Тренер (авторская версия)

Пролог: капитан, капитан, улыбнитесь…

Почему футбол в России – ногомяч?

Почему не стал вторым Мацуевым?

Почему вообще всё?!

Нет лучше вопросов, если сидишь в «обезьяннике» где-то на северо-западе Мск. Обстановка, мать её, располагает.

Казенно-зеленые стенки. То ли лавка, то ли нары, решетка эта вон. Край доски, гладко-полированной такими же, как он, в ноги врезается, больно. Вроде бы вертеться надо, стараясь удобнее сесть… Да к черту. Не в том дело.

Доигрался. Вчистую доигрался, везде. Точно, так и есть. Глупо как все получилось … Встал на трассе, сидел маленьким обиженным мальчиком, закрылся от всех. Гайцы в стекла колотят, а он сидит и переваривает слова Петровича:

- Прощального матча не будет. Для кого играть собрался, Юра? Для уборщиков, что ли? Никто не придет. Понимаешь?

Он тогда кивнул… да-да, все понимает, конечно. Целый президент «Спартака» же говорит.

- Дисквалификация всего на год, не страшно. Отдохнешь, вернешься… Ну?

Ну, ну… Кивнул, ушел, сел в машину и уехал.

Смотрел и смотрел на стадион, как на родной дом, пока «Открытие» в зеркалах не пропал. И внутри все что-то копилось, сжималось… рвануло там, на трассе. Потому и встал. Ни вперед, ни назад. Ему гудят, «фа-фа!» там, материли… наверное. А он сидит. Вот красную и выписали, без предупредительного «горчичника».

Сюда когда привезли, понял: узнали. За спиной шу-шу-шу, Столешников, Столешников, я бы на его месте… Чего ты бы на моем месте?! Ты бы на него попал сперва, потом говорил. Ладно, хоть оставили в покое, одного. Вот и подумать можно.

Почему вообще? Да все просто.

Мамы не стало.

Его мамы, раз, и не стало. А ему восемь. Вокруг лето, первые каникулы школьные, и её нет. И всем все равно, в то же самое лето сама страна перестала быть. В школу пошел ещё в Союзе, даже октябренком стал, книжки какие-то в актовом зале вручали вместе со звёздочкой. Ему тогда Пушкина дали, тоненькую, мама улыбалась. Открыла…

Буря мглою небо кроет

Вихри снежные крутя

То как зверь она завоет

То заплачет, как дитя

Столешников тогда даже не плакал. Соседи, родственники, зеркала занавешивают, какие-то бабульки вокруг него вьются-вьются… Ты поплачь, поплачь, сынок, не держи внутри. Удрал от них. Сел во дворе, на бордюр, вздохнул. А мамы – нет.

Тогда-то и увидел отца в первый раз. Познакомился…

- Меня Валерий зовут. А ты, значит… Юра?

Да, Юра. Юра Столешников. Солнце ещё прямо в глаза било, он щурился, лица почти не видел. Про школу он тогда спросил, мол, с тройками, без? И чем интересовался. Спорт?

- Фортепьяно.

Мама хотела, ей нравилось, какой спорт? Там же травмы, а ему пальцы беречь надо. А отец вдруг, раз, и футболист. А за кого Юра болел? Да ни за кого, он футбол даже в прошлом году не смотрел, так, чуть-чуть. И тут вопрос: за кого болеешь…

- За «Спартак». Мы с тобой – за «Спартак», понял?

«Спартак»? Значит, «Спартак».

Так вот и стал играть в футбол, вместо фортепьяно, вот вам и почему.

А вторым Мацуевым он бы и не стал. Не тот характер. Потому и капитан… был капитаном. Сборной.

И вот из-за него-то, бывшего капитана, в стране у нас не футбол. А ногомяч.

…Краснодар ревел, свистел, молился, матерился, кричал полусотней тысяч голосов. Стадион? Нет, не стадион. Что-то живое, что-то даже страшное. Сто тысяч глаз, и все только на яркий газон, на летающий мяч, на каждого из сборной, на капитанскую повязку, такую невесомую и такую тяжелую.

Восемьдесят шестая минута. Полтора часа на ногах, на адреналине, не чуя боли в мышцах, наплевав на всё. Майка давно мокрая, никакие новые технологии ее волокна неспасают. Пот везде, даже бутсы грязные, пыль на них постоянно размывается. Пот не капает, бежит, хоть руки мой.

Румыны выиграли один мяч. Счёт на табло режет по сердцу хуже стали. Трибуны ревут, кажется, вот-вот дотянутся сюда руками, злые, слившиеся в одно распаренное красное лицо. Наплевать! Они – сборная, они играют!

Капитан, капитан, улыбнитесь…

А ведь почти получилось тогда. Почти…

Мяч сам прыгнул под ноги, подарив себя. С центра, рывком, вперёд. Жёлто-красное пятно впереди, медленное, ему его обыграть как два пальца…

Хоп-хоп, как пацана, и дальше. Жёлто-красное набегает слева, а мы тебя вот так, оп, крутанулся? Ноги не запутались?! Это дриблинг, сынок!

Капитан, капитан…

Трибуны орут. Сердце не слышно, сердце в норме, пот сам улетает от скорости, оставляя за спиной блестящие рвущиеся капли.

Ворота не белеют. Чёткие, как в стоп-кадре, прямо перед ним. Немного осталось. Вперед, Юра! Трибуны замолкают. Жёлто-красный, как цыпленок, румын сбивает грубо, так обычно дрова колют.

Ведь улыбка, это флаг корабля…

Больно? Терпи, Юра, встань, отряхнись. Судья? Судья?!

Фу… выдыхай, стадион. Пенальти, пенальти!!!

И…

- Что это было?! Что это, черт возьми, было, Юра?!

Мяч всё летел-летел, легкий такой мяч, даже почти не подкрученный. Да-да… да и что там за вратарь? Не Канн, не Джи-Джи, не Шмейхель, увиденный по телику в первое лето футбола и выигравший Евро в девяносто втором. Какой-то, мать его, просто румын!!

- Удар Антонина Паненки сейчас, в такой сложной ситуации для нашей команды… Зачем?!

Белые перчатки коснулись мяча нежно и трепетно, как девушку в первый раз за талию. Коснулись, задержались, дрогнули, понимая, что мяч его, вратаря Румынии. И…

- Для чего, Юра – спрашивает весь стадион и вся Россия!

Пальцы сжались на боках мяча, уверенно, жестко, как лапают бедра давней и надоевшей женщины. Бутсы румына мягко спружинили по траве. На миг, совсем крохотный и такой бесконечный, их глаза встретились. Карие в карие, горящие радостью и ещё не понявшие свалившейся беды.

Капитан, капитан, подтянитесь…

Зря он тогда ударил желто-красного защитника. Зря двинул выскочившему болеле. Ну, да, завелся с пол-оборота от камеры телефона и его «почему, почему, Юра?!». Зря…

Зря. Вот теперь, когда и из-за него тоже, футбол у нас ногомяч.

- Вон он, там сидит.

Шаги. Кто там? А… в сталинские времена ему только звездой фильмов о стахановцах быть. Простое, открытое и честное лицо. Режиссеры СССР с руками-ногами к себе забрали бы.

- Здравствуй, пап.

Глава первая: трус не играет…

Но слишком быстро стало светло Я не видел грозы и не понял угрозы

То, что мне уже все равно

Среди всех моих слабостей Главный мой козырь

«Козырь», «План Ломоносова» (с)

На бывшей одной шестой суши трусы никогда не играли в хоккей. И за океаном, среди кленовых листьев, не играли тоже. Сейчас одна шестая стала чуть меньше, а спорта для мужиков, неожиданно, появилось чуть больше. Для всех, кто захочет.

Свисток. Дождь. Грязь. Свисток, приготовились. Чавкает под ногами? Это игра для мужиков. Наплевать.

Регби придумали на острове настоящих джентльменов, Британии. Только джентльменское здесь стоит искать телескопом «Хаббл», не иначе. Да только никто не жалуется, все знали, на что шли. Это правильно. В регби все равны: боевой офисный бурундук, дизайнер элитных тортов или бывший капитан сборной по футболу. Вышел на поле? Работай и не ной.

Столешников шмыгнул, вытер нос, размазав грязь уработанной перчаткой. Новые уже покупать надо, на Амазоне заказывать. Привычки уходили дорого, ну да и чёрт с ними. На себе и инвентаре экономить не нужно. А то потом хуже будет.

Свисток. Начали.

Четырнадцать здоровых мужиков, замерших посреди старого заводского стадиона, врезались, меся грязь и друг друга. Столешников оттолкнул первого попавшегося, грубо, точно до боли. Это игра, терпи… И не такое случается.

Грязная фасолина мяча скользила в чужих руках, перепрыгивала между атакующими, скользя к нему. Столешников рвался к ней как мог, пихнув соседа, расчищая себе позицию и выругавшись, когда нога поплыла в сторону. Адреналин, пот, немного крови. Это регби, самое оно сейчас.

Атакующего принял жёстко, врубился плечом, отбросил на защитника. Схватил мяч, рванувшись вперед своим «фирменным», не догонишь… раньше не догонишь. Из-за спины хрипло дышали, почти сев на спину. Не стоит жадничать.

Ха…

Пас вышел почти красивым. Закрутившись, блестя мокрыми боками, мяч точно попал Сереге, забежавшему вперед. Молодец, Юра, молод…

Жирная мокрая земля так и прыгнула в лицо, зубы лязгнули друг о друга, прикусил щеку, кровь тут же медью растеклась по рту. Твою мать, это что?!

- Чё творишь?! – наплевать на грязь с травой, размазанные по лицу и давно не стриженной бороде. – А?!

Витя… это Витя догнал и срубил его. С Витей спорить опасно. Витя выше на голову, тяжелее килограмм на тридцать, под закатанными рукавами джерси татухи так и дёргаются в такт толстым ручищам. Да накласть. Здесь красные не выписывают и в подтрибунное не гонят.

- Обалдел?! – басит Витя, отталкивая. – Ты за собой следи!

- Чё ты сказал?! – завестись же легко, особенно, когда так этого хочется. И в грудь его, да обеими руками. И…

На остатках бетона трибуны, чернея грачом, то сидел, то стоял Валдис. Ровный и невозмутимый, как гвардеец у дворца Елизаветы Второй и строгий, как незабвенный арбитр Коллина. Само олицетворение порядка посреди грязного стадиона.

На то он и Валдис. Спокойное олицетворение бизнеса, галстук совершенно в тон костюму с сорочкой, перчатки на руках, стильный полу-плащ. Валдису положено, целый ведущий спортивный агент, представляющий интересы нескольких самых востребованных игроков и атлетов. Ну, и, для души, наверное, одного неудачника со многими приставками «бывший».

Столешников кивнул, поднимаясь и зажимая бровь. Драться с Витей и впрямь вышло глупой затеей, хорошо, не покалечился. У татуированного здоровяка за спиной не только сорок лет, но еще и МС по вольной… и добрая душа, прячущаяся внутри двенадцати центнеров мышц напополам с жиром. Пожалел футболёнка, не стал вбивать в землю по пояс, проучил и ладно.

- Здорово, - Столешников руку не подал, Валдису это не нравилось, просто сел рядом. – Как сам?

Агент кивнул. Протянул пакет экспресс-почты, уже распечатанный, кивнул.

- Чего это?

- Юра, ты открой и посмотри. Пока будешь удивляться, слушай меня. Хорошо?

И внимательно прищурился серо-прозрачным прицелом взгляда. Не иначе, как были у него латвийские стрелки в родне, уж очень убедительно умеет вот так смотреть. Столешникову до сих пор иногда не по себе, хотя, казалось бы, это агент, работающий на него. А вот какая незадача, всё берет и смущается.

Так, что тут? Хм, стандартные анкетные листы, фотографии, данные, рост-вес, возраст, характеристики. И… Вопрос читался без слов.

Валдис позволил себе улыбнуться. Ровно как умел только он один, спокойно, многозначительно и даже обещая что-то хорошее, находясь в полной заднице.

- «Метеор» тебя хочет. Главным тренером.

Вот так дела, как крученым в девятку… Столешников недоверчиво нахмурился.

- «Метеор»? Это где вообще?

- На юге.

На юге… Вот теперь он точно удивился. На юге же все команды известны, сколько их там в премьерке? Три, четыре? Стоп, так…

- Полагаю, - Валдис кивнул в сторону поля, - что это к тебе. Добрый вечер.

Так… похоже, по поводу доброй души бывшего вольника Столешников ошибся. С такой мордой не про погоду разговаривают, да и рукава при таких раскладах, обычно, раскатывают назад. А так, бери да любуйся его разноцветными комиксами на предплечьях.

Витя остановился чуть ниже, посопел, рассматривая Столешникова из-под нахмуренных бровей как-то не добро и явно не с сожалением. Покачал головой, остриженной по привычке почти под ноль, сплюнул, растер слюну разбитой кроссовкой. Бутсы он как-то не уважал, упирался, как баран, в кроссовки.

И махнул рукой.

- Лови.

Валдис хмыкнул, глядя на реакцию своего проблемного клиента. Банка газировки попалась в середине полета, не попав в цель и не сделав Столешникова симметрично подбитым.

- Приложи, пока холодная.

Столешников повертел «пепси» в руке, и, со стороны совсем по-детски, недоверчиво улыбнулся.

- Спасибо.

Витя блеснул крепкими зубами, вздохнул.

- Не лыбься… И глазами вот так не делай.

Столешников еле сдержался, наблюдая за лицом здоровяка. Не делать, так не делать, не спорить же, в конце концов из-за такой ерунды?

- Спасибо, Вить.

Витя кивнул, развернулся и потопал назад. Большой, страшный и жутко любимый детишками, что тренировал три раза в неделю, когда не было ночной смены на подработке. Собственный великан-людоед младших классов пары школ юго-запада, иногда не успевающий снять форменную рубашку и галстук охранника из Москва-Сити. Или приходящий в робе, замызганной цементом с штукатуркой. Счастливый, как-то глубоко по-своему, человек, два раза в неделю просивший подменить его ближе к вечеру и ломающий себя, играя в регби.

Столешников помнил, как узнал про Витины тренировки с пацанами и девчонками. Ни за что бы не поверил, узнай от кого другого, а тут поверил. И даже подумал тогда: а он бы сам сумел?

Валдис кивнул на анкеты, чуть приподнял бровь. Умное и живое его лицо порой говорило больше любых слов. Ох ты ж, точно. Вот, Юрий Валерьевич, вовремя вспомнили недавние мысли, честное слово. Вот вам и шанс проверить самого себя, что ли… «Метеор», блин.

Он поморщился, понимая всю правоту догадки. Это же не Премье…

- Ты лицо-то повеселее сделай, Юра…

От уверенного в своей правоте Валдиса, от его же довольного голоса стало как-то хуже. Банка неожиданно стала приятно холодной и даже впрямь успокаивала ноющую бровь.

Валдис ткнул пальцем в анкету, первую попавшуюся, ткнул жестко, бумага смялась. Обычно невозмутимый Валдис даже чуть покраснел, наклонившись к нему. Уставился прямо в глаза Столешникову. Уставился, уже почти открыв рот.

Сколько они работают вместе? Стыдно, но точно Столешников не знал… ну да, именно так. Хотя тот постоянно рядом, веря в него всегда, при взлетах, падениях и после того самого пенальти. Остался, хотя вполне мог отказаться от человека, создавшего столько проблем не просто ему, спортивному агенту, нет. Проблему Юрий Валерьевич Столешников смог создать целой стране, в несколько мгновений взяв, и отняв у нее надежду. На самого себя и сборную. Хорошо, не отнял работу вот у этого вот уставшего человека… Мало того, вспомнить не может, сколько он с ним цацкается.

Столешников неожиданно понял простую вещь: не в курсе, сколько лет Валдису. Такая простая вещь, а он не знает, и никогда раньше не задумывался. Подарки дарил, поздравлял, но не интересовался даже – сколько?

А он его не просто терпит. Он ему помогает.

Валдис ещё раз, разве что не так сильно, ткнул в анкету. Покачал головой, заговорил спокойно и ровно, превратившись в себя самого. Обычного и невозмутимого Валдиса.

- Этих в люди выведешь, можно будет и о премьерке говорить.

Кивнул и встал. Всё верно, как ещё быть? Номер есть в мобильном, наберет, скажет, что да как. И, почему-то, Столешников полностью был уверен в простой вещи: он наберет Валдиса ближе к ночи. Долго размышлять не станет. Ни к чему.

Самолет ощутимо потряхивало на посадке. То ли пилоты решили посоревноваться в крутости, то ли воздушные ямы. Столешникову было наплевать. Хуже, чем ему сейчас, не стало бы даже при катастрофе. На кой соглашался? Сам так и не понял сначала, разве только за Премьер-Лигу уцепился, наверное. Ладно, все это нормально.

Валдис тогда, вечером, слушал все выпавшие ворчания и недовольства, отвечал, как мог, и не выдержал где-то к концу разговора.

- Ты можешь оставить мяч в покое?

Может, конечно, как иначе?

- Ты каждый день уходишь в парк, чтобы никому не мешать, и пинаешь пока не надоест! Чего тебе надо? Ты можешь что-то, кроме своего мяча? Нет… Так не выпендривайся, Юра, берись и работай. Они сами вышли, сами предложили, сами позвали именно тебя, бывшую звезду и надежду сборной, к себе. Мало? Ты миллионов ждешь?

- Нет, не жду.

- Что ты тогда мне мозг через ухо выпиваешь, паразит? Я кто?

- Ты мой агент, Валдис.

- Как твой агент, Юра, говорю тебе – хотя бы просто слетай и посмотри. На месте разберёшься. Или это хуже, чем пытаться поломать себя, катаясь в грязи с теми, кому не дали второго шанса? Хуже, Юра?

- Нет, Валдис. Это лучше.

- Так лети. Билеты и телефоны контактные скину на почту. А теперь, Юра, дай мне просто поспать, поздно уже. Сам иди домой, хватит дятла изображать. Ты даже не в парке, людям утром на работу.

- Откуда знаешь, что не в парке?

- В парке деревья и асфальт, Юра. А ты сейчас пять раз подряд влупил по железу. Значит ты почти у дома и пинаешь по гаражам за старыми пятиэтажками. Все, спокойной ночи.

Так что… под крылом проплывала не тайга, а совершенно даже иное. Летом тут, наверное, солнце выжигает зелень уже к концу июня. В этом году сильно поливало дождями, вроде бы… и даже сейчас красиво, переливается порой изумрудным покрывалом, изредка рассекаемым блестящими нитками узких речек, синих плошек озер, жёлтыми простынями полей и серыми паутинками дорог. Да… Наверное, красиво, оценить отсюда не получится. Хорошо, если выйдет на месте.

Стоп! Стоп, Юра, откуда такие мысли?! Речь шла про слетать и разобраться на месте. А ты уже на себя синюю олимпийку примеряешь. Слетать, блин…

Юрий Валерьевич, приносим извинения, на рейс в Новороссийск бизнес-класс отсутствует. Рейсы в основном с отдыхающими, авиакомпании ставят эконом-класс. Вот ведь, какая незадача, надо же.

Столешников, косясь на восемь пустых широких кресел за перегородкой, в очередной раз погасил желание попросить стюардессу пересадить его. Сама не предложила, хотя и узнала, так унижаться точно не стоит. Хотела бы миловидная и тонкая то ли татарка, то ли башкирка со стрижкой под Земфиру, давно сидел бы именно там. Он теперь всем и везде должен, по гроб жизни не расплатится. Хорошо, место его оказалось в первом ряду, ноги есть куда вытянуть.

Самолет снова затрясло, снижение шло всё быстрее. Рядом, впихивая леденцы слегка полноватому чаду, суетилась соседка. Всю дорогу донимала просьбой пересадить дитятку к окошку, так же интереснее лететь, а Сашенька может испугаться и…

Столешников, внимательно её выслушав, объяснил разницу между окном и иллюминатором, посочувствовал, но на явно ожидающий взгляд лишь пожал плечами да прикрыл глаза. Может он, в конце концов, посидеть хотя бы на любимом месте в самолете? А причины любви только его причины. Вдруг сам боится?

Подумать под её постоянные причитания и просьбо-требования к стюарду с помощницами вышло не очень хорошо. Если честно, то практически вообще никак. От слова «совершенно», вот такая беда. А подумать стоило, да еще как можно серьезнее, на тот самый случай, если захочется не улетать из Новороссийска. То есть, о самой команде.

Столешникова пригласили в нее не светить в меру симпатичным лицом и черными волосами почти до плеч, нет. Странно, но даже понравилось сопроводительное письмо, ёмкое и деловое, с четко расписанными пунктами, из-за которых сейчас приходится изредка приоткрывать рот, чтобы не оглохнуть от кульбитов садящегося «Эйрбаса».

Опыт, целеустремлённость, мастерство и понимание игры. Такие, кажется, общие слова, но тронули, зацепили крючком в глубине души, всё больше трескавшейся последние месяцы без мяча и поля. Соседка бухтела, бухтела, за спиной орала малышня непонятного пола и возраста, кто-то хрустел заранее запасенными бесконечными чипсами с луком, а мысли вдруг становились все более четкими.

Дисквалификация закончилась. Но играть его никто не зовёт, поставив крест на всех мечтах и стремлениях. Игроком вам не нужен? Хорошо… зайдем с другой стороны, попробуем, как минимум. Плюс опыт, плюс уже необходимые средства тупо на жизнь. Как же, футболёрам-то все даётся очень просто. Вон, тех самых чипсов погрыз, майку с озабоченным видом поменял-понюхал, и полный счёт вечнозеленых до самой старости. Точно, именно так.

Спора-то нет, играть это не гайки в автосервисе крутить, не хлеб печь или операции на живом человеке проводить. Платят больше, законы современного спорта такие, да он и не отказывался никогда. И вкладывал не туда, и на машины тратил, и на ба… девушек. Даже благотворительностью занимался, туда-сюда, Валдис всё делал. Говорил, мол, правильно, так надо поступать, чтобы в спину ничего сказать не могли.

Сейчас даже иногда… в общем, сейчас даже иногда. Да и не в том дело.

