо!

– Просыпайся, девушка-боец, – сказал, скалясь, Кавур. – Твоя очередь крутить колесо.

Два часа… Когда они успели пройти? Тине казалось, что она только закрыла глаза. Но если Кавур сказал, так оно и есть. Зачем ему её обманывать?

Внутри колеса сон быстро рассеялся. С носа лодки поддувал прохладный ветерок, с потолка изредка срывались и падали на разгорячённые плечи и руки капли воды. Тина забеспокоилась, но потом решила, что для страха нет причины. Лодка слишком велика, чтобы ей повредила сотня-другая капель воды.

Поначалу толкать колесо было тяжело, но скоро Тина поймала правильный ритм шагов, и время покатилось. Тьма уже не казалось такой чёрной и плотной, в ней появились тени, и постепенно Тина увидела свои руки, а за ними спину Купы, стены, Фа Лоя, скорчившегося в носу лодки, и Кавура, сидевшего у зрительной трубы. Он не спал, поворачивал трубу из стороны в сторону. Его длинные волосы шевелились, значит, свежий воздух поступал в лодку именно через зрительную трубу.

– Кавур! – позвала Тина, проходя мимо капитана.

– Спрашивай, девушка-боец, – отозвался Кавур.

– Мы глубоко?

– Мы на поверхности, Тина, – ответил Кавур.

– А… капли?

– Волны перекатываются через палубу. Не бойся, девушка-боец, мы не утонем, – сказал Кавур, и Тине представилась его ехидная усмешка.

– Вот ещё, – пробормотала она, сильнее налегая на перекладину. – Я и не боюсь.

Идущий впереди Купа хихикнул, но ничего не сказал.

Тина шла, молча налегая на перекладину. Пол под ногами немного пружинил, и Тина стала размышлять: что там, внизу? Хитрая машина, которая позволила их лодке плыть без течения и парусов… её придумали умные люди. Ей льстило, что она краешком, но имеет отношение к тем, кто не боится Морских и придумывает такие штуки.

Их смена закончилась внезапно. Свет свечи в руке Кавура ударил по глазам. Тина присела под обод колеса, – демоны, почему так ноет спина?! – и вынырнула возле гамаков. Трижа выпутывался из её сетки, и было неожиданно приятно, что она ляжет на его место. Интересно, чувствовал ли он то же, что и она?

Пропуская её, Трижа коснулся рукой её спины. Ладонь его была горячей, как камни очага, и Тину бросило в жар. Да! Он не забыл, он тоже думал о ней. Теперь она не заснёт, решила Тина и провалилась в забытьё, едва её пятки оторвались от досок пола.

И сразу пришлось просыпаться, потому что Кавур опять тряс её за плечо. Улыбка на его лице сияла уже не так ярко, вокруг глаз залегли тени.

– Вставай, вставай, девушка-боец, – приговаривал он. – Ещё одна смена, и скоро ты выспишься как следует. Скоро все мы, – он повысил голос, – отдохнём как положено. А сейчас – бодрее, не ведите себя как медузы на солнце!

– А как ведут себя медузы на солнце? – буркнул Купа.

– Они раскисают и тают! – хохотнул Кавур. – Быстрее, быстрее! Чем быстрее будем плыть, тем раньше приплывём.

Тина моргала и не могла проморгаться. В глаза как будто насыпали пыли, и они горели огнём.

– Куда? – спросила она.

– Увидишь, девушка-боец, – пообещал Кавур.

Они крутили и крутили колесо. Кавур часто отрывался от трубы, говорил слова, вполне понятные по отдельности, но не слишком ясные вместе:

– Лево двенадцать! Теперь тринадцать и сразу право два! Один право, один, один, лево семь. Шиширу, два локтя… нет, три! Ну же! Руки тебе оторвать!..

Только теперь Тина рассмотрела ещё одно колесо, совсем небольшое, в носу лодки. Луга крутил его то влево, то вправо, и под полом что-то гремело. Шиширу скрылся в корме, за занавеской, и там тоже что-то громыхало и лязгало. Лодка кренилась то на один борт, то на другой, и вдруг замерла, остановилась. Кавур откинулся назад, уронив руки:

– Всё. Луга, Шиширу, на вас лодка. Фа Лой… сам разберёшься, старик.

Заскрипел люк, в лодку ворвался холодный свежий воздух, а с ним запахи моря и близкой суши. Кавур и матросы поднялись наверх, следом за ними из брюха лодки выбрались и остальные.

Их судёнышко причалило к берегу в маленькой лагуне, похожей на пасть исполинской дикой кошки. Со стороны моря слева и справа часто торчали острые каменные обломки, а с суши над водой нависал скальный козырёк, с которого свисали канаты лиан. Песок на дне лагуны отсвечивал красным.

Волны свободно гуляли по палубе, ринуться внутрь лодки им мешал только высокий бортик вокруг люка, так что все быстро промокли до колена и выше.

Тина присела на краю, зачерпнула воды, умылась. Пусть вода солёная, зато прохладная, она освежила зудящую после часов в духоте трюма кожу.

– Здесь нет опасных тварей, – раздался сзади голос Кавура. – Кто хочет купаться – купайтесь.

– Фа Лой? – Купа оглянулся на старика. Тот коротко кивнул, и в следующий миг питомцы, не раздеваясь, попрыгали с лодки!

Здесь, возле бортов, было глубоко, и Тина не достала дна, зато уже в нескольких шагах дно стало подниматься, и скоро море плескалось лишь немного выше Тининых колен.

– Тут повсюду мели и камни, – сказала она осмотревшись. – Как мы сюда попали?

– Есть путь, девушка-боец, – зевая, ответил Кавур. – Я его знаю, Мутани его знает, а больше и не надо. Зато мы в безопасности. Если появятся алонкеи, мы успеем уйти в лес, а на суше они не так страшны. Слушайте все! – повысил он голос. – Впереди день, отплывём на закате. Еды ещё на одни сутки хватит, но надо набрать свежей воды. Потом все свободны до вечера. Смотрите, – он усмехнулся, – не потеряйтесь. И фрукты не берите! – добавил под хохот Луги и Шиширу.

Луга и Шиширу, выспавшись за ночь, отправились куда-то вглубь леса, Кавур завалился спать, Фа Лой присел рядом. Питомцы, неожиданно оказавшись не при деле, разбрелись кто куда. Стало жарко, и Тина пожалела, что полезла купаться вместе с остальными. Солнце выпарило из рубахи и штанов соль, они стали жёсткими и противными на ощупь. Рядом в лагуну впадал небольшой ручей. Парни, недолго думая, полезли в воду – отмокать, а потом развесили одежду на кустах сушиться.

Все, кроме Трижи.

Он подошёл к Тине, решительно взял её за руку.

– Пойдём.

– Куда?

– Посмотрим, куда нас занесло, – загадочно объяснил парень и поманил Тину за собой. Она послушно пошла следом, хотя была готова идти впереди, идти рядом, идти рука об руку. Наконец-то он решился! Это должно произойти сегодня, сейчас! Им некому помешать. Нет ни дурака Куса, ни досадных алонкеев. Сумеет ли Трижа сделать всё правильно? Откуда ему знать, как себя вести, как поступать? Ничего, она поможет ему, мать рассказала ей, научила!.. Кровь шумела в ушах. Предвкушая то, что обязательно будет, Тина не замечала ничего вокруг. Как прихотливо вился ручей между камней и деревьев, то бился в теснине, то широко разливался. Как, срываясь со скалы, он вырыл под нею глубокую яму. Там Тина пришла в себя, потому что Трижа остановился и развернулся к ней. Тина не успела затормозить и угодила прямо в кольцо его рук.

– Про это место мне рассказал Шиширу, – сказал Трижа, глядя прямо в глаза Тине. – Здесь хорошо купаться в жару, а ещё здесь можно вымыть одежду.

– Одежду, – эхом откликнулась Тина.

– Давай постираем её.

Голос у Трижи дрогнул, в глазах мелькнул испуг.

«Только не сейчас! – испугалась Тина. – Только попробуй отказаться!»

Трижа чего-то ждал, и тогда Тина сказала:

– Давай, – и подняла вверх руки.

Трижа улыбнулся и осторожно стащил с неё рубаху.

– Никто не придёт и нам не помешает, – прошептал он.

«Кроме Шиширу», – подумала Тина, но ничего не сказала вслух. Ей стало безразлично, увидит их сейчас кто-то или нет. Шиширу не дурак и понял, для чего Триже нужно уединённое место. Но именно потому, что Шиширу не дурак, он никому и ничего не расскажет. Ведь он знает, кого везёт его лодка.

Всё случилось почти так, как она думала, но всё же немножко иначе. Трижа старался быть нежным, но торопился как шестнадцатилетний мальчишка. Но он всё же старался, и Тине было лучше, чем обещала мать. Потом Трижа успокоился и просто лежал, лаская её грудь, а потом незаметно заснул.

Тина тихонько ерошила его волосы. Трижа спал, приоткрыв рот, и сопел во сне как ребёнок. И пусть в волосы набился песок, пусть спину искололи мелкие камешки, но Тина не шевелилась. Если она вернётся домой, ей будет что рассказать матери!

Кусты напротив водопада шевельнулись. Тина присмотрелась и обнаружила среди мешанины ветвей довольную морду Шиширу. Девушка оказалась права: матрос не мог пропустить такое развлечение. Тина не рассердилась и не испугалась, нахальный матрос её неожиданно рассмешил. Тина осторожно освободила одну руку и показала Шиширу кулак. Тот сначала оскалился, потом скорчил виноватую гримасу и, пятясь задом, скрылся из виду.

Когда Трижа проснулся, они вместе ополоснулись под водопадом. Сначала Тина мыла Трижу, потом он её... и у них получилось лучше, чем в первый раз. Потом Тина как следует прополоскала их тряпки. Трижа сидел рядом и смотрел, и Тине нравилось, как он её рассматривает, и она не торопилась...

Глава 12. Просто дорога

Учи воспитанника тому, что знаешь сам, но никогда не учи лишнему. Алонкеи подозрительны. Пройдёт время, и они начнут подозревать всех и каждого. Воспитанник должен знать про дела алонкеев лишь то, что в силах знать обычный человек. Не давай им поводов для подозрений, это вредит делу.

Орден Механиков. Наставление для Наставников, Том 3, статья 8. Отрывок

Вечером начался дождь, к заходу солнца он перерос в ливень. От падающей с неба воды не спасали ни широкие листья пальм, ни поставленный от непогоды шатёр. Полотняные стены пропитались влагой, она не успевала стекать, и внутри шатра начался свой собственный дождик. Редкий, но противный.

– Будем ночевать в лодке, – решил Кавур.

– Прости, Кавур, – сказал Фа Лой, – у нас мало времени. Зачем терять ночь?

Кавур молча встал и шагнул наружу. Долго стоял у входа, смотрел в небо. Дождь колотил его по лицу, по плечам, струйками стекал по спине. Кавур, казалось, не замечал неудобств. Потом повернулся, огорчённо покачал головой:

– Нет, Фа Лой, сегодня не выйдем. Боюсь, будет буря, а у нас лодка, а не корабль. Всё, хватит разговоров! Снимаем шатёр и перебираемся в лодку.

Потому ли, что плохо спала прошлую ночь, или от близости лежащего рядом Трижи, но Тина уснула сразу, несмотря на духоту и вонь трюма.

Ей приснился маленький галечный пятачок среди круглых валунов. Трижа пёк на костре тайпангов, неподалёку шумел океан, а сверху за ними наблюдал Небесный Кот. Всё как в материнском рассказе о первой встрече с отцом. Глядя, какие широкие у Трижи плечи, как перекатываются мышцы под рубахой, Тина из сна решила, что не будет такой глупой и нерешительной, как мать, и не станет терять зря время. Во сне время течёт иначе, и в следующий миг Тина уже стояла в обнимку с Трижей, и летела на камни одежда, и руки уже действовали отдельно от головы. Они с Трижей легли у костра и...

Загремел гром. Воды океана, которые били в берег внизу и в стороне, вдруг ворвались на место их свидания, залили костёр и растеклись вокруг. «Надо уходить», – сказал Трижа, и Тина проснулась.

В тусклом свете лампы Трижа тряс её за плечо:

– Скорее просыпайся, надо уходить!

Вокруг плескалась вода. В мокром мраке, разорванном тусклым светом лампы Кавура, возились сонные питомцы. Борта лодки скрипели и трещали от ударов волн, в крышу безостановочно колотил дождь. Снаружи грохотала гроза, в окне зрительной трубы посверкивали вспышки молний.

– Наружу, все наружу!

Кавур открыл люк и первый выбрался под дождь. За несколько часов, проведённых в трюме, питомцы успели согреться и теперь дрожали от холода. Кавуру с матросами и Фа Лою ветер и холодный дождь не мешали. Казалось, они вообще не обращали на непогоду внимания. Собрались в кружок и обсуждали что-то, размахивая руками.

– Лодка дала течь, – перекрикивая шум ветра и грохот волн, начал Кавур. – Надо вытащить её на берег!

Последующие часы заполнила тяжёлая и однообразная работа. Тина ныряла, протаскивала под днищем лодки верёвки, потом снова и снова, и всё это в темноте, на мгновения отступавшей только при вспышках молний. Кавур достал из трюма несколько деревянных роликов и мудрил что-то с ними и свободными концами верёвок.

Дождь на время прекратился, ветер растащил тучи, и в облачное окно заглянул Небесный Кот.

– Внимание! – скомандовал Кавур и принялся крутить ручку, укреплённую между двух древесных стволов, в путанице верёвок и блоков. Тине стало стыдно. Фа Лой учил их простым механическим устройствам; Кавур сделал обычную ручную лебёдку...

Верёвки и блоки пришли в движение, и в свете жёлтого глаза Небесного Кота Тина увидела, как лодка дрогнула и медленно поползла к берегу. Нос её поднялся над песком, стало видно плоское днище с узким килем...

– Винт! – закричал, надсаживаясь, Кавур. – Винт не помните!

Шиширу подбежал к корме, подхватил её снизу, напрягся – и корма лодки приподнялась над водой. Слева и справа от Шиширу встали Луга и Купа, и теперь они тащили корму на руках. Едва переставляя ноги, они прошли мимо Тины. Их руки и спины дрожали, жилы на шеях вздулись канатами, лица обезобразила гримаса нечеловеческого напряжения, – одна на всех. Кавур оторвался от ручки, схватил несколько досок и подложил их под корму лодки...

Шиширу, большой, мощный Шиширу отпустил лодку, на дрожащих ногах прошёл несколько шагов и упал рядом с Тиной.

– Вот так оно, женщина-боец, – невпопад произнёс он.

– Что оно? – не поняла Тина, но Шиширу отмахнулся. Он потратил слишком много сил, чтобы говорить. Купа и Луга выглядели лишь чуточку лучше. Шиширу взял большую часть веса судна на себя, но им тоже досталось немало.

Потемнело. Кусок чистого неба над головами затянуло тучами, и снова пошёл дождь. Но ни дождь, ни шторм, ни буря уже не могли причинить вреда лодке, надёжно закреплённой на берегу.

– Теперь всем спать, – устало сказал Кавур. – Смотреть, что и как, буду при свете дня.

Переодевшись в сухое, толпой завалились спать в шатёр. Теперь капель уже никого не смущала, все слишком устали. Утром всех разбудил Кавур. Сам он встал в предрассветных сумерках, чтобы не потерять ни минуты светлого времени.

Он был весел и оживлён. Выяснилось, что лодка пострадала не так сильно. От ударов волн разошлись несколько швов.

– Ремонт простой, справимся дня за три! – радостно объявил он.

– Быстрее никак? – недовольно спросил Фа Лой.

– Можно! – покладисто ответил Кавур. – Только мы утонем от первой большой волны. Я знаю, что ты спешишь, но лучше добраться поздно, чем не добраться вообще. Радуйся, что дождь кончился!

Дело нашлось всем. Перво-наперво Кавур послал Лугу в лес, откуда тот приволок огромную охапку коры. Тем временем питомцы под командой Шиширу насобирали два мешка древесной смолы. Кору отбили палками так, что из неё получилась мягкая волокнистая масса. Смолу Кавур долго варил, отчего по округе распространился резкий и пряный запах. Только затем начался ремонт…

Тина наблюдала за ним издалека. Капитан прогнал всех, кроме Шиширу и Луги.

– Только под ногами будете путаться, – объяснил он.

Но что увидишь с расстояния? Широкие спины мореплавателей? Поэтому все, не занятые ремонтом, разбрелись по округе. Трижа не отходил от Тины ни на шаг, чему она была только рада. Едва освободившись, они залезли на невысокие скалы, с которых срывался памятный ручей. За скалами оказалось круглое озеро, которое питала дождевая вода. Буря взбаламутила озеро, вода в ручье стала рыжей от песка и ила, но это не помешало влюблённым искупаться. Теперь они наслаждались друг другом не торопясь, и Тина не раз с благодарностью вспомнила мать, которая в своё время делилась с ней разными любовными секретами. Трижа знал куда меньше, впрочем, у него не было такой замечательной наставницы!

Владеть было счастьем. Не меньшим счастьем было и принадлежать. Тина смотрела в Его глаза и видела в них отражение собственных мыслей. Она принадлежала Триже, Трижа принадлежал ей. Вдвоём они принадлежали любви, поэтому весь мир был их владением.

Голод заставил их оторваться от радостей. К лодке пошли круговым путём. Идёшь – значит возвращаешься, ну и что, что двигаешься в другую сторону?

– Гляди, что я нашла!

Тина нагнулась, протянула Триже пучок травы:

– Муравьиный след, попробуй!

Трижа недоверчиво взял листочек, разжевал.

– Кислятина... Зачем это?

– Мать рассказывала, к мясу хорошо.

– К мясу всё хорошо... – мечтательно произнёс Трижа. – Мясо даже без ничего хорошо, только где его взять? Живот, слышишь, как жалуется?

Тина присела, прижалась ухом к его животу:

– Ага... жалуется... Ой, Трижа, – она сделала большие глаза, – у тебя не только живот жалуется! Ещё кое-кто кое-чего хочет.

– Ох, Тинка, мы с тобой так до темноты не доберёмся... Ой, смотри!

По левую руку от них между деревьев блеснула вода. В ней, похрюкивая и фыркая, рылась болотная свинья. Чёрная, круглобокая. Мясная...

– Вот и мясо, – прошептал Трижа.

– Она не убежит?

– Будем осторожны, так не убежит. Жаль, у меня нет с собой арбалета.

– Ничего, – сказала Тина, – у меня есть нож.

– О, какая ты молодец!

Тина всегда метала ножи лучше их всех. Не только ножи: камни, палки, маленькие железные шарики становились в её руках убийственным оружием. Она могла сбить птицу на лету или разрубить пополам сидящую на стене муху.

Болотная свинья никогда не видела людей и подпустила их близко. Она забеспокоилась, когда до гибели оставался десяток шагов. Тина не промахнулась, и к шатру они возвратились, сгибаясь от тяжести парной свинины.

– Ты смотри-ка, – хохотнул при виде их Кавур. – Наша парочка не теряет времени, но не забывает и остальных! Спасибо.

Он поклонился. Шутливо, но с долей уважения.

Кавур не обманул и закончил ремонт точно в срок. К вечеру третьего дня лодку спустили на воду.

– Эх, мне бы месяц, – сказал Кавур, оглядывая качающееся на мелкой волне судно, – ты была бы как новенькая! Но на один шторм тебя и так хватит.

– Не надо про шторм, капитан, – сказал Луга, – не накличь беду.

– Да, дружище, – Кавур бросил взгляд на небо, – это ты меня уел. Небо у нас не очень.

Тина тоже посмотрела вверх. Небо было как небо, обычное. Солнце садилось, подсвечивая изнанку туч красным. С моря дул ветер, обычный ветер. Самый обычный закат, каких Тина в свои шестнадцать повидала множество.

– Шторм? – подошёл хмурый Фа Лой. – Лодка выдержит?

– Да.

– Надо плыть.

– Выдержат ли твои воспитанники? – очень серьёзно спросил Кавур. – Фа Лой... ты же помнишь, что такое шторм?

«Конечно, мы выдержим! – хотела сказать Тина. – Если мы перенесли эту ночь, то перенесём всё на свете. О чём тут думать?»

Фа Лой молчал. Кавур ждал и ничего не говорил, но, самое удивительное, он не улыбался.

– Я объясню им, – произнёс наконец Фа Лой.

Он поманил Тину за собой и отошёл в сторону, где сидели остальные воспитанники. Опустился на песок, скрестив ноги. Палкой нарисовал на песке круг.

– Смотрите, – произнёс он, – вот ваша жизнь и работа.

На краю песчаной площадки появился жук с бронзовой спинкой. Тина не заметила, откуда он взялся. Только что его не было, но вот он уже поводит усами из стороны в сторону.

– Она бывает простой...

Жук побежал вперёд, оставляя за собой цепочку следов. Скоро он был уже на полпути до другого края площадки.

– ...или трудной.

Фа Лой провёл перед жуком кривую борозду. Жук остановился на краю, в сомнении переступая лапками. Наверное, борозда в палец глубиной казалась ему обрывом в неизвестность, страшную и опасную. Жук хотел на ту сторону и побежал вдоль борозды, беспрестанно ощупывая усами её края.

– Иногда, чтобы достичь цели, приходится выбирать обходные пути, – сказал Фа Лой. – Только потом не забывайте возвращаться на правильный курс.

Борозда кончилась. Жук вильнул и побежал в нужную сторону.

– Случается всякое.

Фа Лой набрал горсть песка и высыпал его на жука.

– Не думайте, что это конец. Я хорошо учил вас, вы не сдадитесь.

Песок зашевелился, жук медленно выполз наружу. Один ус его был обломан, две лапки не гнулись. Качаясь из стороны в сторону, жук пополз вперёд. Он полз медленно и с остановками, но полз...

– Вы – такие, – продолжил Фа Лой, – вы не остановитесь, даже если станет трудно.

Сверху на жука посыпались мелкие камешки. Они колотили по бронзовой спинке, прибивали к песку оставшийся целым ус. Жук ворочался в растущей куче, но всё равно двигался вперёд.

– Невыносимо трудно!

На спину жука упал плоский обломок сланца. Несколько секунд ничего не происходило, жук собирался с силами, а потом камень дрогнул и сдвинулся с места...

– Вам ничего не страшно, – закончил Фа Лой.

– А если так, Фа Лой? – И Купа с размаху вбил сланец кулаком в песок.

– Если вы хорошо учились, такого не случится никогда, – ответил Фа Лой и поднял камень. Песок, осколки, а жук... достиг тем временем черты на песке и пропал.

– Зачем это представление, Фа Лой? – спросил Трижа. – Ведь мы просто плывём.

– Надо, – ответил старый наставник. – Просто помните.

Тина спускалась в чрево лодки одной из последних. Остановилась на ступеньке, оглянулась. Это земля, на которой она нашла любовь и стала женщиной, нужно запомнить её навсегда. Эту лагуну с острыми зубьями камней, этот впадающий в неё ручей. Невысокие холмы, заросшие лесом, запахи трав и цветущих лиан.

– О чём задумалась? – спросил её Кавур, который шёл последним.

– О том, что имел в виду Фа Лой, – ответила Тина и нырнула в трюм.

Океан встретил их штилем. Первая смена встала к колесу, стучал под полом механизм, и лодка ходко резала воду. Тина снова, как и в первую ночь путешествия, не могла спать, теперь из-за невыносимой духоты. Воздух в трюме, и так нечистый, как будто смешался с водой. Пот тёк ручьём. Судя по звукам, заснуть не мог никто. Затем немного похолодало, Тина вздохнула с облегчением. Наконец-то! Сейчас...

– Держитесь! – сказал вдруг Кавур в полной тишине. – Держитесь изо всех сил!

Рёв ветра пришёл камнепадом. Тина и представить не могла, что ветер может так греметь! Она схватилась за голову, зажимая уши руками, и тут лодка сорвалась вниз... Падению не было конца, и Тина не заметила, когда оно сменилось взлётом, только внезапно стало очень тяжело. Лодка закрутилась на месте, подпрыгнула, упала, накренилась, рухнула...

– О, демоны, – выдохнул Купа, – моя голова!..

Его вырвало.

Наверное, они коснулись краешком мира демонов. Качка, ожидание смерти. Сдавленные крики, стоны, звуки тошноты. Запах рвоты. Жара и духота. И всё это на протяжении часов и в кромешной тьме. Кавур наотрез отказался зажигать лампу.

Держались привыкшие к штормам Кавур и матросы. Тина слышала их деловитые голоса. Из их разговора она поняла, что лодке ничего не угрожало. Шквал не причинил ей особого вреда, ведь ветру не за что зацепиться на голой палубе. Оставалась качка, от которой страдали и питомцы, и даже Фа Лой, которого Тина привыкла считать железным. Странно, но Тину миновали признаки морской болезни. Не кружилась голова, желудок не грозил исторгнуть содержимое. Мучила вонь, но даже она была всего лишь досадной помехой.

Качало всю ночь. К рассвету море успокоилось, и питомцы Фа Лоя стали потихоньку оживать. Кавур открыл люк, и в трюм хлынул прохладный, чистый, напоенный солью морской воздух. На свет появились остатки пакли, которой конопатили лодку.

– Шевелитесь, черви зелёные! – с ухмылкой распорядился Кавур. – Чтобы чисто было. Не надоело блевотину нюхать?

Питомцы во главе с Фа Лоем и точно выглядели ожившими мертвецами, а запашок от них шёл и того пуще.

Трюм тщательно вымыли несколько раз. Грязную паклю собрали в один мешок и утопили. После чего матросы затянули палубу грязно-бурым полотнищем с нашитыми на него лентами той же расцветки.

– Теперь спите, – сказал Кавур. – До темноты мы не двинемся с места. От алонкеев нашей черепахе всё одно не уйти, не стоит и пытаться. Верим и радуемся, что это, – он показал пальцем наверх, – их обманет.

Сон быстро сморил измученных людей. Луга и Шиширу тоже не заставили себя просить и успокоились в гамаках. Затих в носу лодки Фа Лой. Один Кавур не спал, всматриваясь в трубу, потом занялся гамаком и он. Тина подошла, встала рядом с ним.

– Можно я посмотрю?

– Конечно, девушка-боец, – устало улыбнулся Кавур. – Можно и нужно. Если увидишь алонкеев, буди меня.

Он зевнул и закрыл глаза.

Тина устроилась у трубы, ткнулась лицом в раструб. Кавур выше её, сидеть было неудобно, но открывшееся зрелище заставило забыть обо всём…

Она много раз видела это от самой воды, но тогда за нею был остров, а под ногами дно. При взгляде из лодки океан завораживал! Он медленно катил зелёные валы, то затаскивал лодку на вершину, и тогда открывались пространства на сотни и тысячи шагов, то опускал в ложбину между волнами, и перед глазами у Тины оставалась только мутноватая водяная стена. Солнце уже взошло, оно светило в левую скулу, расцвечивая воду золотом и серебром.

Тина осторожно повернула трубу. Солнце ударило по глазам, и Тина зажмурилась и несколько минут сидела так, рассматривая оранжевое пятно на изнанке век, потом рискнула приоткрыть глаза… Океан огня сиял над океаном воды! Стало до слёз обидно: почему она может увидеть эту красоту только тайком, крадучись? Кто дал Морским право решать, кому ходить морями, а кому нет? Чем они лучше?

За обидой пришла злость. Им придётся поделиться, они заставят, она заставит Морских поделиться этой красотой и этим чувством свободы! Пусть не сейчас, но это обязательно произойдёт!

Не время злиться. Кавур оставил её на страже, а злость – не лучший помощник. Тина принялась медленно дышать, считая миги так, чтобы каждый выдох был вдвое длиннее вдоха. Всё как учил Фа Лой: раз – два – три вдох, и раз, и два, и три, и четыре выдох… И ещё раз, и снова, и снова…

Прилетела морская птица, принялась чистить перья прямо у Тины перед носом. Рылась под крыльями, затягивая от удовольствия глаз плёнкой, потом ударила клювом по стеклу. Тина отпрянула, смутилась. Птица сидела тремя или четырьмя локтями выше, но… напугала!

Великий человек придумал зрительную трубу!

Птица топталась вокруг стекла, вертела головой, смотрела то одним, то другим глазом. Бессмысленным круглым глазом без белка… Потом ей прискучило, и она задремала, поджав одну лапку.

Птица приняла их лодку за кучу водорослей, сорванную штормом с места. Удастся ли тем же манером обмануть и Морских?

Говорят: не поминай демонов, а то придут. Словно из-под волн вынырнули белые паруса. Приблизились. Длинный и узкий, как рыба-серебрянка, наперерез лодке летел корабль.

Тина охнула, затормошила Кавура. Тот мигом открыл глаза, свежий и бодрый, будто и не спал вовсе. Всё понял по её гримасе, приник к трубе. Его плечи закаменели, пальцы на рукоятках побелели от напряжения. Потом мышцы спины расслабились, и Кавур протяжно выдохнул. Оглянулся, и Тина увидела на его лице улыбку облегчения.

– Посмотри, девушка-боец, – прошептал он. – Когда ещё увидишь настоящий кракен?

– Кракен? – не поняла Тина.

– Тс-с-с!.. Смотри.

Кракен был красив и грозен. Высокие борта, полные ветра паруса, несколько рядов пушечных портов, острый таран, рвущий воду под носом. Тина не знала этих слов, она не умела назвать все эти брёвна и перекладины, канаты и верёвки, но чтобы восхититься смертоносным хищником, не требуются знания.

– Хорош? – спросил из-за спины Кавур. – Только не крути трубу. Ну их к демонам, вдруг заметят...

Возникло ощущение чужого взгляда, тяжёлого, равнодушного. Заметили? Тина задержала дыхание и прикрыла глаза. Тяжесть исчезла; их признали не стоящими внимания.

…Борт кракена длился и длился, и не было ему конца. Скоро до лодки дошла созданная кракеном волна, качнула, ударила в борт. Вот показалась корма, и огромный корабль ушёл вправо, оставив за собой пузырящуюся дорожку.

– Огромный… – прошептала Тина.

– И очень злобный, – добавил Кавур. – Алонкеям не с кем воевать, вернее, воевать они любят, но… против кого они могут послать это чудовище? Против дикарей на лодчонках и плотах? Между собой, насколько я знаю, они не воюют. Это чтобы напугать, девушка-боец. Чтобы ты боялась, чтобы я боялся. Чтобы никто не мог даже помыслить перейти им дорогу. Ну, или сжечь непокорную деревню или даже город. Понимаешь?

– Да.

– Но ничего, – зло сказал Кавур. – Вас ведь не зря учили, девушка-боец? Зададите им жару?

– Я… – начала Тина, но Кавур её не слушал.

– Перестанут они так беззаботно бродить морями, скоро, – пробормотал он. – Не вы, так другие…

***

За время шторма море вдоволь натешилось и над землёй, и над «Огненной птицей», и теперь ластилось, будто стараясь загладить вину. Дышало влагой, облизывало бока сотнями тёплых языков. Как шкодливый кот, понявший, что хозяйский гнев миновал.

Хозяйский!.. Махи Хельчагу усмехнулся. Никто не может властвовать над морем, даже алонкеи. Даже могучие Предки этого не умели, о чём свидетельствует лежащий на дне возле Оталеа Великий корабль! Океан проглотил его, как спрут шипастого краба, а от гордых насельников Великого корабля не оставил вообще ничего.

Предки... Они властвовали над миром, они создали величайшие машины, они, возможно, даже умели летать, и вот – пропали, распались без следа. Так же и он закончится, истлеет, и что останется после? Хельчагу недовольно дёрнул подбородком: что за дурные мысли? Ему всего пятьдесят, он крепок и полон планов, и, главное, имеет все возможности их исполнить! Можно подумать, он рассчитывал жить вечно...

– Что? – Хельчагу поднял взгляд на верного Тальепо, под рукой которого ходила его охрана.

– Прости, осиянный фэй, что отвлекаю от мыслей, – Каха Тальепо прижал руку к груди; тускло блеснул стальной браслет на запястье. – Капитан Бручо просит зайти на один из ближайших островов, пополнить запасы пресной воды. Буря... – Тальепо развёл руками и замолчал.

– Что же он не подошёл сам?

– Прости ещё раз, фэй. В походе всё – через меня. А так... Хоть сейчас сдам пост. Охраняй себя сам.

– Ладно, ладно, – махнул рукой Хельчагу. – Что за люди вокруг, чуть что не по ним, сразу обижаются! Передай: пусть поворачивает. Живёт там кто?

– Острова необитаемы, – поклонился Тальепо.

Хельчагу проводил взглядом его фигуру. Каха двигался неторопливо, но быстро. Не шёл, а струился над палубой. Не глядя никуда специально, замечал всё. Опасный как зверь. Умный и жёсткий – истинный Каха. Гордый и своевольный хорт, и не быть ему радисом.

Тальепо тем временем взбежал на мостик, встал рядом с Вакой Бручо. Тот кивнул и сказал несколько слов: Хельчагу увидел, как шевельнулись его губы. Раздались крики команд, топот босых матросских ног. «Огненная птица» чуть накренилась влево, к югу.

Неслышно подошёл слуга, поставил на столик рядом бокал подогретого вина с чесночником. Хельчагу поблагодарил его кивком головы. Хорошо!.. Пожалуй, сегодня он не станет заниматься делами, сегодня он станет заниматься бездельем. Бездельем. Без дел. Хельчагу отхлебнул вина: отменно, именно так, как он любит. Молодец Малиту.

Хельчагу встал, подошёл к борту, облокотился о поручень. Суша была близко, и буря изрядно её потрепала. Кракен на полном ходу прошёл мимо нескольких вырванных с корнем деревьев, мимо островка из водорослей и иного мусора. Странный какой островок... Хельчагу против воли стало интересно. Что с ним не так? Какие ровные края... Как такое может быть?

– Мой фэй?

– Да? – Хельчагу обернулся к Тальепо, забыв про плавучий мусор.

– Скоро земля, мой фэй, – доложил Тальепо. – Один остров мы пропустим, ураган прошёл прямо по нему. Вака сомневается, что там есть чистая вода, особенно сейчас. За ним, примерно через шесть часов, будет второй, побольше. Это потухший вулкан, буря тронула его лишь краем. Мы пристанем там.

– Я полностью доверяю Ваке Бручо, – сказал Хельчагу. – Что-то ещё?

– Нет, уний.

– Хорошо, – кивнул Хельчагу. – Передай Малиту, пусть принесёт ещё вина.

Совершив эту маленькую месть, – Тальепо умный, он поймёт! – Хельчагу вернулся в кресло. Потухший вулкан… Крутит что-то Вака Бручо. До Талау не больше суток пути, неужели вода испорчена настолько, что без остановки не обойтись? Или это?..

Хельчагу поднял руку, щёлкнул пальцами. Сделал глоток вина, приводя в порядок мысли, показал подошедшему Тальепо на кресло напротив.

– Это вино для тебя, Каха. Что ты задумал?

Охранник сел, помолчал немного, катая бокал между ладонями, улыбнулся смущённо:

– От тебя ничего не спрячешь, уний.

– А зачем прятать?

– Прости, – Тальепо смутился ещё больше, – не повторится. Я хотел уберечь тебя от мелочей, которые…

– Рассказывай с начала, Тальепо, – прервал его Хельчагу. – Я сам решу, что мелочи, а что нет.

– Да, уний.

Тальепо отставил нетронутый бокал, сел прямо.

– Слушай… За архипелагом Талау, за Оталеа тянется хвост из островов. Когда-то это была горная гряда, её вершины и образуют этот хвост. Как ты знаешь, уний, вокруг Талау простиралась целая горная страна, глубины там невелики, а рыбы много. Потому-то там и живут люди. Острова за Оталеа необитаемы по причине больших глубин и бедности моря. Считаются необитаемыми…

– А на самом деле?

Тальепо сплёл ладони, хрустнул пальцами.

– Прежде всего, Махи Хельчагу, – начал он, – я предан тебе. Не подозревай меня в тайных целях. Их нет. Но я – Каха, и цели Ртути – мои цели.

– Дальше, – потребовал Хельчагу.

– На островах видели огонь, – сказал Тальепо.

– Охотники и рыбаки? – предположил уний.

– Огонь видели только с малых кораблей. С больших о подобном не сообщали никогда. Получается, там есть…

– Или бывают? – вставил Хельчагу.

– Или бывают люди, – согласился Тальепо. – Они следят за морем и не хотят, чтобы их заметили. Значит, это не рыбаки или охотники. Тогда кто?

– Кто? – подбодрил охранника уний.

– Это меня и просили узнать, – сказал Тальепо. – При возможности. Ещё раз прости, что не сказал сразу.

Он замолчал.

Молчал и Хельчагу. Против ожидания, он не чувствовал злости. Долг Тальепо – хранить его, уния Хельчагу, жизнь, но долг Ртути – хранить покой и безопасность всего народа алонкеев. Не наказывать же человека за то, что он пытается примирить два этих долга? Да и ссориться со Ртутью не хотелось, мало того, в этой ссоре не было бы и капли смысла. Ведь долг Железа – ковать оружие для Ртути.

– Хорошо, – сказал наконец он. – Но помни, это последний день, когда ты укрыл от меня что-то. В другой раз ты точно оставишь свой пост.

Тальепо встал, приложил руки к сердцу и поклонился.

– Что прикажет уний? – церемонно спросил он.

– Прикажу... – задумчиво произнёс Хельчагу. – Будем на месте, я иду рядом с вами.

– Мой фэй! – вскинулся Тальепо. – После того, что я сказал? Зачем так рисковать?

– Ты уверен, Каха, что достоин хранить жизнь уния? – прищурившись, спросил Хельчагу. – Зачем ты нужен, если не в силах оборонить от десятка разбойников?

Тальепо вспыхнул. Слова Хельчагу его задели.

– Я обороню жизнь уния, – глухо сказал он. – Но на суше, фэй... Даже не вздумай лезть вперёд!

К полудню солнце спряталось в туманной дымке. Воздух почти остановился, слабый ветер едва колыхал паруса. Медленно и неуверенно, как неопытный пловец, пробующий перед собой дно, «Огненная птица» двигалась вперёд. Хотя Хельчагу знал, чего ждать, он пропустил тот миг, когда поросшая лесом гора появилась из тумана, нависнув над их кораблём. Бручо ещё убавил парусов, и кракен медленно пополз в сотне шагов от каменистого берега. В глубине огромного корабля, который и сам был песчинкой рядом с островом, в дальних каморах у самого киля сидели люди и слушали воду. Далеко ли до дна? Не торчит ли навстречу «Огненной птице» острый скальный обломок? Не затаился ли в тайной норе настоящий голодный кракен?

Глаза и уши капитана Бручо в незнакомых водах...

Рядом с унием возник Тальепо.

– Вака Бручо нашёл безопасный подход к берегу, – произнёс он и добавил с извиняющейся гримасой: – Нам в самом деле не помешает пресная вода, уний.

«Огненная птица» замедлилась, развернулась почти на месте. Порыв ветра с берега развеял туман, и Хельчагу увидел впереди поросший поверху кустарником серый обрыв. Под обрывом лежал узкий галечный пляж. С одного края он упирался в древесные заросли, с другого терялся в нагромождении валунов. Медленные волны, шипя, накатывали на гальку и рассыпались белой пеной.

Машина умолкла. Опустившаяся тишина звенела, потом её разорвали резкие звуки команд и топот ног. Первые Каха из охраны спрыгнули на берег не дожидаясь, пока матросы подадут сходни, разбежались веером по пляжу.

– Ты помнишь, – предостерёг уния Тальепо.

– Конечно, – покладисто сказал Хельчагу. – Делай своё дело, я буду держаться сзади.

– Здесь тропинка, хорт! – донёсся голос одного из охранников.

– Внимание! – Тальепо вскинул руку. – Буча, Рачкау, ко мне! Стережёте осиянного фэя. Жизнью мне за него отвечаете! Если что, препровождаете на «Огненную птицу». Возражений не слушать, от гнева уния я вас спасу, от моего гнева вас не спасёт никто.

Он обернулся к Хельчагу:

– Не передумал, фэй?

– Я иду с вами, – повторил Хельчагу. – Я буду послушным и осторожным.

– Ох, уний! – крутанул головой Тальепо. – Всё, двинулись.

По узкой глинистой тропинке они поднялись на гребень обрыва. Тальепо первый, за ним настороженный Буча, следом сам Хельчагу. Позади, зыркая по сторонам, крался брат-близнец Бучи Рачкау. Остальные Каха рассыпались впереди: обшаривали кусты по краю обрыва, бамбуковую рощу и лес. Один забрался на сланцевый останец слева от дороги, ведущей вглубь острова, и теперь осматривался. Потом быстро спустился и побежал назад.

Остановился перед их четвёркой, почтительно поклонился Хельчагу и доложил Тальепо:

– Там дома, хорт. Людей не видно.

– Деревня?

– Нет, хорт. Местные такие не ставят.

– Хорошо. Идём туда.

Первая хижина, в которую они зашли, оказалась покинута. Совсем недавно, перед их прибытием на остров или даже позже. Трещали поленья в очаге, в котле булькало ароматное варево. На столе были брошены недорезанные овощи. Хозяйка, а всё говорило о том, что здесь обитала женщина, готовила еду и вдруг сорвалась и сбежала, оставив в котле мясо, а на столе нож.

– Бездетная... – задумчиво проговорил Тальепо.

– Почему? – спросил уний.

– Нет игрушек, фэй, – ответил хорт. – Мясо осталось в котле. Будь у неё дети, разве оставила бы она почти готовую еду?

– Не много ли еды для одной? – спросил Хельчагу.

Тальепо замер, потом с досадой ударил кулаком правой руки в раскрытую ладонь левой:

– Ты прав, уний! Котёл большой, здесь жила стряпуха. Я знаю, что это такое.

– Да?

– Это Орден. Эй, там! – крикнул он в дверной проём. – Ищите детей! Двадцать или тридцать человек! Только осторожно, при них несколько взрослых мужчин, и они очень опасны. Уний, – хорт повернулся к Хельчагу, – прости, развлечения кончились. Прошу тебя, отправляйся на кракен, близнецы проводят.

Хельчагу не стал спорить. Одно дело повстречать простых разбойников, и другое – Орден. Если поблизости Орден, обладателям секретов лучше сидеть за крепкими стенами. Он – один из таких обладателей. Не простой ремесленник, кующий броню, не рядовой химик, который смешивает порох. Для умных людей его голова – бочка с золотыми монетами, впрочем, какое там! Целая фойла, полная бриллиантов... Орден объединил умных людей. Очень умных.

– Тебе хватит сил? – только и спросил охранника Хельчагу. – Пошли за подмогой.

– Ну уж нет, – оскалился хорт. – Я справлюсь и сам. Их надо брать, пока они не ушли далеко...

Остаток дня Хельчагу провёл на «Огненной птице». На закате остров окрасило зарево пожара и дым, а скоро явился и Тальепо, злой как демон.

– Они убили Ташпанду, уний! – скрипя зубами, рассказал он. – Если бы не он, я бы здесь не сидел! Стрелой прямо в сердце!

Он в гневе стукнул кулаком по столу.

– Где они? – спросил Хельчагу. – Ты взял хоть одного?

– Я взял всех, осиянный фэй, – угрюмо сказал хорт. – Все они там.

Он кивнул в сторону острова, где догорал посёлок Ордена.

– А дети?

– Ядовитые зверёныши! – отрезал Тальепо. – Жабье племя. Они с радостью загрызли бы тебя, уний. Не-ет, заразу выжигают огнём! Так решила Ртуть, осиянный фэй... Можешь выгнать меня за самоуправство.

Хельчагу сел в кресло, выпил залпом вино, принесённое верным Малиту.

– Не моё дело судить Ртуть, – сказал он. – Это жестоко, да, жестоко, но ты уничтожил их гнездо. Ты уничтожил их гнездо, хорт?

– Только гнездо, фэй, – понурился хорт. – Самые опасные ушли.

– Откуда знаешь?

– Меня учили спрашивать, – усмехнулся Тальепо. – Они рассказали мне многое.

...За два дня до шторма остров покинули девять человек. Девять обученных головорезов, диверсантов и убийц. Восемь выпускников диверсионной школы и с ними наставник, некий Фа Лой. Ушли на странной лодке без бортов и паруса.

– Я знаю их имена, – сказал Тальепо. – Среди них девица, Тина. Кстати, дочь той самой стряпухи.

– Девица? – переспросил Хельчагу. – А как звали кухарку?

– Это было важно? – встрепенулся Тальепо. – Я не спросил, а теперь, – он обернулся и глянул на дымы, подсвеченные снизу красным, – спрашивать некого.

– Не знаю, – сказал Хельчагу, – не знаю. Может быть, важно, может быть – нет. Я знавал здесь одну островитянку, она сбежала.

– Зачем?!

– Это было очень давно, Тальепо, – отмахнулся уний. – Вряд ли это важно. Куда они отправились?

– Прости, мой фэй, этого я не узнал и теперь понимаю, что зря. Ах, почему ты не сказал мне заранее, как её зовут!

– Тальепо?!

– Может быть, мой фэй, стряпуха и есть твоя сбежавшая островитянка.

– Это важно?.. – Хельчагу замер, потом сокрушённо покачал головой. – Это важно. Девочка была алонкеем, и она выжила на суше… Как жаль, если она стала разбойником. Ладно, вокруг не так много земель, куда можно добраться на лодке. Будешь посылать птицу с отчётом, напиши: пусть ищут лодку без бортов и мачт. Найдём лодку – найдём и разбойников, и девчонку, и всё узнаем.

– Да, фэй, – сказал Тальепо. – Только...

– Что ещё?

– Они не разбойники. Они гораздо, гораздо опаснее.

Озерцо навоза позади свинарни ожило, заволновалось. Из жижи выбрался старый капитан Мутани. Выплюнул тростниковую трубку, через которую дышал, постоял, согнувшись, пережидая приступы рвоты. Припадая на левую ногу, доковылял до одной из луж, оставшихся после недавнего шторма. Вода пахла гарью и пеплом, вскорости она стала пахнуть навозом, но это была вода! Мутани стащил с себя ненавистную, пропитанную нечистотами одежду, потом долго мылся, стараясь не фыркать и не открывать рта. Отмывшись, направился к пожарищу на месте большого дома.

Голый старик долго стоял у пепелища, смотрел на изломанные, обгоревшие тела. Счастье, что никто из них не знал дороги назад. Никакие пытки не помогли палачам со стальными браслетами. Но они вернутся. Появившись раз, они всегда возвращались.

Ему незачем их дожидаться.

В жилище стряпухи, которое сохранилось лучше остальных, Мутани нашёл нож. Спустился к морю, чьё тело всю жизнь ласкал украдкой. Вошёл в тёплую воду и долго, пока хватало дыхания, плыл в сторону заката. Потом вскрыл себе вены и повис под тёмным небом, слушая, как уходит жизнь.

Да, жил он таясь, зато умирает свободным.

Глава 13. Откуда что известно…

Помни, что жизнь не стоит на месте и всё меняется. Оружейники изобретают новое оружие, сновидцы глубже заглядывают в память, и скоро от них не будет защиты. Научи питомцев учиться. Умы их должны быть открыты новому. Открыты даже тогда, когда всё существо их противится. Возможно, когда-нибудь это защитит их от сновидцев. Или не защитит, но всё равно, научи их учиться.

Орден Механиков. Наставление для Наставников, Том 2, статья 14. Отрывок

Горячечный шёпот, звуки поцелуев.

Тихий смех, быстрое дыхание.

Сегодня Небесный Кот явился днём. Он без удивления и любопытства наблюдал за юной парой, что сплелась на моховых подушках. Он видел это много раз, что ему чужие любовные игры? Но небо безоблачно, и нечем прикрыть глаза...

– Кавур сказал, завтра последний переход, – говорила Тина. – Не хочу расставаться. Ты будешь меня помнить?

– Я всегда буду рядом, – отзывался Трижа. – Мы договоримся... Я возьму тебя в жёны... Фа Лой говорил: семья – это хорошо, это не так подозрительно.

– Ты думаешь?

– Конечно! – с жаром отвечал юноша. – Неужели ты не помнишь?

Фа Лой никогда такого не говорил, Тина могла поклясться. «Вы все одиночки», – так говорил Фа Лой. «Семья – это слабость, а вы должны быть сильными», – Фа Лой говорил так, а не иначе. Трижа её успокаивал, и Тина была благодарна ему за этот обман. Но, может быть, он и сам в это верил?

– Хорошо, но вдруг... – Тина, приподнявшись на локте, заглядывала любовнику в глаза. – Если нас разлучат, ты будешь меня помнить?

– Обязательно, разве можно тебя забыть? – удивлялся Трижа. – Только нас не разлучат. Я договорюсь, я обещаю тебе, я точно договорюсь!

– Да, конечно договоришься, конечно!

Как же Тине хотелось в это верить! Но... Юные женщины мудрее юных мужчин, так уж устроен мир.

Их любовь была настолько пылкой, что огненная Птица Ра грелась в её лучах, забыв на время вражду с Небесным Котом. О чём думала, о чём вспоминала она? Впрочем, какое краткоживущим людям дело до воспоминаний небожителей?

Налюбиться, утолить жажду друг в друге, да только возможно ли это, когда знаешь, что счастья остались часы?

Но они старались. О, как они старались!

***

Трижу забрали первым, и им досталось лишь одно краткое рукопожатие. Вторым ушёл Купа, следом и остальные. Теперь Тина сидела одна на холодной каменной скамье и старалась не паниковать. Почему так долго, когда же её судьба решится?

На острове всё было из дерева: и материнская хижина, и большой дом, и жилище Фа Лоя. Воздух, смолистый лесной и солёный воздух моря, свободно проходил между досок и прутьев стен, а здесь не было и щёлки. Свет падал сверху, из круглого отверстия в потолке. Тина ждала так долго, что не знала, ещё день или уже вечер, но свет не менялся. Ровный, холодный, равнодушный, совсем не такой, какой даёт факел или свеча. Тине хотелось спать, ведь прошлой ночью никто из них не сомкнул глаз. Она зевала, тёрла глаза и таращила их на каменную кладку стен. Скоро она выучила все щербины и неровности, пересчитала все кирпичи сверху донизу и всё чаще с нетерпением смотрела на единственную, сейчас закрытую дверь...

– Вот она, Аглаш, – сказал Фа Лой.

Тина открыла глаза. Когда она успела задремать?

Рядом с Фа Лоем стояла желтолицая старуха, одетая в чёрную накидку с капюшоном. Прямые белые волосы свидетельствовали о старости, но глаза глядели по-молодому пристально и остро.

– Что она умеет? – осведомилась Аглаш.

Тине показалось на миг, что это заскрипела рассохшаяся, несмазанная дверь.

– Всё, – коротко ответил Фа Лой.

– Всё? – язвительно переспросила Аглаш.

– Всё, чему я мог её научить, – сказал Фа Лой, и Тина с изумлением обнаружила, что он смущён. Железный, хладнокровный, невозмутимый Фа Лой!

– Наверное, ты научил её драться? Стрелять из арбалета?

– Да, – сказал Фа Лой. – И многому другому... из того, что знал.

– Ох, мужчины, – проворчала Аглаш, – вы и в старости остаётесь обычными мальчишками. Пойдём, девочка, – она протянула Тине руку. – Надеюсь, этот сумасброд не превратил тебя в парня.

– Я боец! – гордо сказала Тина. – Я хочу мстить.

– Конечно, – еле заметно улыбнулась Аглаш, – но сначала ты выспишься и приведёшь себя в порядок. Иди, старый, – сказала она Фа Лою. – Дальше мы разберёмся сами, по-женски.

В обратный путь Кавур отправился в тот же день. Припасов взяли половину от обычного, и лодка почти летела, хотя колесо крутили три человека вместо четырёх.

– Куда ты так спешишь, старик? – беззлобно ворчал Кавур. – Видано ли дело – всего сутки на берегу? Ради тебя мы с Лугой бросили ласковых девушек, а Шиширу, между прочим, молодую жену. Можно подумать, ты сам стал алонкеем, и земля стучит в твои пятки.

– Сердце не на месте, – не поддержал шутливого тона Фа Лой. – Чувствую, что-то будет, и мне это не нравится.

– Что здесь может случиться? – удивился Кавур. – Море спокойное, алонкеев нет. Если хочешь, посмотри сам.

– Думаешь, я замечу больше тебя? – ответил Фа Лой. – Говорю же, сердце не на месте.

– Поставь его куда положено, – пожал плечами Кавур. – Много времени я тебе всё равно не дам, надо колесо крутить.

– Ладно.

Фа Лой дождался, пока окажется напротив Кавура, бросил перекладину, которую толкал наравне с молодыми Шиширу и Лугой, и неожиданно ловко для своего возраста поднырнул под обод колеса.

– Да-а, старик, – уважительно протянул Кавур, освобождая Фа Лою место у зрительной трубы, – не хотел бы я встретиться с тобой в бою.

Фа Лой не ответил. Приник к трубе, мгновение смотрел вперёд, потом развернул её на пол-оборота. Пустое море перед его взглядом ожило. На всех парусах, словно ножом разрезая волны, лодку стремительно догоняла стрекоза алонкеев. На её остром носу повисли над водой матросы с гарпунами в руках.

Фа Лой закаменел лицом.

– Жаль, придётся, – глухо сказал он.

– Что?.. – удивлённо начал Кавур, но Фа Лой уже оставил трубу и развернулся к нему. В полумраке тускло блеснуло железо.

– Прости, – коротко бросил старик, и Кавур захлебнулся кровью. Шум от падения его тела не смог заглушить треска, с которым впивались в палубу гарпуны алонкеев.

Луга и Шиширу ещё ничего не поняли. Толкая колесо, они даже не видели, что случилось. Шиширу первым завершил очередной круг и развернулся лицом к носу лодки, чтобы напороться глазом на кинжал Фа Лоя. Он без звука упал под колесо, – и через миг Луга запнулся о его тело.

Это несколько отсрочило его гибель. Кинжал просвистел над головой матроса. Фа Лоя развернуло боком, и поэтому Луга смог избежать и обратного взмаха кинжала. Это дало ему время выхватить собственное оружие – широкий зазубренный тесак.

Над головами грохотали шаги. Алонкеи уже ломали люк... Он не успевал, он катастрофически не успевал! Кто мог представить, что простой, ничем не примечательный матрос Луга украдёт у него столько времени? Однако он должен сделать всё, чтобы ни один секрет не попал в руки врага.

Эти мысли высверком молнии пронеслись в голове Фа Лоя. Пока ум паниковал и ужасался непоправимости происходящего, тело работало. Не прошло двух вздохов, и Луга упал рядом с Шиширу. Фа Лой развернул кинжал жалом к себе, уже почти ни на что не рассчитывая. Ударить он не успел… В шею кольнуло, и тело сразу онемело, как от укуса паука-листореза. Клинок выпал из руки, а следом за ним повалился и Фа Лой, надеясь разбить голову о перекладину или ось колеса. Этого ему не позволили, подхватили под руки, потащили, бережно придерживая под затылок.

«Как хорошо, – уплывая в беспамятство, думал Фа Лой, – что я хотя бы не знаю дороги…»

Маленький Фа вприпрыжку бежал по саду, сшибая прутиком пушистые головки белоцвета. Сияло солнце, громко пели птицы, а жизнь была полна счастья! Душа малыша пела: сегодня он впервые осознал себя отдельно от матушки. Он был, он существовал, и теперь так будет всегда!

Из-под ног вспорхнула какая-то пичуга. Фа присел на корточки, раздвинул руками колючие стебли травы. У самой земли в розетке из листьев было устроено гнездо, а в нём – три небесно-голубых в коричневую крапинку яичка! Фа задохнулся от восторга: яички! А в них птенчики! Он протянул руку, коснулся пальчиком скорлупы. Яичко было тёплым и шершавым и чуть-чуть дрожало.

«Квик! Квик!» – закричала над ухом птица-мать. Она раскачивалась на ветке в двух шагах позади, смотрела в страхе круглым чёрным глазом.

– Я не обижу твоих деток, – серьёзно сказал мальчик. – Я только немножко посмотрю, ладно?

Глупая птица не поняла его. Она не унималась, кричала, потом слетела на землю и побежала мимо, волоча крыло по земле. Глупая птица…

Яичко, которое он трогал, вдруг дрогнуло. В нём появилась трещинка, потом вторая, наискосок от первой. Кусочек скорлупы отскочил, и в дырку высунулся чёрный клюв. Птенчик нарождался!..

– Фа! – услышал малыш мамин голос. – Где ты бродишь? Беги скорее, батюшка приехал!

Батюшка! Забыв о птенчиках и цветах, Фа рванул в дом… и его подхватили сильные отцовские руки! Он взлетел высоко-высоко, так что сердце прыгнуло куда-то в коленки, и завопил от радости, а потом прижался к широкой груди и затих, слушая гулкое сердце отца…

Мир мигнул.

Фа, сын Лоя, стоял на берегу ручья рядом с юной девушкой. Как её звали? Память не сохранила подробностей, оставив только чувство тонких, трепещущих пальцев в его ладони, да тихое дыхание, да шёпот: «Мы всегда будем вместе…»

Потом были: первое боевое оружие, первое опьянение кислым вином и первое похмелье, первая драка не на жизнь, а на смерть, первая рана и первый убитый враг. Ему повторяли жизнь, подводя… к чему?

Моложавая женщина с прямыми белыми волосами и скрипучим голосом…

Человек с изборождённым морщинами лицом, который говорил странные и даже святотатственные слова: об островитянах и алонкеях, о месте в мире и борьбе, о Наставниках и питомцах, о целях и Призвании… его первый Распорядитель…

Рата Клосчи с трудом выплыл из сна. В голове ещё бродили чужие сновидения, но уже истаивали, умирали. Это хорошо, долго хранить чужую память вредно для здоровья. Ничего, самое главное он узнал.

Клосчи протянул руку, и в неё сразу ткнулась кружка с горячим отваром. Рата кивнул, благодаря, и принялся цедить терпкое, чуть солоноватое снадобье... Рассеивалась муть перед глазами, успокаивалось сердце, возвращались с каждым глотком силы.

– Ну что? – озабоченно спросил Каха Мольто, принимая пустую кружку. – Кто это, куда и откуда плыл?

– Наставник Фа, сын Лоя, – ответил Клосчи. – Откуда он плыл?.. Не знаю, он не бывал вне помещений при свете, только ночью. Это не так важно, поблизости только один населённый остров.

– Ксамос? – подался вперёд Мольто. – Так и знал, что это гнездо бунтовщиков. Я сожгу их, я!..

– Не торопись, – Рата Клосчи дотронулся до его плеча. – Во-первых, они смогут защититься. Вызови кракен.

– Ты хочешь сказать, что у меня не хватит сил, лекарь? – Мольто возмущённо приподнялся в кресле.

– Успокойся, дружище, – ответил Клосчи. – Тебе действительно не хватит сил. Во-вторых, я всё-таки, – он усмехнулся, – узнал точное место. Вовсе не обязательно сжигать весь Ксамос.

– А как же ночь? – проворчал Каха Мольто. – Ты сам говорил...

– Однажды была гроза, – сказал лекарь. – В свете молний я увидел, впрочем, что это я говорю... Он увидел и запомнил вид окружающих гор.

Последним, кем можно было назвать Каху Мольто, так это дураком. Он умел думать и сопоставлять.

– Ты очень многое недоговариваешь, – сказал он лекарю после паузы.

– Да, – не стал отпираться Клосчи. – Я узнал многое и жалею об этом. Лучшее, что ты можешь сделать, друг мой, это послать самую быструю птицу и вызвать самый быстрый корабль. Я должен быть в Риномосе как можно скорее.

– А что с этим?.. – Мольто мрачно кивнул на спящего старика.

– Убей, – без промедления ответил лекарь. – Иначе он проснётся и убьёт тебя. Ты можешь рискнуть, и связать его по рукам и ногам, и надеяться, что его это остановит, но надёжнее будет убить, прости мне Номос мою кровожадность...

– Может, – задумчиво проговорил Мольто, – попытать его? Он моя законная добыча, и он явный бунтовщик... Тогда я точно узнаю всё, что хочу!

– Что? – удивился Клосчи. Его лицо вытянулось, и он внезапно хихикнул, а потом захохотал.

– Что смешного я сказал? – обиженно осведомился Мольто.

– Нет, – отсмеявшись и утирая слёзы, ответил Клосчи, – ничего смешного... наверное. Конечно, ты можешь его попытать, если ты так любишь пытать. Ты любишь пытать, дружище?

– Ненавижу.

– Тогда почему ты думаешь, что под пыткой он скажет больше, чем сказали мне его сны?

Не сговариваясь, оба посмотрели на бунтовщика. Худой, даже щуплый, совершенно седой, с длинной бородой-косичкой. Его грудь ровно поднималась и опускалась, а на лице не отражалось ничего, словно и не проходила перед глазами вся жизнь. Вся, которую он мог вспомнить, потому что большую часть её словно кто-то вычеркнул или залил чёрной краской.

– Скажи мне хоть что-то, – попросил Мольто. – По старой дружбе. Я не расскажу никому, клянусь.

Клосчи долго смотрел на него, кусая губы, потом сказал:

– Хорошо, слушай. Шестнадцать лет назад, если верить памяти Фа Лоя, на их острове появилась женщина с новорождённой девочкой. Прошли годы, девочка выросла, и Фа Лой сделал из неё бойца, и… – Он запнулся, потом договорил: – Она алонкей.

…Марлис «Ветер с заката», подгоняемый свежим ветром, летел в сторону восхода. Рата Клосчи стоял на носу и вглядывался в темнеющее море. На сердце было смутно. Сейчас Клосчи уже жалел, что не рассказал Мольто всего, что разглядел в снах старого мятежника. Трудно нести тяжесть подобных знаний одному, Мольто смог бы сомневаться вместе с ним или дал бы дельный совет. Дельный… В том и дело: и он сам, и Мольто слишком мало знали, чтобы придумать хоть что-то разумное. Наверное, он решил верно. Нечего возмущать умы сверх меры. Довольно и того, что он сообщил.

Клосчи прикрыл глаза. Перед внутренним взором как наяву встали люди со стёртыми лицами, жившие в памяти Фа Лоя. Здесь не было злого умысла, Фа Лой так привык к этим людям, что уже не всматривался в их лица. Они готовились, тщательно и неустанно готовились к войне. Они добывали знания, они ковали оружие, самое страшное оружие на свете – умелых и отважных людей. Но не ради близящейся войны «Ветер с заката» спешил в Риномос. Те, кто станет слушать Рату Клосчи, о ней знают, не могут не знать.

Важнее другое.

Алонкей, которому не страшен трепет земли, на службе у врага!

***

Никогда ещё за свою короткую жизнь Тина не видела столько каменных строений. В усадьбе, куда привела её Аглаш, из камня было выстроено всё: двухэтажный дом со множеством комнат, кухня, соединённая с домом короткой открытой галереей, сторожка и домики прислуги. Даже на изгородь вокруг усадьбы пошёл тёмный сланец.

Поначалу Тина ходила разинув рот, уж больно отличалась жизнь на родном острове и здесь, но потом привыкла. Скоро она и думать забыла о подобных мелочах…

День проходил за днём, и чем дальше, тем больше Тина робела Аглаш, и это при том, что старуха не тронула её и пальцем. От бесконечных придирок болела голова, и чем сильнее Тина пыталась угодить наставнице, тем хуже, как ей казалось, у неё получалось.

– О демоны! – стонала Аглаш, идя за ней следом по пустой зале для упражнений. – Как ты ставишь ноги, несносная? Ты ставишь их так, словно у тебя прихватило живот и ты ищешь место присесть и навалить кучу!

– Проклятие, где тебя откопал этот Фа Лой?! – хваталась она за голову за обеденным столом. – Ну кто так держит локти? Что с твоими пальцами, что они извиваются червями, нажравшимися прокисших фруктов?

– Полу, полу подбирай! – кричала Аглаш со стороны. – Ты женщина или пьяный грузчик, которого шатает после вчерашнего?!

– Кто так повязывает пояс? – нёсся из-за спины Тины скрипучий голос. – Кисти, милочка, нужно пускать поверху, а не прятать! Иначе откуда встречные поймут, что перед ними воспитанная девица, а не оборвашка с рыбного рынка?

– Я боец! – набравшись однажды смелости, попыталась ответить Тина.

– В том и дело, – старуха крючковатыми пальцами схватила её за подбородок и развернула к себе. – Любой увидит, что перед ним боец, а не женщина! Любой увидит, что ты не умеешь ничего, кроме как размахивать железками и убивать. Любой поймёт, что ты его ненавидишь, если будешь смотреть такими дурными глазами!

– А как я должна смотреть? – пискнула Тина.

– О боги... – Аглаш села и горестно обхватила голову руками. – Всегда знала, что воспитание девочек нельзя доверять мужчинам. Особенно тем, которые свихнулись на убийстве. Скажи мне, милочка, что делала твоя мать, пока ты вырастала?

– Стирала и стряпала, – насупившись, сказала Тина. – А после к ней приходили мужики.

– И? – заинтересованно посмотрела на неё Аглаш.

– И меня выгоняли, – мрачно ответила Тина.

– Но ведь ты не девственница, – сказала Аглаш. – У тебя был мужчина.

– Ну и что? – Неожиданно для самой себя Тина залилась краской.

– Ой-ой-ой, небо и звёзды! – всплеснула руками Аглаш. – Наш боец смущается как дитя! Послушай меня и, может быть, поймёшь наконец, чего я от тебя хочу...

– Мужчины, – начала Аглаш, – не могут без женщин. Смысл жизни мужчины, – продолжила она, – не деньги и не власть, смысл жизни мужчины в женщинах. Есть, конечно, больные и сумасшедшие, которым неинтересны женщины, но их нам стоит пожалеть и забыть, с ними должны работать мужчины. Мужики вообще легко находят общий язык с разными чудаками, а нам, женщинам, интересны правильные люди, – она помолчала и добавила: – И алонкеи. Особенно алонкеи.

– Зато я сбиваю стрекозу на лету, – тихо сказала Тина.