Мяч. Газон. Выигрыш. Это футбол. Самая любимая игра на Земле. Это хуже наркоты.

Глава вторая: настоящий я мужик…

Босиком, в одиночку, счастливый

На чужой и красивой земле

Я стою, как скала, молчаливый

И открытый, как храм на скале

«Океан Аоио», «План Ломоносова» (с)

Если выходил на поле, видел глаза, смотрящие на тебя, скрипел зубами от боли в связках, кричал от разрывающей радости после первого забитого мяча за сборную или клуб, разбивал костяшки о шкафчик после проигрыша, просыпался в автобусе, вырубившись сразу после матча и понимая, что все ребята отключились точно, как ты…

Неужели не захочешь попробовать, если можно?

То-то, Столешников, захочешь. Зубами вцепишься и не отпустишь чёртов шанс, выпадающий один раз. Себе врать нельзя, так отец говорил, когда замечал такое в его глазах… да и правильно говорил. Вот он и не врал.

Верно, Валдис, ты не ошибся. По гаражу пинал, уже идя домой, пинал со всей скопившейся злостью, бил ни в чем не повинный старенький мяч, сто раз чиненый-перечиненный, подаренный отцом в девяносто первом, кожаный, с заплатками, ребристый и всё терпящий. Спущенный, съёжившийся и постаревший, друг спал сейчас на дне сумки. Как его оставишь, если уже всё ясно, и на газон опять выходить в первый раз? Вот-вот, никак.

Уши заложило совсем уж непотребно, так сильно, что захотелось зайти к пилотам и сказать все, что хочется. Спокойно, Юра, спокойно, то ли ещё будет. Лишь бы сели хорошо.

Под крылом сумасшедше быстро бежала наперегонки с самолетом его тень, радостно скача по все-таки сгоревшей аэродромной траве. Серая новая посадочная полоса показалась сразу, резко увеличившись в размере, самолет встал на неё, опустился всем весом, встряхнувшись уставшей скаковой. Двигатели загудели, останавливая махину, взвыли, уши звонко тренькнули, наливаясь возвращающимися звуками. За спиной довольно хлопали, радовались посадке, радовались отпуску, вдруг ворвавшемуся в салон густым южным запахом тёплого ветра, нагретого бетона и чем-то особенным, очень таким… аэродромным.

Ну… прилетели, вроде как тренер Столешников. Если колеблешься, так решайся до вечера, а то некрасиво как-то выйдет.

На выход его попросили первым, осадив не в меру разошедшуюся соседку, негодовавшую всё сильнее. Хотелось сказать что-то, но передумал. Ну её, честное слово.

- Вам туда. – стюардесса-Земфира улыбнулась, блеснув мелкими и чуть неровными, очаровательно так неровными, зубками. – Пожалуйста, были рады видеть вас на борту нашего авиалайнера.

- Спасибо. – Столешников чуть приостановился, развернулся к ней, ведомый чем-то странным и сиюминутным.

- Что-то ещё?

Он кашлянул.

- Нет. Извините, спасибо еще раз. Ничего, просто спасибо.

Трап нетерпеливо подрагивал, ожидая. Машина, длинная и широкая, уже стояла на полосе. Ладно, чего там, долетел не бизнес-классом, так хоть встреча порадовала. Так… вряд ли внимательно смотрящая на него особа делового вида просто эскорт. Надо полагать, что…

- Лариса Вольская, президент клуба «Метеор». Как долетели?

Столешников оглянулся на самолет, посмотрел на неё. И действительно, как долетел?

- Спасибо, без пробок.

Лариса кивнула, не снимая темные очки. А вот он что-то не подумал, хотя летел на юг. В чемодане оставил.

- Ваши бирки для багажа отдайте Серёже, он получит.

Хорошо…

Госпожа президент скрипнула набойками шпилек, усаживаясь на пассажирское. Сережа, улыбнувшись, протянул руку за посадочным. Да как скажете, внутри хотя бы кондиционер. Жара уже навалилась, тяжёлая, влажная, пробирающаяся за несколько плотные для юга джинсы.

Из самолета, наконец-то, потянулись недовольные пассажиры. Сашенька и его мама, кто бы сомневался, шли первыми.

Серёжа видно подрабатывал волшебником: багаж ему выдали прямо на взлетно-посадочной. Багажник открылся и закрылся благородно, как положено машине такого класса, то есть мягко и нисколько не потревожив пассажиров.

Тронулись плавно, легко набрав скорость и не обращая внимания на обычные предосторожности аэродромных служб. Вот так, что только не увидишь, если прилетаешь не обычным пассажиром.

- Если удобно, называйте меня Ларой.

- Хорошо.

Юра он для отца, друзей, команды и Валдиса. Лариса работодатель, вот пусть пока ей и остается, и он для нее, хочется верить, останется Юрием. А там видно будет, во что оно все превратится.

Сам себе Столешников напоминал себя же, купленного в Англию. Ни разу не тренировался с командой, даже на поле не выходил, а изволь, раз прилетел, неожиданно выйти и отрабатывать трансфер. Так и сейчас: вот вам, Юрий Валерич, стандарт, извольте сразу же забить с углового. Или надумывал лишнего?!

Разговора не случилось, так… ну обед, ну, пресс-конференция. Сказала, поблагодарил, вопросов пока ни у кого не оказалось. Серёжа, вот только про красивые у них места пытался рассказать, но тоже замолчал. Так и ехали, молча, глядя по сторонам.

Красивые места? Да, всё же красивые, не добавить, не прибавить. Своеобразная такая тут красота, выросшему в средней полосе даже чуть странная. Море чувствовалось, иногда мелькало где-то на горизонте сине-зеленой бескрайней полосой, но тут же пряталось, скромно теряясь за высокими холмами или даже горами, не поймешь сразу.

Трава, кое-где прямо по пояс, зеленая, сочная, клонилась под ветром нехотя, не сдаваясь. Если приоткрыть окно, наверняка стрекочут тут да там цикады, еще какие-то жуки, птицы уж точно. Жизнь на Кубани не пряталась, яркая и бесшабашная, показывала себя во всём. В ястребе, лениво кружащем на совершенно бесконечно-высоком небе без облачка, в перелетающих стайках каких-то мелких пичуг. Даже лиса как-то мелькнула сбоку, мазнула неярким рыжим пятном и пропала, спряталась.

- Вон, вон там, виноградники! – довольно пророкотал Серёжа, кивнув вбок.

Точно, именно они. Подвязанные лозы, убегавшие дорожками от асфальта, прикрытые невысокими посадками, виднелись хорошо. Столешников все же не удержался, нажал на плавный спуск стекла.

Юг, как ждал, ворвался внутрь, перекатываясь неуловимыми сотнями голосов из травы, с деревьев, отовсюду. Пахнуло жарко и сочно, сладко и чуть горьковато, растворяя в горячем разнотравье, неумолимо привязывая с какой-то детской радостью. Заставило улыбнуться, мотнув головой с ещё ощущаемым недоверием к самому себе.

Захотелось вдруг высунуться из машины, раскинув руки и заорать какую-то ерунду, просто так, потому что красиво, солнечно, привольно…

Столешников поднял окно, извинившись. Лариса не ответила, чуть постукивая пальцем с аккуратным тёмным маникюром, вся в себе и мыслях. Серёжа, глянув в зеркало, подмигнул.

И даже стройные шеренги пирамидальных тополей, сделавших Новороссийск совсем Испанией, теперь просто мелькали мимо. Может, и стоило подурить? Кто знает...

Город они объехали, стараясь не нырять в узкие улочки окраин, явно выруливая сразу к стадиону. Начало трясти, ощутимо показывая различие федеральных и муниципальных трасс. Не привыкать, где только автобусы со «Спартаком» также вот не подкидывало. Главное не это, главное ждало впереди.

Когда оно, главное, нарисовалось впереди, Столешников присвистнул, все же в глубине души ожидая другого. И очень сильно понадеялся, что внутри окажется лучше.

Чему удивляешься, Юра? Это тебе не премьерка, это ФНЛ, и в нем как повезет. Вон, «Оренбург», на что молодцы, и? Никто им стадиона не сделает, как не старались бы ребята… Или Томск тот же. Нормально, все с такого начинали, и он начнет, не страшно. Лишь бы газон был нормальный… ну да, лишь бы газон.

Они остановились.

- Багаж в гостиницу отвезу, сразу в номер, - Серёжа обернулся, - не переживайте. Взять что-то нужно из него?

Столешников мотнул головой. Документы и деньги с собой, что ему в первый день понадобится? Прищурился, поднеся ладонь к глазам. Ох и солнце… А очки треснули, уже проверил.

- Тогда пойдемте, - Лариса обернулась к нему, - а очки купите в гостинице. У нас они нужны.

Цокнула шпильками, высокая, тонкая, какая-то неудержимая и плавная одновременно. Казалось ему, почему-то, кое-что… Не такая она, Лариса, как снаружи. Весь жизненный опыт Столешникова так и кричал про это, про жизнь и огонь, полыхающий внутри. Да… как-то так… Как-то так вышло, что удивление от женщины и президента профессионального клуба потихоньку уходило. А с таким настроем отказываться и просто слетать уже тяжело. Надо идти.

- Ритуал? – поинтересовалась Лариса.

- Что? – Столешников, открыв дверь, покосился недоуменно.

- Ну… многие футболисты со своими ритуалами. Посидеть перед игрой, монетку у судьи выцыганить, еще что-то. Вдруг вы всегда ждете, прежде чем выйти?

Смеется? Вроде не похоже.

Столешников шагнул из прохладного салона, шагнул навстречу самому себе в чем-то новом. Понимая, что никуда сегодня не полетит. И завтра тоже. Характер такой, Валдис даже лучше его знает, потому и привел Столешникова сюда. Хорошо.

Сережа тронулся сразу, как щелкнула дверь. Столешников оглянулся, поймав себя на мысли про детство и куда-то ушедшую маму. Эй, мужик, ты чего? Вот он, твой настоящий шанс, неказистый и недавно латанный… Пусть и не особо красиво. И что? Главное, сам знаешь же, газон. Вперед!

Лара ждала подальше, на дорожке, уходящей вбок от центрального входа. Рядом, взявшись откуда не возьмись, переминался весь из себя деловитый и хозяйственный человек. Даже издалека видно, что очень деловитый и ужас какой хозяйственный. Знакомый тип, да-да.

Лариса молчала, незнакомая личность что-то, торопливо и крайне озабоченно, почти шептала ей на ухо. Столешников, устав ждать окончания делового разговора, двинулся к ним. Как оказалось, вовремя. Госпожа президент, внимательно слушая, все же притомилась:

- Как по готовности?

Обернулась, дрогнув тонким профилем, к подошедшему Столешникову, кивнула:

- Семен Смолин, директор команды.

Хозяйственно-деловитый улыбнулся, по-доброму и приветливо:

- Очень это громко сказано… директор… - очень как-то уютно засмущался, порозовел до самых ушей. – Бухгалтер, да… Скорее, хм… бухгалтер.

Столешников улыбнулся в ответ. Черт, а ведь он, пусть и бывшая, для них же… звезда. Да еще какая, может, проще надо быть, хотя бы внешне? Протянул руку, размашисто, чтобы пожать, так пожать. Не любил вялых куриных лапок при рукопожатии, и людей по ним порой сразу для себя определял.

- Юрий.

Интересно как Семен ему ответил… Прям как разведку провел. И пожал, и чуть надавил и тут же ослабил, ну-ну, скромник весь из себя, значит.

- Вас и так все знают, - директор-бухгалтер улыбнулся у ответ смелее, на глазах становясь собой, - Извините, у нас тут не Москва, конечно, но…

Паузы частенько делают разговор. Крохотные такие моменты, а говорят куда больше несказанного. Столешников насмотрелся на такое, наслушался. На Ларису почти не смотрел, хотя это и неправильно. Взгляда хватило, понял: недовольна госпожа президент, не такой встречи ожидала после своих указаний.

Раздражение, вроде успокоившееся, встрепенулось. Да-да, давайте еще, Юра Столешников слишком долго был белым и пушистым. Ну, что там?

- Не Москва, - повторился Семен, - сервис на троечку, но кое-какое угощение приготовили. В меру сил, конечно…

Ох ты елы-палы… Столешников даже выдохнул внутри, незаметно. Угощение? Он им что, ревизор гоголевский? Пир на весь мир? Он пить-есть-бухать сюда приехал? Девочек может, сразу притащат, показ устроят? Угощение приморское… распластанный розовый балык, раки с лиманов, яйца перепелиные, что еще-то? Типа, Столешников, это ни хрена не договорняк, но подыгрывать будем, потакая всем желания такого голеадора.

Раздражение, проглотив наживку, разом вспомнило тетку в самолете, жару, весь чертов прошлый год, покосилось на невысокий стадион, рванулось наружу…

Столешников смотрел в глаза Ларисы, не прячущиеся за очками. Стоп, стоп…

- Спасибо, но… Давайте обед пропустим. – Столешников отвернулся, не глядя на чуть прищурившуюся Ларису. – Я прогуляюсь. Посидеть еще успеем, когда повод будет.

Семен нахмурился, покосился в сторону, на Столешникова.

- Если повод будет?

Столешников чуть сжал зубы, желваки вздулись, ослабли…

- Когда будет.

- Прогуляетесь? – директор-бухгалтер явно удивлялся.

- Да. С мыслями собраться надо.

Столешников кивнул, развернулся и пошел к стадиону. По одежке встречают, а ему такого не хотелось. И форма теперь не игровая, тренерская, вот ее с ходу и стоит примерить.

Он не оглядывался. Его дело футбол, а не рыбьи хвосты обгладывать. Ну, или поросячьи ножки.

- Юрий!

Пришлось оглянуться. Семен так и стоял чуть оторопев, грустно поражаясь несправедливости жизни, а Лариса, прикусив кончик дужки своих очков, показала на часы:

- Я через пятнадцать минут вас заберу.

Столешников кивнул. Раздражение, ворча и ворочаясь, рвалось наружу. Пятнадцать? Да он только внутри через пять окажется. Ничего, обождут, он же не спать в гостинице летел.

Семен, прикусив губу, покачал головой, глядя вслед. Повернулся к Ларисе:

- Прогуляюсь… Хм… А рыба? Я ж рыбу заказал…

Лариса стрельнула взглядом поверх очков, чуть дернула краешками рта и ушла. В другую сторону.

Солнце здесь точно не щадит никого и ничего. Вовсю поливает жаром, заставляя искать тень. Ну, ничего, команда точно привычная, а ему особо не бегать, если только для себя. А для себя можно и утром, по холодку.

Дорожка под ногами особо не бугрилась, порядок все же поддерживали. Не Уэмбли, не Маракана и даже не Открытие, не страшно. Обед, блин, полдник…

Думал записывать вопросы, не записал, горчичник тебе, Юра. Сколько тут болельшиков, интересно? Мог бы и раньше поинтересоваться. Команда же не самая тухлая, играла раньше, да еще как. Сейчас, наверное, местные вообще довольны… Или нет?

«Метеор», исходя из данных, стабильно стремился покинуть ФНЛ, куда шел вроде бы долго и упорно. А ему нужно сделать чудо, за оставшиеся матчи… Их-то как раз не так много. Значит, придется играть на пределе, лишь бы команда это поняла. Не услышала, не прочитала или попыталась разобраться, а именно поняла. И это вот его главное дело на ближайшую, ближайшие… ближайшее время.

Непросто все это, он знает. Если капитанская повязка на тебе постоянно, думаешь чуть иначе, чем просто игрок. Столешников знал, помнил, старался промотать назад и запомнить все виденное у его тренеров.

Сложная штука дриблинг? Поди научись, уважаемый диванный критик и знаток тонкостей игры. Сам Столешников учился и сейчас, когда никто не видел.

Легко ли вытаскивать мяч, делая такой нужный сейв? Ему эта магия тупо не давалась, завидовал, но не переживал.

Просто объяснить хаву, талантливому и сильному, что пора перестроиться и с правого перейти на левый? Юрий Валерич, мы все понимаем, ну что вы отказываетесь…

Только раньше его интересовала своя игра и помощь напарников. И как успеть вернуться в защиту.

А сейчас?

Глава третья: надежда, наш компас…

В мире нету подобных творений

Я увидел и создал тебя

Я сломаю тысячи мнений

Только слушай и чувствуй меня

«Океан Фоио», «План Ломоносова» (с)

А сейчас судьба решила подарить совершенно немыслимый подарок, заставив думать обо всем вместе, по отдельности и вперемешку. И мастерить из имеющегося не просто винегрет, смахивающий на салат из рецепта, нет. Он и вкусом должен оказаться согласно технологички, таким, что заслуживает только высших оценок. И мест.

Пакостница-судьба, явно веселясь, перед продуктами решила показать тазик, где все это предстояло мешать. Нехилый такой таз, эмалированный и облупленный, протертый по дну и чуть смятый. Его стадион.

Бело-голубые флаги с большой М. С тысяча девятьсот пятьдесят девятого? Серьезно, на самом-то деле… А цвета? Ну…

Столешников любил красную форму. Две последние машины купил зеленые. Лофт у него был бело-серый, под скандинавский стиль. А голубое не любил даже в женских глазах, стараясь делать выбор в сторону чуть более серых или, если получится, васильковых. Тут вот бело-голубое… Странно, но ему понравилось.

Это само место так действует, не иначе. Раскаленная до белизны синева неба, море, напоследок вынырнувшее из-за ослепительно яркой голубой полосой до самого окоема. Да, цвета правильные, белое и голубое, как волны Черного моря, на самом деле вовсе не черные.

Но цвета цветами, а стадион – стадионом.

Он стал ближе, начал потихоньку нависать над идущим к нему в первый раз Столешниковым. Совсем как тогда, много лет назад…

- Вот, Юра, здесь тебя ждут.

Отец остановился и, неожиданно, присел, оказавшись даже чуть ниже.

- Внутрь без меня. Тренера найдешь сразу, узнаешь, где переодеться. Сын…

Так непривычно и уже так знакомо. Юра Столешников, поправил чуть напряженной рукой ремень старенькой сумки «СССР» с олимпийским мишкой.

- Сын, - отец положил широкие ладони ему на плечи, - я в тебя верю. А ты верь в себя. Спартак?

- Чемпион.

- Молодец, по-нашему. Ну, иди…

Юра Столешников не оглядывался, шел и шел вперед, зайдя в тень от трибун. Отец смотрел вслед, ждал, не уходил, пока мальчишка не исчез внутри.

А потом было многое. Много стало так много, что успевай крутить головой, слушать, учиться, стараться, не отставать и быть первым. И помнить о команде. Это правило вбивали сразу, Столешников-маленький запомнил его хорошо. И понял чуть позже, когда команда подросла, когда соревнования шли одно за другим, хотя вокруг жила и порой не замечала пацанов-футболистов огромная страна, ставшая вдруг куцей, серой, грязной, желающей выпить или чего хуже.

Команда и игра, игра и команда, две отдушины, спасавшие от резко изменившегося мира, где отец вдруг стал якорем, а пацаны в такой же, как у Столешникова, форме – парусами, мачтами, штурвалом и остальным. Спорт спасал, спорт давал сил, спорт вел вперед.

Когда Столешников забыл про команду? Про Дэна, принимавшего передачу глядя в совершенно другую сторону? Про Гочу, распасовавшего мячи как электровеник? Про Рокки, любившего сырки «Дружба» и стоять на воротах так, что не прошибешь? Про Лёху, всегда прикрывавшего сзади?

Когда Столешников вдруг оказался один и вместо пацанов рядом были такие же, как он сам, супер-профи с потухшими глазами?

Да кто знает…

Даже отец, столько знавший и видевший, провожая его на первую тренировку, наверняка не думал о нем, будущем капитане, уже ставшим бывшим. Хотя он-то, отец, так и остался с ним в одной команде, строгий, жесткий, правильный.

- Не оглядывайся, сын, иди…

А ему тогда хотелось оглянуться. Да чего там, хотелось, чтобы отец пошел рядом, пока… Вот и сейчас. Только и отец в Москве, и ему уже не восемь. Столешников улыбнулся, никого же рядом нет.

- Молодой человек, а где ваш бейдж?

О, есть.

Вот почему, интересно, нельзя женщинам, работающим в службе безопасности, пошить нормальную форму? Ведь женщина и форма, это красиво… но не в этом случае.

А чего она не на него смотрит, а в телефон?

- Что, простите?

- Ну чего писать, чего? Не могу я ее забрать, на дежурстве… - она, наконец, оторвалась, сдунула чересчур крашеную прядь, поднимая глаза. – Пропуск где, говорю?

Столешников даже оглянулся, ища глазами Ларису. Интересное кино, честное слово, получается… Ну, ладно, сами справимся, не палкой же, резиновой, она его бить станет. Да и палки не видно.

- Пока нет… - а улыбка его пока вроде бы на каждую действует одинаково. – Здравствуйте. Я…

- Должен быть, – она как-то зло взглянула на Столешникова и вернулась к пискнувшему СМС-кой телефону. – Господи прости, ну не могу я ее забрать, ну что ты какая?!

И пошла себе куда-то, набрав кого-то и с ходу начав ругаться, объясняя, что да, дочка ее, но она на работе, а отец ее, чертов скотина и…

Слушать Столешников не стал, хватит на сегодня чужих ненужных проблем. Своих вон… полный стадион с трибунами. Пусть трибуны и пустые.

Он все же оглянулся. Женщина в форме, встав в тени, ругалась и злилась.

Трибуны тут раньше были с простенькими скамьями из брусьев, что красили раз в год, не больше. Сейчас стадион смотрел вниз новехонькими, явно недавно поставленными, пластиковыми улитками клубных цветов. Белое и голубое, ни разу не надетое Столешниковым-игроком. «Метеор» с двух сторон посередке, выложенное не совсем ровно установленными сиденьями с лого. Нормально, главное же газон. И кто по нему бегает. Ну, или ходит, как сейчас, например.

Так… ну и что тут у нас происходит?

Ты смотри, какие быстрые и сильные парни, сказка просто. Тюлени за селедку быстрее ластами хлопают, чем вон тот, как его… Рафаэль, точно, за мячом побежал. А это что? Это передача такая, на кого Бог пошлет?