Старуха услышала.

– Пойми, глупая, – вскипела она, – твоя сила не в умении убивать! Убивать – наука нехитрая. Что проку с мертвеца? Мертвец бесполезен и мало что может рассказать. Твоя сила в твоей слабости, в том, чего у тебя нет!

– Не понимаю.

– Твоя сила в яйцах, – объяснила Аглаш. – В яйцах, которых у тебя нет, но которые есть у мужчин, и поэтому ты можешь делать с ними всё что угодно! Если умеешь, конечно.

Тина вспомнила Куса и улыбнулась. Это было совсем недавно, а кажется, что прошёл год или даже больше.

– Сжать их покрепче... – задумчиво проговорила она.

– Зачем?! – опешила старуха. – Вот чего не надо, так это сжимать их покрепче. Вопящий или шипящий от боли мужчина не намного полезнее мертвеца. Мужики, знаешь ли, – Аглаш неожиданно подмигнула, совсем как дядя Турай, – злопамятны. А ещё они боятся боли, и вряд ли с тобой захочет говорить по душам тот, кому ты сделала очень больно...

– Так что я должна? – спросила Тина.

– Быть привлекательной, – ответила Аглаш. – Уметь нравиться и удерживать внимание. Стать загадкой и тайной, они ведь любят загадки. Ты должна быть такой, чтобы каждый обладатель яиц не мог отвести от тебя взгляд и при виде тебя пускал слюни.

– Я боец! – сделала последнюю попытку воспротивиться Тина.

– Ну и ну, боец она, – скривилась Аглаш. – Пандус!

Так звали глухонемого человека средних лет, – Тине он казался почти таким же стариком, как и Фа Лой, – который был при доме прислугой на все руки. Он мёл дорожки и подстригал кусты в саду, носил воду для ванны, занимался мелкой починкой и кучей других незаметных и необходимых дел.

Отворилась дверь, и в оружейный зал, где они находились, вошёл Пандус с метлой в руках и вопросительно посмотрел на старуху.

– Вот тебе железка, которую ты так любишь, – сказала Аглаш, протягивая Тине длинный и узкий нож. – Убей его.

– Пандуса? – переспросила удивлённая Тина. – За что?

– Убей его! – приказала Аглаш. – Ты боец? Докажи!

Тина взяла в руки нож. Сталь приятно холодила ладонь. Наверное, таким оружием убивать одно удовольствие... Тина посмотрела на Пандуса. Переминаясь с ноги на ногу, слуга безучастно смотрел мимо неё, в глухую каменную стену. Странный человек...

– Ну же! – хлестнул по нервам окрик Аглаш.

Не целясь и не примериваясь, ей это было не нужно, Тина метнула нож – и оторопела. Вместо того, чтобы упасть с железом в сердце, Пандус коротко дёрнул метлой, и нож бесполезно звякнул о камни.

– Промазала? – вкрадчиво поинтересовалась Аглаш.

– Я... но я... – от изумления Тина не могла вымолвить и слова.

– Это бывает, – сказала старуха. – Дрогнула рука, неверно оценила расстояние или вес клинка, давно не практиковалась, наконец. Но ведь ты боец?

– Да, – выдавила пристыженная Тина.

– Тогда убей его, – ласково предложила Аглаш и протянула девушке шпагу. – Фа Лой научил тебя пользоваться этой штукой?

Никогда раньше Тину не унижали так жестоко! Тина скакала вокруг Пандуса, как щенок вокруг волкодава, и каждый её выпад встречала его неторопливая метла. Кусок деревяшки, которым дворник орудовал почти так же умело, как и наставник Фа Лой своей палкой! Только Пандус был куда моложе и не собирался уставать. От стыда кровь ударила в лицо, и только тогда Тина опомнилась. Уж точно Пандус не был простым слугой, как не назвать простой и Аглаш, и Тину, и даже сам дом, в котором все они жили.

Оставив бесплодные атаки, Тина занялась тем, чем должна была заниматься с самого начала схватки: изучением противника. Как он движется, как держит оружие, как ставит ноги, куда направлен его взгляд и другие мелочи расскажут хорошему бойцу если не всё, то многое.

Против неё стоял не просто хороший, но отличный воин. Он вмиг распознал, что течение схватки изменилось, и сам перешёл в атаку. Как ни старалась, как ни уклонялась Тина, но Пандус раз за разом пробивал её защиту. Прутья метлы почти ласково касались её тела: то оглаживали щёку, то щекотали шею, то мягко проходились по бедру. Слуга играл с нею; он мог убить её даже метлой, но просто учил, говорил без слов: «Вот первая рана, вот вторая. Будь у меня в руках железо, ты истекла бы кровью».

На мгновение Тина возненавидела длинное платье и широкий пояс, которые составляли её наряд. Ах, будь на ней привычные штаны и рубаха… бой продлился бы на минуту дольше, но с тем же успехом. Ей нечего противопоставить этому человеку.

Пандус легко прочёл неуверенность в её глазах. Шаг, уклонение, удар, и шпага, выбитая из её руки, полетела в угол, а Тина оказалась прижата к стене так, что не дёрнуться, даже не размахнуться кулаком.

Грудь Пандуса была совсем близко, и Тина услышала, как размеренно и мощно стучит его сердце. Он даже не запыхался! От обиды на глазах выступили слёзы. Ну, держись! Твоя слабость – в твоей силе, в том, что у тебя есть. Собрав все силы, Тина саданула Пандусу коленом в пах и… наткнулась на его заранее подставленное колено.

– Всё… – прошептала она. – Сдаюсь.

Губы Пандуса тронула слабая улыбка. Он коротко кивнул и отошёл к дверям.

– Подожди, ты нам ещё понадобишься, – сказала Аглаш. – Вот так, милочка. Да… – Она посмотрела на слугу, приподняла удивлённо бровь. – Да, Пандус говорит, что ты хорошо дерёшься. Это, знаешь ли, впервые для меня. Но всё равно, тебе с ним не справиться. Верно?

– Да, – уныло согласилась Тина.

– Наконец-то! – обрадовалась Аглаш. – Представь, что он хранит важный секрет. Ты никогда не вырвешь его силой. Я научу тебя, как добиться своего лаской. Ты узнаешь, как сделать так, чтобы мужчина рассказал тебе всё, что знает. Рассказал с радостью, спеша и перебивая сам себя. Я научу тебя искусству любви.

– Я… – смутилась Тина. Перед глазами встал Трижа. Ах, если бы он был рядом!

– Ты хочешь отомстить? – ехидно спросила старуха. От неё не укрылось ни смущение Тины, ни её нерешительность.

– Да, – ответила Тина, – но… я умею... любить.

– Ах, милочка! – засмеялась Аглаш. – Откуда бы тебе это уметь?

Часть третья. Тайна

Когда Таплис тих и благодушен, удвой осторожность. Может статься, на дне тебя стережёт кракен.

Поговорка алонкеев. Вольный перевод с рыбьего языка

Год 3069-й

Глава 14. Огненная птица

– Имя?

– Лайфа, осиянный фэй…

– Что умеешь, Лайфа?

– Всё, если по дереву, осиянный фэй, – Лайфа нервно мял в руках мягкую шапку вроде колпака с наушниками. – Мебель ладить могу, дом маленький или, там, сарай. Если по хозяйству что… – Он помялся. – Но мебель лучше. Столы, стулья, кровати разные. Кушетки, этажерки. Тканью обить, лаком покрыть.

– Кто может подтвердить твоё искусство?

– Так это… все? – опешил Лайфа. Видимо, впервые за последние годы в его мастерстве усомнились. Удивление его было настолько искренним, что Хельчагу остановил Тальепо, который намеревался задать следующий вопрос.

– Я тебе верю, – произнёс Хельчагу. Он сунул руку за пазуху… Блеснул металл: с ладони уния свисала на витом шнуре золотая байза. – По праву, данному мне Нуллом, я подряжаю этого человека на работы с правом навечно поселиться на новом месте.

Младший стряпчий канцелярии Великого князя Уругашу вопросительно посмотрел на Главного стряпчего канцелярии Великого князя Уругашу.

– Мастера дорого стоят, – проворчал тот. – Пятьдесят утумов золота.

Младший стряпчий радостно кивнул и склонился над пергаментом.

– Прости, уважаемый, – сказал Тальепо. – Разве мастер Лайфа княжий раб? Или за ним долг перед казной? Насколько я помню Уложение…

– Не надо про Уложение, – скривился Главный стряпчий. – Я запамятовал. Пять тумотов серебра пошлины.

– Надеюсь, что уважаемый Главный стряпчий более не будет столь забывчив? – со значением спросил Тальепо.

– Безусловно, осиянный фэй, – поджал губы Главный стряпчий.

– Приходи завтра к причалу, мастер Лайфа, – сказал Тальепо. – Спроси «Огненную птицу», тебе покажут.

– Благодарю, осиянный фэй, – непрерывно кланяясь, мастер Лайфа попятился к дверям.

Следующим явился угрюмый детина с татуировкой-змеем на щеке. Ветхая одежда не могла скрыть могучего телосложения. Детина замер в пяти шагах от стола, не решаясь подойти ближе. Перевитые узлами мышц, в шрамах и пятнах руки он спрятал за спиной.

– Имя? – спросил Тальепо.

– Брон, – ответил детина, с опаской косясь на стряпчих.

– Что умеешь, Брон?

– Молотобойцы мы, – ответил Брон.

– Кто это вы? – удивился Тальепо.

– Мы, – набычился Брон. – Я и братик мой, Брун. Младший, боязно ему.

– А ну, – строго сказал Тальепо, – зови!

Брун оказался на полголовы выше брата и чуток пошире в плечах. В отличие от Брона, у него на щеке расправила крылья узкокрылая морская птица.

– Ай да братья!.. – проговорил Тальепо.

Махи Хельчагу без слов поднял над головой байзу. Главный стряпчий скривился ещё более:

– Десять тумотов серебра пошлины...

Махи Хельчагу давно решил, что он оставит после себя. Талау. Город учёных и мастеровых, неисчерпаемый источник идей и тайн, а ещё – богатейшая в мире залежь металлов. Если верить Рунове, их хватит лет на пятьдесят. Город строился и рос, ему требовались рабочие. Рабочих надо кормить и обустраивать, значит, городу нужны земледельцы и женщины, потому что мужчины без женщин скоро превращаются в пересушенный порох. Хельчагу не очень верил Пыли и Кости. Оказалось, что и Нулл тоже. Пятый год Хельчагу нанимал и привозил в Талау людей, лучших, что можно найти на островах.

Солнце катилось к закату. Хельчагу шествовал по набережной, которая соединила порт и дворец Великого князя Уругашу. Рядом тенью скользил верный Тальепо, вокруг сновали его люди. Подкованные каблуки звонко цокали по брусчатке. Стук трости, шаги его и охраны смешивались с шумом прибоя и криками птиц и создавали особую музыку свободного вечера. Вечера, когда все дела переделаны. Завтра будут новые, а пока можно с полным правом отдыхать. Впрочем, его дела здесь кончились. Палубы и трюмы «Огненной птицы» полны вновь нанятыми работниками, утром подойдут последние, такие, как мастер Лайфа и братья-молотобойцы.

По левую руку тянулся длинный каменный парапет, за которым волновалось море. По правую теснились вычурные дома местных богачей и домишки простого люда. Ещё дальше располагался рынок. Уругашу – остров густонаселённый и богатый, и рынок затихал далеко после полудня.

– Что это, Тальепо? – спросил Хельчагу.

Впереди, привалившись к стене дома, полулежал человек.

– Пьяный? – пожал плечами Тальепо.

– Ты часто видел здесь пьяных? Нет, это что-то иное...

Они подошли ближе. Охрана Хельчагу встала кругом, зорко глядя по сторонам. Ни один человек не должен приблизиться к унию незваным...

Это была молодая женщина, почти девушка. Босая, в изодранном платье, на голых руках и ногах синяки и ссадины. Кровь на платье и волосах, бурые потёки на стене, капли на брусчатке. Совсем молодая, не разменявшая, пожалуй, и третьего десятка лет.

– Живая... – сказал Тальепо, присев перед нею на корточки. – Но отделали её знатно.

– Как думаешь, кто?

– Не знаю, осиянный фэй, – ответил Тальепо вставая. – Не знаю и не хочу знать. Какое нам дело до здешних мелких делишек? Может быть, муж побил неверную жену и выгнал её из дома. Или задолжала князю и не смогла вовремя расплатиться, и её отдали дружинникам. Тогда она легко отделалась, должников Великий князь Уругашу, бывает, засекает до смерти. Идём, фэй?

Уний не ответил. Он стоял, опершись на трость, и не отрываясь смотрел на избитую замарашку. Смотрел и не мог решить, в самом ли деле лицом она схожа с его невестой? Той самой, что так и не стала женой? Или память играет с ним в глупые игры, тасует и подсовывает воспоминания? Наверное, это подступающая старость: он совсем не может вспомнить лица той, которая привела его в Круг Железа!

Волосы... У той были такие же чёрные волосы. Прямые и жёсткие на вид, но такие приятные на ощупь. Если её отмыть да расчесать, то...

– Да, наверное, – сказал Хельчагу, выныривая из дум. – Какое нам дело?

Замарашка открыла глаза и посмотрела на уния. Заглянула в его душу одним глазом, чёрным, как грозовая ночь – одним, потому что второй заплыл, и от него осталась лишь щёлочка внутри кровоподтёка. У той, которую он забыл, были именно такие глаза, и во время их последней встречи в них жила такая же боль!

– Как тебя зовут? – спросил Хельчагу, не в силах оторваться от созерцания этой боли.

– Тай...на, – промолвила девушка разбитыми губами и закашлялась.

– Добавляй «осиянный фэй!» – строго сказал Тальепо.

– Кто тебя так? – продолжил расспросы уний.

– Я... не знаю. – Девушка с испугом посмотрела на Тальепо и добавила: – Осиянный фэй. Я просто шла, а потом...

Она молча заплакала.

– Говори правду осиянному фэю!

Тальепо снова присел рядом с девушкой, пальцем развернул её лицо к себе. – Не смей обманывать осиянного фэя! Никогда не бьют просто так! И никогда просто так не оставляют в живых, – добавил он тише.

– Уймись, Каха! – резко сказал Хельчагу. Потрепал охранника по плечу: – В чём ты её подозреваешь?

– Уний! Вдруг она хочет тебя убить? Я не верю островитянам. Я не верю им, когда охраняю тебя, и я не верю им никогда!

– Оставь, Тальепо, – поморщился Хельчагу. – Я ценю твою службу, но нельзя быть таким подозрительным! Ещё полчаса назад я сам не знал, что пойду на «Огненную птицу» пешком.

– Как прикажешь, фэй, – склонил голову Тальепо. Бросил на девушку хмурый взгляд и встал за спиной уния.

– Что ты умеешь? – спросил Хельчагу. Он неожиданно понял, что не может оставить Тайну здесь, на измазанной кровью мостовой. Что бы она ни замышляла... да и что она может замышлять?

– Всё, что надлежит делать женщине в доме... осиянный фэй, – удивлённо ответила Тайна.

– Мне нужна ещё одна стряпуха, – решительно сказал Хельчагу, поднимая над головой золотую байзу. – Кто-то заявит на тебя свои права? На тебя или твоё имущество?

– Нет, осиянный фэй, – ответила Тайна, – я уже... никому не нужна здесь, но что ты хочешь сказать?..

Она замолчала, непонимающе глядя на уния.

– Махи Хельчагу хочет увезти тебя отсюда, – глухо сказал Тальепо из-за спины уния. – Ты согласна?

– Я... – Тайна сглотнула. – Да благословят тебя духи Предков, осиянный фэй!

Она потянулась, чтобы поцеловать Хельчагу руку, но болезненная гримаса исказила её лицо. Тайна схватилась за грудь и лихорадочно втянула в себя воздух. Глаза её закатились, она обмякла и без чувств распласталась на камнях.

– Лекаря, быстро! – приказал Хельчагу и не оглядываясь пошёл прочь от рынка, туда, где бросила сходни на берег его «Огненная птица». Прогулка перестала его радовать. Прошлое властно вмешалось в настоящее, и сейчас ему требовались покой и одиночество, чтобы не дать прошлому подмять настоящее под себя.

***

«Уний Хельчагу жёсток, но сентиментален, – сказал Распорядитель. – Мы должны попытаться. Прости, сестра. С тобой будет работать лучший Палач. Но… ты можешь отказаться».

«Я должна мстить».

«Тогда укрепись духом».

Распорядитель вышел, вместо него появился человек в маске.

«Протяни руки, сестра, – попросил он. – Я Палач, а не воин».

У него был красивый бархатный голос, и Тина без раздумий протянула ему руки. Трудно ослушаться человека, который говорит так! Палач застегнул на её запястьях браслеты. Красивые, блестящие браслеты из серебристого металла, соединённые кожаным ремешком. Тина залюбовалась и… вдруг обнаружила, что стоит спиной к столбу и крепкие путы не позволяют ей двигаться!

«Прости, – снова сказал Палач, – я буду аккуратен как только смогу».

Тина не успела ответить, да Палач и не ждал ответа. Он сделал что-то, чего Тина не уловила, и её голова словно разорвалась изнутри. Цветные кольца и круги поплыли перед глазами, а потом обрушилась милосердная темнота…

– Заснула ты, что ли?

Тайна очнулась. Окрик вырвал из воспоминаний, как снасть рыбака вырывает серебрянку из моря. Человечек напротив ничем не напоминал ни Палача, ни Распорядителя. Сам он был низкоросл и лысоват, а на прыщеватом носу красовались очки с круглыми стёклами. «Такой замухрышка, а тоже Морской», – удивилась Тина в глубине сознания. Тайна прогнала её подальше. Сейчас и надолго – её время.

Звали человечка Махи Кулоя.

– Прости, осиянный фэй, – вежливо сказала она.

– Прощаю.

Морской пожевал губами, словно раздумывая, имеет ли смысл объяснять глупой островитянке хоть что-то, потом решился:

– Сидишь неподвижно, – со вздохом произнёс он, – смотришь перед собой, вот сюда. Глаза не пучишь, носом не шмыгаешь. Поняла?

– Да, осиянный фэй, – дрожащим голосом ответила Тайна. – Как прикажет осиянный фэй.

– Оси-иянный фэ-эй… – гнусаво передразнил её Кулоя и скрылся за дверцей.

Тайна сложила руки на коленях и принялась делать что приказано: смотреть вперёд, на маленькую дырочку в стенке большого ящика, внутри которого спрятался Морской. Алонкей, одёрнула она себя, Махи Кулоя. Нельзя даже в мыслях называть их Морскими. Это от Тины, а она – Тайна.

Шли минуты. Тихо шуршал в ящике алонкей, билась в круглое стеклянное оконце муха. Тайна пялилась на маленькую дырочку и пыталась не пучить глаза. Зачесалась спина, причём пакостно, так, что без рук не почешешь никак – между лопатками! Спинка стула, на котором сидела Тайна, была слишком низкой и не доставала до нужного места, а сам стул стоял слишком далеко от стены. Потом Тайне захотелось чихнуть. В носу свербело, между лопатками чесалось совсем уж нестерпимо, вдобавок мухе надоело оконное стекло, и она уселась Тайне прямо на кончик носа и принялась нагло умываться.

Сначала Тайна пробовала муху сдуть, потом сбросить, морща нос. Наконец принялась вращать глазами, пытаясь испугать нахалку. Не тут-то было! То ли муха попалась смелая, то ли Тайна оказалась чересчур деликатна…

Наверное, Кулоя специально развёл здесь мух. Чтобы бесить тех, кого… Зачем она здесь сидит? Какой в этом смысл?! Решив так, Тайна соскочила со стула, смахнула муху и начала страстно чесаться – насколько позволяли руки!

– О все боги моря! – Кулоя выскочил из ящика. Сделай он ещё шаг, Тайна его прибила бы, так она была зла на себя и на весь мир, но то ли человечек был очень умён, то ли прочитал что-то эдакое в её глазах. Или он просто привык к чесоточным, не умеющим провести несколько минут в неподвижности… Так или иначе, он терпеливо ждал, пока Тайна раздирала себе спину, потом подошёл, взял её за локти и снова усадил на стул.

– Считай в уме до ста, – приказал он, придавая голове Тайны нужное положение. – Считать, надеюсь, ты умеешь?

– Да, осиянный фэй, – проговорила Тайна.

– Это хорошо, – кивнул Кулоя. – И постарайся не дёргаться, пока считаешь. Сможешь?

– Я… постараюсь, – выдавила из себя Тайна.

– Уж постарайся, – ядовито произнёс Кулоя. – Иначе придётся сидеть ещё и ещё, и мы так ничего и не сделаем.

– А… что мы делаем, господин? – рискнула спросить Тайна.

– Твой портрет, – ответил человечек. – Будешь вертеться, выйдешь криво.

– Куда выйдешь? – удивилась Тайна.

– Что? – не понял Махи Кулоя. – Совсем бестолковая? Ладно, просто не вертись и думай о хорошем.

– Ага…

«Не переигрывай, подруга», – сказала Тина самой себе, той, что была Тайной. Ей, Тине, никакие мухи не помешали бы просидеть неподвижно хоть час… Но почему бы не послушаться алонкея и не подумать о хорошем? Например, о том, как её привезли на корабль, и как болело всё тело, и душа была не на месте, а потом ей дали выпить сладкого снадобья, и она заснула, а когда проснулась, то была уже в порядке. Сошли синяки, а от ссадин остались незаметные корочки. «Красный сахар, – буркнул на её вопрос лекарь, пришедший её проведать. – Хватит лежать, ты совсем здорова». Он и отвёл её к Махи Кулоя.

Вспоминая, Тайна досчитала до ста, а потом ещё до двадцати трёх, и Махи Кулоя вылез из своего ящика.

– Вот, смотри, женщина.

Кулоя с гордостью продемонстрировал Тайне несколько сложенных вместе бумажных листков. На верхнем была она – Тайна. Испуганная, с округлившимися глазами и чуть приоткрытым – в ожидании чего-то удивительного – ртом.

– Ты искуснейший мастер, господин осиянный фэй, – потрясённо сказала Тайна. – Как ты это сделал?

Если оставались у Тины сомнения в том, что алонкеи – такие же люди, как она, то теперь они развеялись, как утренний туман под жарким солнцем. Махи Кулоя смутился! Смутился, как обычный человек. Обрадовался похвале девицы, которую видит впервые в жизни и которая ничего не значит для него.

– Да… это ничего особенного, – пробормотал он. – Если хочешь, я потом покажу, как это делается.

– Конечно, осиянный фэй! – воскликнула Тайна.

– Да… – повторил Махи Кулоя. – А пока… Возьми на память. Мне всё равно больше двух не надо… – Он протянул Тайне один из листков и внезапно заторопился: – А теперь иди, иди, у меня очень много дел ещё!

Лишь оказавшись за дверью, Тайна смогла рассмотреть подарок. Махи Кулоя оказался истинным алонкеем, именно таким, какими расписывал их Фа Лой, то есть хитрым и лживым, во всём ищущим выгоду, даже там, где никакой выгоды быть не может. У Тайны на листке были закрыты глаза, отчего она выглядела не слишком красиво и попросту глупо.

– Что там, сестра? – спросил, поднимаясь ей навстречу, смутно знакомый островитянин. Оказывается, пока она сидела и пялилась в дырочку, в коридорчике у покоев Махи Кулоя скопилась целая очередь напуганных неизвестностью людей.

– Я не поняла, добрый господин, – потупив глаза, чтобы не рассмеяться, ответила Тайна. – Сидеть и думать о хорошем, а потом…

– Что?

– Ничего, добрый господин! – Тайна поспешно спрятала бумажку с портретом за пазуху. – Я не поняла.

– Заходи давай! – буркнул за её спиной Махи Кулоя. – Кто там следующий?

Островитянин нырнул в дверь, а Тайна отправилась в трюм, где ей и другим нанятым работникам отвели место для сна. Это было совсем недалеко, полтора десятка шагов по коридору и лестница, ведущая в пропахшую смолой и телами полутьму. Свет сюда проникал сверху, через узкие, забранные решёткой окошки. На ночь окошки закрывали ставенками, и всё большое, двадцать на тридцать шагов, помещение освещала единственная масляная лампа, которая болталась на крюке под потолком. Света она давала немного, только чтобы дойти до своего места, не разбив голову. С другой стороны, зачем ночью свет?

Когда Тайна добралась до своего гамака, вызванное картинкой веселье мгновенно улетучилось. Пропало её единственное имущество – котомка с ароматными травами. Среди пучков сушёных листьев и побегов прятался на дне котомки неказистый корешок ветрогонки. Его добавляли к жареной рыбе. Это знала Тайна. Тина умела найти ему другое применение, более важное и секретное. Теперь он исчез вместе со всем остальным. Но кому на корабле нужны приправы к супу и мясу? Конечно, здесь была кухня, даже алонкеям потребна еда, однако Тайна не могла представить, чтобы повар самого Хельчагу обшаривал вещи островитян в поисках соли или чесночника. Неужели здесь есть крысы? Тайна с надеждой огляделась: зачем крысам пахучие приправы? Они всего лишь погрызли бы котомку и рассыпали её содержимое. Значит, корешок может лежать где-то под ногами или у стены, и его достаточно всего лишь найти!

Тайна обошла спальный трюм вдоль стен, заглянула в каждый угол, прощупала щели в досках и дыры от сучков. Надежда таяла с каждой минутой. Окончательно развеял её голос того, кто первым расспрашивал Тайну, лежавшую на камнях рыночной площади Уругашу. Тот, кого уний Хельчагу называл Тальепо.

– Ты ищешь это?

Тайна обернулась. Тальепо стоял на нижней ступеньке лестницы и держал в руке её котомку.

– Осиянный фэй нашёл мою пропажу! – радостно затараторила Тайна. – Я тут всё обыскала, благодарю осиянного фэя.

Она подбежала к Тальепо, протянула руку.

– Зачем тебе эти травы? – подозрительно осведомился Тальепо. – Мне не нужны на «Огненной птице» любители грезить, надышавшись дыма.

– Осиянный фэй смеётся над бедной девушкой, – понурилась Тайна. – Эти травы добавляют в еду, для вкуса. Так всегда делала моя мать, пока не умерла. – Она шмыгнула носом и потёрла глаза.

– Здесь совсем мало, – с сомнением сказал Тальепо, бросая ей котомку. – На «Огненной птице» много людей. Этого не хватит и на день.

– Я знаю, где найти ещё! – воскликнула, прижимая котомку к груди, Тайна. – Если осиянные фэи позволят… Я же не знала, что осиянный фэй господин Хельчагу сделает меня стряпухой!

– Ладно, хватит болтать, – оборвал её Тальепо. – На кухне полно всего, твои травы не понадобятся.

Он резко развернулся и взбежал по лестнице. Тайна радостно смотрела ему вслед. На сердце Тины лежал мёрзлый камень: заветного корешка в котомке не было. К её несчастью, Тальепо знал про его предназначение. Если вдохнуть дым от сожжённого в пламени свечи тёртого корня ветрогонки, можно уйти в сладостный сон, из которого не тянет возвращаться…

***

У шатра Аглаш Распорядитель остановился, придержав Третьего Стратега за руку.

– В чём дело? – осведомился Третий Стратег.

– Я её боюсь, – ответил Распорядитель.

– То есть?

– Я неправильно сказал, – поморщился Распорядитель. – Не боюсь. Опасаюсь. Даже не так. Рядом с ней я чувствую, что занимаюсь не тем делом, мелким, ненужным, никому не интересным, понимаешь? Я знаю, уверен, что дело моё неотложно, что сейчас оно самое важное, что вопрос, с которым я иду, нельзя отложить, но внутри... словно сидит кто-то, смотрит ехидно и спрашивает: «Ты зачем здесь?» У тебя такого нет?

– Нет, – помотал головой Третий Стратег.

– Это потому, что ты редко с ней говоришь, – сказал Распорядитель. – Ты знаешь, сколько ей лет?

– Никогда не задумывался, – пожал плечами Третий Стратег. – Сколько?

– Никто не знает, – ответил Распорядитель и откинул полог.

За время, прошедшее с возвращения Аглаш, Распорядитель заходил в её шатёр не больше десятка раз. Если ему требовалась помощь Аглаш, она приходила сама, иногда даже без зова, будто знала про его затруднения заранее.

Внутри шатра никогда ничего не менялось. То же ложе у стены, то же низкое креслице, та же жаровня с тлеющими углями и связки трав под потолком.

Аглаш, сложив руки на коленях, сидела в кресле. Глаза её были закрыты, зубы сжимали раскуренную трубку.

– Спит? – удивился Третий Стратег.

– Нет, – Аглаш открыла глаза, посмотрела на них ясным, молодым взглядом. – Думаю.

– Наверное, о важных вещах, – пробормотал Распорядитель. – Что с нашим делом, почтенная Аглаш?

– Я её не слышу.

– Может быть, её уже... – начал Распорядитель, но Аглаш перебила его:

– Она жива, я знаю это точно, но я не слышу её, а она не слышит меня.

– Э-э-э... матушка Аглаш, – заговорил Третий Стратег. – Нельзя ли попробовать ещё раз. Попробовать прямо сейчас?

– Торопливый, – сказала Аглаш. – Думаешь, я не пробую? Мне это важнее даже, чем тебе.

– И всё-таки.

– Будь по-твоему, – ответила Аглаш. – Это недолго, и вдруг...

Она растолкла в ступке сухой корешок, выбила трубку и заново наполнила её получившейся трухой. Прикурила и устроилась в кресле поудобнее.

– Ждите, – проговорила, закрывая глаза.

Тонкая струйка дыма устремилась вверх, растеклась по тёмному полотну. Распорядитель кашлянул, у него запершило в горле. Крылья носа онемели, потом пропали щёки и язык, остался самый кончик, и на нём бился пульс...

– Сладко... – прошептал Третий Стратег.

Распорядитель увидел его глаза, неподвижные, с чёрными расширенными зрачками. «Должно быть, я выгляжу не лучше», – подумал Распорядитель... и услышал Голос. Он возник по левую руку, в углу. Голос... звучал. Распорядитель не понимал слов, но Голос словно жаловался, хотел, чтобы его услышали, и обижался, что его не понимают. Голос приблизился, и Распорядителю показалось, что прозвучали слова «беда» и «вода», но какое из них он услышал сначала? Распорядитель знал, что это очень важно, что от этого зависит чья-то жизнь, возможно, его собственная. Как понять? Мысли в голове сгустились, превратились в серебристых зверьков с длинными хвостами. Они скакали перед глазами, слева направо и сверху вниз, а потом в обратном порядке. Если схватить одного из них за хвост, то ответ явится сам собой.

К первому Голосу добавился второй, потом третий, и скоро в шатре зазвучал целый хор. Голоса слились и зазвучали совместно, выше и громче, и каждый хотел донести до Распорядителя что-то очень важное, и каждый жаловался и обижался! А затем в животе у Распорядителя вспух горячий красный пузырь... и он обнаружил себя снаружи, стоящим на коленях, и ему было невероятно хорошо, кристально чисто и ясно, потому что старая Аглаш лила ему на голову холодную воду.

– Всё, хватит, – прохрипел Распорядитель вставая. Ноги дрожали, и ныл живот, но пропали голоса, и он снова мог думать.

Аглаш взяла другое ведро и повернулась к Третьему Стратегу, и тот замычал и заперхал, отплёвываясь.

– Где были ваши головы, добрые господа? – скрипучим голосом поинтересовалась Аглаш. – Вы понимаете, что могли умереть? Корень ветрогонки – очень сильная штука, он может и убить!

– Не убил, – сказал Распорядитель. – Ты нас спасла, спасибо... Что с нашим делом?

– Да, что с нашим... делом?.. – эхом откликнулся бледный Третий Стратег.

– Она молчит и не отвечает, – сказала Аглаш. – Вы можете быть уверены, я не пропущу.

– Хорошо, – сказал Распорядитель, – мы, пожалуй, пойдём...

– Сутки сна, – сказала Аглаш, – и всё пройдёт.

– У нас нет суток, – простонал Третий Стратег.

– Тогда много горячего вина, – посоветовала Аглаш. – Правда, будет сильно болеть голова.

– С головой мы как-нибудь справимся, госпожа Аглаш, – пробормотал Третий Стратег. – Спасибо, если что узнаете, сразу посылайте за нами, госпожа Аглаш. Очень был рад познакомиться, госпожа Аглаш.

Бурча и потряхивая головой, Третий Стратег развернулся и пошёл прочь от её шатра. Сначала медленно, потом быстрее, а перед тем, как скрыться из глаз, он уже почти бежал.

– В другой раз, – сказала Аглаш, – ждите за порогом.

Распорядитель развёл руками и молча последовал за Третьим Стратегом.

Проводив незадачливых гостей, Аглаш вернулась в шатёр. Им следовало отдать должное, они держались хорошо, а ведь соцветия дерева Муа – отменная дрянь. Непривычного человека сбивает с ног запросто. Аглаш вычистила трубку и бросила её в кувшин с водой – отмокать. Ей даже стало немного жаль Распорядителя и Третьего Стратега. Неплохие по-своему люди. Но… надо же было их как-то спровадить? Затем она бросила в жаровню настоящий корень ветрогонки, плотно задёрнула полог и села в кресло.