Игроки бегали… ну, как бегали? Скорее, неторопливо занимались странноватой спортивной ходьбой. Да еще и разбившись на строго определенные кучки, никак не игравшие друг с другом. Это вон, судя по всему, обводка… смахивающая на что угодно, кроме расчетливого обмана для отрыва и удара. Пацаны во дворах живее играют, так-то, а тут профи, им деньги платят за этот кордебалет.

Столешников даже оскорбился на себя за такие неверные слова в сторону балерин. Те-то, в отличие от вон тех товарищей, у станка работают куда там этим. Пот в три ручья, ноги в кровь, связки как струны натянуты, мускулы вот-вот лопнут. Нельзя балерин сравнивать с этой командой. С его командой сравнивать будет вполне можно. Когда каждый из них станет его.

Ну, пора, наверное, и начинать.

Он встал, развернулся к проходу, и…

- И вот мечта сбылась, мы в ФЭНЭЭЛ!!! Ура-а-а!!!

Столешников, глядя на появившуюся селфи-палку с мобильником и ее хозяйку, чуть не присвистнул. А ему, значит: где ваш пропуск?!

Раздражение, совсем было улегшееся в спячку, радостно хрюкнуло, торопливо карабкаясь наружу.

- И кто молодцы кроме команды? Мы, мы, болельщики, молодцы! Мы старались, верили, несмотря ни на что!!!

Подросток. Девочка. Невысокая и худенькая, в бейсболке козырьком назад и вся из себя спортивный комментатор. Рукой свободной так и крутит, так пальцы и летают, и сама разве что не приплясывает. Ну точно, на Ю-Тьюбе потом эти ее голосилки будут. Пропуск, ну-ну.

А дева-комментатор, тем временем, взяв верную паузу, прищурилась и:

- Ведь команда, это как родители. А родителей не выб…

Глазища уставились на спускающегося Столешникова, очень неприятного: брови нахмурены, руки в карманах, на лице полное недоумение и, совсем немного, так, чуть-чуть, выползшее, наконец-то, оно… Раздражение.

Он хотел спросить, но не успел…

- Сто-л-е-шн-и-и-и-и-ко-о-о-о-в!!!

Да твою-то…

- Столешников! Здесь Столешников!!! Господи, Столешников!!!

В общем, скрыться он не успел. А особа, придерживая, видно, чтоб не сдуло, бейсболку, скакала через ступеньки к нему. И куда уже смотрит камера мобильника? Верно, на него, на Юрия Столешникова.

- А разрешения ты не хотела бы спросить?

Глазища так и уставились снова, удивленно и чуть расстроенно. Но расстройства в них хватило ненадолго.

- Я же для блога! – чуть развернула на себя. – Добро пожаловать в лучший город на земле! Мы вам здесь так рады…

И глазок в сколько-то там пикселей снова уставился обратно.

- Тебя кто на стадион-то пустил?

Да действительно, какой глупый вопрос… Вот его чуть не остановили, а она…

- Так я ж местная! Селфи?!

И скакнула на ступеньку рядом, развернула телефон, ловя в кадр себя и хмурого Столешникова.

Он не выдержал. Ребенок? Воспитывать надо лучше, чтобы к незнакомым дядькам не приставала, селфи ей…

- Убери.

И снова глаза грустные, как у кота из «Шрека».

- А вы в жизни какой-то... угрюмый. Улыбнитесь! – и сама расплылась, ямочки на щеках раз, и появились, - вам так идет улыбка!

Улыбка идет? Игроки на поле стояли, глазели, мячи где-то у бровки, ну-ну.

- Ладно, дай мне, у меня рука длиннее.

Вот умница, правильно, улыбайся шире и давай сюда игрушку. Слишком рано ребенку иметь смартфон, кнопочный ей надо посоветовать купить, монохромный, с полифонией, чтобы к чужим дядькам не приставала со съемкой со своей. Так, где здесь что, как удалить?

- Эй! Там личное видео, ты чего?! Да хорош уже!!!

Вот зараза, ну где, мешает ведь… Столешников поднял телефон выше, щурился от солнца, бьющего в глаза и искал запись.

- Даша!

А это кто еще?

Столешников, не опуская телефона, покосился на голос.

Мама? Сестра? Так и не разберешься, да и какая разница? Неуловимого возраста, от двадцати пяти до тридцати двух, стройная, чуть строгая и, почему-то ощущается сразу, очень спокойная.

Девочка Даша, заметив ее, разом угомонилась, опустив руки, и только громко сопела. Косилась на Столешникова, явно ожидая не получения втык, а вовсе даже защиты. Всем видом так и показывала: щас тебе, нахальность залетная, влетит по самые помидоры.

- Так… - ожидаемо спокойно спросила новая фигура. – И что здесь происходит?

Интересная штука, жизнь. Образование, воспитание, злость или раздражение, бывает же такое, берут и отходят подальше, стоит рядом появится уравновешенной женщине. То ли со школы остается даже у отпетого хулиганья, то ли еще из-за чего. Столешникову даже высказаться грубо расхотелось. От слова «совсем».

Дарья, шмыгнув носом, все же чуть отыграла роль хрупкой феи, обиженной взрослым зазнавшимся негодяем. Даже в голос, зараза, вплела еле уловимые детские нотки:

- Да ничего… - и нижней губой так и задрожала, хорошо, не надула, - я селфи с ним сделать хотела. А он телефон отобрал, не хочет, наверное…

И глазищами хлоп-хлоп, туда-сюда, вперед-назад, от строго-спокойной на Столешникова и обратно. Актриса, блин…

Столешников протянул телефон, глядя не на девчонку. Стыдно не было, воспитывать надо собственных малолетних родственниц:

- Научите ее разрешения спрашивать, - чуть подумал, сдержав рвущуюся грубость, - перед тем, как снимать.

Телефон чуть задержался между ними, прежде чем оказаться у иронично сощурившейся родственницы будущей звезды спортивных программ:

- Обязательно. А вы себе табличку закажите, или наклейки на одежду, с перечеркнутым мобильным. Белый кружок с красной каймой и линией. Издалека заметно будет, полезно, у нас здесь звезды не часто встречаются, от желающих отбоя не будет, сами увидите.

Пикировать Столешникову не хотелось. А тут еще и Даша, оказавшись рядом то ли с ней, то ли с мобильником, фыркнула обиженной кошкой:

- Варя – это Юрий Столешников. Юрий, это Варя, моя сестра. И наша врач-реабилиотолог… Ну так, если чё.

Вот так-так… Столешников кашлянул, запнувшись взглядом где-то в районе собственных шнурков. М-да, некрасиво как-то все же вышло.

- Врач? Очень приятно, Юра. – и вдруг оказался самим собой лет в пятнадцать, столкнувшись с… ну, с той, как её… - Футболист.

Варя кивнула, смотря так же спокойно и чуть строго. Если не строже, конечно.

- Да ладно… Знаю, кто вы. Пошли, Дашуль. Всего доброго, Юрий… Валерьевич.

- До встречи.

Сестры пошли вниз, явно торопясь уйти со стадиона. Чушь какая-то, чего засмущался то? Меньше последний год дома сидеть нужно было, вот и все.

- Юрий?!

Он поднял голову.

Врач-реабилитолог его команды, стоя на нижней ступеньке, смотрела на него.

- Да?

- Извините нас, пожалуйста. Она же ребенок, а вы…

Даша дернула ее за руку.

- Еще раз извините, всего доброго.

А он что? Столешников улыбнулся. Может и стоило сфотографироваться с девчонкой, блин. Убыло бы что ли с него? Вон, обе что-то там шепчутся, чтобы он не услышал. Не поссорились бы из-за такой глупости.

Они нырнули под трибуну, уходя совсем, а стены вдруг отразили голос, до Столешникова долетело снова строгое и даже немного материнское, совсем не сестринское:

- А с тобой, Дарья, мы еще поговорим.

#Столешников_Pro_Live

Спортсменов многие считают ограниченными, недалекими, порой даже альтернативно-одаренными интеллектом. Все, типа того, в мышцы ушло, со связками и остальными частями опорно-двигательного аппарата.

Иногда боксер-тяжеловес может цитировать Гейне в оригинале, но смущается.

Порой чемпионка, любящая шесты и прыжки, открывается… а потом жалеет. Из-за ТВ.

Частенько болельщики, попивая пивко в баре, не думают о семьях тех, кого матерят.

Чаще всего никто и не думает про экс-капитана сборной, как про обычного человека.

И о его мыслях, когда тот оказывается просто в одиночестве.

И о ком и как может думать красавец и любимец женщин огромной страны. А все ведь просто:

Женщин желательно не мерять, никак и ничем. Любая система мер и весов не для них. Несомненно, срабатывает это не всегда. И вычисления, на тему "как, чем и какая женщина лучше вон той или самой-пресамой", есть и будут важнейшей дисциплиной специальной мужской Олимпиады. Занимая второе место после фаллометрии себя любимого и любого другого чувака. А уж чем меряться кроме, само собой, длины и объема, мужики найдут.

Грубо? Возможно. Только иногда мягкая красота хороша только рядом с грубостью.

Лучшая женщина есть у любой человеческой единицы этой планетки. Конкурировать с ней не стоит и это глупо. Она лучшая. Она давала тепло и любовь задолго до познания подростковыми мозгами самого термина "любовь". Всегда была рядом и дарила себя без остатка. Чертово волшебство и не иначе.

Ценность каждой лучшей женщины в мире порой стараются потерять. Мол, было, но теперь-то все по-другому. Это не правда. Настоящие истины не меняются и не требуют доказательств. Этой истине требуется лишь ваша любовь в ответ. И поддержка, даже если она не просит.

Время никого не ждет. Оно несется вскачь и никогда не остановится. Вспомните, как ждали маму в детском саду и просто позвоните ей. Если она у вас есть.

Глава четвёртая: а ты кто такой? Давай, до…

Оторваться от системы- решение верное!

Кто разрушит старый мир- построит вселенную!

«Верное решение», «План Ломоносова» (с)

Прошло больше пятнадцати минут, но Ларисы Столешников не заметил. Но так даже лучше, с командой надо познакомиться. А официально пусть и потом, черт с ним.

Ему надо увидеть их здесь, на поле, на тренировке, понять хотя бы насколько-то свою команду. Она его, пора уже свыкнуться. И начинать заниматься делом. Пока тренировки сами не закончили, а оно к тому и идет.

Бегать вперевалочку, как утки, парни внизу так и не прекратили. Вернее, тренироваться так и не начали, вяло и неохотно попинывая мячи редкими диагоналями, забив даже на удары по воротам. Вратарь, смуглый и бородатый, откровенно сидел-скучал, привалившись к штанге и прихлебывая водичку, даже не глядя на поле.

Защитой заняться в первую очередь, деваться-то ему некуда. Забивать нужно, но прямо форвардов, создающих, у него почти нет. Из двух легионеров оба травмированы, вроде бы, надо у Ларисы уточнить… Помощь нападению формировать из хавбеков придется, а что делать? Полузащитники парни универсальные, справятся.

Ну, и чего у нас тут, на поле?!

Тот самый замеченный раньше игрок… Рафаэль, опять пропустил неплохую режущую передачу, выругался, поплелся забирать. Остальные, почти полностью встав и не глядя на спускающегося Столешникова, потянулись к раздевалке.

Столешников, понимая, что все не с проста, торопиться не стал. Тренер за ними бегать должен? Ну-ну, хорошо… Кто-то ему все же да попадется прямо сейчас.

Так и вышло. Пока новый тренер «Метеора» не торопясь изучал качество газона и спокойно шел к гостевой, последние его и догнали. Протопали мимо, даже не оглянувшись и всеми своими спинами с затылками игнорируя Столешникова. Пока тот их не окликнул, прервав безумно увлекательный разговор о… нет-нет, какой футбол, какое обсуждение ошибок на тренировке, своих и чужих. Целый капитан команды «Метеор», Игорь Масиков, он же, исходя из записей Валдиса – Масяня, беседовал с защитником Хамитжановым о…

О тактике на следующую игру?

О слабых и сильных сторонах «Тамбова»?

О проблеме собственной обороны?

Ага, о них… Фига. Столешников все понимал, но не в такой ситуации, как сейчас у команды?

- Братуха в прошлом году купил же две однушки в центре. Стабильно, слышь, Масянь, стабильно сорокет в месяц. Плохо, что ли?

- На нулевом брал, или как?

Игроки основы, за ногу их… Тут Столешников и не смог удержаться:

- Здравствуйте, мужчины.

Рафаэль, Раф, если для команды, опять же из тех самых записей, хотя бы оглянулся. И даже вроде удивился, кивнул, мелькнув узнаванием в глазах. Господин капитан изволили шествовать как ни в чем не бывало, не дрогнув и не обернувшись.

- На нулевом, сам понимаешь, вторичку брать себе дороже. Не отобьешь же…

Столешников остановился, покачал головой, оглянулся. Ну, вот это дело, это вам не миловидные врачи со своими сестрами, можно и не разводить политес. Это футбол, мужики, тут схлюздишь, тебя и сцапают. Бывший игрок действующим пока нет никто, выходит? Ну да… если бывший так и захочет, если хлюздит. А хлюзду на палочке катают, так-то.

- Эй, ребят, а здороваться не учили, не?

Настоящему мужчине, как известно, всегда есть что сказать. Даже молча, как сейчас Масяне, явно обернувшемуся не брякнуть что-то вежливое в ответ. Столешников даже обрадовался. Ну, давай, капитан, вмажь-ка мне, пусть пока и словами, вижу же, накопил внутри, еще не видя нового тренера. Не смущайся, руби правду-матку.

Не вышло. Раф вдруг оказался чуть впереди и чуть раньше открыл рот:

- Ну… - запнулся, покосился на Масяню, - у нас как бы вечером же знакомство. Там бы и поздоровались.

Масяня сплюнул. Нехорошо, таким макаром перед дракой обычно харкают… и уж точно не в разговоре с тренером. Но лучше сразу, чем потом. Ну, чего молчишь, Масяня? А он и не молчал:

- А вообще, так-то, мы вас знать и не обязаны.

Ох, прям надо же, как тут соблюдается деловая культура общения.

Столешников хмыкнул. Не обязаны, значит? - А я обязан вас знать? Как считаете?

Глядя на обоих стало ясно: вообще ничего не считают. Абсолютно. Ну-ну, ребятки, конечно, должен ли москвич Столешников, «золотой» мальчик Премьерки, так и не ставший забронзовевшим мужиком, знать о вас хотя бы что-то? Действительно, он же как, только и умеет, что шампуни с тачками рекламировать и пенальти не забивать. Ну-ну… А так?!

- Рафаэль Хамитжанов, защитник, двадцать четыре года, правша. Пятьдесят четыре процента отбора. Две желтых карточки. Последний матч просидел на лавке. Верно?

Раф кивнул, глядя куда-то на носки бутс, как пацан, пойманный за издевательства над собственным дневником, скрывая запись о вызове родителей. Столешников чуть дернул крылом носа, уже чуя, как заводится от этих вот двоих. Кивнул на как-бы капитана как-бы команды, как-бы профессиональной футбольной команды:

- Игорь Масиков, тридцать лет, полузащитник, правша, ломал голеностоп, в сезоне двадцать восемь ударов по воротам, двенадцать в створ… Целых четыре забитых мяча… молодец, Игорь. А, да… В разводе, есть дочь. Верно?

Раф сглотнул, глядя на него, удивленно и как-то даже чуть испуганно. А чего ты думал, сынок, Столешников сюда приехал на халяву бабла срубить и свалить? Да болт тебе на воротник, юноша. Что-то хочешь сказать? Столешников чуть приподнял бровь.

- Ну-у… здрасьте.

- И тебе не хворать.

Не зря просидел над папкой с делами, запомнил всех и каждого, сукины коты. Даже приятно на душе стало, глядя, как заметно плещется в глазах обоих любителей сдавать квартиры что-то очень ему, Столешникову, сейчас нужное. Поразил, видать, до самых печенок этих прожженных футбольных звезд местного розлива. Ладно, настрой, как и хорошее блюдо, передерживать нельзя. Он кивнул.

И, да, тут, конечно, не армия. Это там, как известно, все просто: армия без мата, как солдат без автомата. Только не стоило им думать, что крутящийся в московском «полусвете» Столешников не умеет с простыми рабочими ребятками общаться. Да-да, Масиков, если в гляделки играешь, так подумай о простых вещах:

Рос Столешников в рабочем московском районе.

Рос Столешников в девяностых в простом московском спальнике.

Рос Столешников не за золотыми прутьями школы клуба а-ля «Барса» а на улице.

И никакие звания, места, тусовки, игры в Англии, студентки МГИМО и всяко-разно прошлого не убьют.

Жаль, конечно, бегущей строки нет в глазах, но и так, видно, кое-что дошло.

В раздевалку господин капитан с защитником шли молча и как-то потерянно. Так, совсем немного. Правда, совершенно не обратив никакого внимания вдруг выскочившего из-под трибун совсем молодого патлатого парня с мячами, явно опоздавшего на тренировку.

«Зуев, - подсказала память, - его фамилия Зуев. Зовут… переоценил ты себя, Юра, не помнишь»

Зуев бежал легко и свободно, явно радуясь миру вокруг, себе в нем и возможности просто играть, занимаясь искренне любимым делом, ничего и никого вокруг не замечал. Пока не столкнулся взглядом с хмурым Столешниковым. И, чуть было, не грохнулся, запутавшись в собственных ногах. Ну да, вот тут к гадалке не ходи, узнал и сразу. Вон, как смотрит, удивленно, с недоумением и немного обрадовавшись. Было бы чему…

Зуев как-то робко улыбнулся, полностью остановившись и сумев не растянуться на газоне:

- А-а-а… зрасте…

Столешников кивнул, вздохнул, ответил:

- Здрасьте…

Разговора не случилось. Лариса, возникнув из того же подтрибунного, вполне понятно показала на часы. Столешников кивнул все также оторопело смотрящему игроку, мол, тренируйся, и пошел к президентше… к президенту.

На гостевой трибуне, куда они шли, как-то сразу возникли люди, вроде бы даже пару раз мелькнула фотовспышка. Понятно, пресс-конференция и все такое. Столешников против ничего не имел, тем более первая пресс-конференция в Новороссийске. Тут, наверняка, только местные журналисты и им точно до фонаря случившееся год назад. Это в столице все никак не угомонятся. И что, что товарищеский матч, и что, что ничего не решал… Когда сборная черт пойми на каком месте рейтинга ФИФА, любая промашка как самая важная. Вот и не угомонятся никак, споткнулся, не смог, а они и рады добивать, стараясь отхватить кусок даже сейчас.

Не любил, в общем, Столешников журналюг. Наглухо. Но, ничего, здесь и сейчас вряд ли кто из них выведет из себя, потерпит.

Лариса молчала, не лезла с разговорами. Шла себе рядом, цокая с равными промежутками. Не подстраивалась под шаг, длинные ноги вполне себе позволяли. Ему так нравилось, хотелось надеяться на уважение и понимание его ситуации. А не на непонимание того, что с ним тут делать.

Гостевая становилась ближе, получилось рассмотреть людей. Высокий представительный мужчина, лет за пятьдесят, в глаза бросался сразу. Хорошими костюмом, стрижкой, выражением лица и поведением. Вокруг него все и суетились, ловили каждое слово гладко выбритого сильного лица с по-настоящему аристократическими чертами, хищным носом и светлыми глазами. Даже отсюда, подходя, становилось понятно – важнейший перец, круче нет.

Столешников, на ходу, кивнул на него, обращаясь к Ларисе:

- Вон тот… король пляжа в модном галстуке, мэр, как понимаю?

Лариса кивнула:

- Владимир Анатолич.

Столешников, оценив совсем уж ни в какие ворота не идущие ужимки пары прилипал рядом и суетящуюся тетю фотографа, щелкавшую явно больше необходимого, понимающе цокнул:

- Сильно себя любит?

Лариса чуть помедлила, то ли выбирая слова, то ли еще почему-то:

- Как и все. Мы с тобой другие, что ли?

Хм… ладно. Мало ли, вдруг и впрямь, помогает клубу как может. Задел, эту южную Снежную королеву, что ли? Хорошо, переключимся, о деле пора. О форвардах.

- Как у нас с Чешичем и Кесковым? – Столешников прищурился, вспоминая короткую медицинскую выдержку по результатам последних осмотров. – В каком состоянии?

Лариса приостановилась:

- Мы их продали.

- В смысле?!

Продали? Лучших игроков? Зачем?! Да что тут…

- Финансовые трудности.

И все, не больше и не меньше. Столешников поймал себя на мысли, что такая манера общения с работодателем хороша ровно на время, когда все прекрасно. А вот когда так…

- А… - черт, как ей объяснять спокойно?! – Почему вы раньше мне не сказали?

Президент шла так же спокойно, отвечая повернула королевский профиль величаво и непреклонно:

- Что-то бы изменилось?

Столешников остановился, как старик Бьорндален в конце заезда, зло и резко. Раздражение, довольно урча, яростно рвануло на свободу, подвывая и не давая поймать себя. Но он старался… правда, очень старался. И не стоит тут миндальничать.

- Лара! – госпожа президент решила все же остановиться и выслушать. –Вы нормальный человек?!

О-о-о, по больному ударил, не иначе. Дрогнул лед, дернулся нос, скулы разом стали резче. Лариса нахмурилась, застыла, вбив каблуки в беговую дорожку.

Столешников задышал зло, заведясь с пол-оборота:

- Продаете ведущих игроков, не ставите меня в известность и мило так сообщаете об этом на ходу?!

Лариса, прикусив губу, почти открыла рот.

- Вот он!

Ну, конечно, и голос у него такой же, как внешность, сильный, уверенный… харизматичный. Руководитель, что тут скажешь.

Столешников повернулся к трибуне, откуда на него с Ларисой смотрели почти два десятка глаз и сколько-то там объективов.

Владимир Анатольевич, которому бы вместо должности «мэр», куда как больше подошло бы звание «генерал-губернатора», величественно, радушно и очень фотогенично сделал жест рукой, указывая на… Конечно, именно на него.

- Вот он, друзья! Юрий Столешников!

Не хватало только громких аплодисментов.