Сон, навеянный корнем ветрогонки, неотличим от яви, только лучше. Красочнее, яснее. Как обычно, тьма, прятавшая углы шатра, рассеялась. Аглаш увидела мир вокруг до складочки, до пылинки. Аглаш легко, как в юности, поднялась. Не болела спина, не ныли суставы. Хотелось побежать и взлететь, взлететь!..

Жаль, это всё неправда. Когда действие дыма закончится, она снова станет старухой, которая сама забыла, сколько ей на самом деле лет. Впрочем, не имеет смысла жаловаться. Ей повезло куда больше, чем сверстникам.

Аглаш откинула полог и вышла наружу. Мир искрился и сверкал, мир жаждал её внимания. Она раскинула руки и взлетела в небо, к солнцу, искупалась в его лучах, а затем поплыла над морем, ощупывая его, осматривая, обнюхивая и пробуя на вкус всеми обострившимися до предела чувствами.

Океан был пуст. Он жил обычной жизнью. Плыли по своим делам корабли алонкеев, суетились у берегов рыбаки, но Аглаш их не видела. Нельзя рассмотреть настоящий мир, сидя в тёмном шатре у курящейся жаровни. Очертания островов и расстояния здесь не имеют ничего общего с действительностью, зато можно обнаружить того, кто, как и она, выпустил душу из оков тела. Попросту – грезил.

То и дело замечала Аглаш россыпи огоньков, тусклых, как в затухающем костре. Она летела мимо. Пьяницы, вдоволь насосавшиеся кислого вина, нагрузившиеся пивом или другим, более крепким пойлом, её не интересовали. Она искала яркий, чистый огонь, который будит в сознании дым ветрогонки! Океан внизу был пуст…

Алый высверк коснулся её зрачков. Неужели? Наконец-то! Хищной птицей Аглаш упала с высоты – и вошла в чужой сон. И сразу поняла, что ошиблась. Тесная закопчённая каморка совсем не походила на условленное место встречи.

Здесь хозяйничал мужчина: полуголый алонкей – а кто ещё мог ей встретиться в просторах океана? – с бугристыми мышцами и красивым, хотя и глупым лицом. Пристроившись сзади, он совокуплялся с другим мужчиной, худосочным и неприятным на вид, в чьих равнодушных глазах, однако, присутствовал немалый ум. Аглаш стало противно. Обычная картина. В своих потусторонних странствиях она встречала её не раз: нерадивый матрос, любитель дурманящего зелья, мстил строгому командиру. Мстил в мыслях, в горячечном бреду, не имея возможности или отваги сделать это наяву.

Аглаш не стала вмешиваться. Какое ей дело? Да пусть они хоть перережут друг друга! Аглаш усмехнулась бы, будь дело наяву. Островитяне ничуть не лучше алонкеев, люди вообще мало отличаются друг от друга. Но детям Моря не помешало бы поубавить спеси.

Матросские грёзы дурно пахли. Она покинула их с облегчением.

Тайна молчала. Аглаш прогоняла беспокойство. Тайна могла молчать по дюжине причин, из которых провал – далеко не самая вероятная. Значит, она будет ждать. Столько, сколько необходимо. Вместе с нею будут ждать стратеги и распорядители, она сумеет объяснить им важность терпения!

Аглаш прислушалась к себе и решила, что сил ещё достаточно. Тогда она потянулась мыслью к внешней границе, к поясу бурь, Границе Ада. К серой непроницаемой стене, окольцевавшей мир.

Стена дышала молниями. Она начиналась в океане и уходила вверх, где её кромка терялась в синеве. Заглянуть бы за неё, хотя бы одним глазом. Не может быть, чтобы мир за стеной обрывался в пустоту, как уверены алонкеи. Природа не терпит пустоты, там должно быть хоть что-то! В который раз Аглаш рванулась на ту сторону, и в который раз была отброшена. Казалось, стену питала чья-то злая воля, холодная, непонятная, чужая. Эта воля высасывала силы, наполняла душу унынием. Безоблачное небо заволокли тучи. Корень ветрогонки в жаровне прогорел, пора назад. Жаль, что здесь нельзя остаться навсегда; возвращение мучило, явь после свободы полёта была подобна параличу...

Свежий ветер и простор сменились смрадом и полутьмой шатра. Ныли кости, и болела грудь. Всё же она очень стара... С трудом поднявшись с кресла, Аглаш выползла наружу.

Пока она грезила, наступил вечер. Пылал кровавый закат. Кракен уния Хельчагу ушёл куда-то в ту сторону. Как там её девочка? Аглаш вздохнула, в который раз спрашивая себя: всё ли она сделала для успеха, всему ли научила Тайну?

Когда-нибудь она ответит, не может не ответить. Вот только когда?

Глава 15. Палубы, трюмы и кухни

Тальепо не соврал: кладовые при кухне среди прочих припасов хранили множество приправ. Именно там Тайна рассчитывала разжиться корнем ветрогонки. Настоянный на уксусе, корешок терял свойство погружать в грёзы и становился отличной добавкой к мясу и особенно к рыбе.

Кухней на «Огненной птице» заведовал почтенный Ика Корежма, рыхлый, совершенно лысый толстяк с вечной улыбкой на лице. Под его началом служило почти три десятка человек, и крутились они без продыха с предрассветных сумерек и до темноты, как, правда, и сам осиянный фэй. Поди-ка накорми почти тысячу человек команды, да нанятых мастеров сотни полторы, да свиту и канцелярию самого уния Махи Хельчагу!

Печи под котлами, в которых готовили пищу, на «Огненной птице» не гасили вообще никогда.

Кладовые запирались, ключи осиянный фэй Корежма хранил при себе. Замки, на взгляд, казались простыми, но, и это главное, у Тайны не было ни минуты свободного времени, чтобы их вскрыть. Первые дни на кракене, набегавшись с кувшинами и горшками, настоявшись у плиты и лохани для мытья посуды, Тайна уставала так, что засыпала, едва добравшись до гамака. Ночь проходила в одно мгновение, а с утра всё повторялось сначала. Весь день она была под присмотром подручных Корежмы, да и сам фэй не гнушался лишний раз прийти посмотреть, старается ли нанятая унием стряпуха.

Помог ей случай.Это случилось, когда Тайна уже немного привыкла к бешеному ритму кухни. Теперь, возвращаясь в трюм на ночёвку, она не проваливалась в темноту. Ночи вновь приобрели цвет и объём.

…Ей снился Трижа. Обнимал нежно, заглядывал в глаза, шептал неразборчивые слова. Тайна радостно открылась навстречу ему, но удивилась: Трижа пах не собою, он пах потом и рыбой. Да и слова – «ах ты же моя сладенькая, ах ты же моя пухленькая» – тоже были не Трижевы, не говорил ей Трижа таких слов.

Тайна отпрянула… и проснулась.

Пристроившись сбоку, её лапал смутно знакомый островитянин, один из нанятых мастеров.

– Отстань, дурак! – прошипела Тайна, пытаясь сбросить с себя чужие руки.

– О, проснулась, рыбонька, – заулыбался мужик. В темноте трюма маслено блеснули его глаза под кустистыми бровями. – Ну, не кобенься, я всё хорошо сделаю, довольна будешь…

– Отстань, говорю, – Тайна завозилась, выползая из-под его грузного тела, – не хочу я.

– Не хо-очешь, – протянул насильник, – а кто тебя спрашивает?

Он придавил ей руки коленом, а свободной рукой схватил между ног… Тайна чуть не рассмеялась в голос. Знал бы «любовник», как близко подошёл к собственной гибели! Она могла убить его в любой момент, убить даже без рук, например, хорошенько боднуть в переносицу! Даже если это не убьёт его сразу, то уж точно ему станет не до любви. Заодно и у неё руки освободятся…

Ей не нужен труп. Ей нужно попасть в кладовые. Поэтому Тайна набрала в грудь побольше воздуха и завизжала что было сил!

– Вот девка дурная… – забеспокоился насильник, наваливаясь всем телом и зажимая ей рот. – Всех перебудишь!..

Тайна извивалась словно угорь и визжала, визжала, не обращая внимания на тычки и плюхи, которыми награждал её незадачливый «любовник», и так продолжалось до тех пор, пока не прибежала охрана во главе с осиянным фэем Тальепо.

Насильника вмиг скрутили и оттащили от Тайны.

– Имя? – бросил заспанный Тальепо.

– Его зовут Кормет, осиянный фэй, – доложил один из охранников.

– Это всё она, она сама!.. – заверещал Кормет, бросая на Тальепо подобострастные взгляды.

– Знакомое лицо, – мрачно сказал Тальепо. – Это ты всё сама?

– Пусть осиянный фэй не верит ему, – дрожащим голосом заговорила Тайна. – Этот человек хотел меня изнасиловать!

– Почему не изнасиловал?

– Она бешеная, осиянный фэй, не верьте ей, не верьте! – заныл Кормет.

Тальепо думал недолго.

– Этого, – он кивнул на Кормета, – высечь. Немедленно.

– За что?!.. – завыл Кормет, повисая на руках охранников.

– За нарушение порядка, – любезно пояснил Тальепо. – А ты, – он посмотрел на Тайну, – иди за мной.

Он развернулся и пошёл к лестнице. Тайна подхватила котомку и припустила вслед за ним. Когда она добралась до седьмой ступеньки, снизу раздались первые удары плети. Кормет молчал, но на двенадцатой ступеньке начал стонать…Осиянный фэй Корежма кидал то злые взгляды на Тайну, то угрюмые – на Тальепо.

– И куда я её дену? – сварливо поинтересовался он, выслушав Тальепо до конца.

– Быть того не может, что у тебя не найдётся местечка для одной худенькой девушки! – рассмеялся Тальепо.

– Только крыс мне не хватает, – буркнул Корежма. – А если она станет воровать?

– Она не станет воровать, – сказал Тальепо. – А если да, ты выбросишь её за борт.

– Ей за бортом самое место, – ответил Корежма.

– Тоже так думаю, – согласился Тальепо, – но её нанял сам уний. Хочешь поспорить с унием?

– Я бы поспорил, – выпятил нижнюю губу Корежма, – если бы не хотел так спать. Твоими стараниями…

– Её стараниями, – перебил его Тальепо.

– Вашими стараниями, – ядовито продолжил толстяк. – Вашими стараниями, твоими и её, я недоспал два часа.

– Ложись и спи, – ухмыльнулся Тальепо.

– Заснёшь с вами, – проворчал Корежма. – Иди уж. А ты, девушка, – он строго посмотрел на Тайну, – выбери себе место между печами, и я постараюсь на тебя не наступать. А если станешь воровать…

– Я не стану воровать, осиянный фэй! – пискнула Тайна.

– Я удивлюсь, если ты не станешь воровать, – сказал Корежма. – Жить при продуктах и не воровать?.. Это только я умею. Все вы таскаете еду, я знаю. Гляди не попадайся!

– Осиянный фэй будет мною доволен, – тихо сказала Тайна.

– Всё! – рубанул ладонью по столу Корежма. – Отправляйся спать. Дел сегодня много, и никаких поблажек я тебе не дам!

– Да, осиянный фэй, – поклонилась Тайна.

Но спать, конечно, не легла. Протирала столы и печи, сметала несуществующий мусор. В общем, всячески старалась быть полезной. Выспаться она успеет. Важнее не попасть в немилость к Корежме.

День пролетел в привычных трудах. Солнце давно спряталось под волнами, когда огромный корабль затих. Бодрствовать осталась только дежурная вахта. Успокоилась и кухня. Разошлись по своим углам повара и кухарки, грузчики и рубщики мяса. Последним, хитро посмотрев на Тайну, ушёл сам Корежма. С обеда он занимался тестом для штрогликов: любовно вымешивал, выдерживал в тепле и на холоде, прослаивал маслом, чтобы снова раскатать и выдержать. Теперь почти готовые штроглики отдыхали, с утра их испекут и подадут осиянному фэю Хельчагу на завтрак.

Готовить штроглики учила её Аглаш в день их бегства. Осиянный фэй Корежма зря улыбался. Она не станет воровать тесто, его запах навсегда связан для неё с дымом пожара, огнём и кровью.

Наскоро перекусив вечерней похлёбкой, Тайна устроилась на ночлег. Дух зреющих штрогликов пропитал всю кухню, и Тайна против воли возвратилась в тогда...

– Быстрее, быстрее, шевелись, клуша! – торопила её Аглаш.

Они бежали галереей, потом тесными простенками, а за узкими бойницами, закрытыми ставнями, раздавались крики и треск огня. Алонкеи заполонили сад, рубили деревья, громили и жгли постройки. Охрана не смогла их остановить, впрочем, охрана легла зря, её нанимали защищать имение от воров и грабителей, а воры и грабители не ровня истинной Ртути.

У входа в подземный ход их встретил окровавленный Пандус. Замахал руками, замычал, разбрызгивая слюну и кровь:

– Мув! Ава!.. Аба!..

– Я должна ему помочь! – вскинулась Тина.

– Не болтай пустое, помощница... – простонала Аглаш и втолкнула Тину в тёмный лаз. – Умереть за нас его долг. Беги и не оглядывайся, иначе он погибнет зря! Я догоню.

Тина бежала, то и дело задевая плечами грубые стены. С потолка текло, внизу хлюпала вода, и длинное платье быстро промокло и путалось в ногах. Потом за спиной полыхнуло, проявило тоннель впереди ослепительным неживым светом – и грохнуло! Волна воздуха ударила в спину и бросила Тину в темноту.

– ...Вставай же!

Грудь прорезало холодным огнём. Тина закашлялась и села.

– Наконец. Как ты любишь поспать! – сказала Аглаш, отбрасывая мокрый платок. От него пахло сильно и свежо. Одно из многочисленных снадобий Аглаш, именно им она привела Тину в чувство.

– Гд-дхе мы? – давясь, спросила Тина.

– Недалеко, уже недалеко, – непонятно ответила Аглаш. – Поднимайся, нам надо идти.

Она взвалила на спину большой мешок и, не оглядываясь, пошла вперёд. Тина зашагала за ней.

Здесь было достаточно светло, свет проникал откуда-то сверху. Повороты следовали один за другим. Аглаш двигалась по развилкам уверенно, словно проходила этими катакомбами не один десяток раз. Под ногами снова плескалась вода, и скоро они добрались до подземного озера.

Аглаш сбросила мешок, выдохнула, проговорила сипло:

– Раздевайся. Догола.

Тина повиновалась. Когда Аглаш говорила таким тоном, не имело смысла возражать или спорить.

– Плывёшь к дальней стене, – продолжила Аглаш, когда Тина выпуталась из мокрого, изгвазданного платья и нижних юбок. – У красного камня ныряешь, там начинается подводный тоннель. Ты преодолеешь его легко, – она усмехнулась.

– А дальше? – спросила Тина.

– А дальше ты поймёшь, – сказала Аглаш. – В том месте, где ты окажешься, трудно понять неправильно. И поторопись, иначе холод убьёт тебя.

– А ты, госпожа? – спросила Тина, входя в воду.

– Я догоню, – ответила Аглаш.

Вода показалась Тине теплее воздуха, но когда она добралась до красного камня, зубы её стучали от холода. Перед тем как нырнуть, она оглянулась. Старая Аглаш сидела на своём мешке и пристально смотрела на неё. Тогда Тина набрала в грудь побольше воздуха и нырнула. Старуха не обманула, проплыть тоннелем не составило для Тины труда. Она вынырнула в круглом гроте, посредине которого увидела... Это не было похоже ни на что, виденное Тиной за шестнадцать с половиной прожитых лет. Она решила не гадать, нет занятия глупее, чем бесплодное гадание. Тина сделала с Этим единственное, что могла придумать: просто нырнула внутрь Него...

...чтобы умереть тысячу раз подряд! Её размазало, разорвало на множество кусочков, растёрло в пыль; эта мука продолжилась мгновение или вечность, а потом Тина обнаружила себя в ярко освещённом зале, полном людей. Они стояли вдоль стен или проходили мимо, без любопытства скользя взглядом по лежащей на полу голой девице. Однако первая, кого Тина увидела, была Аглаш. Старуха сидела на своём мешке и смотрела на Тину, кривя в гримасе губы...

– Ты меня удивила, – произнёс над её ухом осиянный фэй Корежма. – Никто не может устоять перед зреющими штрогликами.

– Осиянный фэй может на меня положиться, – зевая, ответила Тайна. Ночь кончилась, начался новый рабочий день.

Поход в кладовые Тайна затеяла на третий день после «переселения», когда население кухни привыкло, что ей некуда идти после работы, что она остаётся ночевать среди разделочных столов и печей.

– Радуйся, – сказал, уходя, Корежма. – Я оставляю тебе свет.

Лампа над входом могла бы подтвердить справедливость его слов. Осиянный фэй не стал её гасить, а только лишь приглушил.

– Осиянный фэй невероятно добр ко мне, – поклонилась Тайна.

– Ну-ну, – Корежма усмехнулся, покрутил головой и вышел. Его не волновало кухаркино удобство, он просто берёг приготовленные на утро продукты, расставленные на столах и в холодильных шкафах. Кто знает, куда понесёт ночью эту туземку? Пускай видит, куда идёт, и не натыкается на всё подряд.

Ждать пришлось немало. За дверями кухни стучали каблуками матросы, шлёпали босыми ступнями занятые какими-то ночными делами островитяне. Наконец всё стихло. Тайна выждала ещё тысячу ударов сердца и прошмыгнула к кладовым.

Замок оказался несложным, через минуту Тайна скользнула внутрь и аккуратно заклинила щепкой тяжёлую дверь...

Кухня всегда полна запахов, но кладовая благоухала совершенно безумно. Терпкий дух копчёного мяса, дразнящие ароматы всевозможных приправ, свежесть фруктов, смолистые испарения стен накрыли Тайну. В носу засвербело, и она с трудом удержалась, чтобы не чихнуть. Тонкая полоска света из приоткрытой двери скорее мешала, поэтому Тайна закрыла глаза и далее двигалась на ощупь.

Запахи приправ смешались в пёструю мозаику, закрутились вокруг неё водоворотом. Как отыскать в нём единственный запах – еле заметный, чуть горьковатый аромат корня ветрогонки? Вот – мощная струя от толчёных семян чесночника, а тут – ощутимо плотный дух плодов дерева Хе, а тут...

– Кто здесь?

Тайна присела и задержала дыхание. Осиянный фэй Корежма заглядывал в кладовую, пытаясь высмотреть что-то в кромешной тьме, потом пробормотал с досадой:

– Опять забыл...

Скрипнула дверь, и Тайна осталась в полной темноте. Корежма ушёл, она слышала его удаляющиеся шаги. Хлопнула дверь кухни, и Тайна рванулась к выходу. Ей повезло, она хорошо запомнила дорогу, и на пути не встретился ни ларь, ни шкаф. Ей повезло ещё раз, и она успела забраться в свою постель и сделать вид, что спит, пока Корежма ходил за ключами.

Ей не повезло: ведь она не нашла корня ветрогонки. Либо он глубоко спрятан, либо его вообще нет на «Огненной птице».

Корень есть у Тальепо, вспомнила она засыпая. Её собственный корешок. Хорошо бы его вернуть, но как это сделать? Мысль о том, что осиянный фэй Тальепо мог попросту выбросить корень за борт, не пришла ей в голову.

На исходе третьего десятка дней, проведённых на «Огненной птице», Тайна впервые увидела океан. Как-то внезапно закончились текущие дела, и Корежма отпустил её на ближнюю к кухне палубу.

Задувал свежий ветер, и кракен неторопливо перебирался с одной изумрудной водяной горы на другую. Оказалось, что смотреть на океан с зыбкой палубы под ногами – совсем не то, что рассматривать его с твёрдой суши. Когда «Огненная птица» взбиралась на гребень, вокруг открывался огромный простор, почти как с вершины Острого камня. Потом корабль устремлялся вниз, в лощину между валами, и сердце падало в колени, а вода вокруг вставала стеной, скрывая мир. Почти как в зрительной трубе на лодке Кавура, но совсем иначе...

Потом… Тайна затаила дыхание: «Огненная птица» чуть накренилась, разворачиваясь, и из-за туши корабля выполз остров… Её родной остров. Тайна никогда не видела его со стороны моря, но зубчатую стену, окружавшую кратер древнего вулкана, нельзя было спутать ни с чем! Сладко заныло в груди… Как там мать? Как поживает старый Фа Лой, который, наверное, давно возвратился на остров? Ждёт новых семилеток?

– Теперь я понял, кто ты такая.

Тайна испуганно обернулась. Тальепо, стоявший шагах в трёх, у поручней, с улыбкой смотрел на неё. Ничего хорошего не обещала эта улыбка, торжествующая и одновременно ехидная. Злая.

– Осиянный фэй смеётся над бедной девушкой?.. – добавив дрожи в голос, произнесла Тайна.

– Нет, – сказал Тальепо. – Над собой, только если над собой. Мне следовало догадаться раньше. Высокая, стройная, даже худощавая. Прямые чёрные волосы, раньше они были длиннее, но это не важно, нос с горбинкой. Они хорошо описали тебя, Тина.

– Кто, осиянный фэй?

– Те, кто жил там, – Тальепо не глядя махнул рукой в сторону острова. – Они рассказали мно-ого интересного. Они не хотели рассказывать, но я умею развязывать языки. От этого умирают, но сначала охотно говорят. О, как охотно они говорили!.. – Он прищурился. – Кроме того, ты похожа на ту женщину…

– Я не понимаю, я никогда не была на этом острове, – замотала головой Тайна. – Меня зовут Тайна, осиянный фэй Хельчагу сам нанял меня, я…

– Ты не та, за кого себя выдаёшь, – прервал её Тальепо. – Я не мог понять… Меня смущало то, что ты трудишься при кухне и что старый Корежма хвалит тебя, и… Стой где стоишь! – он выбросил вперёд руку с зажатым в ней кинжалом.

Тайна остановилась на полушаге. Можно попытаться прыгнуть, но палуба качается, и это мешает. Как глупо она попалась! Поманили демоны посмотреть на море, подсунули Остров, где она выросла… Что делать, что же делать?! Он готов, он не подпустит её близко, к тому же у него нож, и он точно умеет с ним управляться!

– Ты не горожанка, не домохозяйка, – продолжал тем временем Тальепо. – Ты двигаешься иначе, иначе ставишь ноги, иначе держишь голову. Это уния ты смогла обмануть, уний простой Махи, где ему замечать такие тонкости? Ты и меня смогла обмануть… поначалу, но потом я нашёл корень ветрогонки. Тогда я присмотрелся к тебе поближе…

– Мой фэй ошибается, – тихо сказала Тайна. – Корень ветрогонки придаёт мясу особый вкус. И если осиянный фэй вернёт мне его…

– Ха-ха, – оскалился Тальепо. – Не знаю, зачем тебе ветрогонка, но ты раскрылась, когда искала её в кладовых Корежмы. Тогда мне стало понятно почти всё!

«Никогда не говорите с врагом, если сила на вашей стороне, – говаривал, прохаживаясь перед ними, Фа Лой. – Делайте то, что задумали. Бейте, режьте, но не говорите! Болтовня расслабляет. Когда вы говорите, то слушаете самих себя и слышите только себя, а должны слушать и слышать врага, потому что он враг и задумал недоброе. Уже то, что сила на вашей стороне, заставляет его искать способ, как развернуть удачу к себе лицом. И наоборот, если враг застал вас врасплох, говорите как можно больше, говорите для него, а сами думайте и ищите…» Осиянный фэй Тальепо никогда не учился у Фа Лоя. Тальепо торжествовал, упивался собственными словами. Кого он видел перед собой? Девушку на полголовы ниже и на десять лет моложе. Что она может противопоставить опытному бойцу в самом расцвете сил?

«Огненную птицу» качнуло на большой волне. Каха Тальепо замолчал и схватился руками за поручень. Вторая волна ударила в борт, окатила алонкея брызгами… Первая волна позволила Тайне достать найденный недавно свинцовый шарик, вторая – замаскировала замах.

С третьей волной шарик вырвался из её руки и с силой врезался осиянному фэю Тальепо в висок. Тальепо дёрнулся и упал грудью на поручень. Новая волна ударила в борт «Огненной птицы», Тальепо нелепо качнулся, и Тайна помогла ему перевалиться через борт. Падая, охранник ударился головой о край палубы и полетел вниз. Он не пытался ухватиться руками, он уже умер и с неслышным всплеском исчез в океане.

Тайна молча заплакала. Он убил их всех. Он пытал, а потом убил её мать… О, если бы она могла оживить Тальепо и поднять его из пучины, он узнал бы, что такое настоящая боль! Ему повезло, он умер без мучений, которые заслужил.

Тайна плакала без слёз, и океан рыдал вместе с нею, и океан был её слезами.

Она проснулась от криков и беготни. Лежала, вслушивалась в шум, потом вспомнила... Накатила паника, вчерашний ужин рванул вверх, и Тайна едва успела добежать до уборной. Только сейчас, по прошествии часов, до неё дошло, что она сделала. Она убила человека. Сама, своими руками лишила человека жизни! Не в мечтах, полных мести, а на самом деле. И пусть он был мерзавцем, запытавшим множество людей, а среди них и её мать, но всё равно человеком. Только что жил, а потом умер, стал трупом, и теперь его гложут рыбы...

Тайна кое-как привела себя в порядок и выбралась на верхнюю палубу. Огромный корабль шумел, и спать не имело смысла. Мимо сновали матросы, навстречу в окружении охраны двигался, припадая на левую ногу, осиянный фэй Хельчагу. Один из охранников грубо схватил Тайну за плечо:

– Думай, где бродишь, женщина!

Тайна молча снесла обиду. Охранник в своём праве: где осиянный фэй, а где она, кухарка?

Мимо Тайны быстрым шагом прошёл осиянный фэй Бручо и другие люди, которых Тайна не видела даже мельком. Офицеры и капитан. Значит, нашли?

– Вон он! – закричал кто-то.

Заскрипели блоки, раздался плеск воды. Тайна осторожно пробралась поближе.

Шагах в двухстах от «Огненной птицы» качалось на волнах нечто бесформенное, лишь отдалённо напоминающее человека. К нему приближалась лодка с четырьмя матросами. На носу лодки стоял офицер с фонарём. Вот он взмахнул свободной рукой, и матросы опустили вёсла в воду. Офицер нагнулся, осветил находку, потом снова махнул рукой. Двое матросов взялись за багры...

Тайна отвернулась. Его нашли, но он ничего не расскажет. Алонкеи пока что не умеют оживлять мёртвых, а её рядом с Тальепо никто не видел, и никто не слышал их разговора.

Жаль, что его нашли. Чем рыдать, лучше бы потеряла минуту и нагрузила ему карманы.

***

– Нет, мой фэй, он упал в воду уже мёртвым.

– Не понимаю, объясни, – потребовал Хельчагу.

Корабельный лекарь, Рата Коштро, пожевал сухими губами:

– Каха Тальепо не утонул, в его лёгких нет воды. У него сломана шея.

– Ты хочешь сказать, – задумчиво произнёс уний, – его убили?

– Я хочу сказать, – покачал головой Коштро, – что у него сломана шея. Шею можно сломать десятком способов. Например, ударившись при падении о борт. У него в ране краска, мой фэй.

– Тогда несчастный случай?

– Не знаю, мой фэй, не знаю, – ответил Рата Коштро. – Я простой судовой лекарь, я редко видел убийства. Ртуть скажет лучше. Или спроси Дым.

– Хорошо, – сказал Хельчагу. – Иди, Рата.

Лекарь поклонился и вышел.

Заболело сердце. Зря отпустил, подумал уний. Вызвать, попросить микстуру для успокоения нервов?

– Малиту! – позвал Хельчагу.

Дверь открылась, но вместо слуги в неё протиснулся улыбающийся Ика Корежма. Следом за ним шла девушка с подносом, и только потом в покои проскользнул Малиту.

– Что это значит, Корежма? – устало спросил Хельчагу.

– Отвар, мой фэй, – сказал Корежма. – Я видел, на тебе лица нет. Это травы, мой фэй. Душу веселят, дурные мысли гонят. Ну и, – он усмехнулся, – горячее. Все болезни от холодной пищи. Поверь старому повару.

– Ладно, – сказал Хельчагу, – давай свой отвар.

Корежма кивнул девушке, та приблизилась, с поклоном подала источающий завитки пара кубок. Хельчагу попробовал, кивнул благосклонно:

– Интересно.

Он сделал ещё глоток, потом ещё и незаметно отпил половину. Сердце неожиданно отпустило, в груди разлилось спокойное тепло.

– Раньше ты не варил такое, друг мой, – сказал Хельчагу.

– Это она подсказала, – сделал круглые глаза Корежма. – Неожиданный подбор трав, я не встречал раньше.

– Повар тоже учится всю жизнь? – тихо засмеялся уний.

– Да, мой фэй, – согласился Корежма, – ты как всегда прав.

– А ты... – Хельчагу обратил внимание на девицу. – Твоё лицо мне знакомо.

– Осиянный фэй подобрал меня на улице, – потупилась Тайна.

– Да, – кивнул уний. – Теперь ты совсем не похожа… но это не важно.

Хельчагу допил горячий напиток, отставил кубок, сказал:

– Мы скоро будем на месте. Впредь я рассчитываю на твои травы, э-э-э?..

– Тайна, осиянный фэй.

– Тайна, да. Я доволен своим поваром на Талау, – продолжил Хельчагу, – но мы придумаем что-нибудь такое, чтобы его не обидеть.

Глава 16. «Крылья тайпанга» и их хозяйка

Альбула «Все демоны суши» бросила якорь у внешнего обода города учёных Талау в семнадцатый день месяца Моря. В числе прочих с неё сошли трое выпускников Академии Круга Железа, получивших персональные приглашения от самого Махи Руновы. Звали их Махи Колери, Махи Бардус и Махи Лойя, и были они неразлучными друзьями последние три года, с первого учебного дня. Лойя и Колери были близнецами. Оба невысокие, коренастые, круглолицые, с одинаково всклокоченными волосами. Даже когда они стояли рядом, их путали хорошие знакомые, если же Лойя и Колери пребывали порознь, то решительно никто не мог сказать, кто перед ним, Колери или Лойя.

Никто, кроме Бардуса.

Высокий, нескладный, большерукий и большеногий, с волосами, похожими на выцветший мох, Бардус различал близнецов сразу, с первого взгляда, в любых обстоятельствах. С первой встречи братья приняли его в свой узкий мирок. Не иначе, для того, чтобы не путаться самим.

– Молодые господа желают переправиться?

Эти слова произнёс загорелый туземец с веслом на плече. Шагах в пятидесяти, на внутренней дуге обода, в ряду прочих была привязана его лодка.

– Возьмём? – спросил Бардус.

Близнецы переглянулись. Конечная их цель, канцелярия Махи Руновы, находилась на другой стороне обода. Три мили по прямой, то есть почти пять миль обходного пути. Внутри обода размещалось множество искусственных островков, приютивших лаборатории, харчевни, лабазы, жильё, мастерские. Островки соединяла паутина подвесных и плавучих мостов, но оставалось немало и чистой воды, по которой в разных направлениях сновали лодки и лодчонки, развозя людей и грузы.

– Куда нам торопиться? – сказал Лойя.

– Да, куда нам торопиться? – согласно кивнул Колери.

– Мы пойдём пешком, – ответил туземцу Бардус.

– Как пожелают молодые господа. А если надумаете, то спрашивайте Гуржо, меня здесь все знают. Много не возьму, малёк за поездку, три малька час. Ну так что, а? – Не дождавшись ответа, лодочник пожал плечами и не спеша отправился к своему судёнышку. Гребцы с соседних лодок, до того внимательно ловившие обрывки разговора, мгновенно потеряли к молодым людям интерес.

– За малёк я сам здесь куда угодно довезу, – пробормотал Бардус. – Если лодкой разживусь...

Студиозусы поскучнели. Слова лодочника напомнили, что с подъёмными родная Академия поскупилась, и когда новые монеты заведутся в карманах, неизвестно.

– Ладно, – Лойя хлопнул Бардуса по плечу. – Разберёмся. Не для того нас Рунова приглашал, чтобы голодом морить.

– И то верно, – улыбнулся его брат. – Двинули, парни. Рунова приглашал, он и накормит.

Крутя головами, троица добралась до двухэтажной канцелярии радиса Руновы. Внутри выпускники, а теперь уже полноправные учёные, не задержались и вышли – так же сообща – заметно повеселевшими.

– Порадовал радис! – хохотнул Бардус, похлопав себя по карману. – Гуляем, братие! Есть предложения?

– Я видел харчевню неподалёку, – сказал Колери. – «Крылья тайпанга», кажется. Пошли?

– Что за название? – скривился Лойя. – Нет у тайпангов никаких крыльев. Ты поверишь хозяину харчевни, если он тебя уже начиная с вывески пытается обмануть?

– Вот и проверим, – отмахнулся Бардус. – Не верю я, братие, что рядом с радисом плохая кухня. Ведь сам Рунова может туда заходить. Не понравится – уйдём. Весь вечер наш...