- Ничего, что я вас так торжественно?

Мэр улыбнулся. Не улыбка, а реклама прямо, то ли стоматологической клиники, то ли предвыборная. До того выверенная и грамотная, миллиметр туда-сюда, уже не то, а так – с любых ракурсов фотографируй и все прекрасно.

Вот как сейчас.

Щелк-щелк-щелк, невысокая сухонькая тетя непонятного возраста успела снять сразу несколько снимков, пока Столешников и Лариса подходили ближе. Лариса поморщилась, стараясь уйти из кадра.

Этот руку жал как соревновался, жестко, сильно. Столешников отвечать не стал, зачем?

- Ужасно рад. – Мэр улыбнулся еще раз, на миг застыв, поворачиваясь в другом ракурсе. - Как добрались?

Надо улыбнуться в ответ, открыто и как можно доверительнее. Играть, так играть.

- Спасибо, ничего.

Щелк-щелк…

- Маша, спасибо. – Лариса мотнула головой тете с ее солидной зеркалкой. – Все, уйди отсюда.

Расстроилась та, либо нет, непонятно. Но что еще пощелкать – нашла быстро, укрывшись где-то в окружающих Владимира Анатольевича коллегах.

- Ну, думаю, поболтаем потом, так? – Мэр стал собой сразу, спрятав улыбчивые морщинки и закрывшись деловой маской. – А теперь, пойдемте, на вопросы ответим. Неудобно, люди ждут, кто-то с Краснодара приехал.

Лариса незаметно и очень как-то по «свойски» взялась за рукав его пиджака. Столешников старательно смотрел в другую сторону. Вот оно как, значит…

- Пап, дай нам минуту, пожалуйста. Договорить.

Мэр тяжело выстрелил своим прозрачным снайперским прицелом в Столешникова, кивнул, отходя:

- Только быстрее, - вернулся взглядом к Столешникову, - я потом сразу уезжаю.

Вернул всю свою доброжелательность и пошел-пошел к журналистам, коллегам и помощникам, сразу засуетившимся.

Лариса повернулась к своему новому главному тренеру, вспоминавшему старую комедию с Пьером Ришаром. «Игрушка», что ли… Игрушка, блин. Вот оно как, значит?

Лариса вздохнула, разом убрав из себя Снежную королеву. А вот президента точно оставила. Ну… послушаем…

- Давайте так, Юрий… - Вздыхать ей явно больше не хотелось, характер сказывался, вся в папу. Поджала губы и, сразу, продолжила. - Вон там сидят журналисты. Выйти к ним в любом случае придется. Не нравится команда, можете сказать: я передумал, меня не проинформировали, уезжаю… У меня к вами претензий никаких.

Да ну?! Ох, как ему бы сейчас хотелось…

- Разумеется… - Сложно сдержать злость иногда, порой совсем никак. – Именно так и сделаю.

Лариса кивнула. Но…

- Решать вам. Только… - ну, давай, госпожа президент, не томи. - Сколько вы там без работы просидели? Вот и дальше сидеть будете. Потому что другую дуру, которая доверит вот это всё человеку с такой репутацией, вы вряд ли найдете.

Вот так, значит…

Столешников нахмурился, даже, наверное, покраснел, черт знает. Лицу точно жарко, аж горит все. Пожалела… или нет? Он оглянулся, смотря на газон. Его, Юрия Столешникова, газон настоящего второго шанса.

«Шанс… он не получка, не аванс…»

Обернулся к ней, смотрящей, опять вернувшись в ледяную броню, без каких-то там эмоций. А она молодец… еще какая молодец. И, что в итоге?

Игрушкой-то тут, вроде как, и не пахнет, получается? А папа… хорошо, что он такой есть. Может, проблем меньше, чем у других тренеров-неудачников. Так что…

Столешников кивнул на совсем уже истомившихся журналистов, пропуская ее первой. Так правильно.

А стулья на пресс-конференции оказались легкими и пластиковыми. Страх, как Столешников их не любил. Так и напрягал ноги, чтобы ничего под ним вдруг не треснуло, совершенно не вовремя. Хорош будет новый главный тренер, на первой пресс-конференции, если вот эта самая, левая задняя ножка, вдруг сломается, да-да.

Лариса сидела рядом, всем своим видом полностью уверяя в грядущих успехах команды.

- Добрый день. «Кубанские вести». Юрий, скажите, вы удивлены приглашением в наш город?

Какой оригинальный и интересный вопрос. Пошутим в ответ, это нравится:

- Я? Я удивлен, что у вас президент – женщина. Лара, без обид.

А она, скорее всего, все ждет, когда Столешников скажет: аривидерчи, неудачники, я улетаю ближайшей почтовой совой. Неудобно как-то.

Ну, с этим потом разберемся, лишний раз перед ней и извиниться можно. Президент, за клуб она переживает, да и… и женщина, что еще важнее. Не обломитесь, Юрий Валерич, ничего страшного. Так, что у нас еще? Или кто, в таком случае?

- СТВ-спорт, здравствуйте. Скажите, есть ли у вас какая-то конкретная разработанная стратегия, которой вы намерены придерживаться в «Метеоре»?

А, батюшки, какие верные слова подобраны… Стратегия, туда-сюда, аналитик, наверное… диванный.

- Стратегия есть: выходим на поле и побеждаем. Затем повторение.

Чего-то другого ждали? Доски для брифингов с цветными маркерами и магнитными цветными фишками? Не-а, дамы и господа, достаточно вам и этого. Да и вообще, будем честными: вся пресс-конференция для хозяйки команды. Чтобы уже поняла, что совсем не дура и что он решил всерьез взяться за дело.

Владимир Анатольевич, ведущий себя очень взвешенно, ничем как бы и не намекая, что и есть настоящий собственник всех футбольных активов, решил помочь. Взрослая ли дочь, нет, какая разница? Хороший отец понимает, когда ребенку надо помочь, даже если ребенок и виду не кажет.

Ну, либо просто торопиться, на самом-то деле.

- Дамы и господа, дамы и господа, уважаемые гости города, клуба, просто наши друзья… - уважительно и непреклонно, и все внимание сразу на него. - Давайте я на правах градоначальника тоже пару слов… Для нас большая честь, что такой известный, заслуженный человек футбола, как Юрий Столешников, принял приглашение нашей команды «Метеор».

Мы, от городских властей, обещаем оказывать полную поддержку команде и ее новому главному тренеру. Я же, со своей стороны убежден, что такой профессионал в короткие сроки заставит наш футбол быть предметом гордости в нашем городе и крае

Ох… даже аплодисменты. Хотя, конечно, все верно, гордость должна быть и не только за страну.

Лариса благодарно кивнула ему, уходя. Сережа, как выяснилось, оставался в полном распоряжении Столешникова. Он и не спорил, спать захотелось неожиданно сильно, до боли в скулах при каждом зевке. Но просто так Столешников уходить не хотел.

Спустился вниз, к полю, встал на старенькой, но еще вполне себе ничего беговой дорожке. Молчал, рассматривая не такой уж и высокий стадион, с совсем уж не такими огромными трибунами. Ерунда все, справится. Надо с чего-то начинать, Юра, надо. А тут… вполне ничего, разобраться и справиться. Он сможет.

А, да…

Газон-то как раз Столешникову совсем не понравился.

Глава пятая: суровый бой ведет…

Знаешь ли ты, во что ты веришь

Как прививают фальшивые ценности?

Я сомневаюсь, что ты оценишь Всю бестолковость своей современности

«Газета», «План Ломоносова» (с)

- Стола – пес! Стола – пес! Стола – пес!

Стола – таблетка бисептола…

- Стола – пес! Стола – пес! Стола – пес!

Стола – дырка от прокола…

Результат на табло простой и очень ощутимый.

«Метеор-Тамбов: 0-2».

Точка. Абзац.

- Стола – пес!

Столешников смотрел на поле. Что смотреть на крикунов, чего там не видел?

Человек тридцать-сорок, майки клубные давно сорвали, голые по пояс. На поле пока не рвутся, ничем не кидают. Полиция стоит рядом, скучно зевает, косится на орущих хулсов, готовится реагировать. Те пока повода давать не хотят. Ну, вопят чего-то… и что?

Официально-то Юрий Столешников не пес, пес какой-то там Стола, мата тоже нет, порядок в общественных местах не нарушается. О, пошел один, борода до пупа, хорошо, хоть глаза не заросли. Главный, не иначе… примут его, нет? Не, не приняли.

Хорошо. С болельщиками все понятно, вернемся к футболу, Юрий Валерич… что у нас тут? Да… Ну как так-то, Раф?!

Раф, догнавший мяч, пасует, передает его… прямо тамбовцам и передает.

Витя, второй тренер, доставшийся в наследство, шмыгая боксерским носом, давно не сдерживается:

- Раф! Давай, родной, работай, работай!!! Домой к жене так будешь ползти… Твою дивизию…

Тамбовские, ровно как их соотечественники-волки, проходят через защитников как нож через масло. Чуя поживу и «кровь», не смущаются, порой наглея. Режут короткими передачами, аккуратно, чтобы не сорвать победу глупым штрафным или удалением, идут, идут дальше…

Столешников, шарахнув себя кулаком по бедру, хотел отвернуться. Не смог, дотерпел до конца.

Брагин смог, справился, отработал полностью, у штанги забрал мяч, тут же выбивая Зуеву и… Тот рванулся, обошел одного, второго, увидел подкатывающегося третьего, подпрыгнул, уходя от удара. Тамбовские вцепились в возвращенный мяч, пошли в атаку, густо, раскидывая и отсекая черноморцев, дорвались до вратарской, Масяня метнулся в подкате, мяч прыгнул от него набегающему Балкону, откуда-то выскочил тамбовец…

Столешников кашлянул, рассматривая третий, забитый в ворота его «Метеора». Ну вот, хотя бы про пса Столу не орут, просто мат и гул со стороны домашней трибуны. А тамбовские? Чего тамбовские, обнимаются, молоды парни.

Он глянул на как-бы ВИП-ложу, столкнулся глазами с Ларисой. Госпожа президент не слушала Смолина, раскрасневшегося рядом, что-то доказывающего. Хотя, почему что-то? Хватит посмотреть на едва заметно шевелящиеся губы Ларисы, чтобы понять, что она их просто кусает, вся такая ледяная снаружи и плачущая тающими сталактитами внутри, все ясно же. Ну, вроде как, даже по губенкам Смолина читать не надо, понимая о чем речь.

«В футболе с новым тренером первую игру частенько выигрывают, Лариса Владимировна, а тут… сами видите, полный цугцванг какой-то на лицо».

Именно, так и есть.

Холодная вода хорошо помогает в разных случаях. Само собой, утром она крайне полезна для сохранения молодого цвета лица и вообще в целом. Иногда вполне может помочь даже проигравшему тренеру. Только не в его случае. Дерьмо какое-то получилось, простите уж собственный французский, товарищ тренер Столешников. Чего вылупился, дурень, думаешь, как самому себе в зеркале накидать за такие слова? Так это не игроки в дерьме. А ты сам.

Столешников вышел из туалета, поискал полотенце, не увидел. Бумажных почему-то не оказалось. Прислушался…

Из раздевалки команды глухо доносилось что-то ритмичное и вроде как старое. То ли «Мы типа грибы», то ли еще какая-то странная муть. Ну да, они сегодня точно играли как под грибами. Ни одного четкого командного действия, никакого желания лечь намертво, но не пропустить противника. Красавцы, чего уж. Надо сходить, навестить своих ребятишек, пожалеть может, посочувствовать…

А они, видно, не особо ждали тренера. Сам виноват, ушел под трибуны едва дождавшись свистка, стыдно стало. Перед самим собой, не перед ними, перед ними пока не за что. И чего тут?

Про баб, про машины, снова про квартиры, что жрать не просят, а сдаются и деньги сами дарят. Отлично, так и нужно после проигрыша-то.

Раздевалка смолкала потихоньку. Один, второй, Масяня даже оглянулся, отлипнув от шкафчика, где прятался, попивая колу. Зуев отворачивался, прятал глаза, Брагин… смешно зовут парня, Марокканцем, тоже чуть стыдился. Вон как сразу вырубил собственный телефон, откуда музыка раздавалась на колонку. Умница…

Ну, кто что скажет? Столешников молчал, разглядывая каждого, кого еще в форме, кого, вот Раф клоун, с полотенцем и только в щитках на ногах, Зоркого, смотрящего в ответ таким же озлобленным подзаборным псом. Хотя, чего он? Пес тут один, Стола звать.

И никто даже ничего вслед не сказал, молчали, пока Столешников не отошел совсем далеко. Неужели кому-то все же стыдно?

Тяжело идти на люди после проигрыша. Изнутри тянет, с натугой так, ух, аж завыть хочется. Кто как себя ведет, некоторые даже мебель ломают в раздевалках, кто-то концерты перед камерами закатывает, да… Столешников обычно молчал, погружаясь в тяжелую тягучую злость. Вот прямо как сейчас… Только сегодня сложнее. Раньше за себя только в ответе был, а тут?

- Юр, как настроение?

Великая женская магия - появиться из-ниоткуда, на шпильках и ни капли не нашумев. Столешников кивнул Ларисе, вышедшей слева, не очень желая отвечать. Но надо.

- Потрясающе.

Попробовал обогнать, наплевав на приличия какие-то ненужные. Ну, хреново ему, вот прям хреново, дай ты мне побыть одному, а?

Не дала.

Догнала, начав говорить еще из-за спины, прилетело, только когда поравнялась. Хорошо, под руку участливо не взяла:

- …ничего страшного. В меня на первой же игре бутылкой пластиковой попали. Раздражало, что бабу поставили руководить. А сейчас ничего, привыкли. Первая игра - не показатель. Итоги будем по сезону подводить… Как цыплят по осени считать.

Надо же, а? Сочувствует ведь, хотя должна сейчас громы с молниями во все стороны, а его так вообще, в лепешку растереть. Интересно-о-о…

Лариса даже шарахнулась, когда Столешников развернулся на пятках. Резко, так, что лица друг напротив друга, чуть не сбив ее. Она замерла, глядя в его глаза, откуда переливались почти ощутимые злость, досада, обида, всего понемножку, помаленьку, но так горячо и больно.

Он выдохнул, не думая, попадет на нее слюна или нет, скрипнул зубами:

- Лар, почему я главный тренер?!

Отвечай, отвечай, давай. Глаза в глаза, дикие, с мечущейся внутри злобой, Столешникова в ее, неожиданно растерявшиеся. Говори, не молчи!

- Ты…

Столешников замер.

- Ты… перспективный.

Вот же ж… Перспективный он, на хрен! Вон там, полчаса назад, его команда крайне перспективно, креативно и динамично слила игру. Три мяча, безответных. А эта ему – перспективный!

Хорошо, с первого раза не вышло. Он попробует еще раз, это нормально.

- Почему я, Юрий Столешников, главный тренер команды «Метеор»? Ну давай, не сложный же вопрос…

Давай, давай, девочка, говори, как есть. Выливай все помои, что есть, тебе миндальничать не нужно. Расшевелил? Да, есть такое. Не любит госпожа президент, когда давят на нее, не привыкла, может быть, накласть.

Во-о-от, глаза в ответ блеснули ей настоящей, не заботливой доброй матушкой-гусыней, руби с плеча, не то время с местом. Давай!

- Ты… списанный. От тебя ничего не ждут. Тебе тоже деваться некуда. Такие, как ты, чудеса и творят. Понял?!

Чудо? Ты чего, в сказки веришь, что ли?! Чудо… Столешников фыркнул, хорошо, хоть даже если по лошадиному, то как хороший такой, породистый, текинец. Ну, или араб.

- А что мы называем чудом? Чудо, это если что? Если мы в премьер-лигу выйдем? Если в ФНЛ останемся?

Лариса отступила, моргнула. Шагнула назад, снова оказавшись рядом:

- Чудо будет, если тут торговый центр не построят. Городу команда не нужна.

Мать твою женщину! Ты чего, вся из себя такая благородная, что ли? Да ну на…

- Ясно… Выкрутилась, да? Хорошо. Пошел творить чудеса. Буду единорогов ловить и радугой срать!

Лариса понимающе кивнула. Пожала плечами, окончательно добивая своим спокойствием.

- Мы будем.

Чего?!!

- Ты о моей должности-то не забывай… Юра.

И пошла. Резко, не сдерживаясь, не думая о красоте походки. Какая там от бедра… Хотя, именно от бедра, случись шавке какой дорогу перебежать, так и прилетело бы. Острым носком вон тех самых «Гуччи».

Чудо, значит, делать надо? Яволь, даме генерал, прямо вот здесь и сейчас перекинется в мага и сделает его. Угу, так точно.

Стадион из его номера практически не виден. Гостиница невысока, стадион далеко, застройка типовая вокруг. Пяти да девятиэтажки, половина старые, советские. Зарево от прожекторов чуть виднеется, это да.

Столешников стоял у окна, отодвинув старую, хотя еще ощутимо аристократично-бархатную штору. Смотрел, как мог, на горящие огни своего сегодняшнего дебютного позора. Смотрел, изредка бормоча что-то невнятное в бороду с усами. Тоже мне, модник, нормальный новороссийские игроки через одного бреются, ни у одного на голове ирокеза не найдешь. Один главный тренер весь, как есть, модный лесник. Красавец, чего уж… лучше бы, наверное кто-то так сегодня и подумал, об игре так заботился, чем о своем венике на лице.

Ночью спящий Новороссийск не казался легким и почти средиземноморским. Как-то сразу пропадало очарование, скрадываемое разномастными фонарями, где-то приглушенными желтыми, там вон холодными голубыми, а на самом краешке видимого даже тепло-оранжевыми. Да и музыка, изредка доносящаяся с набережной, из кафешек у видящего пятидесятилетний сон крейсера «Михаил Кутузов» была ни фига не фламенко. Или хотя бы сиртаки. Орало там что-то из шансона, и кто, очень довольный собой, ее еще и безбожно перевирал в караоке. Быстрее бы одиннадцать, что ли, хотя бы выключат.

Сейчас резко все не нравилось. И даже вроде бы привычный номер, никак не похожий на собственный лофт в Мск, начал раздражать. Кресло это чертово, нарочито вальяжно-кожаное, кто-то сюда поставил. Дизайнеры, тоже мне…

Столешников усмехнулся, понимая, что ищет повода завестись. Погладил, как будто мебель могла обижаться, подлокотник, последнюю неделю очень даже уютно поддерживающий жильца, имевшего привычку лежать в кресле поперек. Ладно, прорвемся, сделаем все, как надо.

Валдис позвонил как стемнело, что-то там сопереживал, говорил, мол, сладится, справится и все такое. Столешников совершенно вежливо послал его куда в сторону не самых привлекательных мест и отключился.

Отец позвонил совсем недавно. Писать смс-ки он не любил, старомодно жаловал только звонки и разговор. Поговорили ни о чем, немного об отцовском здоровье. Столешников порадовался, у врача папа был совсем недавно, все хорошо, хотя бы тут переживать не нужно. И так было ясно, отец звонил поддержать, как сможет, не напрямую говоря с непутевым сыном, чтобы тот лишний раз себя не накрутил. Только не обманешь же, как не старайся. Столешников даже немного расстроился, поняв, что старик огорчен, думает о неудаче сына. Ох, папа-папа, хорошо, хоть ты понимаешь…

Так… что тут у нас мотивационного есть посмотреть на сон, чтобы зарядиться на завтра? Мм-м, Юра, какой ты правильный, у тебя в планшете такая приличная подборка. Смотри и слюной от зависти экран не заляпай. Тренировки и тренеры, команды мечты…

Гвардиола, Моуриньо, Конте, Лёв, Зидан, Венгер… наши, Слуцкий, Бердыев, Черчесов. Угу, ты еще, Юра, тренировку матрасников посмотри, что ли. Где ты, а где они, «Реал», например, или там «Барса»? «Барса»… у них с детства воспитывают, а мы… «Барса»…

Хорошо, выбирал планшет анти-ударный, а то не напасешься. Стук… о, опять в кресле заснул…

За окном, моргнув вдалеке прожекторами, заснул стадион. И он тоже… не Маракана.

- Гладилин, ты куда жрешь-то столько, как не в себя?!

Звяк… гирька весов ползет по шкале неотвратимо. Звяк…Федор Андреич Гришко, следящий за футболерами родного «Метеора», даже поправил очки. И, вернув их на место, фирменно-негодующе уставился на Гладилина. Ну да, запасной, и что? И что, молча говорили уставшие глаза спорт-врача.

- Андреич, ты сделай, а я потом как обычно…

Гладилин строит рожу, пальцами рисуя в воздухе замысловатый и очень понятный любому русскому человеку жест. Ты сделай, как надо, будь человеком, а магарыч с меня. Ты ж знаешь, Андреич.

Андреич то знал, да-а-а. А-я-я-я-й, конечно, но…

Ручка заскрипела по журналу взвешивания, Гладилин довольно расплылся, сияя как хромированные колпаки его собственной раритетной «двадцать первой» на солнце. Спасибо, дорогой Фед…

Улыбка пропала также быстро, как в открывшейся двери нарисовался бодрый Столешников. Витя, недовольно сопя плоским носом, сурово смотрел из-за плеча тренера.

- Хорошо дела? – Столешников кивнул заметно зависшему Гришко. – Так, Гладилин, ну-ка, назад, быстро-быстро.

- Да я уже это… переобулся.

Столешников глазами показал на весы. Запасной, краснея, забрался обратно. Встал, заметно нервничая.

- Так… семьдесят четыре? Хорошо. А сколько игровой вес? Журнал можно?

Федор Андреич, вздохнув, протянул необходимое.

- Семьдесят один килограмм необходимый игровой вес. А это что? Это четверка тут так написана, верно? А, да… врачебный неразборчивый подчерк, точно. Гладилин?

- Я это… арбуз вчера ел. Ну, правда.

- Ты его с кожурой ел, что ли?

- Нет…

Столешников журнал возвращать не торопился, смотрел записи, остановив намылившегося свинтить запасного.

- Витя!

Второй тренер превратился во внимание.

- Давай сюда остальных, посмотрим, где тут еще подчерк врачебный… Гладилин?

- А?