– И вся ночь! – хором договорили близнецы.

Харчевня «Крылья тайпанга» стояла на берегу одного из многочисленных островков, окруживших Талау. От обода к ней протянулся узкий мостик, висевший между двумя рядами свай. Мост был набран из лакированных брёвнышек, связанных канатами. Бардус ступил на него первый, опасливо покачался с ноги на ногу.

– Чего ты проверяешь? – удивился Лойя. – Смотри, как лак вытерт. Люди ходят, никто не падает. Послушай, что скажу, лучше… Есть у меня знакомец, лекаришка…

– У нас знакомец, – встрял Колери. – У нас.

– Ага, у нас, – кивнул Лойя. – Так вот, он мне…

– Нам!

– Нам рассказывал, что сейчас модно болезни пиявицами лечить, и никакого красного сахара не надо! Прикладываешь пиявицу к телу, она дурную кровь отсасывает, а с нею – дурное настроение, дурные желания…

– Дурные мысли!

– Верно, брат, дурные мысли. И ещё он нам говорил, что пиявиц тех разводят в специальных чанах, чтобы не искать, как понадобятся. А ещё он рассказывал…

Лойя болтал, стучали друг о друга брёвнышки, солёный ветерок обдувал лица, а в карманах бренчали деньжата от радиса Руновы. Жизнь была хороша, а скоро её наполнит интересная и почётная работа!

– Ровно тысяча брёвен, – гордо сказал Бардус, когда друзья сошли на каменистый берег.

– Ты что, считал? – удивился Колери, а Лойя постучал костяшками пальцев сначала Бардусу по лбу, потом по свае:

– Звук одинаковый!

– Учёный я или нет? – надулся Бардус. – Зато будем знать, что их ровно тысяча.

– Зачем?! – схватился за голову Лойя. – Зачем тебе это знать?

– Знание возвышает, – гордо выпрямившись, заявил Бардус. – Любое знание, а вы – неучи и бездари, если этого не понимаете. И вообще... Что?

– Ты смотри, какая пиявица... – зачарованно произнёс Колери, дёргая Бардуса за рукав.

– Что? Почему? Да...

Бардус посмотрел, куда показывал приятель, и замер с открытым ртом.

По тропинке между заросшими кустарником валунами спускалась девушка. Ах, что это была за девушка! Довольно высокая, стройная, с длинными и прямыми чёрными волосами. В грубых коротких штанах и куртке, которые неожиданным образом её не портили, а делали прекраснее. Так ювелир крепит лучший самоцвет в самую простую оправу, чтобы блеск её красоты не заслонял великолепие камня.

На лице девушки играла солнечная улыбка.

– Я должен с ней познакомиться, – хрипло сказал Бардус. – Эй, подруга! – позвал он. – Правда ли, что местные женщины из уважения к гостю обнажают при нём грудь?

…Осиянный фэй Хельчагу, – да продлят боги его дни, и да пожрут демоны его требуху! – не обманул. Его деньги и власть позволили Тайне устроить в хорошем месте харчевню, нанять людей и продержаться первое время. Уроки матери и старой Аглаш не пропали даром, в харчевню пошли люди, и скоро она стала приносить доход. Близость канцелярии Руновы и особенно то, что сам уний не гнушался захаживать в «Крылья тайпанга», превратили ручеёк посетителей в реку. Тайна поставила позади харчевни лёгкий павильон, достроила второй этаж, наняла ещё людей и только потом смогла выкроить время для главного.

Каждый день она бродила в горах над харчевней, собирала травы для кухни, и сегодня ей наконец повезло. На скальном уступе, в сотне локтей над океаном, увидела она заветные сиреневые цветки. Ветрогонка!

Фа Лой, – да продлят боги его дни, и да обойдут его стороной все демоны мира! – научил её быть ловкой как кошка, и всё равно, добираясь до уступа, Тайна чуть не сорвалась. Нащупав ногами опору, она прилипла к холодной скале, стараясь утихомирить сердце и заставляя себя не смотреть вниз. Там бился о подножие скалы прибой, там ждали беспечного скалолаза острые камни.

Последние три шага наверняка стоили Тайне года жизни. Трижды успела она распрощаться с нею и трижды избежала падения. Она не боялась гибели, смерть принесла бы свободу, погасила огонь, гложущий её душу, но глупо умирать без пользы. Умереть сейчас значило сделать зряшным труд Фа Лоя и Аглаш, обесценить кровь Пандуса и мучения матери. На её счету пока один Тальепо, и даже это нельзя зачесть как успех. Её задача не убивать, а добывать знания.

Об обратном пути Тайна старалась не думать – но победила и его!

Поэтому, возвращаясь к харчевне, Тайна не могла сдержать счастливой улыбки. За пазухой, у сердца лежала её добыча – спутанный пучок ветрогонки. Лиловые стебли длиной в ладонь, жёсткие, похожие на чешую листики и, главное, борода корней!

Она уже подходила к дверям, когда услыхала хриплый мальчишеский голос:

– Эй, подруга! Правда ли, что местные женщины из уважения к гостю обнажают при нём грудь?

Тайна развернулась. Юноша, по виду недавний студиозус, смотрел на неё со страхом и вожделением. Рядом с ним застыли ещё двое мальчишек-близнецов. Будущие учёные умники, только что сошедшие с корабля, определила Тайна. Хорошие, симпатичные мальчики, на вид неотличимые от людей, если забыть, что у них одна с чудовищами Тальепо и Хельчагу кровь…

Тайна сделала самое невинное выражение лица и сказала:

– Ещё, благородные фэи, говорят, что за тайпангами они ныряют и вовсе нагишом. У вас есть пиус, чтобы проверить это?

Лица молодых алонкеев вытянулись. У них явно не было лишнего пиуса, а ведь сначала она собиралась спросить дипиус!

– Жаль, – с нарочитым огорчением произнесла Тайна.

Дверь захлопнулась, и лишь теперь Бардус очнулся от столбняка, в который его погрузили слова девицы.

– Что она себе позволяет, эта туземка! – загорячился он. – Я алонкей, я сын Моря, а она… она… Кто она вообще такая?

– Нахалка, – поддакнул ему Лойя.

– Наглая девка, и вообще… у них тут, наверное, крысы и тараканы, – начал Колери, но тут дверь снова открылась, и в неё выглянула давешняя девица:

– Благородные фэи только прибыли? – сказала она. – Первый обед – за счёт Талау. Радис Рунова угощает.

Она скрылась.

– Что делать будем? – спросил Лойя.

– Заманчиво... – произнёс Колери, но вспомнил про крыс и тараканов и сконфуженно замолчал.

– Я пойду.

Бардус решительно зашагал к двери харчевни. Братья переглянулись, одновременно пожали плечами и отправились вслед за ним.

Внутри было людно, но друзья без труда нашли свободный кусок скамьи за одним из двух длинных столов. Соседи встретили их улыбками и потеснились. Похоже, молодые Махи в харчевне были обычными гостями, и к ним привыкли. Вскоре у стола появился туземец-разносчик в яркой накидке. В руках он держал большой поднос, уставленный тарелками и судками. Перед каждым из троицы разносчик с поклоном поставил глубокую тарелку, исходящую горячим паром.

– Эй, дружище! – окликнул уходящего разносчика Бардус. – Что это за блюдо?

– Суп из серебрянки с чесночником и побегами бамбука, – снова поклонился туземец. – Благородный фэй не пожалеет.

– Ну-ну... – проговорил в спину разносчика Бардус. – Никогда не слышал о таком супе, и о серебрянке никакой...

Он запнулся и не договорил, потому что близнецы уже вовсю работали ложками, а Лойя, который успел съесть уже половину своей порции, алчно поглядывал и на тарелку Бардуса.

– Придумают тоже, суп, – пробормотал Бардус и взялся за ложку.

Сказать, что в Академии, где приятели прожили последние три года, плохо кормили, значило бы пойти против истины. Кормили в Академии исключительно полезными продуктами, сытно, но невкусно. Ректор Академии, досточтимый Махи Малару, считал, что излишне вкусная еда отвлекает от занятий наукой. К сожалению учащихся, излишеством он полагал любой вкус, отличный от вкуса варёной мочалки. Так что разносолами выпускники Академии избалованы не были. Дружеские посиделки не в счёт, на них приятели налегали на выпивку, а не на еду.

Бардус не заметил, что суп уже съеден и что он пытается зачерпнуть из пустой тарелки.

– Что это было? Никогда не пробовал ничего вкуснее! – сказал он, очнувшись.

– Суп из серебрянки с чем-то там, – ответил Лойя. – Вкусно.

– Я тоже никогда не ел ничего вкуснее, – сообщил Колери. – Интересно, здесь так всегда? Или радис Рунова угощал нас специальным обедом?

Возле стола словно из ниоткуда появился тот же разносчик.

– Обед не кончился, благородные фэи! – торжественно сказал он и выставил на стол новые тарелки, а к ним – по большой кружке с пивом.

– А это что? Восьминог? – Колери ткнул пальцем в тарелку. – Что это за зверь?

– Копчёный тайпанг к пиву, – ответил разносчик.

– К пиву... – повторил Лойя, двумя руками приподнимая кружку. – Тайпанг к пиву. Ты уверен, что это за счёт Талау?

– Именно так, благородные фэи!

Слуга удалился.

– Копчёный тайпанг... – прошептал Бардус. – Недёшево. Не иначе, нас ждёт каторга. Должен же Рунова как-то оправдать этот обед?

– Простите, что вмешиваюсь, осиянные фэи...

– Да? – спросили приятели в три голоса.

Сосед, один из тех, кто освободил им место, придвинулся поближе.

– Боржой меня зовут, осиянные фэи, работаю на стройке, сейчас здесь очень много строят, – заговорил он.

– И что? – удивился Бардус.

– Я сразу вижу, вы очень умные молодые фэи, – заговорщицки понизив голос, продолжил Боржой, – я хорошо разбираюсь в людях, и если вижу, что человек умный, так сразу и говорю. Так вот, вы очень умные и благородные фэи...

Он тоскливо посмотрел на свой пустой стакан.

Бардусу внезапно стало интересно. Не станет же туземец приставать к алонкеям только ради того, чтобы раздобыть выпивки? У него наверняка есть что рассказать.

– Рад знакомству, Боржой, – сказал он и отлил ему немного пива из своей кружки. Туземец жадно выпил, облизал губы и заявил:

– Вы зря думаете, осиянные фэи, что обедом вас угощает Рунова. Нет, это...

– Ну?

Боржой потупился, и Бардус плеснул ему ещё.

– Это она, – сказал Боржой.

– Кто? – не понял Бардус.

– Госпожа Тайна, хозяйка.

– Зачем?

– Она их... любит, – Боржой икнул. Он стремительно пьянел – или был давно и сильно пьян, и последние глотки его доконали. – Лю...бит.

Боржой засопел. Его лоб со стуком впечатался в стол. Боржой дёрнул плечами и засопел громче.

– Заснул, – сказал Бардус. – Что он хотел? Почему хозяйка кормит нас обедом?..

Дверь харчевни открылась, в неё быстро зашли несколько человек. Блеснули стальные браслеты. Ртуть, охрана! Они разбежались по углам и встали там, зорко оглядывая весь зал. Появились ещё двое и остановились в проходе.

Опираясь на трость, внутрь вошёл ещё один человек. Немолодой, грузный, богато одетый, в широкополой шляпе. Едоки как один уткнулись в тарелки и кружки.

– У меня видение, – прошептал Лойя, тихонько толкая брата локтем, – или это уний Хельчагу?

Колери сидел, отвесив челюсть, и пялился на уния.

– А? – очнулся он. – Да. Что он здесь делает? Ой... – Он испуганно оглянулся.

Охранник, привлечённый разговором, шагнул к Колери и больно сжал его плечо.

– Тихо сиди, – прошипел он парню на ухо. – Пей пиво, смотри в тарелку.

В дальней стене зала открылась ещё одна дверца, незаметная ранее. Оттуда выпорхнула молодая дама и подбежала к унию. У Бардуса глаза на лоб полезли: это была встреченная ими у харчевни девица! Но, все боги и демоны мира, как же она переменилась... Вместо грубых штанов и куртки её тело облегало тончайшее, ничего не скрывающее платье с золотой нитью, на голове красовался ярко-синий, усыпанный самоцветами тюрбан, на запястьях нежно звенели серебряные браслеты, а пальцы унизывали кольца и перстни.

– Рада видеть осиянного фэя, – донёсся до приятелей знакомый голос.

Она подхватила уния под руку, прижалась щекой к его плечу.

– Чем угостишь, Тайна? – тихо спросил Хельчагу.

– Козлёнок, тушенный в молоке его матери, осиянный фэй, – с готовностью ответила девица.

– Мне нельзя жирного, – недовольно проговорил уний, проходя мимо Бардуса.

– Не беспокойся, мой фэй, – тихонько засмеялась та, которую уний назвал Тайной, – ни капли жира! Тебе понравится.

Сзади Тайна была ещё прекраснее, ещё прельстительнее. Бардус понял, что он пропал, ранен в самое сердце! Рука об руку Тайна и уний зашли в потайную дверцу. Бардус заметил пологую лестницу наверх, и дверь закрылась. Двое охранников встали по обе её стороны, привалившись спинами к створкам, остальные быстрыми шагами покинули харчевню.

– Вот она, самая хозяйка и есть, – неожиданно трезвым голосом произнёс Боржой.

– Тайна, – севшим голосом произнёс Бардус. – Она должна быть моей.

Близнецы посмотрели на него с удивлением и страхом.

– Перейти дорогу унию? – сказал Лойя.

– Отбить женщину у самого Хельчагу? – проговорил Колери. – Ты здоров?

– Нет, я болен, – согласился Бардус. В глазах его сиял горячечный огонь. – Я болен, болен, и вылечить меня...

– Может только она, – довольно засмеялся Боржой. – Уний Хельчагу, да продлят боги его дни, не ограничивает её свободу.

– Откуда знаешь? – развернувшись к Боржою всем телом, спросил Бардус.

– Люди так говорят, – оскалился туземец. – Зачем людям врать, благородный фэй?

...Сегодня Хельчагу, да пожрут демоны его требуху, не задержался, и поэтому Тайна ненавидела его чуть меньше обычного. Она сбросила парадные тряпки, хорошенько вымылась, чтобы на коже не осталось и капли его пота, и облачилась в удобную накидку, какую носили здешние женщины. Боржой уже ждал её на заднем дворе.

– Говори, – приказала Тайна.

– Их зовут Лойя, Колери и Бардус, госпожа, – сообщил Боржой.

– Зачем мне их имена? – недовольно спросила Тайна. – Их я узнаю и без тебя.

– Прости, госпожа, – ответил Боржой. – Один из них, кажется, потерял из-за тебя голову.

– Ты сказал всё, что нужно?

– Да, госпожа. Он будет надеяться, и тебе не составит труда распалить его страсть. Он, – Боржой покрутил головой, – простодушный мальчишка. Мне даже стало его жалко.

– Не надо его жалеть, – сказала Тайна. – Его ждёт награда.

– А меня?

– Получай!

Тайна швырнула Боржою монетку. Боржой выхватил её из воздуха, довольно хмыкнул и спрятал в складках одежды.

– Прикажешь мне что-нибудь ещё? – поинтересовался Боржой.

– Пока нет, – задумчиво проговорила Тайна. – Только если, – она помолчала, раздумывая, – случайно расскажешь ему, что...

Она наклонилась вплотную к Боржою и зашептала ему на ухо. У Боржоя округлились глаза:

– Это правда, госпожа?

– Конечно. Если надумаешь проверить, тебе не поможет вся твоя ловкость.

– Клянусь! – Боржой поклонился и сложил руки на груди. – Но, госпожа, кто-то может увидеть это случайно!..

– Что тебе до этого? Иди.

– Да, госпожа.

Боржой развернулся и исчез в тени скалы. Тайна вернулась в дом. Её снедало нетерпение. По правилам, корень ветрогонки следовало сначала высушить, а потом растолочь в порошок и сжечь. Тайна не могла больше ждать! Существовал и другой способ, расточительный и опасный...

Чисто промыв один из добытых корешков, Тайна растёрла его в ступке, а получившуюся кашицу залила крепким вином. Поставила на огонь и немного подогрела, но осторожно, чтобы не вскипятить! Было бы досадно испортить состав, который она добывала с немалыми трудами и риском. Когда зелье остыло, Тайна перелила его в толстостенную чашу и поставила на лёд.

В полночь из харчевни, стараясь не запинаться и держать спину прямо, ушёл последний посетитель. Винопийцев радис Рунова терпел, но не любил. Глава города учёных признавал единственную жажду – страстную жажду знаний. Давно миновало время, когда он и сам заходил в пивные – для прочистки, как он тогда выражался, мозгов. И только потому, что некогда выпивал и сам, Рунова оставил несколько питейных заведений. Разумеется, тех, в которые захаживал уний Хельчагу...

За припозднившимся гостем потянулись слуги. Наконец, когда ночь была в разгаре, Тайна осталась одна. Она захлопнула ставни, закрыла на засовы все входы и только потом достала зелье со льда.

Простояв часы на холоде, оно приобрело цвет и плотность крови. Тайна бросила в чашу один – только один! – кристалл синей соли. Жидкость вокруг кристалла вскипела, и через минуту посредине чаши, подобно маслу на воде, возникла прозрачная капля. Сняв каплю ложкой, Тайна выпила её...

На вкус капля не отличалась от холодной воды, но вкус обманчив. Не может в холодной воде таиться столько мороза! Тайна села в кресло, сложила руки на коленях. Вовремя! В желудке родился кусок льда, такой холодный, словно впитал в себя холод всех ледников на свете. Лёд пророс сквозь Тайну, заморозил руки и ноги, сковал ток крови в жилах, остановил сердце. Тени, которые прятались в углах комнаты, бросились на Тайну – и проглотили!

...Вокруг расстилалось безбрежное небо, а Тайна стала сухим листком, послушным ветрам. В этом мире все направления равны, и Тайна отдалась на волю воздушных течений. Внизу волновалось море, по нему плыли корабли, из него вырастали острова. Один остров приблизился, и Тайна заметила жерло потухшего вулкана, окаймлённое снегами. Ветер стал ураганом и вбросил её в это жерло.

Снова лёд, камни, ослепительный свет. В центре круглого ледяного зала на камне сидит большая чёрная птица с белой головой. Птица поднимает голову; у неё лицо Аглаш.

– Ты не спешила, – говорит Аглаш.

– Я спешила как могла, – отвечает Тайна.

– Рассказывай, – приказывает Аглаш, и Тайна начинает говорить... Время останавливается. Слова льются рекой, грохочут горным обвалом. Слова родятся сами по себе, они теряют очертания и смысл, но Тайна не может остановиться. Она уже не принадлежит себе, она – только слова, и пусть Аглаш найдёт в них то, что ей нужно.

Аглаш морщится. Она взмахивает крылом, и наступает тишина.

– Да, ты поторопилась. От тебя сейчас мало проку. Я рада, что ты жива и здесь. А теперь спи!

Темнота, падение в бездну...

Тайна открыла глаза. В щели ставен бил яркий солнечный свет. Ужасно болела голова. От этой боли перед глазами плыли чёрные круги, но Тайна была счастлива.

Она снова не одна.

Глава 17. Она их любит

Бардус изменился. Если раньше, ещё в Академии, его, бывало, из класса не выгонишь, всё читает или возится с реактивами, то теперь, едва минует обед, он скучнел, не затевал новых опытов и всё смотрел и смотрел на большие часы, стоявшие в лаборатории. Лишь кончалось рабочее время, он срывался и исчезал.

Поселили их с близнецами в одной комнате, и Бардус всё чаще возвращался за полночь. Гремел в темноте утварью, шипел и ругался сквозь зубы, потом долго возился и вздыхал, мешая братьям снова заснуть.

– Что это с ним? – спросил как-то Колери.

– Экий ты, братец, тугодум! – удивился Лойя. – Влюбился.

– В кого же?

– Да в эту, в госпожу Тайну!

– Не может быть, – не поверил Колери. – К Тайне Хельчагу ходит, как можно этого не заметить?

– Любовь, – многозначительно сказал Лойя, – это как болезнь. Ум отбивает. Всё он знает, но не может поверить. Или верит, но надеется. Болезнь, одним словом.

– Тех, кто болеет, надо к лекарям, – проворчал Колери. – Из-за него у меня весь день глаза слипаются.

– Вот ты, братец, скажешь! – рассмеялся Лойя. – Против любви и красный сахар не поможет.

– А вдруг, – задумался Колери, – это не любовь вовсе? Вдруг и в самом деле заболел?

– Любовь, не сомневайся, – вздохнул Лойя. – Видел недавно, как он под окнами её харчевни стоит. Стоит и вздыхает. Дверь откроется, он сразу прячется. И хочет эту Тайну увидеть, и боится.

Скажи кто Бардусу про его болезнь, он бы не понял этих слов. Просто он обнаружил внезапно, что числа и формулы – не самое интересное в жизни, и что есть задачи, для решения которых мало пера и бумаги. Например, привлечь к себе благосклонное внимание госпожи Тайны. Это было странно. Кто она? Всего лишь туземка, островитянка, а он – учёный алонкей, которого ждёт блестящее будущее! Но госпожа Тайна обращала на него внимания не больше, чем на любого другого гостя.

Однажды, когда Бардус слонялся под окнами «Крыльев тайпанга», ломая голову над тем, что же сделать, чтобы хозяйка харчевни его заметила, он встретил Боржоя. Тот выкатился из дверей харчевни и пошёл прочь, размахивая руками, как будто спорил сам с собой. Проходя мимо Бардуса, туземец остановился:

– Приветствую, благородный фэй! Что же ты не заходишь? Сегодня повар превзошёл сам себя. В жизни не поверишь, что можно сделать из простой курицы. Так что поспеши, а то не достанется!

– Да я не голоден… – покраснел Бардус и порадовался, что стемнело и островитянин не видит, как пылают его щёки и лоб. Хотя что ему за дело, заметит Боржой его смущение или нет?

– Как будет угодно благородному фэю, – покивал головой Боржой. – Но… Прости, если лезу не в своё дело, но зачем ты тут стоишь?

– Э-э-э, – не сразу нашёлся Бардус, потом решился: – Скажи, дружище, хозяйка Тайна там?

– Тайна? – равнодушно переспросил Боржой. – Нет, не видел.

– Жаль.

– А! – Боржой хлопнул себя по лбу. – Забыл. Хозяйка если не в горах, она там, знаешь, собирает травы для кухни. Почему, скажи, благородный фэй, здесь так вкусно кормят? Госпожа Тайна травки особые знает. Взять обычную курицу… Курица и курица, что мы, куриц не ели, но вот добавит она такую травку в соус, и самому осиянному фэю Хельчагу такое блюдо не стыдно подавать. Думаю, он потому сюда и ходит. Госпожа Тайна по травкам затейница, ох затейница! Ну, пойду я, благородный фэй. Дела, знаешь ли.

Он сыто рыгнул, хлопнул себя по животу и развернулся, собираясь уходить.

– Подожди! – остановил его Бардус. – Ты сказал, если не в горах… то где?

– Что? – непонимающе посмотрел на него Боржой.

– Если она не в горах, – терпеливо повторил Бардус, сам удивляясь своей выдержке, – то где она? Ты сказал, знаешь.

Лицо Боржоя просветлело:

– У моря, благородный фэй. Говорят, у неё заведено каждые несколько дней плавать в море. Зачем, не знаю, но госпожа Тайна вообще странная чуток. Что за затея купаться после захода солнца? Холодно, да и ветер. Тут, благородный фэй, холодновато ночами. Да ты заметил уже…

– Где это место? – теряя терпение, рявкнул Бардус.

– А? – Боржой резко остановился, словно налетел на стену. – Говорят, за домом, среди камней, тропка есть. Я не видел, врать не буду, но люди говорят…

«Что за люди?» – собрался уже спросить Бардус, но вовремя передумал. Очень уж не хотелось слушать кучу слов, и ни одного – по делу.

– Спасибо, Боржой, – только и сказал он.

– Ага-ага! – ответил Боржой, – Очень был рад помочь, благородный фэй.

Ноги зудели от желания бежать искать тропку немедленно, но Бардус дождался, пока туземец скроется с глаз, да и потом решил не особенно торопиться. Очень он нужен прекрасной Тайне с переломанными в потёмках ногами!

На этом его запасы здравомыслия иссякли. Он даже не подумал, что станет говорить, если в самом деле встретит у воды Тайну. Как объяснит своё появление в такое время и в таком месте. Как-нибудь. Да и зачем слова? Она умная, она всё прочитает в его глазах…

Тропинку Бардус обнаружил почти сразу. Она начиналась шагах в двадцати от павильона, среди колючего кустарника, растущего вдоль обрыва. Уже ни в чём не сомневаясь, Бардус нырнул в кусты.

Он зря беспокоился из-за темноты. Луны и звёзды давали достаточно света. Скалу по правую руку слагал белый известняк, и небесный свет отражался от неё прямо под ноги, так что Бардус легко находил дорогу среди разбросанных повсюду обломков камня.

Он повеселел и принялся даже насвистывать какую-то песенку, предвкушая скорую встречу с предметом своей страсти. Всё складывалось лучше не придумаешь, госпоже Тайне некуда будет деваться, кроме как обратить на него свой взор…

Погода у моря переменчива. Только что звёзды сияли с безоблачного неба, и вдруг набежали тучи. Луны пропали, словно их и не было, и Бардус очутился в кромешной тьме. Он встал столбом, не зная, куда поставить ногу, чтобы не сорваться и не сломать себе шею.

Заворчал гром, лиственной прожилкой полыхнула далёкая молния. Прилетевший с океана ветер принёс редкие пока дождевые капли. Следующая молния на миг поменяла местами чёрное небо и белую скалу. Бардус не успел ничего понять, потому что от грохота заболели уши. Он схватился за голову, и в этот момент начался настоящий дождь. Стена холодной воды упала из чёрных туч, по листве, по камням, по плечам и голове Бардуса защёлкали маленькие ледышки. Град! Бардус беспомощно заозирался, пытаясь в беспорядочных всполохах разглядеть хоть какое-то укрытие. Град – не лучший спутник для прогулок у побережья, ледяная дробь могла запросто превратиться в картечь размером с яйцо или даже кулак.

Вжавшись в скалу, Бардус медленно пополз вдоль неё. Удача его не оставила, вскорости в камне обнаружилась ниша. Бардус втиснулся в неё и вздохнул с облегчением. Летящие с неба куски льда ничего ему не сделают, если… не изменится ветер. Хотя с чего ему меняться? Чтобы достать одного человечка, пришедшего на берег моря… Одного?

Тайна! Бардус схватился за голову. Какой же он себялюбец! Нашёл укрытие и радуется, а она там одна, под градом, и неизвестно, есть ли у неё где спрятаться. А если нет, что тогда?

Бардус застонал и выглянул из ниши. Хватит ли ему света молний?..

Держась за стену, он двинулся по тропинке, прибавляя и прибавляя шаг. Остатки трезвомыслия в сознании кричали, что он совершает несусветную глупость, но стыд гнал вперёд, тем более, высверки молний давали довольно пищи для зрения.

Жизнью правит случай. Градина тюкнула его точно в макушку. Бардус клацнул зубами, взмахнул руками, пытаясь прикрыть голову, но отпустил спасительную стену, а потом не смог её найти, потому что молнии, как назло, взяли перерыв. Вдобавок налетел шквал. Чтобы устоять на ногах, Бардус сделал шаг в сторону, наступил на скользкий камень, потерял равновесие и нелепо упал на спину. Боль от удара выбила из него дух, а заодно и сознание…

…Кто-то теребил его за плечи, и Бардус очнулся.

– Фэй, фэй! Что же мне с тобой делать?..

Это был голос Тайны, и в нём звучало живейшее участие! Бардус разлепил глаза и прямо над собой увидел её озабоченное лицо. Сам он лежал на спине, а голова его покоилась на её коленях. Мягких, нежных коленях…

– Град… – проговорил Бардус и тотчас сморщился – в голове точно бомба разорвалась! – Я…

– Благородный фэй хотел защитить одинокую девушку от града? – догадалась Тайна. – Благородный фэй – очень смелый молодой человек. Смелый, но неосторожный. Один, в грозу, на незнакомой дороге… Прости, благородный фэй, это глупо. И… откуда фэй узнал, что я здесь?

– Я… Мне…

Бардус вновь порадовался, что темно. Он и так оказался перед Тайной в смешном виде. Это можно объяснить, он бежал ей на помощь, но как объяснить, почему он вообще оказался на этой тропинке?

– Хотя неважно, – сняла с его души камень госпожа Тайна. – Вставай, благородный фэй, негоже лежать на холодном.

Она помогла Бардусу подняться, потом поднырнула под его плечо, обняла, крепко прижала к себе, и так, бок о бок, они заковыляли обратно. После падения у Бардуса кружилась голова, а от тепла тела девушки, от руки, от пальцев, тонких и изящных, но сильных, голова его закружилась ещё сильнее. Бардус покачнулся и, не будь рядом госпожи Тайны, повалился бы без чувств.

– О, дела-то наши нехороши, – сказала она, заглянув ему в глаза, – благородный фэй сильно расшибся. Далеко ли тебе до дома, фэй?

– Я… дойду, – ответил Бардус, но пакостная мутная волна поднялась из желудка, и благородный фэй уплыл в темноту.

В следующий раз он пришёл в себя в незнакомых покоях, в мягкой постели. Голова не болела, и он попытался встать. Внутренности его взбунтовались, Бардуса бросило в испарину, и он без сил опустился на подушки. Дурнота потихоньку отступила. Теперь Бардус стал осторожнее, он медленно, не делая резких движений, осмотрел место, куда попал.

Пахло духами. Повсюду: на низком столике, на кушетке, перед зеркалом – располагались в беспорядке гребешки, неясного предназначения спицы, глиняные и деревянные фигурки, флакончики и баночки, а также другие, совсем уж непонятные предметы. На спинке стула висело небрежной рукой брошенное платье, покрытое тонкой вышивкой.

Здесь обитала женщина. Будь Бардус постарше, он понял бы, что женщина эта молода и хорошо воспитана. Опытный взгляд обнаружил бы повсюду систему, не возникающую сама по себе, ей учат и учатся, долго и с прилежанием.

Гадать Бардусу не пришлось. Неслышно отворилась дверь, и в комнату вошла Тайна с подносом в руках.

– Тебе рановато вставать, благородный фэй, – сказала она. Поставив поднос на столик, она поправила Бардусу подушку. Халат при этом немного распахнулся, показав Бардусу её правую грудь, маленькую и аккуратную.

– Выпей, фэй.

Тайна подала ему чашку. В ней был горячий травяной отвар, терпкий, чуть кисловатый на вкус.

– Что это?

– Это поддержит твои силы, – объяснила Тайна. – Не бойся, фэй. Пока ты спал, я приглашала лекаря. Именно он посоветовал дать тебе этот отвар.

Слова госпожи Тайны успокоили Бардуса. Желай она ему зла, просто прошла бы мимо, оставив его наедине с грозой. Рассудив так, он допил чашку до дна. По жилам побежало щекотное тепло, в ушах зашумело море, а картинка перед глазами приобрела необычайную чёткость.

– Сейчас ты уснёшь, фэй, – произнесла Тайна, наклонившись к нему вплотную. – Проснувшись, ты будешь полностью здоров, но забудешь всё, о чём мне рассказал. Забудешь ты и о том, что мы вообще говорили. Сейчас же слушай.

Ты любишь меня, фэй, жить без меня не можешь, и я тоже тебя люблю. Ещё я люблю занимательные рассказы о самых разных вещах, и ты рад рассказать мне всё, что знаешь, видел или слышал хотя бы краем уха...

Засыпай, фэй, засыпай…

Океан в голове у Бардуса взревел, как во время шторма. В глазах госпожи Тайны зажглись звёзды, от них протянулись во все стороны лучи, и мир пропал.

***

Обычно за продуктами для кухни ездил Ксандуш, повар, но сегодня Тайна отправилась на рынок вместе с ним. Надоело улыбаться осиянным фэям, да и отвлечься захотелось, скинуть на время маску любезной хозяйки заведения.

Вышли с рассветом. Стояло безветрие, и ничто не нарушало лазурное зеркало океана. Город учёных Талау спал, бодрствовали лишь дежурные вахты на причаливших к внешнему ободу судах, да виднелись кое-где лодочки рыбаков.

Слуга, молодой туземец, про которого Тайна знала, что все старшие сыновья в их роду носят имя Манут, ловко орудовал веслом. Матушка и Отец, два близко стоящих острова, вырастали, приближались на глазах. Скоро их лодочка вошла в маленькую бухту. У берега стояли другие лодки, возле них копошились островитяне. В отличие от учёных алонкеев, они вставали рано.

Миновав узкий пляж, Тайна, Манут с кошёлками и деловитый Ксандуш поднялись по выбитой в известняке дорожке наверх, на скалы, где алонкеи много лет назад расчистили в зарослях площадку и устроили торжище. Ксандуш с Манутом сразу свернули в ряд, где продавали ночной улов, а Тайна пошла прямо, к дальнему краю рынка, к лоткам торговцев пряностями. По рассказам Ксандуша, здесь иногда попадался дешёвый чесночник. По давнему договору, весь урожай чесночника на корню скупала одна из семей Круга Паруса, а уж от неё семена попадали к людям из Серебра. Разумеется, пройдя столько лишних рук, пряность сильно вырастала в цене. Тайна, желая выглядеть рачительной хозяйкой, была не прочь сэкономить…

Её надежды не оправдались, чесночником здесь даже не пахло. Тайна сделала расстроенное лицо, но на самом деле не огорчилась. Чесночник попадал к ней по самым низким ценам; осиянный фэй Хельчагу любил вкусно поесть и знал, на какие рычаги нажимать.

Да пожрут морские демоны его требуху.

Пока Ксандуш яростно торговался, – то с одного, то с другого края торжища доносились его вопли, – Тайна разглядывала островитян. Мать немало рассказывала о своих братьях и сёстрах, и Тайне хотелось угадать родичей среди покупателей и продавцов. Дядьёв и тёток, двоюродных братьев и сестёр, племянников и племянниц.

Без особенного успеха. Среди прочего Аглаш учила её читать семейные узы по лицам, но, видно, ученицей Тайна оказалась в этом искусстве негодной.

Её нашли первой.

– Благородная госпожа ищет плоды тору?

Тайна повернулась на голос. Из-под навеса на неё смотрела мать. Какой она стала бы, проживи ещё лет двадцать! Прямые чёрные волосы, обильно разбавленные седыми прядями, материнские нос и подбородок… и робкий, ищущий взгляд выцветших старческих глаз.

– Что ты хочешь за них, добрая женщина?

Дрогнул ли её голос? Тайна надеялась, что нет. В груди ёкнуло, и Тайна взмолилась всем богам истинным и ложным, чтобы не дали чувствам прорваться наружу. Нельзя, чтобы её заподозрили в том, что она здешняя! Слишком просто перекинуть мостик к Тине от несчастной Тируны, замученной Кахой Тальепо, и слишком много глаз смотрят сейчас на неё, и любой может заметить сходство!

– Я отдам их тебе так, – ответила старуха. – Ты так похожа на мою дочь! Она пропала много лет назад. Родила мне внучку и убежала…

– Почему же она убежала, добрая женщина? – спросила Тайна, стараясь, чтобы в голосе её не звучало ничего, кроме равнодушного любопытства.

Старуха помолчала, комкая в руках полу накидки и собираясь с силами.

– Её муж… сильно заболел, – проговорила наконец она. – Он был лучший ныряльщик, и Морские…

– Кто? – переспросила Тайна.

– Морские, дочка, – подняла на неё взгляд старуха. – Так у нас называют тех, кто приходит с моря.

– Это алонкеи! – обрадовалась Тайна.

– Наверное, дочка, – ответила старуха, – наверное. Это мудрёное слово, я уже его забыла. Гаор нырял для Морских, он не захотел им отказать, и незримые демоны сожрали его тело. Морские не смогли его вылечить, а моя дочь…

– Как её звали? – спросила Тайна.

– Тируна… благородная госпожа, – сказала старуха, и Тайна обрадовалась. Она уже не называет её дочкой! Значит, она сомневается.

– Красивое имя, – кивнула Тайна.

– Красивое, – согласилась старуха. – Тируна сама была красавица. Она решила, что это Морские убили её мужа. О, как она их ненавидела! Потом она родила, забрала ребёнка и ушла, а Морские всего лишь хотели его вылечить!

– Но почему она ушла, добрая женщина?

– Моя внучка тоже оказалась Морской, так они сказали. Сейчас бы она была одной из них, плавала по морям и была счастлива. Жаль, что она умерла… Такая маленькая…

– Почему ты думаешь, что она умерла? – удивилась Тайна. – У твоей дочери пропало молоко, и она не смогла её кормить? Или её съели звери? Почему ты так думаешь, добрая женщина?

– Ты точно не местная, – безнадёжно сказала её бабка. – Все знают, что Морские не могут жить на суше, они быстро сходят с ума, а дети просто умирают… Возьми тору, благородная госпожа, возьми, они твои.

Бабка увязала тору в пальмовый лист, сунула свёрток Тайне и поплелась с рынка.

…Манут словно и не заметил, что лодка осела. Он всё так же легко орудовал веслом, и Матушка отдалялась с каждым гребком. Середину лодки занимали узлы, кульки из пальмовых листьев, корзины и плетёные сетки, а среди них Ксандуш как настоящий бог провианта. Тайна устроилась на корме. Всю обратную дорогу она думала о том, что бабка сошла с ума, что мать правильно сделала, не отдав новорождённую Тину алонкеям. Она всю жизнь живёт на суше и пока даже не думает сходить с ума. Ещё Тайна ругала себя за то, что не подумала и сунулась на Матушку. Её могли узнать, её обязательно узнают, реши она появиться там ещё раз. Это смертельно опасно и для неё, и для дела, за которое столь многие отдали жизни. Чтобы слух о том, что Тина внезапно появилась на родном острове, не дошёл до алонкеев, ей пришлось бы убивать. Родичей.

Она сделает всё, чтобы обойтись без этого.

По возвращении навалились дела, и три дня прошли в суете. Три дня Тайна не спускалась к океану, и снова пришли боли. Когда вода снова спасла её, Тайна усомнилась в бабкином безумии. Она пыталась отбросить сомнения, она прятала эти мысли на самом дне сознания, но они возвращались.

Раз за разом. День за днём.

***

– А ещё, светлая моя...

Бардус ворвался, как обычно, ураганом. Шумный, оживлённый, захлёбывающийся словами.

– Представь себе зеркало, закреплённое в рамке. Оно свободно качается... – Он обхватил Тайну руками, впился в губы поцелуем.

– Зачем мне такое? – Тайна выскользнула из объятий, подала Бардусу запотевшую чашку.

– Тебе?

Он схватил чашку, стал жадно пить. Вверх и вниз двигался кадык, потом замер. Бардус отставил чашку, передёрнулся:

– У-ух, кисло! Но хорошо... Никогда такого не пробовал. Откуда ты всё это знаешь?

– Мать научила. – У Тайны задрожали губы, она отвернулась.

– Прости... – Бардус снова обнял её, прижал к себе. – Ты никогда не говорила о ней, никогда.

– Это неинтересно, – сказала Тайна. – Это было давно, и я не хочу об этом. Всё! Всё, слышишь?

– Всё, слышу. Прости.

– Ты говорил про зеркало, – вспомнила она. – Это глупо. Что я рассмотрю в зеркале, которое качается?

– Это зеркало не для того, чтобы в него смотреть! – засмеялся Бардус.

– Таких не бывает, – удивилась Тайна.

Бардус сел на кушетку, поставил Тайну перед собой.

– Бывают.

Он развязал узел на её поясе. Халат распахнулся.

– Зачем тебе смотреть в зеркало? – восхищённо проговорил Бардус. – Я буду на тебя смотреть. И не только смотреть!

Он встал, положил руки Тайне на плечи, под халат, подцепил большими пальцами за отвороты, потянул вниз. Девушка повела плечами, невесомая ткань скользнула на ковёр. Тайна закусила губу, кожа на груди и животе покрылась пупырышками.

– Чтобы быть такой, – она тяжело задышала, приникла к его груди, – надо стараться. Я стараюсь...

– Для меня?

– Для тебя.

– Для меня...

Бардус подхватил её на руки, уложил на мягкий ворс.

...Хриплое дыхание, тихие стоны, влажные шлепки. Беспорядочная, рваная речь:

– В двадцати, в тридцати милях... на корабле... на острове...

– Говори, говори!

Лёжа на спине, Тайна выгнулась, обхватила его спину ногами.

– Другое зеркало... Оно ловит свет первого... Не надо ящериц, не надо турбасов...

– Скорее! Скорее! – хрипло потребовала Тайна.

– Да! Да! – Бардус двигался, со лба, с носа падали горячие капли на грудь любовнице. – В Риномосе передали... вечером узнали в Ачтаплисе...

Они закричали оба, одновременно, протяжно.

Бардус отвалился, раскинулся на ковре. Грудь его ходила ходуном.

– Скоро такие зеркала... будут везде.

Он выдохнул, рукой нащупал её бедро.

– Везде... – эхом откликнулась Тайна. Лёгким, воздушным движением поднялась на ноги, оглянулась, лукаво посмотрела на Бардуса. – Я сейчас.

Стукнул по столу кувшин, прозвенел тонко фарфор чашки, пропела вода.

– Пей. – Тайна села рядом с Бардусом, протянула чашку. – Это придаст тебе сил. Мне нужно, чтобы ты был сильным сегодня. Очень, очень сильным.

– Да.

Бардус выпил, отставил чашку. Дыхание его успокоилось.

– Я только немного отдохну, – пробормотал он и задышал ровно.

Тайна стояла и смотрела на него со странной смесью удивления и ненависти на лице. Бардус был хорош и неутомим, он открылся ей навстречу со всей страстью молодости. Сверстник, он казался Тайне мальчишкой, наивным, восторженным и не знающим жизни. Себе же она часто представлялась старухой в молодом теле, старухой, забывшей про безоглядную любовь, про чистые, искренние чувства. Что-то сломалось в ней за прошедшие годы. Не тогда, когда Фа Лой учил её убивать железом, деревом или голыми руками. Не тогда, когда Аглаш пустила её в мир ядов и зелий или рассказала о смешных и грязных мужских секретах, и не тогда даже, когда над нею трудился присланный Распорядителем Палач.

Её молодость закончилась в ту минуту, когда Тальепо, – пускай демоны не слишком торопятся, пожирая его требуху! – хвалился, как он пытал, а потом убил её мать.

Бардус улыбался и причмокивал во сне как ребёнок. Он молод, он как Трижа. Что она скажет Триже, когда встретит его? Что улыбалась алонкеям и ложилась с ними вместо того, чтобы убивать? Станет ли после этого Трижа говорить с нею? Или отвернётся с презрением и брезгливостью? Захотелось убить Бардуса прямо сейчас, захотелось до дрожи в руках и зуда между ног. Не мучить, нет, а просто отрезать голову и скормить его мозг рыбам!

Тайна зажмурилась, до боли стиснула кулаки. Его нельзя убивать, он полезен, он не всё рассказал ещё. Бормотал что-то про коды и сигналы, про длинные и короткие блики. Он расскажет ей всё, что знает, и только потом...

Наваждение схлынуло. Не обязательно убивать алонкеев лишь за то, что они алонкеи. Она должна быть справедлива и карать только преступников.

Тех, кого назовут преступниками сведущие люди.

Глава 18. Требуха для демонов

Умники из Круга Железа вились рядом с нею, как пчёлы возле разлитого сиропа, от них не отставали Ртуть, Серебро и Парус. Для них Тайна готовила особые отвары, возбуждающие страсть и развязывающие языки.

В давние времена, рассказала ей как-то Аглаш, жил народ, практиковавший многомужие. Одна женщина могла иметь хоть пять, хоть десять, хоть… сколько угодно мужей! Обмолвилась как о забавном курьёзе, вскользь, и более к этой теме не возвращалась.

Теперь те случайные слова не выходили у Тайны из головы. Почему не дожили многомужницы до нынешних времён? Они устали. Им проще стало умереть, чем длить бесконечные соития – и обещать эту долю своим дочерям. Себе Тайна представлялась женой двадцати мужей, не знавших ни времени, ни меры. Восторженная гримаса прилипла к её лицу, чрево болело, а вместо зелий, разжигающих любовный пыл, она глотала снадобья, убивающие чувственность.

Так что осиянному фэю Хельчагу, – да пожрут демоны его требуху быстро и без лишних мучений! – Тайна была даже благодарна. Он отвадил от «Крыльев тайпанга» Пыль и Кость, но, главное, не желал её тела слишком часто. Когда являлся Хельчагу, её лоно получало передышку…

Встав у окна и чуть отведя в сторону плотную занавесь, Тайна выглянула наружу. Лойя довольно улыбнулся: глупая девка называла его Колери, ему, в отличие от братца, не пришлось её уламывать, островитянка досталась ему даром. Старался Колери, а пользовался ею он, Лойя. Нет, и Колери тоже, но его можно не считать. Так повелось с детства. Они всегда делились друг с другом всем, и Лойя первым понял, что кое-что он может получить без труда. Додумался ли до этого братец? Лойя сомневался. Впрочем, к Тайне можно ходить и вдвоём. Согласится ли Колери? Впрочем, что тут думать, надо ему просто предложить, а потом завалиться к ней вместе. Ей-то какая разница?

– Тебе пора идти, благородный Колери, – обеспокоенно сказала Тайна, возвращаясь к ложу.

– Почему? – лениво спросил Лойя и ущипнул её за грудь.

– Потому что уний скоро будет здесь!

– Откуда ты знаешь?

– На мост вышли два человека Ртути. Это его охрана.

– Проклятый старик! – выругался Лойя и принялся быстро одеваться. – Зачем ты принимаешь его, Тайна? Он же старик и ничего не может уже! Прогони его.

– Благородный фэй шутит, – Тайна испуганно округлила глаза.

– Конечно, я шучу, – сказал Лойя. – Всё, ухожу. Жди меня.

– Я буду ждать тебя, Колери, – ответила Тайна в закрывшуюся дверь.Осиянный фэй Хельчагу, и в этом ему не откажешь, никогда не укорял её другими мужчинами. Возможно, он их не замечал. Возможно, ему было плевать. Либо он не считал Тайну своей собственностью, и этим выгодно отличался от чванливого себялюбца Лойи. Этот дурачок почему-то решил, что она путает его с Колери! Глупец, разве может женщина перепутать мужчин, которых знает настолько близко? Мужчины странные существа, глупость в них легко уживается с большим умом. Радис Рунова не приглашает в свой город кого попало, почему же они так глупеют рядом с ней?

«Рядом с красивой женщиной яйца становятся важнее головы» – так учила её Аглаш.

Не переставая удивляться причудам мужской природы, Тайна торопливо вымылась и причесалась. Надела самое любимое Хельчагу платье и, придав лицу выражение смущённого удивления, побежала встречать осиянного уния.

У выхода в зал её перехватил Ксандуш.

– Змеиные яйца в кисло-сладком соусе из плодов тору, – с улыбкой доложил он.

– Тайпанг? – коротко спросила Тайна.

– Только копчёный, – пожал плечами Ксандуш.

– Поруби соломкой и добавь в соус, – распорядилась Тайна и выпорхнула навстречу Хельчагу.

Для приёма осиянного уния Тайна содержала особую комнату. Здесь никогда не появлялись другие гости, Тайна запирала её на ключ и даже убиралась в этой комнате сама, не доверяя прислуге.

– Не представляешь, как я устал, – сказал Хельчагу, устраиваясь в мягком кресле с широкими подлокотниками.

– Никто не побеспокоит здесь осиянного фэя.

– Это хорошо, – вяло произнёс уний.

– Кроме моего повара, – добавила Тайна. – Ксандуш!

Скрипнула дверь. Ксандуш внёс серебряный поднос, поставил на столик перед Хельчагу.

– Что это? – спросил уний. – Ты помнишь, мне нельзя жирного?

– Ни капли жира, – пообещала Тайна. Ксандуш быстро-быстро закивал головой.

– Хорошо, – согласился Хельчагу. – Я попробую... М-м-м, вкусно!

Обрадованный повар поклонился и вышел.

Хельчагу ел без аппетита, ковырял в тарелке и так и отставил кушанье недоеденным.

– Устал, – в третий раз сказал он.

– Потушить свет? – спросила Тайна.

– Дела, – с отвращением отказался уний.

Тайна принесла ему письменный прибор. Уний кивнул и стал писать, то и дело замирая, поднимая взгляд к потолку, словно ожидал увидеть на нём недостающие слова. Пока он занимался, Тайна приготовила бодрящий взвар.

– Нет, – прихлебнув из кубка, покачал головой Хельчагу. – Хочу отдохнуть.

Он скрепил письмо личной печатью, сунул его за пазуху и откинулся на спинку кресла.

– Разбуди меня через час.

– Да, мой фэй.

Уний закрыл глаза. Тайна села рядом с ним на ковёр, прижалась к ноге как домашняя собачонка. Хельчагу свесил руку и как собачонку потрепал её по щеке.

Да пожрут демоны его требуху.

Скоро он заснул. Тайна выждала сто ударов сердца, потом ещё сто и встала. Хельчагу не шевелился. Письмо не давало ей покоя. Против обыкновения, Хельчагу не проставил имени адресата. Только подпись и особый, не виданный ею ранее значок в углу конверта.

Странное письмо, необычное. Три или четыре раза Хельчагу писал письма при ней, в них были простые хозяйственные распоряжения. Поставки материалов для опытов и провианта, отчёты перед казной, учёные записки. Важные сведения для тех, кто понимает. Если удавалось, Тайна их читала, но даже не пыталась запомнить. В этом не было нужды; память любого человека сохраняет всё, что он видел, или слышал, или чему был свидетелем в жизни, надо лишь уметь спросить. Аглаш умела спрашивать. Умела она и запереть эту бездонную кладовую от чужого любопытства.

Уний оказался странно небрежен, он спрятал письмо недалеко. Уголок конверта выглядывал из-за отворота кафтана. Тайна протянула руку – и остановилась. Это было невероятно заманчиво и подозрительно легко. Её словно подталкивали: возьми, посмотри, это так просто… Осторожность кричала: это ловушка! Уний устал и потерял осторожность, – не хотела ей верить Тайна. Она не простит себе, если оставит письмо так, без последствий.

Но и рисковать тоже не станет.

Пришёл черёд цветка, скучавшего в кадке у окна. Тайна отломила и разжевала кожистый лист. Рот заполнила маслянистая горечь. После Тайна растёрла в ладонях два сухих пучка, жёлтый и серебристый. Этим порошком она обсыпала фитиль свечи и запалила огонь. Вверх потёк сизый дымок. Тайна поставила свечу перед спящим унием. Хельчагу задышал глубже, плечи его расслабились, он словно растёкся в кресле. Выждав две минуты, Тайна загасила свечу. Дымом двух трав нельзя дышать долго, можно не проснуться. Уния, – да полакомятся демоны его мозгом! – рано убивать. Тем более, его нельзя убивать здесь.

Письмо было коротким.

«Мой фэй! – писал Хельчагу.

– Я помню о поручении, которое ты давал. Всё оказалось куда проще, чем думалось, но и сложнее. Я почти уверен, что нашёл нужного нам человека. Справедливости ради стоит сказать, что выбор у меня невелик. Не так много двадцатилетних женщин привёз я на Талау, ещё меньшее число удовлетворяет всем известным мне приметам.

Я проверяю их по одной, мой фэй. Скоро я буду знать точно и незамедлительно извещу тебя об этом. Вряд ли мои проверки продлятся больше месяца. Думаю, однако, что меньше.

Прости, но добросовестность исследователя не позволяет мне назвать имя прямо сейчас. Неподвластный трепету земли алонкей слишком важен для всех нас, чтобы ошибиться.

С тем остаюсь, твой друг и слуга Хельчагу».

Тайна вложила письмо в конверт, разогрела сургуч и приложила к нему перстень уния. Рука Хельчагу была мягкой и безвольной, он глубоко спал. Тайна отправила конверт на прежнее место и протяжно зевнула. Наркотический дым подействовал и на неё, хотя она моложе и приняла противоядие.

Она открыла окно. Свежий ветер с океана добавил бодрости, рассеял сонный дурман. Вместе с ясностью в голову вернулись сомнения. Она, которая так ненавидит Морских, алонкей? Таинственный алонкей – неместная женщина двадцати лет. Ей тоже двадцать, сюда её привёз Хельчагу. Пусть его подозрения не стоят и ломаного малька, но зачем ей лишнее внимание?

Сомнения разбудили страхи, страхи принялись грызть её душу. Как поступить? Почему уний не перечислил остальные приметы? Ей снова показалось, что это ловушка, что Хельчагу нарочно дразнил её, чтобы она заторопилась, потеряла осторожность, сделала неверный шаг. Тайна глубоко вдохнула и очень медленно выпустила воздух из груди. Зачем унию её дразнить?

Нет сомнений, письмо адресовано Нуллу. Кого ещё уний может назвать «мой фэй»? Нулл поручил унию найти алонкея, которому не страшен трепет земли, алонкея, который скрывает или не знает, что он – алонкей.

Тайна закусила губу, чтобы не застонать. Алонкей, живущий среди алонкеев, не может не знать о своей природе. Алонкей может скрывать свою природу только в том случае, если он – враг алонкеев! Осиянный фэй Хельчагу, конечно, и не думал её дразнить. Дразнить такого врага – всё равно что лезть в логово к голодному кракену. Хельчагу устал и ошибся, а письмо не предназначено для её глаз.

Ничего не изменилось. Хельчагу ищет алонкея – врага алонкеев. Хельчагу ищет и может найти. Значит, осиянному фэю пришло время умереть…

Так размышляла Тайна, а руки делали своё дело: отжимали сок, смешивали, грели. В урочное время она была готова.

– Время просыпаться, осиянный фэй, – произнесла Тайна и со всей возможной почтительностью потрясла Хельчагу за плечо.

– Да... – Уний разлепил глаза. – Что это?

– Бодрящий взвар, осиянный фэй.

Тайна с поклоном подала ему обычный кубок. Хельчагу отпил половину, поставил кубок на поднос. Потёр лоб, крутанул головой.

– Верно говорят, спать надо ночью, – проворчал он. – Лучше бы я выпил твой отвар сразу.

– Осиянный фэй так и поступит, – смущённо улыбнулась Тайна, – в следующий раз.

– Да, – кивнул Хельчагу. – Так я и поступлю. Не провожай меня.

В дверях уний замешкался, обернулся, но, обнаружив конверт на месте, молча махнул рукой.

***

Письмо он отправил тем же вечером, птицей, не доверив зеркальной почте. Солнечный зайчик легко перехватить, если знаешь, куда смотреть. Хорошо обученная птица никогда не пойдёт в чужие руки, так что письмо попадёт именно тому, кому адресовано. Рунова клялся, что его шифр нельзя раскрыть, но… что придумал один человек, доступно и другому.

С утра навалились дела, и так пролетели два дня, и лишь на третий Хельчагу нашёл время для похода в «Крылья тайпанга». Он привык и к кухне, и к обращению, его радовала тонкая и ироничная, но без подобострастия, почтительность Тайны. Жаль, если именно она окажется той самой женщиной-алонкеем, боевиком Механиков. Зато одной головной болью меньше, пусть с нею возятся Обсидиан, Серебро и Ртуть.

Сегодня, как обычно, Хельчагу отправился в харчевню пешком, и не по мосткам сквозь город, а по дуге обода. Так хотя и медленнее, но неторопливая прогулка и свежий ветер хорошо прочищают мозги, замусоренные каждодневными заботами. Двое охранников шли впереди, двое – позади уния, ещё пара двигалась рядом, отпугивая встречных самим своим угрюмым видом. Шесть человек охраны, да в самом сердце Круга Железа, в Талау, были, конечно, излишеством. В городе, который Хельчагу построил сам, с первой сваи, с первой сетки для личинок биобетона, ему мог угрожать разве что сумасшедший. Если бы ещё не глупая свара между Риномосом и Ачтаплисом! До сих пор ему удавалось ни примкнуть к одной из сторон, ни рассориться с любой из них. Учёные и мастеровые полезны всем. Что они делят, океан? Таплис велик, его хватит на всех. Шпионов ему бояться незачем, а чтобы скрутить безумца, хватит и двоих, но так устроил Тальепо, и уний, из уважения к его памяти, решил ничего не менять.

Дорожка плавно покачивалась под ногами, трость размеренно стучала по мостовой. По левую руку, со стороны моря, в стенку обода били волны, поднимали в воздух водяную взвесь. Хельчагу не стал обходить, прошёл сквозь морось, с удовольствием вдохнул солёный ветер.

Справа, под толщей вод, лежал Великий корабль предков. На нём не нашлось нового оружия, люди Руновы, облазившие его почти весь, не изобрели новых, невиданных машин и устройств. Многие скажут, что Великий корабль оказался бесполезен, что зря растрачено золото и серебро. Зря выстроен город, а ведь это могли быть новые кракены и фойлы, новые пушки и сотни мешков красного сахара. Глупцы! Великий корабль позволил собрать здесь лучших, вырастить новое поколение учёных, а кракены и пушки, ужасные и смертоносные, появятся неизбежно, когда будут разгаданы тайны Великого корабля. Уж чего-чего, а тайн и загадок Великий корабль предков подарил огромное число!

Как хорошо дышать полной грудью. Когда не тянет сердце, когда не застрял под грудиной колючий одышливый шар. Последние дни он чувствовал себя на редкость хорошо, почти как в молодости. В мир вернулись и краски, и объём, и радость от движения.

Впереди уже были видны «Крылья тайпанга». Хельчагу прибавил шагу, ступил на мост. Надо отдать должное Тайне, это она придумала выстелить полотно моста круглыми брёвнышками, сама нашла лак и чуть ли не собственными руками покрыла этим лаком мост. Получилось красиво, настолько, что и другие принялись украшать свои мосты и навесные дорожки. Так что, враг Тайна или нет, она уже оставила свой след на лике Талау.

Не самый, надо признать, худший след.

На середине мостика Хельчагу поскользнулся и потерял равновесие. Он взмахнул руками, дёрнулся, и острая боль вдруг пронзила грудь. Колени подогнулись, и осиянный уний Круга Железа Хельчагу Махи упал на брёвна моста лицом вниз. Он ударился грудью, но боли не почувствовал. Боль уступила место удушью. Хельчагу лежал, смотрел на воду, на стайки мальков у близкого дна и пытался вдохнуть. Подскочившие охранники перевернули его на спину, но неба Хельчагу уже не увидел.

Близкие Хельчагу люди знали, что у него больное сердце. Он всегда противился излишней заботе лекарей, поэтому смерть его не вызвала удивления. К ней готовились, её ждали как неизбежность, тем более, уний был немолод.

Умер не простой человек, а глава Круга, поэтому назначили расследование, но провели его без старания. Оно закончилось ничем. Иначе и быть не могло: алонкеи просто не знали тех ядов, которым учила Тайну Аглаш.

Семьи Хельчагу так и не завёл, и церемонией прощания занимался Рунова…

Приглашение на похороны Тайне сделал Бардус. Её появлению не удивились: связь покойного уния с привезённой издалека островитянкой ни для кого не была секретом. Не заметила Тайна и участия в случайно брошенных на неё взглядах. Впрочем, что ей до их участия?

Дома-корабли и лаборатории-корабли, стоявшие в центре Талау, снялись с якорей и разошлись в стороны, освободив круглое окошко шагов двести в окружности. Посредине качался на мелкой волне плотик с телом уния. Зрители, в их числе и Тайна, расположились вокруг, на кораблях, плотах и мостках.

– Как это будет, благородный фэй? – спросила Тайна.

– Увидишь, – пообещал Бардус, стискивая ей локоть.

Его волнение передалось и Тайне. Так вышло, что за двадцать лет жизни она ни разу не видела смерти вблизи. Никто не умер на родном острове за проведённые там шестнадцать лет, и Пандуса они с Аглаш оставили окровавленным, но живым. Чужие смерти проходили мимо Тайны. Тальепо не в счёт, он был жив, когда падал в волны, и Тайна не увидела его трупа.

Человек, лежащий в нескольких десятках шагов впереди, был безусловно и окончательно мёртв. Его убила она. Тайна прислушалась к себе и не обнаружила ни ужаса, ни сожаления. Хельчагу приблизил её к себе, именно ему Тайна обязана своим нынешним положением, но она не чувствовала ничего, кроме досады. Перед нею лежал враг, который умер слишком рано и возмутительно легко.

Выглянуло солнце. Стало видно, что лежит уний не на плоте. Каменная плита, повисшая между двумя рядами поплавков. Сам Хельчагу почему-то прикован к ней цепями.

– Зачем это, Бардус? – с дрожью в голосе спросила Тайна. – Осиянный фэй может встать?

– Жди и увидишь, – ответил Бардус.

На носу третьего слева корабля, если считать от места, где стояли Бардус с Тайной, появился Махи Рунова. Он поднял руки, и голоса вокруг утихли; остались только шум ветра, плеск волн о борта, крики птиц. Он заговорил что-то о долге, о многолетнем труде во благо, о всеобщем уважении… Его слова, несмотря на расстояние, были слышны повсюду. Выступал Рунова недолго, Тайна и не прислушивалась. Договорив, он махнул рукой…

Камень вокруг уния вспыхнул! Чтобы не ослепнуть, Тайна зажмурилась, но ослепительно-белый свет легко проникал сквозь сомкнутые веки. Она отвернулась. Так же поступили многие присутствующие на похоронах, в том числе Бардус.

– Что это, благородный фэй? – прошептала Тайна.

– Особый огонь, – гордо сказал Бардус. – Сжигает камни и металл. Но не это главное!

– Что же?

– Смотри!

Бардус обнял её за плечи и развернул к погребальному костру. Яростное пламя, пожиравшее плиту, добралось до концов, на которых крепились поплавки. Просмолённые концы дружно занялись и лопнули одновременно. Короткий миг пылающая плита лежала на воде, потом скользнула в глубину, подняв столб пара пополам с белым дымом.

Тайна не поверила глазам. Камень с останками Хельчагу стремительно погружался, но продолжал гореть! Сияние живого огня пробивалось сквозь толщу воды. Погребальный костёр разбрасывал искры, вода вокруг бурлила, от него отваливались яркие куски – и быстро гасли, и продолжал своё падение. Наконец он достиг дна. Как заворожённая, следила Тайна, как он медленно догорал далеко внизу, в царстве холода. Вечный сумрак на время отступил, сменился невиданным доселе днём.

– Ты был нашим огнём и нашей водой, – снова заговорил Рунова. – Ты ушёл в воду, ушёл в огне. Покойся!

На этом церемония закончилась. Алонкеи, негромко переговариваясь, приводили свой город в порядок. Скрипели канаты, занимали привычные места корабли и дома. Скоро ничто не напоминало о том, что недавно здесь был обширный участок свободной воды, и только красноватая искорка на дне, едва заметная в солнечных бликах, рассказывала о недавних похоронах. Скоро погасла и она.

– Так у вас всегда, благородный фэй? – спросила Тайна.

– Нет, – ответил Бардус. – Только по особым случаям. Я знал про такую церемонию, но впервые вижу её собственными глазами. Хельчагу был очень особый человек, очень редкий. Он построил город. Не всякий может похвастаться тем, что построил город.

Бардус раскраснелся, глаза блестели. Внезапно Тайна обнаружила, что тоже дрожит от возбуждения, так подействовали на неё смерть и погребение заклятого врага!

– Благородный фэй… куда-то… торопится? – произнесла она вполголоса, призывно подаваясь навстречу Бардусу.

Он оказался догадлив. Путь до «Крыльев тайпанга» показался почти вечностью, так чинно и благородно они шли, делая вид, что заняты светской беседой. Только взгляды окружающих остановили их от бега. Из-за раннего времени зал харчевни был пуст, и раздеваться они стали ещё на лестнице, что вела на второй этаж.

Плевать на слуг, и Тайна забыла закрыть дверь в свои покои. Захлопнул ли её Бардус? Возможно.

Впервые за многие месяцы она любила без ненависти, просто отдавалась мужчине, забыв о мести. Не работала, не исполняла тяжкий и противный, но необходимый долг, а радовалась жизни вместе со своим избранником. Наверное, будь на месте Бардуса Лойя, даже он не смог бы испортить эти минуты!

…После они лежали рядом. Пальцы Бардуса гуляли по её груди, нежно и благодарно, почти невинно. Потом он повернулся на бок и подпёр голову рукой. Посмотрел на Тайну со странным выражением в глазах и сказал:

– Ты была не такой сегодня. Не такой, как обычно.

– Какой не такой? – спросила Тайна.

– Не знаю, – сказал Бардус. – Не такой. Не могу найти слов.

«Не смей влюбляться в них, – наставляла её Аглаш. – Самые лучшие из них могут оказаться самыми опасными, смертельными врагами. Помни об этом». – «Я помню», – ответила мыслям Тайна.

– Что? – удивился Бардус. – Что ты говоришь?

– Ничего. – Тайна толкнула его в грудь, опрокидывая на спину, а потом села сверху. – Тебе послышалось, фэй. Ровным счётом ничего.

Глава 19. Её любимый враг

Самой лучшей, самой обученной птице требуется кормёжка и отдых. Известие о смерти Хельчагу отправили зеркальной почтой, и оно догнало написанное им письмо. Обе новости достигли адресата почти одновременно. Конечно, при дворе Нулла не поверили в совпадение.

Уний написал о своих подозрениях и вскоре умер. Не они ли стали причиной смерти? Имело смысл проверить.

Месяц Стариков принёс холодные ветра. Ветер разбивал волны о нос лодки, он поднимал вверх брызги, но и создавал радугу. Каха Парго не боялся холода. Он стоял на носу лодки, распахнув куртку, с удовольствием подставляя грудь ветру и брызгам. Жизнь слишком коротка, чтобы бояться. Страх заставляет прятаться и таиться подобно крабу-отшельнику. Каха Парго не собирался брать пример с мелкой твари. Краб-отшельник хорош в подливе из чесночника, и в этом его истинное предназначение, а вовсе не в том, чтобы служить кому-то примером.