- Я думал, ты электричка. А ты вагон-ресторан, за ногу тебя… Стоп.

- Чего?!

Столешников наклонился к запасному, втянул воздух.

- Ты бухал вчера?

Гладилин замялся, смотрел в сторону, как десятиклассник перед завучем, накидавшись в «каморке, что за актовым залом». Столешников на глазах наливался чем-то нехорошим:

- Говорю, ты вчера пил?

- Да днюха вчера была …

Дверь скрипнула от напора загоняемых внутрь. Витя, выглядывая из-за плеча крайнего Зуева, удивленно смотрел на оправдывающегося Гладилина. Столешников изумленно покрутил головой, поражаясь непониманию своего запасного.

- И кто еще отмечал?

- Да никто. Сами с женой посидели вдвоем… Не перед игрой же, правильно?

Пришлось оглянуться, всматриваясь в полукруг игроков. Кто изучал носки обуви, кто рисунок панелей на стенах, кто все же смотрел на тренера. Масяня смотрел недобро, но это как раз привычно. Столешников повторил медленно, чтобы дошло:

- Кто… Еще?!

И кто у нас тут смелый?! Бинго! Это же сам капитан команды Игорек Масиков!

- Юрий Валерич, ну вас так-то тоже в ресторане палили было дело, правильно? С кем не бывает?

Столешников кивнул, соглашаясь. И улыбнулся, как удав Каа, увидев собравшихся бандерлогов. Точь-в-точь также, как потом божился бледный и кряхтящий Раф.

- Быстрее, девочки! Быстрее, а то ваши целлюлитные фабрики не дают играть! А я все думаю, что это у меня команда так медленно движется?! Бежим, девочки, бежим!

Фух-фух, фух-фух… На лице Рафа, замотанного в пищевую пленку от шеи и до самого... в общем, до самого, один единственный вопрос: как бабы могут это терпеть, чтобы похудеть? Как?!!

Команда сопела на поле, мотая круг за кругом, все сплошь в целлофане. Столешников спокойно - туда-сюда по бровке, глотая воду и иногда подстегивая. Обидно? Обидно… Только сами виноваты, парни.

- Юрий Валерич! – Серега Петровский, крепкий и высокий нападающий, бегущий где-то в середке, не выдержал.

Столешников, решив пробежаться, оказался рядом. Бежал, дыша ровно и свободно. Петровский, приноровившись к нему, решил продолжить:

- На фига?!

- А тебе нравится с гантелями бегать?!

Бедный Петровский, пыхтящий стареньким паровозом, еле выдохнул:

- Где гантели-то?!

Н-на! Удар прилетел сбоку, звонко хлестанул по его животу.

- Вот здесь! Продолжаем бежать!

Он остановился, провожая взглядом топчущееся стадо замученных игроков.

- На фига мне жиробасы? По полю летать должны! Пока форму не вернете, об основе забудьте!

Масяня, почти плетущийся в конце, не выдержал, со слюной отхаркнул в его сторону:

- А играть с кем будете? С Зуевым?

Ну, молодец, Масяня, не подвел.

- Товарищи! Масиков попросил ещё два круга! Уважим нашего коллегу!

Мат, плевки, сопение дальше по кругу, кто-то ощутимо постанывал. Масяня снова не выдержал через полкруга:

- А вы не в курсе, еще на тренировках в квадрат иногда ставят. Попрыгать там, на координацию, не слышали, босс? Мяч попинать…

Прилетело ему сзади, от быстро нагнавшего Варенникова, прямо пыром да в… в общем, даже не «в», а вообще «по». И, вслед, почти шепотом, сбитым от натуги:

- Пасть завали, Масянь… До вечера бегать будем!

Позади Столешникова кашлянули. Он обернулся, удивившись.

По бровке, с интересом рассматривая бегающую команду, медленно катился лысоватый колобок с усами, весь такой в поношенном спортивном. Кивнул на поле, обращаясь к Столшникову:

- Красиво, бл…

Футболисты не остановились, но от чего-то заметно сбавили. Столешников, не понимая, уставился на «колобка»:

- Уважаемый… Вы куда-то конкретно шли? Идите дальше.

Только тот вдруг совсем остановился. Присвистнул, разглядев пробегающего мимо Рафа:

- Это целлофан?

Столешников, закипая, хотел ответить. Не успел.

- Ты откуда это взял вообще? Бабских журналов начитался что ли?

Обалдеть… Столешников шагнул к нему:

- Вы кто?

«Колобок» сморкнулся в чистый носовой платок, выудив тот из кармана:

- Бергер. Детский тренер. Из отпуска вышел только что… - подошел ближе, тихо, так чтобы слышали только они вдвоем, продолжил. - Кожа дышать должна, Юра. Это ж какая нагрузка на сердце. Это же смертельный номер. Ты б еще на них противогазы натянул, чтоб с гарантией мотор тормознуть. Столица, бл…

И пошел себе дальше, недоверчиво мотая головой и даже пару раз обернувшись. Столешников, глядя вслед, поднял свисток. Бабские или нет, но… Он еще подумал, глядя то на поле, то на спину Бергера. Но свистнул.

- Отдыхаем!

Масяня, все же удержавшись, рухнул не первым.

#Столешников_Pro_Live:

Когда ты в чужом городе, частенько не спится. Хоть умотайся за день, а сон бежит и ничего не поделать. Развлечений ночью достаточно, если хочешь развлечься. А вот если голова забита под завязку мыслями, частенько остается только мерять шагами, взад-вперед, взад-вперед, квадратные метры. Или просто стоять и смотреть за окно, порой даже не думая. Просто смотря.

Жалюзи и занавески на окнах часто делают жизнь лучше. Никому и ничего не видно.

Яркие, тусклые, цветные и безликие. Окна домов как экраны кинотеатров.

Чёрный-чёрный ночной город спит неровно, дышит чистым детским сном, сотнями тысяч сигарет и редкими сандаловыми палочками. Янтарь и бирюза окон мигают, переливаются, дрожат обыденностью напополам с не родившимся чудом. Редкие и жутко вульгарные окна, переливающиеся рубиновыми бликами, пульсируют жизнью, колотящейся двумя, хотя порой и больше, сердцами за ними.

Прячущиеся разговоры, крики, ругань, ласка, стоны и бормотание телевизоров бьются о стекла и остаются за ними. Неосязаемые запахи изредка выползают наружу, растекаются горьким сизым дымом, подходящим кофе, рокочущей стиралкой, золотистой и почти готовой рыбой, вылитой в раковину водкой, женскими слезами, засорившейся канализацией, бедностью, показным достатком и счастливыми разрывами оргазмов.

Люди разные, как занавески на кухнях.

Сине-бархатные - ежеутренне перед зеркалом с тушью, кисточками, помадой

Растянуто-синие - с обязательной бутылочкой пивка, Винстоном, шлепком по сочной заднице.

Остро-алые - туда-сюда перед зеркалом в рост, алое и черное, черное и бежевое, белое на смуглом, тонком, а где нужно – не очень, не смущающиеся и любящие себя.

Скрипуче-коричневые - каждый вечер подтянуть снова провисшую дверку, пнуть кошку, сесть в кресло, включить новости, включить ток-шоу, переключить ток-шоу.

Блестяще-белые - сверкающие плиткой над столом с вяло парящей отварной грудкой, идеально-одинокие. Да, частенько прилагается кошка.

Застирано-серые – тут все хуже, тут по расписанию, привычно, каждодневно, с одним-двумя отпусками, поездкой на море, обязательной нормальной работой и вообще.

Под утро окна засыпают, устав бликовать и прятать не прячущихся своих людей. Черные прямоугольники смотрят из светлых и темных домов. Два тихих часа, с трех до пяти, окна могут просто спать.

Жалюзи и занавески решают много, прячут больше. Но это просто жалюзи.

Глава шестая: чем дальше в лес, тем толще…

Воспитать силу воли - труд титанический Интеллектуальный и тяжелый физический Стать человеком и звучать гордо Быть в любой песне самым сильным аккордом

«Ты готов», «План Ломоносова» (с)

Он заметил ее у въезда на стадион. Похоже, врач-реабилитолог ждала именно его и подняла руку, помахав. Так… после того случая с сестрой… Дарьей, как ни странно, не встречались. Что тогда за повод?!

Столешников остановился, подхватил с пассажирского сумку и взялся за свою дверь. И даже вздрогнул: Варя стояла уже рядом, смотря с явным неудовольствием. Интересно, почему? На всякий случай оглянулся, отыскивая рядом ее сестру, мало ли, чего…

Говорить она начала даже раньше, чем включил «сигналку», напористо и горячо:

- Вот скажите, что я должна с этим делать?!

Отличный поворот и хорошее начало дня. Столешников еще не успел оказаться на базе, а уже в чем-то виноват. Не, такое порой случалось, но редко.

- Здравствуйте, для начала.

Думал, поздоровается в ответ? На-ка, Юра, шиш с маслом. И какой-то листок, в придачу, прям под нос… А если точнее, то в глаза.

- И что это?

Варвара негодующе хмыкнула, всем видом показывая собственное возмущение от его, Столешникова, персоны. Дела-а-а, однако. Да что ж там такое?!

- Описание характера травмы… - Покосилась на него, следя за вниманием к вопросу.

Ну, травма, чего тут странного? Это футбол, тут без них никак. Сколько раз его ломали-рвали-ушибали? Первая гематома с отеком на пол-икроножной… в тринадцать. До сих пор перед глазами так и стоит… брр-р.

Столешников кивнул, приглашая читать дальше. Варя и зачла, с душой и немалым драматическим талантом, скрытым в скромном враче.

- «При беге на дорожке споткнулся об размотавшийся целофан, в результате чего ударил копчик»… - Варвара сделала, натурально, паузу, явно для пущего эффекта, и… - Мне это Ларе показать, когда она спросит, почему Варенников на тренировку не вышел?

«Вот ябеда, - подумал Столешников, - прямо беда». И протянул руку, взяв листок:

- Дурак, целлофан с двумя «л» пишется.

- Вам смешно?

- Кому, мне? – удивился Столешников. – Нет. Грустно мне, Варвара… простите, не знаю, как ваше отчество. Грустно, что взрослый мужик не знает правил русского языка. А травма…

- Травма легкая, Юрий, ушиб. Как на собаке заживет. Дело не в этом!

Столешников, вздохнув, собрался слушать дальше. Деваться-то явно некуда. И изобразил всем лицом повышенный интерес. Зря… только раззадорил.

- Вы понимаете, что врачи у команды не зря есть? Вы врач?

Всем своим видом, разведя руки и кося подбородком на эмблему клубной олимпийки, Столешников старательно доказывал обратное.

- Так тем более, если не врач! – Варвара разошлась не на шутку, совершенно контрастируя с воспоминаниями о первой встрече на трибуне. - Раз уж существует проблема лишнего веса, может, для начала, с меню разберетесь? Кормят, как на ферме!

Вот здрасьте, приплыли… С этого нельзя было начать? И не так бурно напополам с агрессивно?

- Я вам очень благодарен, честное слово, - Столешников кивнул, - но… чего вы на меня наезжаете всё время?!

Варвара явно оторопела, глядя на него оскорбленно и чуть гневно:

- Да кто на вас наезжает? Я просто выполняю свою работу.

Ну да, ну да, именно так.

- Слушайте, Варвара, я немного тороплюсь… - Столешников посмотрел на часы, на нее, вздохнул. - Да вы невзлюбили меня с первого взгляда. Нет, ну правда.

Так, уже опоздал, черт. Врач стояла молча, лишь смотрела все более расстроенно. Хорошо, хорошо, Варвара, не бегать же от нее… Столешников кивнул на несколько старых, хотя и недавно выкрашенных, деревянных лавок по аллейке вдоль стадиона:

- Может, сядем... – надо бы улыбнуться, хотя какие тут улыбки. - Поговорим, разрядим обстановку?

Варвара усмехнулась. А потом вздохнула.

- С удовольствием. Я вам заодно почитаю список травм за неделю. Такое ощущение, будто парни с фронта приходят, а не с тренировки… Убитые, подавленные…

Ну, вот, лыко-мочало, поехали сначала…

- Они к вам жаловаться ходят?!

- Не жаловаться, Юра… - посмотрела как-то странно, как на инопланетянина. – С болью они ко мне ходят.

И ушла. Вот просто так, не договорив, взяла, развернулась и пошла себе. Черт… как-то некрасиво вышло. Прямо он, Юра Столешников, не человек, а чудовище. Ладно… посмотрим.

Разве что смотреть начнем со столовой. Не зря же целая женщина-врач берет и рекомендует. Как-то ему Варва… Варе верилось, именно как-то так.

Повару Столешникова не представляли. Столешникова повару – тоже. Знал он о нем лишь несколько вещей:

Все зовут его Николаичем.

Работу свою любит и знает, никто ни разу не отравился.

Человек Николаич добрый, вон, все руки в мелких царапинах от недавнородившихся котят, у злого такого не случится. Тому все просто: за шкирку, и в ведро. А Николаич, видно, любил повозиться с пушистой малышней.

А вот меню футболистов… Ох ты ж елки-палки!

- Это откуда здесь взялось? Колбасу - на хрен с пляжа!!!

Николаич, оглядев в который раз интерьер кабинета Столешникова, заметно взгрустнул.

- Совсем?

И посмотрел, с какой-то затаенной надеждой. Эх, чудак-человек, все ты понимаешь, и в диетах разбираешься наверняка, просто хочешь «пацанам» вроде как приятно сделать. Ну да, все верно. Кто колбасу то не любит, особенно если «докторская», да с местного завода, да свежая, да… Да вот только от нее потом бегают «пацаны», а на боках у них так и приплясывает сотенка-другая лишних грамм. Вот и все, а так – никаких претензий к качеству и вкусу. Ладно, дело поправимое.

- Совсем… Окончательно и навсегда. На тренировках больше белка. Перед матчем чуть снижаем и добавляем углеводов. Пасту из твердых сортов. Или рыбу. Раствор углеводов – обязательно. Но в меру. Завтракаем: орехи, яичница, соки. Свежевыжатые. Просто салат где? Огурцы-помидоры, юг же!

Николаич почесал подбородок, им же старательно показал куда-то на скромных размеров лист основного меню:

- Вот… Летний…

О, точно, миль пардон, не заметил. Идем ниже по списку:

- Дальше поехали. Почему у нас перед игрой меню не меняется? За сутки до игры никакой тяжелой пищи. Никакого мяса. Про свинину вообще забудьте. Это понятно?

От такого пассажа Николаич, не возмущаясь внешне, что-то вдруг прямо совсем расквасился. Оставалось только подбодрить человека, а то мало ли, вдруг у него «коронное» не что-то там типа отбивной, а вовсе даже чешское вепрево колено, и он им гордиться?

Надо, Юра, надо уметь общаться с людьми, давать мотивацию… И повод же есть, сам вот только пробовал. Целых три раза подряд, кстати.

- Запеканка, кстати, шедевральная, спасибо, очень вкусная, правда. Вот её побольше. Сделаешь? И углеводы-углеводы… Бананы в обязательном порядке. Песочное печенье можно, сухие пирожные, маффины, но никакого заварного крема

Тук-тук-тук…

Вот кто там еще?

Закончив с вежливостью, внутрь плавно ввинтился целый директор клуба, сам Семен Смолин.

И, в своей манере, взял и отложил чужие дела куда подальше:

- Валерич, поговорим?! О, привет, Николаич, как сам?

Николаич облегченно вздохнул, глядя, как рука Столешникова приглашает Смолина присесть. Встал и двинулся на выход.

Столешников усмехнулся, и, глядя на озабоченную запросами спину, добавил:

- С тобой еще не закончили. Зайди потом!

Спина вздохнула и, неожиданно, забурчала:

- Всё равно, пока нового поставщика не найдем, свинина останется… Что-то серьезное тоже в меню надо. Пять часов парни же без пищи… Потом еще игра…

Чего?

- А ну стой… - Столешников даже встал. - Какие пять часов? Извини, Семен.

Николаич обернулся, удивленно шевельнул бровями. Столешников повторил:

- Какие пять часов?

- Ну… - повар наконец-то снял шапочку, помял в руках. - Чтоб не наедаться перед игрой.

Ох, беда-а-а…

- Как они бегать будут голодными? – Столешников развел руками, глянул на него с интересом. - Последний прием пищи за три с половиной часа до игры, хорошо?

Николаич кивнул и ушел. Явно с желанием добраться до ближайшей аптеки и купить новому главному тренеру интересную приправу в щи. Ну, или там в сборную солянку. Да так, чтобы потом тот из туалета полдня командой руководил. Осторожнее будьте с поварами, Юрий Валерьевич, осторожнее.

Столешников повернулся к Смолину. Давай, директор, выкладывай что за душой-то?

- Слушай, ко мне ребята подходили… В общем, ситуация не очень правильная рисуется.

И к этому подходили. Прямо не административный и медперсонал, а какой-то кружок «Юный психолог».

- Какие ребята?

- Ну, ребята… игроки… не важно... Жалуются они. Не хорошо это как-то. Вроде, только начали…

Вот, заходил кругом да около. Столешников нарисовал на расписании тренировок черточку. Первую черточку, ведущую, например, к ножу-кукри. Утренний дзен, начавшийся в хороших мыслей, улетучивался. Если к обеду к кукри присоединится, скажем, горская шашка и скифский акинак, вечером надо будет уйти пораньше. А то так недалеко и поссориться с кем-то.

Вообще, по специальности, ему положено чиркать мячики, ворота и схемы атаки с защитой. Это верно. Только Столешникову нравилось именно вот так. Ладно, разговор, вот что важно.

- На что они жалуются?

Смолин как-то неуловимо-бюрократично поерзал по стулу.

- Да, ничего страшного, но знаешь, как это бывает, тут, там по чуть-чуть, а потом…

Завертелся-заелозил, склизко, как глист в…

- Что ты юлишь, говори, как есть.

Смолин прищурил глаза, блеснул ими, как собираясь в атаку идти. Да давай, валяй, Семен, чего менжуешься?

- Ну, говорят, оскорбляешь их… Жестишь на тренировках. Выходной отменил… Премии за ничьи не платишь… Одно, другое… Просто… Скандала не хочется, понимаешь?

Ах ты, батюшки, скандала ему не хочется… Или что другое дергаться заставляет? Ну, лови, директор-бухгалтер, подковырку, раз на то пошло… Премии, вот ведь.

- А ты тоже за премии переживаешь?

Семен кашлянул, покрутил пальцами сцепленных ладоней. Еще раз кашлянул.

- Не, не, за премии тебе спасибо…

И, раз так, вдруг незаметно придвинулся ближе. И, задушевно, прямо как старому испытанному другу, огонь и воду вместе, само собой, прям как знакомый Столешникову актер Бурунов:

- Валерич, слушай… ты тренер молодой, эмоции там у тебя, все понимаю… Но… Ты ж задачу-то понимаешь?

Ага… вот оно и полезло наружу. И вовсе даже не здравый смысл вперемежку с общечеловеческими ценностями. А скрытое, до поры-до времени, что настало, дерьмо.

- Какую задачу?

Верно, Юра, чуток поблефуем, хотя покер и не любим. Полезно порой.

- А тебе твой агент не объяснил.

Вон оно чего, оказывается. А собака-то тут порылась не одна. Рыли, видно, вдвоем, этот вот, почти породистый околокавказский двортерьер да весь из себя благородный почти прибалтийский шаромыжно-шарпей.

Хорошо. Продолжаем блефовать, да смотрим внимательно и с пониманием. Ну, вот и задергался директор Семен, заволновался, порозовел. Экий он легкий на это дело, чуть что не так, так и краснеет, прямо как красна девица.

Смолин сглотнул, дернув наверняка сухим горлом, оглянулся, хотя никого в кабинете больше не замечалось.

- Есть у нас, в общем… Определенный контингент игроков, которых трогать не надо. Ну играют и играют… Потихоньку форму набирают. А через годик скидываем… Понимаешь?

Чего тут непонятного? Юрий Валерьевич Столешников в футболе скоро как двадцать два года, все он понимает.

- Инкубаторские, что ли? Это которые на продажу идут?

У-у-у, какая гамма чувств отразилась на лице Семена. Прямо не не-до-директор или пере-бухгалтер, а ведущий артист, играющий то ли Гамлета, то ли кого такого же…

- Ну зачем так… Хорошие ребята. Там списочек небольшой. В этом сезоне только четверо. Не, я в тренерскую работу не лезу! И правильно ты их… Зажрались… Но… Может, как-то… Не так резко… А?!

Подыграем что ли, Юр? А подыграем, почему нет? Добавим интереса…

- А как надо?

И…

- Ну… Дипломатичней, что ли… С тем так… С этим – этак…

Ох-ох, дела-а-а…

- Ага… А с кем как?

Проколется?!

- Ну, тут ты сам! Это я не знаю.

Жаль, что типа не знаешь. Но то ладно, это мы как-нибудь сами узнаем, кто, да с кем.

Столешников кивнул.

- Ну хорошо. Буду подход искать.

Ой, как сразу заулыбался. Ладно, посмотрим, как потом заулыбаешься.

- Вот мне интересно, - Раф прошел мимо Зуева, увлеченно набивающего мяч, - Что сегодня его благородная звездность изволят выкинуть? Чем таким необычным и инновационным для тренировок баловать нас решат?

Никто не ответил. Масяня, сплюнув, вернулся к было законченному: гонял Марокканца по воротам, засаживая то с левой, то справой.

Балкон, напыхтевшийся вчера в целлофане и завидующий выбывшему Варенникову, заворчал:

- Не буди лихо, пока тихо, Раф… И… Твою-то м-а-а-а-ть…

Столешников, бодрый и свежий, довольно шагал к команде. А за ним…

А за ним на стадион, фырча и пованивая соляркой, закатился клубный автобус.

- Накаркал, Раф… - Масяня вздохнул. – Вот что ты за человек, кто тебя за язык тянул?!

Столешников, подходя, хлопнул в ладоши, громко, даже пара ворон, дремавших под кровлей, улепетнула с испуганным карканьем.

- Скучаем, мужчины?

Скучающие мужчины смотрели на скалящегося Столешникова с заметной опаской. А вот ему, судя по всему, такие ощущения явно импонировали.