Странно брать пример с того, кто может стать едой.

Извилистая протока в манграх, которой они плыли уже почти час, внезапно закончилась. Заросли разбежались в стороны и образовали маленькую бухточку. У её дальнего края стоял на якоре плавучий дом. Обычный дом: два поплавка, простой причал без поручней, три узких окна на фасаде. Таким домом мог бы владеть скромный хорт или даже рядовой алонкей не из последних…

– Прибыли, осиянный фэй!

Сопровождающий споро привязал лодку рядом с двумя такими же и приготовился перекинуть на доски причала сходню.

– Это лишнее, Таки, – бросил Парго. Легко перепрыгнул на причал и зашагал к приоткрытой двери. Прежде чем войти, он оглянулся. Тренированный взгляд заметил среди зарослей блеск оружия. Парго усмехнулся: рядовому алонкею, пусть не из последних, не нанять подобную охрану. Скромному хорту не пригласить на встречу его, Каху Парго! И уж верно, не стоит верить в обыкновенность дома, стоящего на якоре в одном из укромных уголков Риномоса…

Его уже ждали. За круглым столом сидели трое: толстяк из Обсидиана, скрывающий лицо в тени широкополой шляпы; незнакомый торгаш с равнодушным, неподвижным лицом и… Каха Пуэрто, знакомый Парго по некоторым прошлым делам, половину из которых он мог вспомнить с удовольствием, а другую его попросили прочно забыть.

– Пуэрто! – воскликнул Парго, занимая свободное кресло. – Никак не ожидал встретить здесь вас!

– Кого же вы ожидали встретить, Парго? – поинтересовался Каха Пуэрто. – Нулла?

– Это было бы интересно.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – заговорил торговец. – Впрочем, если вы обоснуете полезность…

– Это ни к чему, – решительно сказал Пуэрто. – Выпьете, Парго?

– Неплохо бы промочить горло, – согласился Парго. – Чего-нибудь лёгкого, если можно.

– Я помню ваши вкусы, – проворчал, поднимаясь, Пуэрто. К удивлению Парго, он не стал вызывать слуг. Сам достал и откупорил бутылку, сам налил вина Парго и себе. Посмотрел вопросительно на лекаря и торговца, пожал плечами и отставил бутылку в сторону.

– Да, вы помните мои вкусы, – сказал Парго, сделав глоток. – Благодарю.

– Отработаете каждую каплю, – ответил Пуэрто. – Но для начала... Вы знаете, что грядёт раскол? Риномос и Ачтаплис...

– Да, ходят слухи, – пожал плечами Парго.

– Это не слухи! – резко сказал торговец. – Жители Ачтаплиса забылись, они ведут переговоры с врагом, и мы не хотели бы рисковать. Если вы склоняетесь на ту сторону, то разговора не будет.

– Я не привык менять друзей, – ровно ответил Парго. – Я должен поклясться? На чём?

– Нам достаточно вашего слова, – проворчал Пуэрто. – Прочтите-ка вот этот документ.

Парго принял бумагу и принялся читать. Брови его поползли вверх.

– Я слышал нечто подобное… – отложив бумагу, сказал он. – Прошло четыре года. Кажется, ничего не подтвердилось, и поиски прекратили.

– Их прекратили, Парго, – кивнул Пуэрто. – Теперь мы их возобновляем.

– Найдите нам эту женщину, Парго, – сказал торговец. – Серебро заплатит золотом.

– Зачем она вам? – удивился Парго. – Извините, не знаю вашего имени, почтенный Понга...

– Оно вам ни к чему, – твёрдо сказал торговец. – Все отчёты – уважаемому Пуэрто. А зачем… Представьте, что дела потребуют вашего присутствия на суше. Каждый день, неделями и месяцами, и дела таковы, что их нельзя доверить посторонним? Сейчас мы не в силах вести такие дела. Мы недополучаем прибыль, следовательно, терпим убытки. Конечно, нам интересно знать, как эта женщина обошла проклятие алонкеев.

– Представьте себе отряд Ртути, который преследует бандитов на суше, – заговорил Каха Пуэрто. – Остаются часы погони, Каха уже видят пыль, поднятую в воздух сапогами преступников. И тут земля начинает стучать в ноги солдат! Они бегут, а бандиты смеются им вслед. Конечно, Ртути интересно знать, почему над этой женщиной не властно проклятье алонкеев!

Парго допил вино, задумчиво покрутил бокал в пальцах. Ртуть, Серебро и Обсидиан терпеливо ждали.

– Она наш враг, – произнёс наконец Парго. – Если смерть осиянного фэя Хельчагу на её совести, что тогда?

– Ни единый волос не должен упасть с её головы, – подал голос молчавший до того лекарь. – Тогда или в любом другом случае. Эта женщина нужна нам живой, здоровой и довольной жизнью. Лучше всего – её добровольное сотрудничество.

– Вы ещё скажите «радостное», – проворчал Парго. – Какая разница? Вам надо просто разрезать её и посмотреть, как она устроена, разве нет?

– Мы все устроены одинаково, – поджал губы лекарь. – Или вы так шутите?

– Помните, – сказал Пуэрто, – что она враг. Опасный, хорошо обученный, ненавидящий нас враг. Так что будьте осторожны. Вот вам на расходы.

Он положил перед Парго объёмистый кошель.

– Однако, – отметил Парго, взвесив кошель в руке.

– Когда дело будет сделано, получите столько же, – пообещал торговец.

– Если убедите её сотрудничать, я удвою плату, – добавил лекарь.

– А как же законы? – поинтересовался Парго. – Я понимаю, что при желании любые законы можно обойти, но я должен знать… Убийство алонкея карается. Убийство алонкея островитянином карается тем более. Не хотелось бы осложнений.

– Вы расследователь и гонец, Парго, – ответил Пуэрто. – Расследователь не выносит приговоры, гонец не приводит их в исполнение. Кроме того, – он улыбнулся, – вспомните наших крючкотворов. С одной стороны, эта женщина островитянка, с другой алонкей. И в то же время она не вполне островитянка и не вполне алонкей! Океан возможностей открывается, Парго. Океан! Вы только привезите её. Наконец, самое главное...

– Я боялся, вы забыли.

– Зря. – В руках Пуэрто блеснула золотая байза. – Мы надеемся, Парго-Ртуть.

Пуэрто-Ртуть, за ним Серебро и Обсидиан молча поднялись и вышли. Парго выждал несколько минут и последовал их примеру.

Теперь у причала осталась одна лодка, его. Таки, имени которого Парго не запомнил, дремал на корме. Парго спрыгнул с причала, лодка качнулась, и Таки открыл глаза.

– В порт, – приказал Парго.

***

Большая рогатая пиявка коснулась стекла очков, вдоль обода подплыла к носу. Зацепилась ротовыми коготками, примерилась.

Трижа устало прикрыл веки. Он знал, что будет. Втёртый в кожу ещё с вечера сок горчавки действовал безотказно. Нос слегка зачесался, когда пиявка проколола покровы… Тихо плеснуло, в очки ударило. Имей пиявка голос – она кричала бы от боли и отвращения, но боги не дали ей голоса, и пиявка просто отбросила обожжённый желудок и теперь удирала. Трижа снова открыл глаза. По правому стеклу медленно сползал кровавый сгусток. Сквозь него был виден корабль алонкеев, приставший к болотистому берегу. Дети Моря отдыхали в тени парусов, только вахтенный честно вглядывался в окрестности. Скосив взгляд, Трижа обнаружил и второго наблюдателя, на корме.

Пятёрка Трижи обосновалась в болоте с ночи, когда изящная стрекоза алонкеев только подходила к берегу. И лежать им в грязи и собственных испражнениях, мечтать о глотке чистой воды и куске хлеба, а также дышать через трубочку до завтрашнего утра самое малое, когда человек, которого следует похитить, покинет тёмное чрево стрекозы. Трижа, как и всякий другой боец, гревший своим телом затхлую воду, не знал, кто этот человек и зачем понадобился начальству, но был готов, если надо, умереть, но выполнить задание.

Накатила внезапная тоска. Трижа неслышно скрипнул зубами и вызвал в памяти образ Тины. Мысли о Тине помогали жить и надеяться на лучшее. Верить в победу, если на то пошло. Четыре года как они расстались, но в облике каждой случайной подружки Трижа искал – и находил! – черты Тины.

Её ласковые пальцы, тёплые губы, мягкий и плоский живот, к которому так хочется прижаться губами, всё её прекрасное тело…

– Острый, Острый, ты слышишь, Острый? Отзовись!

Трижа очнулся, цокнул четыре и один раз языком в переговорник. Острый был его позывной. Сначала он хотел назваться Острым Камнем, но это оказалось длинно, и так он стал Острым.

– Почему молчал, Острый? – прошелестело в заушниках слуховой трубки.

– Задумался, Гарпун, – честно ответил Трижа.

– Не вовремя, – недовольно сказал Гарпун. – Ладно, забыли. Слушай приказ, Острый. Ждёшь ночи, сдаёшь пятёрку Вулкану. Сам – в лагерь. Как понял?

– Понял, Гарпун, – сказал Трижа.

– Добро, – Гарпун пропал.

Зачем он понадобился? Что могло случиться такого, что его снимают с задания? Трижа перебирал в памяти последние дни и ничего не мог понять. Никаких проступков за собой он не помнил, никакой вины не чувствовал, особых способностей не знал. В конце концов, Триже надоело. Что толку гадать? Скоро ему всё сообщат.

День медленно катился к закату. Трижа дремал вполглаза, не забывая следить за врагом. На стрекозе ничего не происходило. Алонкеи тоже ждали, когда спадёт жара, чтобы заняться... чем? Неважно, операция пройдёт без него, не стоит забивать голову.

Сменщик явился вместе с темнотой. Обменявшись с ним рукопожатием, Трижа отполз в темноту леса. Когда исчез даже отблеск моря, он наконец встал и разогнул спину. Постоял несколько минут, выжидая, когда пропадёт шум в голове, и зашагал в сторону лагеря.

– Я не верю.

Умытый и переодевшийся в чистое Трижа сидел в землянке Стратега. «Просто Стратег, – сказал тот представляясь. – Других здесь нет».

– Я не верю, – повторил Трижа. – Я вырос рядом с ней, я бы знал!

– Но это так, – развёл руками Стратег. – Тина почти наверняка алонкей, и она почти наверняка раскрыта.

– Раскрыта?! Как? – вскинулся Трижа.

– Я сказал «почти», – напомнил Стратег. – Её подозревают. Посылают особого человека для проверки. Очень умного человека. Он её раскроет.

– Откуда вы знаете, Стратег? Вдруг вас... нас водят за нос?

– Нет, – покачал головой Стратег. – Нас точно не водят за нос. Тот, от кого мы получили эти сведения, рисковал жизнью.

– И всё же я не верю, – замотал головой Трижа.

– Я буду рад ошибиться, – печально улыбнулся Стратег. – Расследователя в любом случае отправили. Если Тина алонкей, он это обнаружит. Это не так трудно проверить, когда есть подозрения. Они вообще умеют опознавать своих. Если Тина не алонкей, – он помолчал, собираясь с мыслями, – то её надо спасать.

– Вы говорите, она там год, – произнёс Трижа. – Почему вдруг сейчас?..

Стратег молчал, барабанил пальцами по столу, потом махнул рукой:

– Ладно, ты всё равно узнаешь... Умер уний Круга Железа Хельчагу.

– И что это значит? Алонкеи смертны!

– Это значит, – принялся объяснять Стратег, – что расследователь перевернёт там всё вверх дном. Раньше Тину защищал уний, он привёз её на Талау, он помог ей начать дело. Её не проверяли. Теперь, когда Хельчагу мёртв... Понял?

– Да, – сказал Трижа. – Если она не алонкей, её некому защитить. А если она... алонкей?

– Кровь возьмёт своё, – жёстко произнёс Стратег. – Она предаст. В конце концов, предаст. Это случится не сразу, но лучше, если в этот момент она будет у нас. Тогда от её предательства не будет вреда или...

– Что? – с надеждой посмотрел на Стратега Трижа.

– Или мы сможем её переубедить.

Хмурый Трижа вышел. Стратег встал, подошёл к узкому окошку под крышей землянки. Звёздный свет упал на его озабоченное лицо…

Четыре года! Четыре года рядом с ними ходил настоящий алонкей, и никто не смог этого обнаружить! Стратег был далёк от мысли, что Тину заслали к ним нарочно, уж слишком сложная комбинация, а чем сложнее операция, тем выше риск провала. Нет, конечно, девица не шпион, но она всё равно крайне опасна. Если алонкеи научатся обходить трепет земли, то всё изменится. Будущий фронт переместится от побережья вглубь островов, война диверсантов против кораблей превратится в мясорубку на суше.

Стратег поёжился. Этого нельзя допустить. Значит, Тина не должна попасть в руки умников из Обсидиана. Лучшая гарантия этого – её тихая гибель по дороге домой или сразу по прибытии. Правда, этому воспротивится Физиолог, да и Химик тоже будет против. И всё же… Как получилось, что за четыре года никто не опознал её природы? Кто-то прошляпил… Кто?

Два человека провели годы рядом с девушкой. Фа Лой и старая Аглаш. Фа Лой пропал, и станет большой удачей, если он мёртв. А если нет? Если он жив и спрятан где-то в застенках алонкеев? Какие секреты он выдаёт прямо сейчас?.. Впрочем, Фа Лой знает не всё. Если его схватили, это не катастрофа. Вот Аглаш!..

Стратег сел за стол, обхватив голову руками. Сновидцы слушали девчонку, они ничего не обнаружили. Есть лишь один человек, который умеет закрывать память от сновидцев, и это Аглаш. А ведь именно она работала с Тиной! И продолжает работать сейчас.

***

– Госпожа Тайна! Госпожа!

– Входи уж, Манут...

Тайна отложила перо, развернулась к дверям. Петли скрипнули, в дверном проёме появился слуга, причём как-то странно, наполовину, словно он не был уверен, в самом ли деле ему разрешили войти.

– Входи, Манут, – повторила Тайна. – Что случилось?

– Приезжий, госпожа, – доложил Манут. – Громкий, грозный. Заказал пива и требует хозяйку.

– Зачем?

Слуга развёл руками. Дескать, он и рад бы рассказать, да только приезжий не доложил.

– Хорошо.

Тайна одёрнула платье, глянула в ростовое зеркало – всё ли в порядке? – удовлетворилась увиденным и вслед за Манутом спустилась в общий зал.

Приезжего Тайна опознала сразу. Незнакомый молодой господин в одиночестве цедил пиво из большой кружки. Его лицо обрамляла короткая курчавая бородка, а на запястье блестело стальное кольцо. Всем видом господин удивительным образом демонстрировал чередование лёгкой скуки и доброжелательного любопытства. «А ну-ка, ну-ка, – говорило его лицо. – Куда это меня занесло? Стоит ли оное место моего внимания?»

– Я Тайна, здешняя хозяйка, – сказала Тайна, останавливаясь у столика, где сидел приезжий. – Чего желает грозный фэй?

– Не очень-то и грозный.

Приезжий посмотрел на Тайну, и брови его поползли вверх.

– Любезная хозяйка, вам говорили, что вы неотразимы?

– Бывало, благородный фэй.

– Жаль, – сокрушённо покивал головой приезжий. – Я надеялся ошеломить вас этими словами.

– Зачем? – удивилась Тайна.

– Так... – Приезжий скорчил неопределённую гримаску. – Так. Посидите со мной, любезная хозяйка. Надеюсь, я не отвлеку вас от важных дел?

– Гости важнее любых дел, – сказала Тайна, садясь напротив. – Позвольте спросить, как зовут осиянного фэя?

– Я не представился? Ужасное упущение с моей стороны, – сказал приезжий. – Я Парго и, как вы уже наверняка заметили, я из Ртути.

– Осиянный Парго только что прибыл? – осведомилась Тайна.

– Что? Да! – Парго засмеялся. – И вот какая странная история, любезная Тайна: корабль, на котором я прибыл, уже ушёл. Много дел, знаете ли, капитану недосуг дожидаться меня здесь.

– И вы?.. – подбодрила его Тайна.

– И я ищу приют на несколько дней.

– Но почему не на воде? – удивилась Тайна. – Махи Рунова выстроил несколько гостиниц прямо у причалов. Там осиянному фэю будет удобнее. Разве нет?

– Вы заботитесь о моём здоровье? – обрадовался Парго-Ртуть. – Это показывает вас с наилучшей стороны, любезная Тайна. Но, право, вы делаете это зря. Я не люблю ночевать там же, где работаю, а работа моя, как назло, связана с портом. – Он широко улыбнулся. – Так что куда мне ещё идти, как не сюда? Вы, я навёл справки, принимали самого уния Хельчагу, да покоится он с миром.

– Да покоится, – эхом откликнулась Тайна. – Хорошо, осиянный фэй. У вас будет лучшая комната, только...

– Что такое? – Парго приподнял бровь.

– «Крылья тайпанга» – харчевня, – принялась объяснять Тайна. – Здесь пьют и веселятся. Бывает немного шумно, – она смущённо потупилась, – и если осиянный фэй...

– Я крепко сплю, любезная Тайна, – снова засмеялся Парго. – Мне трудно помешать.

– Как будет угодно осиянному фэю, – сказала Тайна. – Подождите несколько минут, пока мы приведём комнату в порядок. Потом Манут, – она кивнула на смущённого слугу, – проводит вас. Я больше не нужна осиянному фэю?

– Нет, – сказал тот, салютуя кружкой, – но я рад знакомству.

Вскорости комната была готова. Улыбчивый Парго заглянул в неё, прошёлся из угла в угол, хмыкнул и кивнул. Минутой позже он ушёл, сквозь щель в портьере Тайна видела, как он двигался через мост. Бежал легко, как будто по сухому, как будто не задувал ветер, не бросал пену на ставшие скользкими брёвнышки.

Какого цвета у него глаза? Парго давно исчез, растворился в паутине плавучих мостов и островков биобетона, а Тайна всё стояла у окна и всматривалась в лежащий перед нею город Талау. Умом она понимала, что её любопытство не имеет смысла, что очень скоро он вернётся, и тогда она сможет рассмотреть его внимательно и не торопясь.

Демоны, какого же цвета у него глаза, и почему ей надо вспомнить это именно сейчас?

Парго вернулся поздно вечером, когда в зале оставались лишь самые стойкие. Тайна столкнулась с ним на лестнице, Парго улыбнулся, пропуская её мимо себя. На лестнице горел свет, и Тайна увидела, что глаза у алонкея серые. Как у Трижи, почему-то вспомнилось ей.

Так продолжалось несколько дней подряд. Алонкей приветливо улыбался, раскланиваясь с нею в зале, или возле кухни, или сидя на верхней ступеньке около своей комнаты. Иногда они обменивались несколькими ничего не значащими словами, и Тайна понимала, что так он разговаривал бы с любой хозяйкой гостиницы, с любой женщиной вообще. Ей стало обидно: она молода и хороша собой, почему он никак её не выделяет? Почему не выказывает ничего, кроме равнодушной приязни?

Ничего удивительного, уговаривала она себя. Каха Парго – алонкей, зачем ему островитянка? Но ведь Хельчагу тоже был алонкей? И Бардус, и Лойя, и Колери, и другие молодые и не очень молодые учёные, – все они алонкеи, но они вовсе не против были завязать с нею знакомство, даже если забыть про её отвары.

Может быть, она перестала следить за собой? Нет, отвечало ей зеркало. Она нисколько не подурнела, и Морские, заходящие в «Крылья тайпанга», вожделеют её ничуть не меньше прежнего, Тайна знала это.

Возможно, с испугом думала она, Парго просто не интересуется женщинами? Такие существовали, но демоны пока избавили её от знакомства с ними. Неужели и ей наконец довелось встретиться с подобным... человеком? Но нет, этого не может быть, Парго слишком симпатичен, чтобы быть из этих!

Симпатичен... Внезапно Тайна осознала, что Парго-Ртуть, не обращающий на неё внимания, стал ей важен. Ей надо видеть его утром. Она плохо спит ночью, если не встретится с ним перед сном. Она... влюбилась? Как последняя дура, как курица, втрескалась в бесчувственного болвана? Во врага? Забыла себя, забыла долг: добывать знания. Никаких сомнений, что Каха Парго – непростой человек и ему доступны важные сведения. Почему она не пытается его разговорить, опоить, заставить служить? Почему ей хочется просто видеть его глаза?

Тайна испугалась. Тайна постаралась избегать встреч, но теперь Парго, как назло, чуть не ежечасно попадался ей на глаза. В расстройстве она забыла о своей болезни, и боли пришли, когда она совсем их не ждала: за торжественным столом. Лойя с братом справляли день рождения, и харчевню заполнили их друзья, знакомые и сослуживцы. Пиво лилось рекой, развязывая языки, а Тайна страдала и даже не пыталась прислушиваться к разговорам. Когда на свет появилась дребезжащая гитара, сбежала...

Как она добралась до воды? Как побросала одежду на камни и кусты? Как вошла, вернее, упала в океан? Не бывает блаженства без мук, но минуты, когда вода смыла боль, стоили мучений. Лёжа на спине и глядя в небо, Тайна ощущала, как оживает тело, как трепещет от удовольствия каждая жилка, как радуется ласковой воде каждый клочок кожи! Жаль, эти минуты нельзя растянуть надолго. Дай ему время, и океан высосет из тела тепло и саму жизнь. Тайна перевернулась на живот, чтобы плыть к берегу, но в замешательстве остановилась, а потом и вовсе спряталась за камнем...

На пятачке у воды, который она привыкла считать своим и только своим, обнаружился Каха Парго. Одетый в одну лишь набедренную повязку, он плавно двигался, словно танцевал; перетекал из позиции в позицию, каждый раз замирая на несколько мгновений. Перекатывались мышцы, лоснилась в солнечных лучах мокрая от пота кожа.

– Х-ха!..

Тайна моргнула: Парго вытянулся в струну и кончиками пальцев нанёс невидимому противнику укол! Он бился, парировал или уходил от ударов, нападал сам, ставил блоки; упражнялся! Закрыв глаза, чудом не задевая босыми ногами острые камни возле уреза воды, то взвивался вихрем, то застывал скалой.

Только сейчас Тайна поняла, как замёрзла. Сколько наблюдала она за Парго-Ртутью, наблюдала, притаившись за холодным, вылизанным морем камнем, забыв о течении времени.

Надолго ли он здесь? Нет смысла ждать. Тайна оттолкнулась ото дна и как могла быстро пошла к берегу, загребая руками воду. До камня, на котором лежала её праздничная юбка, оставалось не более двух шагов, когда Парго открыл глаза.

– Любезная хозяйка? – воскликнул он. – Что вы тут делаете?

– Радую взгляд осиянного фэя, – проворчала Тайна, дотянувшись наконец до узорчатой тряпки. – Что же ещё?

– Ох, простите, – пробормотал Парго, отворачиваясь. – Вы явились из волн внезапно, как богиня утреннего ветра, и я... – Он замолчал.

– Богиня... – повторила Тайна, торопливо влезая в одежду. Мокрая ткань неприятно облепила тело. Приступ случился так неожиданно, что она даже не подумала про полотенце. Ничего, потом...

– Уже можно? – глухо спросил алонкей.

– Да.

– Теперь всё наоборот.

Он повернулся, с восхищением посмотрел на Тайну.

– Что наоборот?

– Теперь вы одеты, любезная хозяйка, а я нет, – смеясь, объяснил он. Гибким, змеиным движением нагнулся, подхватил длинный плащ. Налетевший ветер принёс Тайне запах разогретого мужского тела. У неё закружилась голова. Они встретились лицом к лицу и в таких обстоятельствах, что у этой встречи неизбежно должны быть последствия.

– Странно, думал я, – сказал Парго, заворачиваясь в плащ, – что такой удобный, такой укромный маленький клочок берега никому не известен. Раскрой я глаза, я бы непременно увидел ваши следы, любезная Тайна.

– Осиянный фэй расстроился? – спросила, подавшись навстречу ему, Тайна.

– Нет.

Улыбка пропала с его лица.

– Теперь я понимаю, что сюда меня привёл сам Номос, – глядя Тайне в глаза, произнёс Парго. – Я рад увидеть то, что увидел.

Глава 20. Прошлое и черви

Оказалось, что о любви Тайна не знала ничего. С Трижей у них была простая юношеская страсть, торопливая и неумелая. Аглаш научила её лёгкому – или изматывающему, тупому и быстрому – или долгому и артистическому, самозабвенному или мимолётному, яростному и убийственному или нежному и почти незаметному... совокуплению. Тому, чего требует плоть, и ничему больше. Всё, что она называла любовью, не имело к ней отношения.

Только сейчас, с Парго-Ртутью, Тайна поняла, что значит любить. Улетать и возвращаться, падать в бездну и подниматься в облака, отдавать всю себя и получать любимого взамен, всего и без остатка. Днём и ночью, без отдыха и остановок. Зачем отдыхать, если любимый не устаёт?

– Ты другой, – сказала Тайна в минуту передышки. Отвалилась в сторону, судорожно втягивая в себя воздух.

– Какой? – сонно спросил Парго.

– Не такой, как другие...

– Конечно, я другой, – пробормотал Парго. – Все люди разные. Не говори мне о них. Ничего не говори.

– О ком? – вяло удивилась Тайна.

– О других любовниках, – сказал Парго. – О том, как они любили тебя, и как ты любила их, и что вы делали вместе. Это неинтересно.

Он протяжно зевнул и заворочался, отползая.

– Ты не понял, – сказала Тайна. Внутри стало холодно и дрожко. То, что она собиралась делать, называлось предательство. Или что-то очень близкое. – Ты не понял, – повторила она. – Ты алонкей, но ты совсем не алонкей, не чудовище, как все остальные. Воин, убийца, но не чудовище.

– Что?!

Сонливость мигом слетела с Парго, он сел, заглянул Тайне в лицо:

– Что ты имеешь в виду? Почему чудовища?!

– Мой отец заболел, – начала Тайна. – Так мне рассказывала мать. Он заболел, а Морские не стали его лечить, они скормили его червям. Ты слышишь, червям!

Она кинулась Парго на грудь и зарыдала.

– Червям... – тихо сказал Парго. – Значит, Хельчагу был прав.

– Хельчагу? В чём прав?

– Неважно, – махнул рукой Парго. – Вставай.

– Зачем? – всхлипнула Тайна.

– Ты должна это знать. Так будет правильно. Вставай. Одевайся.

Ночь никогда не черна, если небо чисто. Ветры разогнали облака, и Небесный Кот вольготно разлёгся поперёк небосвода, разглядывая вожделенное яйцо обоими глазами. Но дыхание Небесного Кота морозно, и Тайна, сидевшая на узенькой скамейке, быстро продрогла.

Парго грёб, и лодочка летела как под парусом.

– Куда ты... меня... везёшь? – спросила, безуспешно стараясь справиться с дрожью, Тайна.

– В госпиталь, – бросил Парго.

– Зачем?

– Чтобы знать, – невнятно ответил Парго и замолчал.

Госпитальный корабль не спал. Повсюду горели огни. Понятно, болезнь не выбирает времени, ей всё равно, свет за окнами или тьма. По узкому трапу они поднялись на палубу.

– Жди, – сказал Парго, укутывая ей плечи своим плащом. – Я скоро.

Он коротко и непонятно сказал что-то матросу у трапа и скрылся в надстройке. Тайна закуталась в плотную ткань, привалилась к стене надстройки и стала честно ждать.

Парго не обманул. Тайна не досчитала и до трёхсот, как он появился вновь и поманил её за собой.

Пройдя короткий тамбур, они оказались в широком и длинном коридоре. Расставленные вдоль стен лампы распространяли синеватый холодный свет, дул тёплый, наполненный запахами лазарета ветер. У третьих по правую руку дверей стоял, привалившись к косяку, немолодой человек. Щёки свисали на воротник, под глазами залегли рыхлые, испещрённые лопнувшими сосудиками мешки, уголки рта скорбно смотрели вниз, придавая лицу неприятное, брюзгливое выражение.

Увидев Парго с Тайной, человек отклеился от стены, подошёл ближе, принеся с собой тяжкий дух вчерашней попойки.

– Я Купочи, хозяин этой богадельни, – неопределённо поведя плечами, представился он. – Что хочет увидеть недоверчивая дочь недоверчивой матери?

– Осиянный фэй меня знает? – удивилась Тайна.

– Кто не знает хозяйку «Крыльев тайпанга»? – желчно ответил Купочи. – Именно туда направлялся Хельчагу, когда демоны прибрали его к себе.

– Осторожнее со словами, Рата, – недовольно сказал Парго.

– А то что? – усмехнулся Купочи. – Каха забыл, что есть возраст девиц и есть возраст мудрости? Как и многоумный Хельчагу. Или ты доложишь о моих словах Рунове? Для него это не новость, и ничего он мне не сделает. Возраст воспоминаний, знаешь ли, имеет свои преимущества. Меньше девиц, – он снова усмехнулся, – но и меньше глупых страхов. Ладно, хватит болтовни! Что показать ей? Хотя... я знаю. Идёмте за мной.

Посредине коридора они свернули и по скрипучей лесенке поднялись палубой выше. Здесь тоже горел синий свет, а к «ароматам» лекарств примешивались запахи гниения и испражнений. Тайна остановилась на миг, сдерживая тошноту.

– Да. Это не кухня, – кивнул Купочи и показал рукой. – Нам сюда.

Ширма делила маленькую комнату на две части. С одной стороны стоял крохотный столик, заваленный разным лекарским припасом, а также умывальник и узкий шкаф для инструментов. С другой... Тайна сглотнула. На приземистой койке лежал человек. Его лицо по глаза закрывала полумаска. Из неё выходили две гофрированные трубки. Вторыми концами трубки крепились к цилиндрическому чану, стоявшему в головах койки. Толстые бледные черви покрывали человека от шеи до колен, шевелились, переползали с места на место, беспрестанно сокращались, наполняя воздух кислыми испарениями.

– Подходи ближе, – сказал Купочи, подталкивая Тайну к кровати.

Тайна сделала шаг. Под ногами шелестели сухие шкурки, стены обсели мохнатые мухи. На глазах у Тайны один из червей, присосавшийся к груди пациента, отвалился и скатился на койку, а с неё на пол. Конвульсивно дёрнувшись несколько раз, червь замер. Оболочка его быстро потемнела.

– Сюда подводится питательный раствор, сюда воздух для дыхания, – Купочи коснулся поочерёдно одной и второй трубок. – Если снять маску, наши помощники не дадут пациенту дышать. Они очень полезные, но безмозглые.

– Но... что с ним? – спросила Тайна.

– Болезнь крови, – объяснил Купочи. – Черви ежеминутно чистят его тело изнутри и снаружи. Без них он давно умер бы.

– А так... выживет?

– Возможно, – пожал плечами Купочи. – Твоя мать выжила.

– Моя... мать?

– Да, – сказал Купочи. – Незримые демоны коснулись её только краем, и я смог её спасти. Она была беременна, так что заодно я подарил жизнь и тебе.

– Незримые демоны...

– Они, – кивнул Купочи, – убили твоего отца. Я ничего не смог сделать, хотя старался. Ты не представляешь, как я старался!

На обратном пути Тайна молчала. Её секрет перестал быть секретом. Возможно, её раскрыли сразу же, как только увидели, ещё тогда, на рынке Уругашу? Но что ей теперь делать? Бежать? Уйти в горы и там скрываться, оглядываясь на каждый шорох?

– Как видишь, – заговорил Парго, – никто не убивал твоего отца. Твоя месть бессмысленна. Алонкеи – не чудовища, как тебя учили. Ты знаешь это по себе, ведь ты тоже алонкей.

– Нет, я!..

– Закрой глаза, – прервал её Парго. – Не открывай, пока я не скажу.

Тайна повиновалась. Плеснула вода, лодка закрутилась на месте.

– Восход!

Приказ Парго прозвучал как щелчок бича. Тайна не успела понять, что делает, и рукой махнула в сторону восхода. Парго засмеялся, снова закрутил лодку.

– Закат! Восход! Север!

Его голос гипнотизировал. Тайна не пыталась хитрить. Возможно, оттого, что и сама хотела знать.

– Достаточно, пожалуй, – рассмеялся Парго. – Можешь открыть глаза.

– Что? – испуганно спросила Тайна.

– Ты не ошиблась ни разу, – сказал алонкей. – Ты наша.

– Но я... – начала Тайна.

– Ерунда, – отмахнулся Парго. – Мне неинтересно, кем ты была и кем себя считала. Я люблю тебя, а ты меня. Ведь ты любишь меня?

– Зачем ты спрашиваешь? Конечно, я люблю.

– Я увезу тебя в Риномос, – мечтательно произнёс Парго. – Ты алонкей, и мне не понадобится ничьё разрешение.

Светало. Парго высадил её у дверей «Крыльев тайпанга», чмокнул в нос и убрался куда-то по своим делам. Тайна была благодарна ему, что не стал настаивать и уговаривать, что дал ей время подумать и решить самой.

Но как тяжело решать! Как трудно отбросить прожитые годы и поменять путь! Ей нужен человек, не стоящий ни на одной стороне, ей нужен его совет...

Тайна вспомнила бабку. Она была права, а Тайна посчитала её безумной. Кровь бросилась ей в голову. Бабушка, вот кто ей поможет! К счастью, сегодня рыночный день, ждать до завтра у Тайны не хватило бы сил. Ксандуш уже собирался в поездку, и Манут только-только приготовил вёсла, так что совсем скоро Тайна сошла на берег Матушки.

Добравшись до рыночной площади, она сразу отправилась к рядам, где встретила бабку. Бабки на давешнем месте не было. Тайна прошла ряды из конца в конец, и второй, и третий раз, потом не выдержала и спросила у старика, торговавшего побегами бамбука:

– Скажи, почтенный, здесь была старая женщина. Она продавала плоды тору. Это было не так давно.

– Я помню тебя, благородная госпожа, – ответил старик. – Её звали Тулану, но ты не найдёшь её здесь, она умерла. Если тебе нужны плоды тору, мы можем пройти ко мне в дом, у меня есть немного.

Бабушка умерла! Кто же поможет ей теперь?

– Хорошо, почтенный, – зачем-то согласилась Тайна. – Пойдём, покажешь мне свой товар.

Идти оказалось недолго. Они поднялись выше на скалу, там и стояла хижина старика. Она была выстроена на сваях, как любой дом на Матушке, хотя большая вода никогда не забиралась так высоко.

– Мои дед и прадед строили так, – удивился старик её вопросу. – Мой отец строил так. Почему я должен строить иначе?

Тайна расплатилась, не считая медяков, распрощалась с торговцем и пошла прочь. Совет, ей требовался совет или хотя бы время для размышлений. Чтобы подумать в одиночестве, Тайна выбрала другой, более длинный путь. Она решила пройти над морем, по тропинке среди скал, минуя поверху деревню, где когда-то родились её мать и она сама, и потом вниз, мимо причалов, обходя родную деревню уже со стороны моря.

Спустившись с горы, Тайна остановилась в замешательстве. Справа, под скальным козырьком, в окружении пальм и камней, она увидела шатёр, как две капли воды похожий на шатёр старой Аглаш.

– Что это? – спросила она пробегавшего мальчишку.

– Гадалка вернулась! – прокричал, скаля зубы, юный островитянин.

Гадалка... Почему бы не спросить её совета?

То ли у островитян не имелось вопросов, то ли они знали ответы и так, без посторонних умников, только у шатра, совсем как в рассказе матери, было пусто. Пряталась, не решаясь подойти, среди валунов у воды мелкая девчонка, неторопливо грёб вдоль берега, как бы не глядя на шатёр, рыбак. Решительные всегда впереди, робкие опаздывают. Возможно, им просто некуда торопиться. Да и куда она денется с пляжа, та гадалка?

Возле входа Тайна замешкалась: накатило предчувствие чего-то недоброго, непоправимого.

– Хватит копаться! – хлестнул по нервам знакомый надтреснутый голос. – Заходи, я давно жду тебя.

Тайна запнулась. Это невозможно, Аглаш неоткуда здесь взяться!

– Ну же?

Тайна мотнула головой и шагнула через порог.

Аглаш с трубкой в руках сидела на обычном месте, в старом кресле у дальней стены. Тлели в жаровне угли, покачивались от сквозняка связки трав под потолком.

– Садись, рассказывай.

Аглаш кивнула на знакомую табуреточку, на которой всегда сидели её гости.

– ...что я алонкей, – понурив голову, сказала Тайна. Рассказ был окончен, кружка с отваром пуста. – Забери меня с собой, Аглаш. Ты можешь, я знаю.

Старуха раскурила которую уже по счёту трубку, окуталась дымом, размышляя. Тайна терпеливо ждала. На душе стало легко и радостно. Теперь, когда Аглаш здесь, уже не ей решать. Не мучиться неизвестностью, не считать ходы...

– Нет, – отложив трубку, произнесла Аглаш. – Не потому, что невозможно, а это невозможно. Нас там попросту не ждут, милочка!

– Не ждут?

– Именно! – Аглаш хрипло засмеялась. – Вернее, ждут с нетерпением. Тебя разберут на кусочки, а меня просто убьют. Ха-а! Старая Аглаш попала в немилость!

Что она говорит? Зачем на кусочки, зачем убивать их, которые служат верой и правдой?

– Но... в чём я провинилась? – запинаясь, проговорила Тайна.

– Не ты, – ответила Аглаш. – Глупый старый Фа Лой. Ему, изволь видеть, захотелось потешить самолюбие и вырастить из девчонки воина. О том, что девчонка алонкей, он предпочёл забыть.

– Значит, я действительно алонкей? Чудовище?!

– Какая ты глупая, – проворчала Аглаш. – Чудовищем делают поступки, а не цвет кожи или умение всегда знать верное направление. Ты, милочка, не чудовище, ты чудо. Ты алонкей, но трепет земли задел тебя только краем. Он мучит тебя, но исчезает без следа, стоит тебе окунуться в море. Да что там море, мокрая тряпка на лоб – и та облегчает твои страдания! Обычных алонкеев он сводит с ума. Навсегда сводит.

Тайна едва сдержала злые, несправедливые слова. Что она болтает, эта старуха? Что знает о страданиях?! Сколько раз Тайна мечтала о смерти, когда боль грызла голову изнутри? О быстрой смерти, которая прекратит всё: зрение, слух, память, но, главное, дикую, безумную, непредставимую боль!

– Но что мне делать, Аглаш? – спросила она вслух.

– Принимай предложение этого Парго, – ответила Аглаш.

– Какое? Он ничего не предложил пока.

– Предложит, непременно и скоро, – криво ухмыльнулась старуха. – Он захочет взять тебя с собой в Риномос. Соглашайся. Не сразу, с опаской, но соглашайся.

– Да, Аглаш.

– И ещё, – добавила Аглаш. – Будь очень осторожна. Наши, – она горько покачала головой, – отправили сюда человека. Ему поручили вывезти тебя отсюда, а если откажешься, то убить.

– Зачем?! – опешила Тайна.

– Не хотят, чтобы алонкеи узнали твой секрет.

– Нет никакого секрета!

– Этого никто не знает, – возразила Аглаш. – Даже я.

– ...Напугала ты нас, госпожа, – сказал Ксандуш, когда Тайна вернулась к лодке. – Боялись, не случилось ли чего.

– Что со мной может случиться? – хмуро ответила Тайна. – Отправляемся.

Всю обратную дорогу она не проронила и слова. Молчал Ксандуш, только недовольно крутил головой над подвявшими овощами. Молчал и Манут, впрочем, его дело грести, а не говорить. За недолгую дорогу она так и не решила, что делать, а жизнь подкинула ей очередную неожиданность...

В зале харчевни, потягивая пиво и незаметно рассматривая завсегдатаев, её поджидал Трижа.

– Благородный господин недавно прибыл? – спросила Тайна, остановившись возле его столика. Трижа поднял на неё взгляд. Он изменился. Возмужал, пропала юношеская плавность черт, они стали жёстче, суше. К памятному шраму, от правого глаза к левому уху, ныне тонкому и почти незаметному, прибавился ещё один, от правого виска к подбородку.

– Здесь варят неплохое пиво, – проговорил Трижа.

– Может быть, благородный господин голоден? Я прикажу...

– Не надо, – ответил Трижа, подался вперёд и тихо произнёс: – Мы можем поговорить без свидетелей?

– Хорошо, я прикажу, – ответила Тайна. – Пусть благородный господин следует за мной.

На их разговор не обратили особого внимания. Почему бы любезной Тайне не пригласить прилично одетого и явно при деньгах человека наверх, в номера? Он незнакомец, ну и что? Город Талау велик, в нём живут тысячи человек, и алонкеев, и простых островитян. Нельзя знать всех...

– Что именно ты прикажешь? – схватив её за локоть, потребовал Трижа, едва они оказались наедине. – Что, отвечай?

– Отпусти руку, – морщась, сказала Тайна, – иначе я сломаю твою.

– Прости, это нервы. Я так долго ждал тебя, а ты всё не шла!

– Посуди сам, – продолжила Тайна, – что я должна была сказать? «Да, Трижа, мы можем поговорить без свидетелей»?

– Да, да, ты права! Я не привык к многолюдству и благородному обхождению. Моя работа – это грязь и кровь, а если рядом нет врагов, я отсыпаюсь. Не поверишь, могу спать сутки подряд, и бывает...

Трижа расслабился и оживился. Заблестели глаза, появилась на губах улыбка. И хотя лицо его уродовал шрам, было понятно, почему он так понравился ей пять лет назад. Но время пролетело, и всё в прошлом. Ничто не дрожало в душе Тайны при виде этих глаз, этих плеч, при звуке этого голоса... Странно, будь иначе, особенно сейчас, когда в её жизни появился Парго!

– ...Парго из Круга Ртути, – закончил фразу Трижа.

– Что? – опомнилась Тайна. – Кто это?

– Ты меня не слушала... – с удивлением произнёс Трижа. – Чем занята твоя голова, Тина?

– Тайна.

– Тайна скоро умрёт, – непреклонно сказал Трижа. – Забудь это имя, ты снова Тина. Я говорил, что ты раскрыта и за тобой послали специального человека, этого самого Парго из Круга Ртути. Он страшный человек, убийца, как и все из Ртути. Ты на волосок от гибели, Тина. Нам повезло, что он тебя ещё не нашёл. Собирайся, нас ждёт лодка.

– Я не могу бросить всё так! – возмутилась Тайна. – А этот твой Парго... Может, он и не появится!

– Ты мне не веришь...

– Я тебе верю, Трижа, – Тайна умоляюще сложила перед грудью руки, – но ведь это слухи! Ты не представляешь, какого труда стоило мне занять это место, и бросать его так, из-за слухов!

– Ну, знаешь! Люди рисковали жиз...

В дверь постучали, и Трижа замолк на полуслове.

– Можно войти, – громко сказала Тайна.

Дверь приоткрылась, в неё заглянул Манут.

– Госпожа, – опасливо глянув на Трижу, сказал он. – Там... осиянный фэй Парго. Он просит вас спуститься. Говорит...

– Скажи, я скоро, – прервала его Тайна.

Кинув ещё один испуганный взгляд на незнакомца, Манут захлопнул дверь.

– Значит, Стратег не солгал, – мёртвым голосом сказал Трижа. – Ты предала.

– Ты не понимаешь!..

Трижа не обратил внимания на её слова.

– Ты предала и умрёшь, – произнёс он. – Жаль, ведь я любил тебя.

В руке его блеснул нож, и Трижа прыгнул с места.

Время растянулось, как сок лианы. За те мгновения, что длился бой, Тайна трижды и четырежды успела поблагодарить старую Аглаш. Та учила её биться в тесных, заставленных мебелью комнатах. Трижа этой науки не превзошёл, и первый его выпад не достиг цели. Тайна успела уклониться, и теперь между нею и бывшим возлюбленным был стол. На лице Трижи отразилась досада. Нож порхал в пальцах, готовый сорваться и отправиться в смертоносный полёт, но Трижа не решался на бросок. Он знал, что у него только одна попытка, второй не будет, и он помнил, как умеет метать предметы сама Тина!

Потом всё кончилось. Трижа охнул и упал лицом вперёд.

В дверном проёме стоял Парго-Ртуть и наматывал на руку шёлковый пояс с массивной бронзовой пряжкой на конце.

– Я едва успел, – сказал он. – Что ты надумала?

– Я... не знаю...

– Подожди.

Парго шагнул в комнату, одновременно закрывая дверь.

– Надо его добить, пока не очнулся, – деловито сказал он. – Я сейчас.

– Не надо... – прошептала Тайна. – Пожалуйста.

– Да? – Парго с сомнением покрутил головой. – Впрочем, ты права. Он может пригодиться.

Вновь в дело пошёл пояс. В качестве кляпа Парго приспособил тонкой работы платок. Глядя, как алонкей связывает Трижу, Тайна подумала, что, возможно, смерть для него была бы лучшим выходом. Скоро Трижа оказался спутанным по рукам и ногам.

– Итак? – Парго посмотрел на Тайну.

– Ты же видишь, – Тайна пожала плечами.

– Хорошо, – Парго улыбнулся. – Ты не против, если до темноты мы посидим здесь? Не хочется пугать твоих клиентов.

Жильём старому Ксандушу служила каморка при кухне. Три на четыре шага, узкая кровать, столик и колченогий табурет, зато это было его и только его место. Никто из слуг не мог зайти сюда без его разрешения, и даже госпожа Тайна стучалась, прежде чем открыть скрипучую дверь.

Здесь Ксандуш отдыхал в редкие свободные часы, сюда приходил, когда харчевню покидал последний посетитель. Здесь он спал, здесь размышлял о быстротекущем времени...

От будущего Ксандуш хотел немногого. Спокойно дожить, умереть не в сточной канаве, а в собственной постели. И пусть в изголовье не будет скорбящих родичей, а всего лишь наёмная сиделка, зато она честно выполнит свою работу. Когда же он умрёт, она обмоет его и пригласит честных жреца с гробовщиком.

Он купит их честность серебром. Тем серебром, которое платит за работу госпожа Тайна. Ксандуш здраво оценивал свои умения. Не ради его стряпни захаживали в «Крылья тайпанга» важные и не очень господа. Их манила к себе госпожа Тайна, как свет костра подманивает ночных мотыльков. И чем дольше владеет харчевней госпожа Тайна, тем надёжнее обеспечено будущее Ксандуша. Именно поэтому он с подозрением смотрел на каждого заезжего красавца. Не страшно, что она отдавала им своё тело, но ведь найдётся и тот, которому она подарит сердце? Всё шло неплохо... до последнего времени, пока не появился осиянный фэй Парго из Круга Ртути. То, какими глазами смотрела на него госпожа Тайна, внушало Ксандушу если не страх, то уж точно беспокойство. Осиянный фэй не любил хозяйку, а просто играл с нею, в этом Ксандуш не сомневался. Не хозяйка . .была нужна осиянному фэю, а харчевня. Скоро госпожа Тайна окончательно потеряет голову, и Парго приберёт харчевню к рукам.

Что тогда делать бедному повару?

– Я уезжаю.

Ксандуш очнулся. На пороге каморки стояла госпожа Тайна. Неужели он так задумался, что не заметил, как она вошла?

– Когда вы вернётесь, госпожа? – спросил Ксандуш.

– Не знаю. Может быть, никогда, – ответила хозяйка.

– А что?.. – Ксандуш неуверенно обвёл каморку руками.

– Заведение? – догадалась госпожа Тайна. – Оставляю его на тебя. Можешь продолжать, можешь продать, охотники найдутся. Вот ключ от денежного шкафа. Только не болтай обо мне. Кому нужно, тот и без тебя всё узнает.

Она положила ключ на стол и вышла. Ксандуш с изумлением смотрел ей вслед. Госпожа Тайна поднялась наверх, но скоро вернулась, и не одна. За нею шёл осиянный фэй Парго, сгибаясь под тяжестью большого тюка. Проходя мимо открытой двери, он неожиданно посмотрел на Ксандуша и улыбнулся ему.

Скрип лестницы стих, стукнула входная дверь.

– Прощайте, госпожа Тайна, – пробормотал Ксандуш и поплёлся проверять казну. К его удивлению, осиянный фэй Парго взял не так уж и много. Зачем же он морочил голову госпоже Тайне? Хотя... деньги могла взять и сама госпожа, ведь это её деньги.

Ксандуш решил не задумываться понапрасну. У осиянных фэев и благородных господ свои игры, и простому человеку лучше не совать в них свой нос. Голова целее будет.

Глава 21. Трепет моря

– Располагайся! – кивнул Парго на двери каюты. – Я только устрою твоего друга и вернусь.

Тайна вошла. Всё здесь говорило о вкусе осиянного фэя Парго. Его любимая шляпа. Рубашка, в которой Тайна видела его не раз. Трубка, наполненная его любимым табаком. Конторка, заваленная исписанными листами. Его почерк!

Тайна взяла один лист, присмотрелась, помотала в недоумении головой. Знакомые летящие буквы не складывались в слова. Вернее, получившиеся слова не имели смысла! Зачем это и что значит? Зачем писать бессмыслицу? Здесь зачёркнуто слово, здесь – целая строка, а вот тут рука Парго вымарала целый абзац...

– Не мучайся, – раздался голос Парго. – Это тайный язык, ты его не знаешь.

– Я...

– Вот, смотри, – Парго отобрал у Тайны лист, ногтем отчеркнул одно из слов. – Это значит «друг», это – «просьба», – он усмехнулся. – Такая просьба, которая неотличима от поручения и почти равна приказу.

– А... это? – ткнула пальцем Тайна.

– Имя, – ответил Парго. – Человека, которому я писал письмо, зовут Пуэрто. Это простой язык, ты научишься быстро, если захочешь и если заслужишь.

– Я хочу, – сказала Тайна. – Научишь меня?

– Ты забыла второе условие, – без улыбки сказал Парго. – Надо заслужить.

Какие замечательные у него глаза! Они смеются даже тогда, когда он серьёзен. Быть рядом с ним, знать то, что он знает, что может быть лучше?

– Я хочу заслужить, – заявила Тайна. – Я готова. Что надо сделать?

– Это будет тяжело, это будет горько.

– Ради тебя я сделаю всё! – воскликнула Тайна. – Почему ты мне не веришь?

– Очень хочу тебе верить, – сказал Парго. – Идём.

Они спустились в тёмный трюм. У запертого отсека стояли на страже два алонкея из Круга Ртути. Парго отослал их движением головы. Воины молча поклонились и ушли, правда, недалеко, остановившись в соседнем отсеке, за тонкой переборкой.

Парго снял со стены факел, отомкнул замок и открыл неуступчивую дверь. В лицо Тайне ударили запахи крови, гноя и испражнений.

– Проходи, – глухо сказал Парго; Тайна заметила в его руке нож. Зачем? Неужели он её боится?!

Она шагнула через порог, запнулась и упала бы, не подхвати её Парго под локоть. Впереди, в зловонной полутьме, висел на стене голый старик. Раскинутые руки и ноги прикручены ремнями к железным скобам, обросшая седыми патлами голова свесилась на грудь. Всё тело его покрывали синяки, кровоподтёки и струпья. Тело старика сотрясала быстрая дрожь, дышал он неглубоко и быстро, судорожно всхлипывая.

– Ты знаешь его, – сказал Парго. Схватив старика за волосы, он рывком поднял ему голову...

Тайна отшатнулась. Перед нею был Фа Лой! Один глаз заплыл, сквозь узкую щель светился краешек белка. На месте второго глаза зияла дыра с почерневшими краями, в ней шевелились черви.

– Убей его, – ласково сказал Парго. – Он рассказал всё, что знал. Про тебя, про твоих товарищей, про остров, на котором ты выросла. Потом он только ругался, и пришлось его лишить языка. Он бесполезен теперь, зачем ему жить?

– Я... – начала Тайна.

– Убей, – повторил Парго и вложил в её руку нож. – Убей прямо сейчас, иначе я буду думать, что ты не с нами, а с ними.

Тайна медлила. Дедушка Фа Лой, наставник Фа Лой, который вырастил и выучил её, был ей вместо отца!

Он неожиданно застонал, в единственном глазу появилась мысль. Теперь Фа Лой смотрел прямо на неё. Узнал ли он давнюю ученицу?

Пальцы правой руки Фа Лоя шевельнулись. Сжались в кулак и расплелись, снова и снова. Со стороны могло показаться, что руку старика крутит судорога. «Убей, – в действительности просил наставник. – Избавь от муки!»

– Чего ты ждёшь? – вкрадчиво поинтересовался Парго. – Уверен, ты умеешь это делать.

– Да, – сказала Тайна и одним быстрым движением вогнала нож Фа Лою под левый сосок. «Спасибо», – последний раз шевельнулись пальцы, Фа Лой обмяк и перестал дышать.

– Хорошо, – задумчиво произнёс Парго. – Не думал, что ты сделаешь это так просто, но... хорошо. Пойдём, нам нечего делать здесь более.

Дверь захлопнулась, и трюм погрузился во тьму. Лежавший в дальнем углу Трижа закрыл глаза. До конца дней он будет помнить эту картину: Тина с ножом в руках – и Фа Лой, молящий о смерти.

Алонкей, притащивший его сюда, слишком торопился и допустил ошибку. Вблизи от связанных за спиной рук Трижи торчала из стены острая доска. Она едва не убила Трижу, совсем близко разминувшись с его виском, когда алонкей, как мешок, свалил Трижу в угол. Теперь она станет его спасением.

Трижа глубоко вдохнул пахнущий смертью воздух и продолжил пилить свои путы о край доски. Саднило от заноз руки, болью в затылке отзывалось каждое движение. Мелочи, не стоящие внимания. Зато нити лопались одна за другой. Прошло около часа, и Трижа освободил руки, за ними и ноги. Когда алонкеи пришли убрать труп Фа Лоя, Трижа стоял возле дверей. Кулаки – благодарю, Парго, благодарю ещё раз! – он обмотал кусками пояса, пряжку, для тяжести удара, сжимал в правой руке.

Охранников было всего двое, Трижа не стал их убивать, просто вырубил на время. Зачем злить врага сейчас, если за спиной нет двух-трёх верных, сплочённых, спаянных в кулак пятёрок?

Трижа забрал у охранников ножи и связал их собственными поясами, потом прокрался на верхнюю палубу. Пять лет службы не прошли даром, теперь он легко ориентировался в хитросплетении коридоров. От свежего воздуха закружилась голова. Трижа постоял в тени, пережидая слабость, перелез через борт и без всплеска погрузился в воду. Отсюда, со стоянки стрекозы Парго, Талау виделся как на ладони. Трижа взял мористее, минуя город по дуге. Так получалось дольше, но надёжнее, тем более, зима ещё не наступила, и он не боялся замёрзнуть. Через час Трижа вышел на берег одного из многочисленных островков, окруживших Талау. В тени скал он разделся и выжал одежду, а потом исчез в зарослях. На другой стороне острова его ждала лодка.

Ушлый малый! Парго сложил зрительную трубу и отправился спать. Девицу он обрадует завтра. Сбежавший свидетель её предательства – лучшая гарантия преданности. Охранники, если они живы, пусть выпутываются сами. Умнее будут: нечего зевать, даже если враг связан или без чувств.

«Пуэрто от Парго.

Приветствую тебя, достойнейший фэй, не дающий мне заскучать!

Помнишь последний разговор на Риномосе? Уверен, ты знаешь наших таинственных собеседников давно и хорошо. Я не в обиде, тайны делают жизнь интереснее, но и опаснее. Когда-нибудь и мне надоест щекотать нервы, но не сейчас, конечно, не сейчас! К чему, ты спросишь, это обходное вступление? К тому, что и тебе, достойнейший, и им, таинственнейшим, придётся раскошелиться. Поручение ваше выполнено в наилучшем виде. Девица плывёт вместе со мной в Риномос, плывёт по доброй воле, плывёт, готовая помогать.

Как, снова спросишь ты, добился я этого успеха? Обязательно расскажу, но позже, когда мы встретимся в уютной и покойной обстановке, в компании бутылки, а лучше двух, хорошего вина. Главное же, не приглашай на эту встречу ни Серебро, ни Обсидиан. Нанимателям всегда, когда всё сделано и пришла пора расплаты, почему-то кажется, что дело было плёвое и не стоит обещанных денег. Не хотелось бы, чтобы у них создалось такое впечатление, весьма, надо сказать, вредное.

Тебя, достойнейший, это не касается. Ты знаешь, что я хвастлив, и ты не поверишь словам, как мне было легко.

Итак, мы уже в дороге. Надеюсь, не пройдёт и месяца, как я увижу твоё хитрое лицо.

С приветом и непременным уважением, Парго-Ртуть.

Да, кстати. Девица очень мила и лицом и фигурой, но не обманись. Она опасна, как морская змея, и она умеет убивать. Убивать быстро, убивать тихо, убивать незаметно.

Да, кстати снова. Враг знает, что она с нами. Враг будет её искать. Враг, как ты понимаешь, обучен не хуже Ртути. У меня же под командой, увы, лишь стрекоза.

На этом точно всё».

Первый, второй, третий, четвёртый... «Неумолимую» качнуло, и верховой матрос Таки Магушту вполголоса помянул пятки Номоса. Пятый блик ушёл то ли в воду, то ли в небеса, неважно куда. Важно, что он его не увидел! Магушту открыл шторку до предела, досчитал до пяти, закрыл и сразу же открыл вновь. Раз, два, три, четыре, пять – шторку закрыть!

Линия на пять, пустота, снова линия на пять – это сигнал. Просьба подтверждения приёма. Подтверждение приёма – пять линий по одному.

Наверное, ухмыльнулся Магушту, матрос на той далёкой мачте тоже ругается. Ему, как и Магушту, не нравится сидеть на самой верхотуре, открывать и закрывать шторку и до рези в глазах пялиться вдаль, вылавливая в ряби волн линии и пустоты. Зато, говорят, это быстрее, чем посылать птицу. Может быть, Магушту не проверял.

Первый, второй, третий, четвёртый... пятый. Получилось! Магушту зачехлил почтовую машину, свернул в трубочку и спрятал за пазуху кодовую тетрадь, затем быстро спустился на палубу «Неумолимой». Парго ждал его внизу.

– Сделано, осиянный фэй, – подавая тетрадь, доложил Магушту.

– Хорошо, – кивнул Парго. – Когда ждать ответ?

– Через два часа, фэй, – ответил Магушту. – Если будет солнце.

«Стратег, здесь Острый.

Ты был прав, она предала. Я виноват, я не смог задержать её. Человек по имени Парго из Круга Ртути везёт её в Риномос. Сегодня утром они вышли из Талау на стрекозе, что называется «Неумолимая».

Прошу, не упусти их, как упустил я.

Сегодня же, как стемнеет, мы отправляемся в обратный путь».

Закончив передачу, Трижа разобрал гелиограф и спрятал его в расселине. На сердце было горько. Как она могла? Ведь она честно служила, честно! Взять тот же гелиограф! Да, пришлось потрудиться, забрасывая людей на каждый из ряда островков, протянувшихся от Ксамоса до Талау. Зато теперь у них есть быстрая и почти безотказная связь. Как жаль, что... Впрочем, что сожалеть, она сама выбрала свою судьбу.

Трижа закинул на плечи мешок и начал спуск со скал. Издалека он должен походить на сборщика съедобных лишайников. Изрядная кипа этого добра, собранная во время подъёма, уже лежала в мешке. Излишняя предосторожность, алонкеи не полезут в горы, чтобы проверить подозрительного туземца. Нечего им тут делать.

Коготь ждал его у подножия горы, в зарослях бамбука.

– Как дела, Острый? – спросил он. – Машину спрятал?

– Всё хорошо, брат, – ответил Трижа. – Вторая слева вершина, я положил там кусок белого камня, ты увидишь сразу.

– Прощай, – сказал Коготь.

– Прощай, – Трижа крепко пожал протянутую руку. – Не скучай тут.

– Постараюсь, – рассмеялся Коготь.

Что толку скрывать свои умения, если Парго и так знает про неё всё? Теперь они упражнялись вместе на нижней, закрытой от чужих взглядов палубе. Парго в набедренной повязке и Тайна в короткой тунике танцевали странный танец, в котором каждое движение обозначало смерть. Возможно, их движения замечал вахтенный матрос. Наверняка их видел капитан, которому положено знать всё, что происходит на его корабле.

Тайна не думала, видит ли её кто, и не смотрела по сторонам. Парго был рядом, всё остальное не имело значения. Впервые в жизни на Тайну снизошло спокойствие. Рядом билось сердце близкого человека, который понимал её, на которого она могла положиться, как на саму себя. Он любит её и не может желать ей зла, поэтому она исполнит всё, что он прикажет! И нет разницы, кто он такой. Парго-воин, Парго-Ртуть, ну и что? Она тоже не повариха и не ловец тайпангов, хотя умеет и то, и другое. Она – воин, она станет для Парго лучшей парой!

Дул попутный ветер, и «Неумолимая» летела над водой, днищем едва касаясь пены на верхушках волн. Риномос, сказочный плавучий город алонкеев, приближался с каждым днём.

– Там мой дом. Большой светлый дом на прочном деревянном помосте. Он тихо качается на волнах, сквозь щели в помосте видно дно. Когда ты садишься на край помоста и опускаешь ноги в воду, появляются золотые рыбы и доверчиво тычутся носами в пятки, выпрашивая еду, – рассказывал Парго перед сном. – Там мы всегда будем вместе.

– У тебя есть мать? Отец? – спрашивала Тайна. – Ты познакомишь меня с ними?

– Конечно, любимая! Я уже сообщил им, они ждут тебя с нетерпением.

– Я тоже.

Счастливая Тайна засыпала, положив голову на грудь любимому.

Этот или похожие разговоры повторялись каждый вечер их путешествия. Тайна потеряла представление о времени. Одинаковые дни предваряли одинаковые ночи, освещённые тёплым светом любви.

Только ревность омрачала их. Тайна ревновала Парго ко всему вокруг. К матросам и капитану, хотя глупее ревности нельзя и придумать; к солёному ветру и солнцу; к океану, безбрежному Таплису! Тайне казалось, Таплис смотрит на них миллионами завистливых глаз и хочет забрать, увести у неё Парго навсегда. Он будет возвращаться, говорила себе Тайна, он не может не уходить в океан, ведь он алонкей, но он обязательно будет возвращаться! Ревность поселилась в голове, под черепным сводом, нашла там укромные уголки и скалила невидимые зубы, обещала грызть и глодать, напоминала о давно забытой боли. Тайна гнала её прочь, но ревность не уходила…

...Её разбудили крики матросов и хлопанье парусов. Парго рядом не было. Тайна быстро оделась и выбежала на палубу. «Неумолимая», кренясь на левый борт, разворачивалась против ветра. По правому борту волновался безбрежный мангровый лес. Повсеместно из зелени выглядывали нарядные разноцветные крыши. Шагах в ста, на краю леса, покачивался на волне плавучий причал, на нём стояли люди.

Стрекоза мягко коснулась причала. Вниз полетели канаты, следом за ними спрыгнуло несколько матросов. Загремели сходни.

– Риномос! – торжественно сказал Парго. – Поздравляю, ты дома. Выпей.

Он подал Тайне кубок.

– Что это?

– Это традиция, – объяснил Парго. – Каждый, кто прибывает в Риномос впервые, должен выпить вина за здоровье его жителей.

– Да, конечно!

Вино было кисло-сладким и кружило голову. Тайна пошатнулась, Парго подхватил её под руку.

– Пойдём, – сказал он. – Нас ждут.

«Какие важные господа, – подумала Тайна. – Какие у них светлые, одухотворённые лица». Она не знала этих людей, но, кажется, заранее любила всех. Шагала по сходне, не чувствуя ног, будто летела.

– Парго, – вперёд выступил благообразный господин в богатом одеянии. – Это она?

– Да, Пуэрто, это она, – ответил любимый. – Её зовут Тина.

«Меня зовут иначе», – хотела сказать Тайна, но не смогла. Язык онемел и не желал слушаться.

– Твоя награда, – сказал Пуэрто и щёлкнул пальцами. Из-за спин встречающих вышел человек с кожаным мешком в руках и положил его у ног Парго. – Пересчитаешь?

Парго приподнял мешок, взвесил в руке и закинул за спину. Звякнул металл.

– Верю, – сказал он. – До встречи, Пуэрто!

Он развернулся и взбежал по сходням. Их тотчас потянули вверх и убрали. Хлопнули, наполняясь ветром, паруса, и между «Неумолимой» и причалом возникла щель и стала увеличиваться. Вот она шириной в шаг, вот в два, вот её уже не перепрыгнуть...

– Парго? – вытолкнула Тайна непослушными губами. – Куда ты, любимый?

Ветер унёс её шёпот прочь. Парго его не услышал, но он видел её взгляд и заметил, как шевельнулись её губы.

– Прощай, любимая! – прокричал Парго. – Мне было хорошо с тобой!

Он тряхнул мешком и засмеялся.

Продал! Парго продал её этим людям. Неприглядная правда смыла эйфорию от вина, которым опоил её Парго. Руки не слушались, и в теле оставалась болезненная лёгкость, но к Тайне вернулась способность мыслить. Всё было не по-настоящему, он не любил её, он притворялся с самого начала!

От обиды заболело сердце, в голове, обжитой ревностью, зазвонили колокола. Сначала тихо, потом всё громче и быстрее.

Тот, кого предатель Парго назвал Пуэрто, заговорил.

– Пой... с ...ми, ...на.

Что у него с голосом, почему он проглатывает слова? Едва задав себе вопрос, Тайна узнала ответ. Колокола в голове уже не звонили, они ревели таким знакомым, таким привычным камнепадом! Плавучий причал ударил в ноги. Океанская вода, бывшая врачевателем и утешителем, стала вдруг смертельным врагом.

Трепет земли, так вы это называете? От него хотели вы получить лекарство? Так получайте трепет моря! Тайна засмеялась сквозь боль и слёзы, и смеялась, пока её не сожрала тьма безумия.