Тренер кивнул Вите, мотнул головой на автобус:

- Вить, начинай загружать наших героев. Давайте, пацаны, грузимся, грузимся, в очереди не стоим, все оплачено.

Раф, заходя последним, посмотрел на поле с не по-человечески жуткой тоской…

Глава седьмая: вам не повезло, я не такой как все…

В саду самосознания народного Цветы больше не распускаются Там вырваны корни, основы духовные Там сорняки пошлости распространяются

«Газета», «План Ломоносова» (с)

Что главное в приморском городе? Правильно, порт. Нет такого порта, и город-то не особо приморский.

Есть ли в порте Новоросса что-то незнакомое игрокам «Метеора», за исключением старых и работающих кранов, пары гниющих сейнеров, густо загаженных чайками и рабочей зоны? Нет, даже не выросшие в городе и то здесь были, и не раз, как-то так случилось. В отличие от Столешникова, оказавшегося в порту во второй раз.

Бухта, кстати, красивая. Столешников сам частенько оказывался неподалеку, просто полюбоваться ею. Зеленью невысоких горушек с обеих сторон, лазурно-прозрачной водой, мягко светящейся солнцем, скачущим по гладким камням-голышам дна, длинной красивой набережной, утопающей в кустах и деревьях. Красиво, что сказать, но даже ему все вокруг казалось знакомым и легко узнаваемым.

Но интересное нашлось всем, такая вот фигня.

- Выгружаемся, мальчики, - Столешников, обогнав автобус на машине, ходил по пирсу, попинывая все, что под ногу попадется, – Не стесняемся, вперед-вперед.

Игроки кучковались, оглядываясь и не понимая: зачем? На кой ляд они здесь?!

Столешников, собранный, злой как черт, тронь – обожжешься, остановился рядом. Кивнул на огромные резиновые бобины портовых кранцев, лежащих поодаль.

- Значит так… раз не нравится играть в мяч, я вам другую игру нашел… Все видят?

И, для наглядности, пнул одного великана тяжелого машиностроения, ногой. Возможно, что и легкого, вот только в глазах Рафа с Петровским, в последний момент оказавшегося на стадионе, читалось одно и тоже, простое и русское…

Хрен редьки не слаще.

Столешников, дождавшись, пока все рассмотрят и осознают, фыркнул котом, сплюнул…

- Тренировочное задание на сегодня: берем вон ту, ту и… наверное эту мондулу… и катим её вот до тех контейнеров, затем обратно. И так повторяем, пока не скажу хватит.

- И… что мы таким способом тренируем? – Масяня смотрел волком.

- Дух и выносливость. А также приобретаем необходимые навыки для жизни после того, как вас вышибут из клуба.

Игроки зашумели, перебрасываясь между собой всем подряд, от простого мата до сложносоставных конструкций. Столешников даже выудил минимум две новых, подивившись всей глубине с образностью великого и могучего.

Петровский, все еще не веря ушам с глазами, кивнул на кранец:

- Вы серьезно?

Вот что за люди такие… Нет, он сюда сам приперся и их приволок только чтобы матюги послушать и попугать, что ли? Хорошо, попробуем еще раз, мягко, чтобы не травмировать тонкую душевную организацию таких трепетных созданий, как профессиональные игроки в футбол с мячом.

- Более чем. Договоренность с администрацией порта имеется, они настроены патриотично, против тренировки родной команды не возражают… Чего ждем, мужчины? Вперед, вперед!

Стоят, гудят, как пчелиный рой. Хотя на пчел не особо похожи, пчелы трудяги, пчелы не такие красотки, как осы с их аэродинамикой и талиями, но пчелки-то все как-то… милее, стройнее и симпатичнее. О, точно! Трутни, вялые такие, еле шевелящиеся и всегда недовольные. Даже жужжат как-то фальшиво, не по пчелиному.

Смотрите-ка, кто это у нас тут немного пристыдился и осознал? Зуев, во дела… Никак решил катить?

- Куда ты поперся, овца?

Стабильность – признак мастерства. Игорь Масиков, шипя придавленным ужом, заставил неуверенного и молодого Зуева остановиться. Авторитет, как никак. На поле бы вот так себя вел.

Столешников, молча, без эмоционально, чуть ли не отрешенно, ждал, когда прорвет всех и каждого. И кто, наконец, вспомнит о главном. И вовсе не о самой игре, хрена. Ну?!

- Я лично не потащу!

О! Прямо Матросов перед амбразурой. Только случай не тот, да и ты, дружок, ни хрена не герой войны. Ты просто Петровский со своими жалобами директору Смолину. Ну, заканчивай спич!

- Штрафуйте, проблем нет!

Молодец, Петровский, не подвел. Жахнул как Джерард по воротам в две тысячи десятом. Только Джерарду не засчитали гол из-за судейской ошибки и отсутствия видео-повторов, а у тебя случай другой. Точно тебе говорю.

Штрафовать? Это ты, родной, чересчур умным себя считаешь, как полстраны, что-то там слышавшей о КЗОТе, совершенно не зная о его отсутствии. И о наличии на территории нашей с тобой страны вовсе даже Трудового кодекса. И индивидуальных трудовых договоров. Хорошо… вопрос услышан, ответ за знатоками.

В любом споре вести себя можно по-разному. Наезжать, запугивая оппонента страшными рожами и сопя дрожащими ноздрями. Выводить из себя едкой иронией, пробирающей почище прямых оскорблений. Истерить, чуть не разрывая рубаху и работая на публику вокруг. Способы разные есть, каждому свое. Только вот, когда напротив тебя толпа озлобленных и, если по чесноку, в шишки затурканных им самим футболистов, вести себя стоит иначе. Спокойнее. Ровнее. И аргументированно.

Шепот страха – громче крика радости. Не орем. Помним: точные формулировки – оружие.

Столешников дождался, пока все не успокоятся и, разу по третьему, не обгалдятся не хуже чаек, давно удравших от орущих людей. Заткнулись? Вот теперь слушайте, упыри охамевшие:

- Нет, друг дорогой. Тут штрафом не отделаешься. Тут уже саботаж решения тренера. Вы договор подписывали? Пункт три-один-три: работник обязан участвовать в учебно-тренировочных и иных мероприятиях по указанию лица назначенного работодателем главным тренером... Ключевые слова, товарищ игрок, тут, цитируя, «иных мероприятиях» и «обязан».

Вняли? Вняли… ни словечка, ни посылания полушепотом в пешее эротическое… Молодцы, продолжаем:

- В случае несоблюдения указанных требований, контракт подлежит расторжению с последующей выплатой компенсации клубу в размере трех средних окладов работника… Все вспомнили пункт?! Тут я решаю - как вам тренироваться. Не нравится… Вылетите из клуба по уши в долгах и с волчьим билетом.

Дошло. Столешников стоял один, забыв про Витю. Он и двадцать человек напротив. Волк-одиночка, мать его, против стаи. Совсем как испанский маяк против американской АУГ во главе с «Джорджем Вашингтоном». Испанский маяк, я Джордж Вашингтон, сверните с моего курса… Интересно, красиво, чуть страшно и, по мнению экипажа и адмирала на «Вашингтоне», предсказуемо.

За одним исключением. Маяк-то на земле. Вот как у испанцев под фундаментом сто метров камня, так у Столешникова… Не фига не пункты договоров, как-бы кто себе чего не думал. У него есть только он, и желание добиться чего-то вот с ними. А раз так, то надо их ломать. Надо.

Масяня, плечом свернув с дороги Додина, шагнул к нему первым…

- Почему сразу не сказал?! – Лариса ударила по рулю. – Семен?!

Смолин не ответил, смотря перед собой, ошалев от ее торможения.

Машина летела с самого пустого стадиона и до порта. Наплевав на гудки, сигналы светофора и даже совершенно оторопевших гайцов, пивших кофе на обочине и откровенно ленившихся. Пыль столбом, когда пару раз пришлось уходить на обочину, объезжая сельский школьный автобус и его длинных серебристых родственников, битком набитых туристами, едущих куда-то по побережью. Может в Сукко, может, в Кабардинку.

Вот что меньше всего волновало Лару, так это конечные пункты всех этих, без сомнения, таких милых и таких нужных краю людей, приехавших позагорать пару недель за год. А вот крайняя точка Столешникова и команды, алой тревожной кнопкой орущая в ее голове в районе порта…

Лариса ругалась редко. Вот как сейчас, притопив педаль и стараясь успеть.

И…

Смолин шел рядом, стараясь не обгонять. Остановились одновременно, увидев творящееся на пирсе. Семен охнул, как бы даже не веря, и, видно для уверенности, настойчиво ткнул пальцем.

- Ларис, ну надо что-то делать… Он там совсем… Нельзя так с людьми!

Судя по Масикову, крутящему пальцем у виска, завидев их, также думал и капитан. Остальные…

Остальные, кто нормальный, кто багровый, катили кранцы. Один туда, один сюда. Тяжеленные резиновые бобины ухали, переворачиваясь с королевским достоинством. Солнце жарило хуже некуда. А команда работала.

Столешников, прохаживающийся с секундомером и следя за какими-то сумасшедшими и лично придуманными нормативами, выглядел отчасти довольным. Отчасти. Ларису с Семеном увидел, проследив цель пантомимы своего капитана, помахал, прошел чуть ближе, стараясь перекричать шумное усталое уханье и тяжелый, почти самолетный, гул катящихся страшилищ.

- Что-то сказать хотели, Лариса Владимировна?

А она?

Поправила расстегнувшийся в спешке пиджак, достала совсем забытые очки и кивнула в ответ:

- Продолжайте.

Команда вздохнула единым организмом, оценив жест президента. Столешников похлопал ближайшего по плечу, мол, работай-работай, дружок! Семен, недоверчиво смотря в спину уже совершенно не торопящейся Ларисы, возвращающейся к машине, лишь развел руками в ответ на вытянувшееся лицо Масяни:

- В смысле, продолжайте? Как продолжайте? А люди?!

Столешников улыбнулся только когда тот утопал, догоняя госпожу президента. Понимающе посмотрел на хмурого Масикова, подмигнул, и:

- Работайте, негры, солнце еще высоко, а госпожа недовольна. Вечером получите миску прогорклого риса и чашку тухлой болотной воды! Работайте!

Чайки, успокоившиеся, вернулись. Хорошо, хоть на головы не гадили, мстили за нарушенный моцион, активно бомбардируя пирс, полируемый бутсами и кроссовками.

Из автобуса, наконец-то прикатившего на стадион, вываливались как могли. Кто-то сразу потопал в раздевалку, кто-то сел тут же, на беговой, тяжело дышал, добитый накатившей волной усталости, кто-то просто стоял, глядя куда-то вперед и в никуда. Распаренная измочаленная кучка мужиков, вот-вот только ходивших прямо козырными тузами.

Столешников, отойдя в сторону, на них не смотрел. Внутри довольно ворочалось «я», накормленное до отвала, это хорошо. Откуда только злость заново вертится, взявшись откуда не возьмись, и так и ищет выхода, а? Знаешь, Юра, откуда, не ври себе.

Это же ты не их наказывал, хотя и это тоже. Это ты, Юрочка, сам себя бичевал, качая людей почем зря. Свинья ты, Столешников, и знаешь про это.

Вратарь, встав у бровки, смотрел на детскую тренировку. Пацаны с мячом не носились, тянулись, кто-то кувыркался, кто-то отрабатывал приставной, парочка, явно следуя установкам, старательно работала с бегом спиной. Мячи лежали отдельно, поблескивая не особо новыми, но совершенно чистыми боками. Сегодня к ним не прикасались.

Марокканец, улыбаясь, все пялился на мальчишек. Чего это за ерунда?!

- Чего встал? В детскую лигу уже не возьмут.

Вратарь, обернувшись к нему, зло мазнул темными глазами. Кивнул на одного, тщательно работавшего над растяжкой:

- Пацан у меня там… Яр!

Тот оторвался, махнул отцу. Тот показал на часы, ткнул на подтрибунное.

- После тренировки там жду.

Ярослав, сосредоточенный, махнул головой, не глядя. Работал пацан, работал над собой, пыхтя от натуги и явно хотел стать Роналду. Ну, или Месси. Вряд ли думал про отца…

А это, Юра, тоже твой косяк, что мальчишка без перчаток на тренировке. Гордился бы отцовскими «сейвами», сам захотел бы в рамку встать. Данные есть. Черт, некрасиво как вышло с Марроканцем. Хоть извиняйся…

Только поздно, ушел вратарь.

Ладно… Тоже пора уходить.

За спиной вдруг загалдели, не очень громко, но заметно. Интересно, а если там вдруг о нем говорят пацаны, стоит уходить? Нет уж, точно не стоит.

Столешников развернулся, улыбнувшись знаменитой своей улыбкой. Неброской, не американской во все зубы, а той самой… В общем, все как надо. Пацанва, подтянувшись к мячам, стояла кучкой, смотря на него. Хоть эти, добрые легкие души, за пазухой камня не держат, стоят, смотрят, глаза по полтиннику. А то, сам Столешников, кумир и все такое.

Мяч? А вот, прямо совсем рядом, само оно.

Носком на себя, подкинуть, подбить, легким касанием Ярославу, может, хоть так получится извиниться. Ну?!

Мальчишка не спасовал, обработал и, тут же, красиво зафитилил в ответку. Столешников еще раз улыбнулся, показал большой палец, мол, молоток, красава!

- Неплохо!

Мальчуган пожал плечами и робко улыбнулся. Дети такие дети, что с них взять.

- У вас что, обормоты, с ушами проблемы? - Гав, гав, гав откуда-то со стороны. - Не трогать мяч!

Это кто у нас тут такой строгий? Столешников прищурился, отыскивая незамеченного раньше Бергера. Вон, прячутся у трибуны на стульчике, в телефоне ковыряется. Нормально…

- А там что, в телефоне интереснее?

Из телефона тренер-колобок так и не вынырнул, полностью погрузившись во что-то там:

- Они наказаны. Сегодня без мяча тренируются.

Действительно, хороший же метод.

Злость на себя нашла выход. Наказаны? Футболисты, желающие играть? Не, не пойдет, с ним точно не пойдет. Где тут мяч? Вот он, привет, дружище. А где у нас тут футбольная команда?

- Здорова, ребят. Давайте побегаем немного. А-то у вас тут мяч трогать нельзя, как вы в футбол-то играть собрались?

Бергер за спиной скрипнул своей раскладушкой-поджопником, встал. Даже не оглядываясь, Столешникову стало ясно, как он сейчас шевелит щетиной, так и не превратившейся в усы или бороду, как руки скрестил, убрав телефон. Так и сверлит со спины глазами, натужно продираясь в столешниковскую голову. Ерунда, пусть себе жрет взглядом, какая разница?

Столешникова понесло, закрутило собственным раздражением, выплескивающимся наружу от неумения сделать что-то правильное там, где стоило. Кураж растекся внутри, заставил упорно нарываться на Бергера через его ребятишек.

На, сивый, лови пас. Ну?!

Мальчишка даже не ловил, лишь дернулся, когда мяч стукнул в щиток. Так и остался стоять, растерянно то ли опустив, то до конца не подняв руки, начав и не завершив движение вперед. Понятно, как и все, смотрит только на Бергера своего.

- Чего встали-то? Играем! Я разрешаю…

Чего за дела? Так, вот еще мяч, вот второй. Не гладьем, так катаньем, лови ты, Яр…

Результат оказался таким же. Дети стояли, напряженно косились на сразу двух тренеров, где один свой, а второй настоящая звезда. Блин…

Победил «свой». Негромко, жестко:

- Забрали мяч…

Первым шагнул тот, светлый. Яр потянулся за ним, остальные сделали по шагу…

- Забрали, сказал! Бегом!

Столешников прижал последний мяч к газону, понимая, что сейчас…

На него налетела стая. Молодая, невысокая, легкая стая, отправленная на охоту вожаком. Налетела, закружила, кусаясь невесомыми, но такими частыми выпадами со всех сторон. Столешников попробовал прижать сильнее, вывести в поле, отбежать…

Как упал, сам не понял.

- Ладно-ладно, все-все, победили. Молодцы. Повезло, ребят! Хороший тренер у вас!

Во дают…

«Хороший» тренер вышел на газон.

- Построились!

Долго ждать пришлось? Нет. Столешников, сидя на газоне, только качал головой. М-да… Вот так команды тренера выполняются, только так. Он сам таким же был, в рот тренеру смотрел, слова против не говорил.

Дерьмо…

Бергер подошел к нему, повернулся к детям спиной. И, почти шепотом, чтобы только им двоим, без злости, но так, что Столешников на загривке ощутил его хватку, стальную и жестокую. Хватку такого вроде смешного тренера-колобка, при взрослых матерящегося через слово и ощутимо пахнувшего вчерашней «бутылочкой пивка» перед телевизором:

- Моё время здесь с часу до трех. В следующий раз проходи мимо.

Столешников спустился вниз. Встал у раздевалки, слыша, как они там уже собрались.

Мысли путались.

Ну, показал всем, кто здесь главный медведь в округе. Заставил каждого из подонков в голубой с белым форме пропотеть раз десять подряд. Понял, что Лариса поддерживает любую чушь от него. Ну да, вот меню правильное вроде бы ввел. Красавец…

О, вот и его орлы.

Столешников кивнул Масяне:

- Пойдем, поговорим.

Остальные, кто прощаясь, кто нет, прошли мимо. Понятно, Раф Масикова дождется. Да и ладно. Разговор назрел, давно. Ладно, попробуем поговорить, люди ж взрослые.

- Давай договоримся сразу. Хамства и халтуры я терпеть не буду. Я не буду требовать от вас, чтобы вы играли, как Месси или Роналду, но я буду требовать от вас, чтобы вы играли на пределе своих, пусть даже скромных, возможностей. Чтобы самим потом стыдно не было.

Масяня удивленно кхекнул, не веря покачал головой. Ответил зло, с такой же, как у Столешникова, внутренней злостью, наконец-то выплеснувшейся:

- А зачем? Нет, это всё очень красиво звучит, но по жизни будет так: хорошо мы играем, плохо – это вообще на хрен никому не интересно. Нам зарплаты не поднимут и премии не выплатят.

Снова-здорово, опять речь только про деньги. Бл… да чего ж так все вокруг них вертится? Вроде бы понятно, но он же игрок, как так?

- Скажи, а кроме зарплат и премий есть ещё какие-то интересы? Ну, допустим, в премьерку выйти? Не думал?!

Думал, думал же ты, Игорь…

Не спрячешь свои мечты от такого же, как ты сам. Любой, выходя на поле, хочет играть на чемпионате мира. Или Европы, хотя бы. А как туда попадают? А как там играют? Хотел ты, Масяня, играть в премьерке, всю свою жизнь хотел!

…может, и сейчас хочешь. Только в себя давно не веришь.

Масяня смотрел в сторону, сглотнул, прежде ответа:

- Какая премьерка? Вы сами подумайте! Старые мы для неё, нас там молодежь задушит!!! У нас Свирид хрустальный, ткни, сломается! А у Зорика кресты постоянно на разрыв! Травма на травме… Сами же знаете!

Столешников молчал, слушал, брызжущего слюной Масикова, расходившегося все сильнее:

- У нас пол команды в лазарете постоянно лежит. Семьи у всех. Жить надо. Все ж понимают, что мы последний сезон в ФНЛ, а потом назад в болото, откуда вылезли. И Вы точно не потянете…

Столешников, еле сдерживаясь, сопел все сильнее. Правду говорил его капитан? Да, в чем-то правду. Вот здесь и сейчас так оно все и есть. Именно так, больше пока никак не получается, но если…

Масяня успокоился. Выдохнул, не дал сказать:

- Может, договоримся?

Вот так, значит? Договоримся?

Столешников лопатками прижался к стене, проглотив все правильные слова, готовые вылететь. Нужны они такому вот Игорю Масикову, талантливому, грамотному, умелому игроку?

Такому вот, как сейчас, не нужны. А предложит он ему что? Да и так понятно…

Столешников кивнул, разрешил сказать. Черт с ней, с гордостью, и не так ноги вытирали.

- Все же понимают, почему вы здесь. Отсидитесь и уедете. Давайте так. Мы вас не сливаем, а вы нам не мешайте просто жить…

Масяня ушел уже давно. А Столешников все сидел в раздевалке. Смотрел на стену, пытаясь рассмотреть там что-то важное. Та, как ни странно, пока ничего важного не показывала

#Столешников_Pro_Live:

Встать и заставить себя сделать важное – тяжело. Порой до боли где-то внутри.

Ты играешь сколько помнишь себя. Ты играешь все больше и больше, проводя на тренировках все свободное время.

Было пять раз в неделю? Станет семь. А потом… Потом, из-за травмы, дури в собственной башке, левых денег за «договорняк», теряешь самого себя. И жалеешь, когда сам на сам, когда внутри плещется огненный ячменный отвар, сжигающий пищевод, кровь и совесть. Думаешь, тебе плохо живется? Думаешь, у тебя нет никаких шансов?

Глянь-ка в окно на вновь и вновь ковыряющихся со старыми трубами слесарюг.

Проносясь мимо рынка, посчитай бабулек-пенсионерок, торгующих луком с дач.

Сходи в ближайший магазин, сходи, присмотрись, подумай, каково это.

Ксюша красивая. Несмотря на пятнадцать лишних кило. Может, чуть меньше, может, чуть больше. Большинству покупателей так даже лучше. Вешалки и суповые наборы на районе не очень популярны. Даже малолетки, обтянутые леггинсами как колбаса плетенкой, не смущаются подпрыгивающих боков. И слава Богу, наверное.

Так вот, Ксюша на самом деле хороша собой. Она точно Ксюша, если верить бейджу. Который она не носит, просто откликаясь на Ксюшу. Мужики частенько просят у нее батончики типа "Спринт". Те лежат в дальнем углу нижней полки стеллажа слева от нее. Возможно, мужики любят не только вечерний "жигуль", но и либо сладкое, либо своих детей. Возможно, им просто нравится смотреть на Ксюшины красные-черные-синие стринги, так трогательно-беззащитно открывающиеся взгляду. Ксюша мила при своих округлых боках и потому носит джинсы на бедрах. И спокойно нагибается за батончиками.

Она волоока, крашено-темновласа и высока. На самом деле высока, это ясно при ее плавных выходах в зал к шкафу с химбытом. Мужиков совершенно не смущает размер ее ног, совершенно совпадающий по длине с их же кроссами, сланцами и рабочими ботинками. Скорее всего жены мужиков не любят лак и Ксюшины эксперименты со всеми оттенками серого и голубого мужикам весьма по душе. Из-за прилавка она выплывает, точь-в-точь как каравелла Колумба из порта Кадис. Так же плавно, царственно и чуть виляя округлой кормой. Обтянутую джинсой корму многих так и тянет похлопать, аки круп племенной английской кобылицы. Усатый хрен, курящий "Кресты", думая об этом, даже не замечает, как облизывается.

Не особо любящая себя девушка с небольшой бакалеи смахивает на настоящую русскую красавицу статью и всем остальным. Надень сарафан с кокошником, так один в один. Ну, без косы, да... Зато с мягко выпирающим и вполне наметившимся животом, низко-тяжелой грудью и всем остальным. Судя по всему, даже канонично стройными, сильными, вполне академически красивыми, хотя и чуть мягковатыми, ногами. Скорее всего, что ее ноги не менее канонично небриты... Ну, если судить по полоске кожи между высоким краем джинс и низкими носочками с розовыми зайками. Да и какая, собссно, разница, это же на вкус и цвет.

Она не любит себя и не желает что-то менять. Лак на руках постоянно облуплен, цвет для волос лучше бы не такой радикально черный, "жигуль" открывается сразу после закрытия двери и установки на сигналку, а мысли о лишнем весе убиваются новой вкусной шоколадкой из Беларуси. Это ее дело.

А еще она не умеет скрывать злость на себя саму. Или на жизнь. Или еще на что-то. И потому старайтесь никогда не заходить в угловую бакалею, если идете домой с цветами. Потому как волоокая голубизна под тонкими и неровно выщипанными бровями сереет и покрывается хмарью. Зачем расстраивать пусть и не любящую себя, но вполне себе неплохую и симпатичную женщину.

Или девушку?

Или все равно?

Глава восьмая: ни один в поле не воин, если…

Затрещали беседы по швам Закипают мозги у болванов!

Мы напишем на радость Богам Высокую песнь интеллектуалов

«Газета», «План Ломоносова» (с)

Выездные матчи в чем-то проще, в чем-то сложнее. Дома, типа, стены помогают. Столешников с такой мыслью всегда считался. Да, на родном поле играть, это иногда проще. Только вот выигрывать везде уметь надо. Что у «Крылышек» на «Металлурге», что у «Шинника» на «Сатурне». А стены?!

Стены с собой не привезешь. В отличие от вон тех, на гостевой, в фан-секторе…

- Море мертвое!

Механик… Здоровенное бородатое урурукало, заправляющее как-бы фанатами «Метеора». Море мертвое, блин…

- Море мертвое!

- Нет! – сотней глоток в ответ.

Ну, и дальше:

Море Соленое – Нет!

Море Твердое – Нет!

Море хваленое – Нет!

Море Баренцевых – Нет!

Море Лаптевых – Нет!

Море Эгейское – Нет!

Море гейское – Нет!

Море, в которое ссут – Нет!

Море, в которое срут – Нет!

Море, в котором бензин – Нет!

Море, в котором мазут – Нет!

Дырам в озоне – Нет!

Это да, это вам не «ху!» исландское орать. Тут вам высокий штиль и настоящая поэзия, Пушкин, блин, Александр Сергеич.

Рабам и заключенным – Нет!

Сапогам и погонам – Нет!

Ружью и патронам – Нет!

Атомной войне – Нет!

Ракам на говне – Нет!

Мусору в море – Нет!

Мусорам на стадионе – Нет!

Содому и гомморе – Нет!

Князьям и баронам – Нет!

Генсекам и коронам – Нет!

Черствым батонам – Нет!

Пустым макаронам – Нет!

Девочка Маша – Нет!

Стакан простокваши – Нет!

Мальчик Антошка – Нет! Пошел копать картошку – Нет! Старуха Шапокляк – Нет!

В декабре мерзляк – Нет!

Вязаная шапка – Нет!

Алкоголичка бабка – Нет!

Алкоголичка внучка – Нет! Алкоголичка Жучка – Нет! В алкоголичке дедка – Нет! Ленина кепка – Нет!

Так и не созрела – Нет!

Алкоголичка репка – Нет!

Глобальное потепление – Нет!

Хорошо, хоть растяжек АСАВ нет, а полиция на «мусоров» не реагирует, привычные люди. Стыдно все равно… играть «Метеор» не играет, да еще и кодла эта таскается следом, орет вон… хрень всякую.

Крем от старения – Нет!

Чай с бергамотом – Нет!

Чай с бегемотом – Нет!

Чай со слоном – Нет!

Чай с холодцом – Нет!

Чай с чебрецом – Нет!

Чай с подлецом – Нет!

Чай, который пролил – Нет!

Чай, который остыл – Нет!

Столешников хулсов не любил. Или не понимал, черт знает. Мало ли, вдруг есть у них причины не футбол смотреть, а на «мяч» ходить только чтобы потом в посадке, сговорившись, накидать таким же. Или огрести, тут как карта ляжет.

Рассеянный мальчик – Нет!

Разбил бокальчик – Нет!

Перламутр и алмаз – Нет!

Лучший в мире - Тинто Брасс – Нет!

Дырявая шина – Нет!

Плохая резина – Нет!

Нет бы чего интересного придумать… Чего орут? И по делу вроде, только смысл на матче-то такую телегу втирать? Столешников отвернулся, слушая долетающее-угасаюшее.

За литр бензина – Нет!

Гнилая рутина – Нет!

Болотная тина – Нет!

Жить, как скотина – Нет!

Смех без причины – Нет!

Террор и война – Нет!

Пошли они на – Нет!

Может, поговорить с ними? А… Твою-то мать…

Механик, поднявшись над толпой, наконец закончил:

Наш родной… передовой…

Орденоносный… большой и взрослый…

Сельскохозяйственный…

Правильный и нравственный…

Непобедимый…

В-сердце-каждого-ранимый…

Футбольный клуб…

И, разом, всеми ста голосами, заставив замолкнуть всех на стадионе:

МЕ – ТЕ – ОР! Да-а-а-а!!!

Ох-ох, талантливо, аж да печенок пробрало. О чем с ними разговаривать?

Первый тайм закончился плохо. Даже очень.

Додин опять, вцепившись в мяч питбулем, продрался к штрафной. Вышел на удар… почти вышел, потерял радостно скакнувший к противнику мяч. И не удержался, зараза такая! Впечатал защитнику, забравшему весь его труд одним красивым ударом, сзади и прямо под колено. Идиот…

Столешников, полюбовавшись на красную карточку, заложил руки за спину. Бывает, да… Внутри все клокотало. Но вида показывать нельзя, уж не сейчас, точно. Терпи, Юра, терпи.

В раздевалке пахло, как и всегда: потом, злостью и усталостью. Команда, отплевываясь, привалившись к шкафчикам да литрами хлеща воду, натужно и тяжело молчала. Кроме Додина. Этот заливался то ли настоящим искренним гневом, то ли крокодильими слезами из-за собственной несдержанности. Или глупости, что сейчас одно и то же.

Столешников шандарахнул дверью, грохнул еще раз, разворачивая их к себе. Додин, утирая лицо, никак не перестающее полыхать и заливаться потом, замолк лишь на пару секунд, снова заводясь:

- Юрий Валерич, весь тайм фолили, суки! Весь же... Судья, падла заднеприводная, ни свистка, ни хрена чего, ваще ноль реакции. Не сдержался… простите.

Столешников смотрел на него недолго, знал, этот вроде не прикидывается, не врет, так и было. Додин, пусть и загорался быстро, никогда вроде не вилял хвостом, играл на полную.

- Потом разберемся. Сели все.

Все и так вроде бы сидели, но оглядывались друг на друга. Столешников, до хруста сжав кулаком бутылку минералки, свинцово навалился взглядом, цеплялся за каждого. О, Балкон отвернулся, не выдержали нервишки.

- Первый отыграли, молодцы. Весь второй играете в поле вдевятером, это ничего, справитесь. У «Шинника» нападение хорошее, а вы у меня зато назад быстро бегаете и защищаетесь вроде бы... Хорошо. У вас две, три максимум контратаки, поняли? Выходит только основа, держитесь, как хотите, все равно, должны справиться. Масяня, Раф, Петровский, вы у ворот. Далеко не отходите, на вас все держится. Варенников? Варенников, бл…!

- Чо?

- Через плечо, мать твою! Контратаки вытягивай. Раф или Игорь тебе перекидывают, ты дальше, тащи, как сможешь, потом диагональ! Ясно?

- Ну… ясно.

- Копчик не болит больше? Бегать можешь?

- Да.

- Молодец. Все молодцы. Давайте, парни, до последнего стоим, все вытягиваем из себя, ясно? Они круты? Вы круче, вы опытнее, а они сосунки! Так, Масяня?

Капитан кивнул, явно куда больше интересуясь цветом шнурков. Хорошо, хоть согласился.

Столешников улыбнулся.

- Пошли, парни, сыграем в футбол…

- Валерич, да все нормально…

Витя, тенью следующий за ним, пытался подбодрить. Спасибо, дружище, спас… Нормально? Нормально?! Да что они там делают-то?!

Один – ноль. Варенников, мать твоя женщина, ну что ж ты сделал? Кто так из-за боковой вводит?!

И, довеском, прям как назло комментаторская прямо за ними, и без стекла, а комментатор, сволота, прямо итальянец, хорошо, мата не слышно. Прилетело, щарахнув эхом его слов куда-то прямо вот сюда, вот сюда, где Столешников растирал грудь, вдруг схватившую спазмом.

- …У меня такое ощущение, что ещё немного и вратарь «Шинника» заснет. Взбодрите парня кто-нибудь. Мяч вообще не долетает до его штрафной. Ну вот атака через центр на фланг. Потеря мяча… Ну вы знаете, нужно признать, Столешников здорово организовал оборону. У Мауриньо научился парковать автобус в собственной штрафной. Но вот, похоже, я сглазил. Ломается этот автобус. Опасная атака. Передача. И гол! Гол! Один-ноль... «Шинник» выходит вперед после грубейшей ошибки!

Варенников, дуболом ты чертов…

- Чего встали! – Столешников сорвался, выбежал к линии. – Чего встали, черти! Вперед идите, хватит балет показывать!

Пошли, пошли… встали, откатились назад. Ну что ж вы делаете, а?!

- Юра, не кипятись, двадцать минут еще… - Витя сунул ему минералку. Ох, сколько же он выпил ее сегодня? Сам не заметил…

Двадцать минут? Да, двадцать…

На семьдесят пятой Варенников почти исправился, пошел по левому, набирая ход, нескладно перепрыгивая короткими ногами через подкат, рванул к штрафной… сбили, но чисто.

Восьмидесятая. Стоят. Стоят намертво, не пускают, но и толку никакого. Ни одной контратаки, ни даже попытки сделать проход.

Столешников пить больше не мог, не лезло, хотя с потом и злостью вышло выпитое. Ребятки, ну чего вы уперлись рогом в землю? Да…

Раф, Раф, куда ты смотришь, пошел на перехват, Раф, тебе и Масяня вон кричит… молодец… мол…

- Твою мать! – Столешников пнул со скамейки чью-то форму, шарахнул себя по бедрам. – Раф, сволочь!

Трибуны «Шинника» прыгали и пели, неразборчиво и невнятно, но вот только очень радостно. Два-ноль, чего ж не радоваться.

Снова с середины, как только мяч достанут и судья выставит. Что там, что Масяня говорит?

Столешников замер. Да ну на… Да ладно?!

- Витя…

Витя уже сопел за спиной.

- Вить, эти твари игру сливают, Вить… Ты ж видел!

Сопит. Молчание, знак согласия, верно.

- Твари… - еле слышно, чтобы даже по губам не прочитал никто. – Твари…

Столешников повернулся к Вите.

- Замену давай.

- Кого?

- Рафа с Вареником.

- У нас один защитник же…

- Насрать. Зуева выпускай, разминался пацан. Зуев?!

Зуев встрепенулся, вылез из раковины.

- На замену пошел, быстро!

Свисток, задержка, судья недовольно косится, почти дойдя до середины. Замена, мать твою, чего ты пялишься?!

- Витя!

- Да?

- Кто тут точно в доле? Знаешь?

Витя пожал плечами.

- Ты же знаешь, на такой слив хватит защите заплатить и вратарю. Вот и все. Юра, не дергайся, все же видят…

- Насрать. Суки…

- Спокойно, Юра, разберемся.

Раф и Варенников уходили неохотно. Бежали трусцой, как кобылы запаленные, разве что не подрагивали. Падлы, вот где падлы!

Столешников почти пропустил их мимо, когда Варенников затравленно зыркнул, чуя, видно, что не выгорело. Ох зря сделал, дубина!

Раз! Оказаться рядом.

Два! За шею и, рывком, к себе.

Три! Притянуть мокрую насквозь сволочь ближе. И, почти нежно, на ушко:

- Газон скользкий, да?!

Витя, протягивая полотенце Рафу, вскользь, глядя на поле:

- Юра, камера.

Варенников шарахнулся на край скамейки как от чумного. Правильно делаешь, скотина, правильно. Бойся, прячься.

Столешников, негнущимися от ярости пальцами рванул галстук, спустил, начал расстегивать воротничок сорочки. Пуговица из шлейки не шла, пока не нажал сильнее и не проводил ее, улетающую вниз, взглядом. Адреналин колотился в висках, закипая и перегорая зря. Ему самому сейчас бы на поле, чтобы один хотя бы, чтобы не так стыдно… А-а-а!

Зуев вытянул, ушел от двоих разом, несся, наплевав на орущего что-то Масикова. Правильно, пацан, иди сам, иди, этому веры нет больше! Ну… ну!

Штанга крикнула звонко, перекрыв рев черноморцев, ждущих хотя одного... Штанга даже за «Шинник», мать ее!

Это что такое?..

Зуев чуть не покатился от толчка налетевшего Масяни. Тот орал, красный, злющий, а Столешников, стоя на бровке, вдруг услышал, как рядом стоял.

«Ты чо, юноша, в себя поверил? Давай без фанатизма, мы матч сливаем, понял?»

Зуев смотрел волком, чуть не скалясь в ответ. Золотой пацан, душой горит за игру… Ох, беда.

Длинный свисток. Все. Приехали.

До него долетали отдельные голоса, болельщиков, расходящихся по домам и ждущих, пока их выпустят из фанатского сектора, команд, радующихся и просто лениво ругающихся, судей. Обсуждающих какие-то там нюансы очередного проигрыша его, Столешникова, команды.

«Метеор» в раздевалку увел Витя, надежный, как ВМФ и такой же невозмутимый. Спасибо, дружище, все правильно, дай неудачнику посидеть на поле, где его тупо кинула его же команда. Договорняк за спиной главного тренера, твою дивизию…

Голоса накатывали, обволакивали со всех сторон, но Столешников никуда не торопился, не прятался от них. Комментатор заливался соловьем, в красках расписывая очередной слив «Метеора», слив поганый и мерзкий. Да пусть себе куролесит, метет языком как помелом, чего с него взять, работа такая. Не в том дело.

Дело вон, неожиданно застряло у входа в подтрибунное, стоит, рожу мрачную болезненно строит, весь из себя замученный непосильным трудом на футбольном поле. Варенников, как у тебя стыда еще хватает интервью давать, м? Сволочь, ты, Варенников…

- …Ну… Второй гол - хотели офсайд создать… не получилось, у них выход один на один… я бы там мог помочь, но ногу потянул ещё в первом тайме…

- А тренер?

Журналистка хоть не в розовом? Нет. Ври дальше, Варенников, ври, тренеру все равно.

- Он установку давал на атаку… В принципе, не могу сказать, что эта тактика не работала…

- Тренер знал, что у вас с ногой непорядок?

- Ну, в принципе, я говорил в раздевалке так-то…

Ему бы сейчас кисейной барышней из романов века девятнадцатого стать… Да не Варенникову, самому Столешникову. Взять и р-р-р-а-аз… хлопнуться в обморок. От стыда. А не выходит.

Может глаза закрыть?

Одному побыть?

Ну, правда?

Да, точно.

Хорошо.

Никого.

Глава девятая: слово «ром» и слово «смерть» для вас…

Я открыт для любого движения Не осталось сомнений во мне Я сметаю ветрами смирения Я отдам свое эго тебе

«Океан Оаио», «План Ломоносова» (с)

Что делает Моуриньо на следующий день после проигрыша? Да кто знает.

Столешников, проиграв кряду еще один матч, настроился на серьезное общение. С самим собой, в первую очередь. Что нужно русскому человеку для такого разговора? Верно, самая необходимая смазка для раскрепощения мятущейся и загадочной русской души. Бухло, одним словом.

Хорошо жить, пусть и временно, в портовом большом городе. Южном, само собой. Тут тебе разливайки на любой вкус, от почти столичного типа лаундж-бара и до таверны для моряков, где не хватало, разве что, одноногого Сильвера за стойкой. И какая разница, что в меню лаундж вполне себе уживаются «Павлова» с шаурмой, аргентинское восемьдесят седьмого с «Черным лекарем» из станицы Козолуповской, а «Подзорная труба» легко предложит не только натуральный кубинский ром по цене поддельного барбадосского, но и выпить «заВДВ» почти в сентябре?

В общем, вопрос экзистенциальности бытия и извечно-русское же «как быть» легко растекались по душе и телу страждущего просветления Столешникова всеми сорока и более градусами. Полицейские, как ни странно, не останавливали, красивые молодые мамашки селфиться не предлагали, а ноги легко, пусть и заплетаясь, несли куда-то вперед.

«Барабулька» попалась на глаза как-то случайно и очень вовремя. Последняя заправка горящей души случилась минут двадцать назад и Столешникову определенно казалось, что скоро может начать трезветь. Такой пакости от судьбы ему совершенно не желалось, и единственное раздражение вызывала сама барабулька на вывеске, подмигивающая чуть инвалидными клубными цветами.

- Да и хрен с тобой, - подумав, сказал Столешников, показал рыбешке средний палец и отправился внутрь.

Грохотал панк-рок, вокалист хрипло орал голосом интерна Лобанова про, почему-то, Михайлу Васильевича Ломоносова с какими-то матросами, вкусно пахло спиртным, чесночными гренками, колбасками, ядреным мужским потом и, совершенно провокационно, запрещенным в общественных местах табачным дымом. Отличный комплект, в общем. Барная стойка находилась удобно, почти у входа.

- Чего у вас тут? Давай этого…

- Чего? – рявкнул в полутьме бармен, шевельнув бородатым силуэтом.

- Того! – Столешников хитро прищурился и ткнул пальцем куда-то «туда».

- Ну, на…

Стопка стукнула о стойку. Столешников кинул внутрь одним махом, без закуски и присмотрелся к бармену, вышедшему на свет. Главный хулс Механик несколько очумело посмотрел в ответ, скребанув в бороде.

Столешников шмыгнул носом, удивленно приподнял бровь и оглянулся.

Лысые, одетые немного в стиле «кежуал», с баками и, половина минимум, в синих и белых поло «Фред Перри», заполнявшие бар почти полностью, таращились в ответ. Изумленно, грустновато и чуточку агрессивно. Шарфы-«розы» «Метеора» болтались на каждом втором. И на стене… стенах, сплошь в клубных вымпелах, постерах и фотографиях матчей новороссийских «бело-голубых» и даже у входа.

Столешников икнул, кашлянул, еще раз обвел взглядом бар…

- Ни хрена себе зашел…

Ну, да и ладно, с кем не бывает, верно? Нащупал в кармане какую-то купюру, положил перед Механиком, хмуро провожающим его взглядом. У входа остановился, повернулся, икнул еще раз и:

- Метеор наш – суперклуб, остальные просто срут!

И вышел наружу. Само собой, жутко довольный собственный персоной. И куда дальше? Хах, странный вопрос… он очень даже знает – куда.

Тренировку вел Витя. Суровый и нахмуренный Виктор прохаживался вдоль поля, молчал, изредка орал, никто с ним не спорил. Что-то случилось с командой сутки назад, что-то, давящее сверху, вязко вцепившееся в каждого и не желающее выходить. Неопределенность и тоска, вдруг навалившиеся даже на весельчака Рафа, чувствовались физически. Чуть ли не зубами, ноющими, как в предвкушении хорошей раздачи по щам.

Мячи летали красиво и сильно, попадая, как и куда нужно. Только никто не радовался. А второй тренер, хмурый и злющий Витя все также бороздил туда-сюда бровку, как корвет Погранвойск «Бдительный», недавно ушедший на дежурство в море.

Столешникова заметили издалека. Смотреть в сторону тренера казалось стыдным, игроки отворачивались, неожиданно решали сделать пару-тройку ускорений отсюда и куда подальше. Тренер шел к команде, чересчур твердо и сосредоточенно. Витя, все поняв и вздохнув, решил выйти на перехват. Не успел.

Кто умудрился ударить в сторону Столешникова, и специально ли – так и осталось тайной. А разбираться почему-то никто не захотел. Не попали, да и ладно, подумаешь, чуть в голову не прилетело главному тренеру. Это футбол, нечего хлебальником щелкать.

Столешников тряхнул слегка немытой черной жесткой гривой, встал, широко расставив ноги, ухмыльнулся. Смотреть ему в глаза не хотелось. Витя, служивший срочку в девяностых, неожиданно вспомнил себя духом перед дембелем, получившим отказ в отпуске. И понял: что-то щас будет. Да еще как.

- А чо мы такие меткие, а? На игре по трибунам лупим, а тут снайперы, мать вашу!

Столешников сморкнулся на газон, поворочал злыми красными глазами. Наткнулся на Варенникова.

- О, Варенников, земеля, и ты тут, родной! – двинулся к нему, не замолкая, кидая матюг за матюгом, прежде чем продолжил. - А чего не у кассы, шелупонь?

- А чо я? – Варенников неуверенно смотрел вокруг, луп-луп, цеплялся глазенками нашкодившего первоклашки за ребят. Ребятки отворачивались, кто тактично, кто не очень.

Столешников до него не добрался, устал, остановился. Но каркать пересохшим злым голосом не перестал:

- Все его видят? Внимательно посмотрите. Мало того, что он игру слил, хрен с ней уже… Тут вы все. Он ещё ставку сделал! И не просто так. Под своим именем! Сам! Лично этот баран! Со своим паспортом! Против команды! Ты чего думаешь, у меня в «Фонбете» друзей нет? Это надо быть таким идиотом! – Он покрутил головой, хохотнув и покрутил пальцем у виска. - Варенников, ты же конченный, феерический дебил! У тебя чего, кусок ты дебила, друзей нет? Тёще не доверяешь? Что не так, родной?!

Команда обступила обоих, Додин, нехорошо поплевывая, смотрел на Варенникова с явно читаемым в глазах желанием быстрой, просто немедленной, жестокости в отношении него. Балкон, сопя и вытираясь футболкой, не менее ощутимо делал присоединиться.

Варенников неуверенно озирался, пытаясь отойти. Не выходило. Оставалось только защищаться, но и то вышло как-то не очень. Совсем не получилось, если честно, так, вякнул что-то глупое.

- Юрий Валерьевич, вы бы пошли поспали…

Столешников, навалившись на него диким взглядом, краснел, дышал шумно и быстро.

- Да не спится мне! Думаю, как вы тут без меня, котики? А?!

Его повело, пришлось наклониться, нащупать рукой газон, плюхнуться на него мешком. Напряжение чуть спало, растеклось по каждому, заставляя не смотреть на бедолагу-дурака Варенникова.

Раф вышел вперед, неуверенно, но все же попробовал:

- Нормально. По крайней мере, бухие на тренировки не приходим.

- Не приходите, да-а-а… И на матчи не приходите, верно? Додин, друг сердешный, ты-ы-ы, чего там на Вареника косишься? Ставку сделал на твои деньги за слив?! Думае-е-ешь, у меня не осталось, у кого спросить? Слышал, Додин, знают двое – знает свинья? А свинья здесь ты. Ща, погоди…

Столешников, фыркнув, начал вставать. Получилось не сразу, пока не подошел молчащий Витя и не дернул вверх под мышки. Получил благодарность в виде пьяного похлопывания по плечу и чего-то неразборчивого. Но Столешников явно не сдавался, заводил себя, раскручивал убаюканное алкоголем раздражение, выгонял его наружу.

Сволота, еще и спорить с ним хочет? Кто? Вот этот, что матч слил?! Или тот?

Краем глаза зацепил на трибуне женскую фигурку. Да ну, с пьяных глаз чего не почудится?! Ладно, хрен с ним, вот эта наглая рожа важнее…

- А ты сравнить решил? Ты меня решил сравнить с собой?! Да?!!

Он свистнул… не вышло. Попробовал еще раз, удивленно и грустно. Получилось. Столешников поднял руку, выставив указательный палец прямо на Рафа, покачал им:

- Я щас… пьяный, в жопу пьяный… могу сделать то, что каждый из вас трезвым – никогда… Слышите? Никогда!

Марокканец, пришедший от ворот последним, кивнул:

- Мы видели, в матче с румынами.

Если кто что говорил – заткнулся. Разом. До звона накатившей тишины. Только цикада трещала где-то неподалеку. Тишина звенела и переливалась наконец-то сказанным одним, но давно ворочавшимся в голове каждого. Наконец-то.

Столешников скрипнул зубами, обвел глазами полукруг своих… не своих… хрен пойми каких-то людей в бутсах, форме и с мячами.

- Кто сказал?! КТО?!

Лопнуло где-то в груди. Горячо, обжигая, заливая изнутри бешеным потоком раскаленного, сдерживаемого уже столько времени…

- ТЫ СКАЗАЛ?!

Марокканец набычился, тускло блестел темными глазами, молчал. Может, жалел… Жалел, надо же. Чего жалел или кого, вот что важно. А, ни того, ни другого, давай, родной, ну?!

- А чо, не так разве?

Вот спасибо тебе, мой хороший, расцеловал бы за правду. Сука.

- Румынов ты мне вспомнил? Давай… Щас покажу тебе румынов. Вставай в рамку… Мяч, б…!

Марокканец непонимающе огляделся. Натолкнулся на… раз, два, три… да кто только не смотрел также удивленно. Даже, если не почудилось, вратарь вдруг увидел испуганные глаза их врача, Вари. Да ну, или точно она? Точно, вон стоит за Балконом, прячется, что ли?

Столешников мотнул головой на мяч. Марокканец, посмотрев туда же, не выдержал:

- В смысле, в рамку?

Тренер сплюнул, неудачно, липко растянув на себе паутину слюны. Смахнул рукой, вытер рот. Выпрямился, весь такой вроде протрезвевший:

- Да без смысла. На спор, епт… Есть смысл? Вот и давай, на спор.

Осталось только пожать плечами, на спор, так на спор, кто его за язык тянул?

Столешников, встав на одиннадцатиметровый, тянуть не стал. С места, мелькнув ногой, врезал как смог, жахнул сильно, как из пушки… поверх перекладины. Марокканец даже не подпрыгнул, так, вытянулся, тут же опустившись.

Пачкать собственную задницу о газон пришлось еще раз, ноги не держали. Пьяные столешниковские глаза прошлись по каждому, видя и не видя никого. Он опять усмехнулся, беззащитно, как ребенок.

- Ну, ладно, чо вы… Тогда не забил, щас не забил… - встал, покачиваясь, неловко отряхивая ткань сзади. - Нормально. Скажете потом – чего вам должен.

И пошел в сторону выхода. Витя, дернувшись было, остановился. Варя, помотав головой, шагнула за Столешниковым.

- Нехорошо получилось… - Додин шмыгнул. – Нехорошо, пацаны.

- Уж кто бы говорил, - проворчал Балкон.

Столешников оглянулся, блеснув глазами и обидой:

- Мне Платини руку жал, а вы… Вы-ы-ы!!!

Зуев смотрел на Столешникова странно блестевшими глазами. Смотрел на человека, чей постер висел у него с шестого по одиннадцатый классы. А ведь как ударил? Прямо как…

- Плохо, - Витя выдохнул, - жалко, бл… Вот ты дурак!

Марокканец, виновато пожав плечами, не ответил. Нехорошо получилось.

Чего это у нас? Урна? Чем урна лучше мяча? Почему лучше, а не хуже? А, фиолетово, на-а-а, урна!

Ой, твою… больно-то как, хромать придется. И что это там было? Зачем позорился, Юра? Что отец бы сказал? Ай, ладно, какая разница теперь?..

Тяжело идется, и машины нет… Почему нет? А, да! Он ж в сиську ужрался, в грибы и сопли. Обалдеть, главный тренер, ну-ну… Кто там сзади Юрия Валерьевича зовет? А, женщина-врач, это ты, или фата-моргана? Не надо мне чудится, ну тебя… То президентша эта спасает, видно, кумира поздней юности, то реаниматолог чудится, если о ней думать, когда не думаешь про игру, а про игру думать постоянно не получается, надоело… о чем думает твою мать, хрень всякая в голову лезет и лезет, игра, мяч, Марокканец этот… какой он вообще марокканец, когда Брагин, когда рожа русская, смуглая только, тоже мне, африканец, африканцы это Камерун, вот те африканцы… вратарь у них был Томас Н`Коно, помнишь, Юрка… ахах, помнишь, как они в девяностом жопки-то кому только не надрали… да… так и не сыграл с ними… все хотел на ЧеЭм зарубиться, забить и как этот… ну… вспоминай ведро дырявое, как его… э-э-э… хреновы сенегальцы… стоп, почему сенегальцы, камерунцы же… как его… Роже Милла, во, точно… вот как он хотел станцевать у флажка… ламбаду, бл… ох, чего ж так тяжело… надо еще накатить… а с кем? С фатой-морганой? А где ее взять? А…

О!

- О, реабилитолог… ты не фата-моргана?

- Привет…

Странное слово этот привет. Вроде хорошее, доброе, а что-то не то… А, какая разница.

Столешников смотрел на нее как в первый раз. Ну, или как на самом деле… в пятый, седьмой? Качнулся, понимая, что душа просит красивого общества и вот она-то, Варвара-Варенька, прям самое оно то.

- А чего стоим, кого ждем?

И улыбнулся. Роскошной своей, понимаешь, столешниковской улыбкой, разящей наповал девочек, дев и дам от… в общем, от и до. Порог возраста был, и единственный выбивающийся случай, с детства, это Моника Белуччи. Интересно, за кого болеет Моника? За Сеньору? Или еще за каких макаронников? А, ладно, тут вот Варя, Варя молодая, красивая и умная. Самое оно то…

- Я… Да… Жду… Ждала подругу, мы собирались в бар пойти, а она… - Варя мило так улыбнулась, уютно и мягко, с такими же, как у сестры, ямочками. - Позвонила в последний момент… Отменила.

Ну надо же-е-е… Прям в бар?!

Столешников пальцами изобразил странную фигуру, показывая на нее:

- Ты чо, в таком виде по барам ходишь? У тебя чо, платьев нет?

И ткнул в джинсы. Ну, а как объяснить, что надо платье? Именно, что только так.

- Есть. Повода просто нет надевать.

Сурово, справедливо, наверное, честно. Его удовлетворило.

- Понятно. Ну, ладно, чего…

Варя вздохнула, как будто с ребенком разговаривала. Дела-а-а…

- Ты же не домой сейчас?

Кто?! Он?! Он точно не домой…

- Не-а.

Она смотрела все также недоуменно. Ну чего такое? Да ладно?

- Ну, тогда пошли.

- Куда? -Удивился Столешников, неожиданно догоняя, что вроде как тупит.

- Ты, я вижу, выпил. Я бы тоже. Давай, составишь мне компанию. Пошли?

Не, а чего… пошли. Только вот идти как-то тяжело. Эй, женщина-врач, ты куда так быстро, ну стой, стой!

Галина, ждавшая смену на въезде у стадиона, только-только разъяснившая нянечке, что будет не раньше, чем через час, долго провожала красавца-москвича, плетущегося за этой выкабенистой крашеной сучкой-врачом, вполне себе грустным взглядом. Окрутила, все-таки, кошка драная. А такой мужик…

В «Барабульку» они все же не пошли. Варя решила, что барушник на набережной, полный отдыхающих офицерских семей, им сейчас куда нужнее, чем сборище фанатья. Столешников не спорил, хотя десяток разнокалиберных и почему-то очень похожих крепышей в голубых беретах его немного нервировал. Но наличие жен и даже какого-то количества детишек успокаивали. На приключения, тем более, если и потянет, то вряд ли с серьезным исходом. Военные казались насквозь профессиональными и вежливыми той самой вежливостью, что даже позволяет даже дав по морде, потом аккуратно привести в чувство и отправить домой.

Так что накидываться до состояния в дупель им с Варварой было крайне хорошо. И разговор, наконец-то, сложился. Прямо-таки по душам.

Сидеть с женщиной где-то в кабаке, если та потянула тебя сама, это интересно. Особенно когда понимаешь, что именно вот эта женщина, скорее всего, не просто тебя подсняла. Что-то тут другое таится, понять бы – что?

Вот такие правильные мысли играли в пятнашки в голове Столешникова минут… сколько-то минут назад. Полчаса, так точно. А потом им повторили еще пару раз. Немного звенело в голове, потом закружилось-закружилось-закружилось, но справился, не бегал никуда, только лупанул чаю, потом повторил, а вот сейчас, поражаясь ходу мыслей, удивился сам себе, спросив нагло и… совершенно нагло:

- …А на личном что? Муж есть?

Варя хмыкнула, ответила не задумываясь:

- Нет, конечно.

Вот ведь, нет… конечно. Женщины странные, так-то. Каждая вторая, дай волю, репостит в соцсетях: «я и любимый муж», «попросила рыбкилюбимый муж поймал щуку», «люблю любимогомужа»… так ванильно, что аж противно.

- Чего так категорично? Замуж не хочешь, как бы?

Ох, щас дождется… Варя удивила.

- А у меня итак всё неплохо. Работа, ребенок. Состоявшаяся женщина.

О, точно, так и есть. Полностью состоявшаяся женщина. Это же просто отлично, если задуматься. Не хватает котов и спортивного зала.

- Всё ясно… Значит, ты у нас феминистка и трудоголик…

Так… где у нас тут официант? Или официантка… Это самое, как его… а, да! Повторить!

Варя смотрит как-то странно. Подперла щеку рукой, глаза грустные… Ты чего, Варвара-краса, ни фига не длинная коса?! Много выпил Юра Столешников? Ну и что? Оно мне как…

- Как слону дробина, точно тебе говорю…

- Да ладно? – Варя улыбнулась. Грустно как-то. – Что, как слону?

- Оно… - Столешников покосился на голубой берет за соседним столиком. И на еще один, и еще. Прямо не город, а филиал Рязанского высшего, а вот футбола у них нет. Где нет? В Рязани? А на фига ему Рязань, он ж в этом… в Новороссе, точно. Совсем как местный говорит.

А где повтор-ик-и-ть? Вон, уже несут.

- Я тоже буду.

Варя кивнула официантке, показала два пальца.

Какая молоде-е-ец…

- Хорошо пошло, да? – Столешников проследил, как ее рюмка аккуратно встала на скатерть. – А ты крепкая-я-я…

- Я?

Варя не улыбалась. Глаза только зло блестели.

- Я-то стальная, да. А ты, Юра?

А чего он?

- А чего я?

- Ты всегда такой?

О-о-о, приплыли, началось. Щас в душу полезет, блин… Даже отец не лезет, а она щас полезет, а? На фига?

- И какой я?

Она смотрела и смотрела. Ох, как же оно тяжело, когда вот так смотрят, насквозь пробирает и выворачивает. Как рентген, точно. Нечасто случалось, но было же, просвечивали Юрия Валерича насквозь и полностью, когда ничего не утаишь. Просветила уже, разобралась, давай говори, чего тянуть?

- Какой? Такой… Море по колено, танком прешь, если по-другому то ли не умеешь, то ли не хочешь… Бухаешь вон, как настоящий мужик, сердце с душой на разрыв, слезы на глазах, а все только я, я, да я…

- Я, я… - басовито прогудел чуть покачивающийся старлей, проходя мимо, - головка… от кумулятивного снаряда. За ВДВ!

- За ВДВ! – Столешников выпил оставшееся, глянул волком. – Да, все так. В точку. А чо тут так много десантников?

Варя вздохнула.

- Бригада у нас здесь. Это не много… вот как день войск дяди Васи, тогда – да-а-а-а…Раньше все «Кутузова» на абордаж брали.

- Как брали?

- Молча. Хотя, даже и сейчас… По цепям иногда лезут, штурмом захватывают. Самое главное что?

- Не знаю…

- Самое главное – флаг повесить. Им сразу вывешивают, так самые-то все равно стараются сами поднять. А вместо гюйса нельзя, это ж флот.

- Дерутся?

Варя усмехнулась.

- Да не, ты чего… Все ж местные, так, поколобродят, да и спать идут.

- Эт хррршооо… О, смотри, еще принесли.

Варя кивнула, взяла свое.

- Ну, чего сидим? Выпиваем, раз пришли.

Стальная женщина, ничего не скажешь.

- А ты чего к нам приехал?

Фига се вопрсс… Чего ты даже в голове язык еле шевелится. Перепила она его, не иначе. Не, врагу не сдается наш гордый Кутузов… или Варяг?

Варя вздохнула.

- В город-герой Новороссийск, куда ж еще.

О как… Ну, совсем в душу лезет… пусскать? А чо нет?

- А, понятно… я, типа, щас по протоколу должн чт-то сказать, да-а-а?

Варя сглотнула, отвернулась на чуть-чуть. О, мозги прояснились, не иначе последняя соколом зашла.

- Нет, Юра… Я же вижу, ты не такой, как все. Им ничего не надо, а ты стараешься, пытаешься что-то сделать. Надо оно тебе зачем-то? Зачем?

А вот не скажет он ей. И все тут.

- Чего ты прикопалась, а? Пришла пить – пей!

Еще один крепыш, уже только в тельнике, остановился рядом. Хмуро уставился на Столешникова, повернулся к Варе:

- Все хорошо, сестренка? Не обижает?

Варя улыбнулась, десантура расслабилась, блеснув крепкими, с щербинкой, зубами.

- Все хорошо, спасибо. Разговариваем вот, по душам.

Тот кивнул и ушел. Надо же, какие душевные тут люди, вежливые, блин… И футбол, сразу видно, не любят, не узнают. Даже обидно.

- Ну, жду ведь?

Ждет она…

- Свое возьму… и уеду.

Варя поцокала языком.

- Круто, блин.

- Да, круто.

- Ты, знаешь… ты как ёж. Чуть что – раз, и свернулся. Не в домике не фига, просто колючки наружу.

Ага, он такой.

- А ты думала!

- Ничего я не думала. Официант!

За соседними столами, ожидаемо и убаюкивая, начала разливаться синева. По погонам там, еще по чему-то.

Официантка появилась как-то неожиданно, чуть не испугав. Господи, как же он нажрался-то так?!

- Еще две.

Столешников, поддерживая голову, оперев подбородок на кулаки, удивился:

- Да куда в тебя столько вливается-то?

Варя хмыкнула, хрупнула огурцом.

- Сам-то? Ну-ка, сколько пальцев?

И, вот зараза, резко выбросила руку вперед.

Хм… ну-ка, ну-ка…

- Так это… того самого… три же…

- Молодец, три, верно. Продолжаем пить.

Сдаваться женщине это непорядок. Но… Столешников покосился на возникшую рюмку с нежданно-негаданно нахлынувшей тоской. Ничего, он просто так не сдасца… сдасся… сдастся, вот! Не сдастся!

Ща…

Варя махнула лихо, не закусив даже. Столешников, нацеливаясь на свою и прищурившись, все нес ко рту… нес-нес… не донес. Все, укатали сивку всякие женщины-врачи, абзац.

- Я заплачу. – Варя покосилась на разлетевшуюся стопку. – Та-а-ак…

- К счастью! – гаркнул давешний старлей. – Помочь погрузить тело, сестренка?

Варя кивнула, уже набирая такси. Десантники, вдвоем, поднимали мирно сопящего Столешникова.

- Муж?

- Парень?

Варя улыбнулась.

- Нет. Просто хороший человек. Работаем вместе. Спасибо, ребят.

Десантура не ответила, заметив катящийся за ними шарабан с шашечками. Мужчины занимались настоящим мужским делом: грузили собрата, героически выстоявшего два штурма подряд и павшего от усталости на третьем, в машину. Оно понятно, с кем не бывает.

Машина тронулась плавно, а Варя, держа голову Столешникова на коленях, думал о двух вещах:

Что скажет Дашке?

И как его поднимать наверх?

А Столешников просто спал.

Глава десятая: раз пятнадцать он тонул, погибал среди…

Сколько времени потеряно впустую Сколько мусора осело в голове Ты меняешь свою жизнь на чужую И уверен в том, что счастлив вполне

«Визор», «План Ломоносова» (с)

Так… Почему так сильно кто-то набивает мяч? Витя… Витя, скажи ему. Стоп!

Какой мяч?! Это же часы. А в номере таких часов нет, все по будильнику на смарте.

И чего это у нас получается?!

Открыть глаза, вот что для начала нужно. Ох и болит же голова, ой-ой…

Открыл… огляделся. Ну, постер с «Реалом», это нормально. А вон там что? Эти, блин… Винкс, точно. А там? А там, вообще, вроде с глаз долой, но кукла. Не Барби, другая какая-то. И яркая комната, хотя обои уже давно поклеены. И…

Вот чего спина затекла, диванчик детский, куда уже, чем Столешников привык спать. Так… а вечер закончился… Где?! Он сел, скрипнув гостеприимным диванчиком.

Хозяева не появились. Ничего, сейчас найдет. О, вкусно пахнет, и даже не мутит. Значит, нам на кухню, и… Твою-то мать!

- Привет! – прокомментировала возникшую неловкость Даша.

Значит, не померещилось по пьяни…

- Доброе утро… - Столешников сел на табуретку. – А сестра где?

Даша отхлебнула чая… или какао… или чего она там употребляла на свою детскую голову утром. Пожала плечами, посмотрела на Столешникова чересчур удивленно:

- На работе…

Надо же, на работе. Не то, что непутевый главный тренер.

- А… Она… Ну…Я… вчера…

Даша скорчила рожицу. Мотнула головой, сдунув золотистую прядь, упавшую на хитро-бесячьи глазища:

- Ну да… Нахально заснул в моей кровати.

- Просто пришел и…

- Можно сказать, что… да, почти пришел. Сам. Кофе сделать?

- Не-не, а, слушай…

- Варя со мной спала.

Так… уже хорошо. Почему хорошо? Хорошо, и все.

- Прости, Даш. Надо было меня домой отправить.

Жутко самостоятельная и очень взрослая особа женского пола совершенно по-женски пожала плечами и занялась хлебом с тостером.

- А как у меня дела поинтересоваться не хотите?

Действительно, что-то он как-то не подумал. Столешников кивнул, порадовавшись, что от движения голова перестала разлетаться на осколки, медленно и болезненно собираясь в обратное состояние.

- Ну и… как у тебя дела? Как школа?

Даша картинно замерла, всем своим видом, даже куском хлеба, удерживаемым за кончик и чуть дрожащим, показывая всю абсурдность вопроса.

- Школа – скука страшная.

Верно, а он-то уже подзабыл. Так… Столешников, своих детей у тебя нет, с чужими никогда не возился особо, но… Правильно, похмелье тут не причем, все вспомнил, молодец. Возьми с полки пирожок, там их два, возьми средний.

С детьми и подростками главное, что? Верно! Быть с ними на равных. Не в том смысле, что сюсюскать и все такое, а как со взрослыми.

- Ну… Да… А там… парень у тебя есть?

Ребенок или нет, но вот вздохнула она сейчас опять совершенно по-женски, да еще прямо-таки с опытом за плечами. И поставила стакан воды, прямо перед Столешниковым. И даже положила аспирин:

- Мне десять лет, какой парень?

Протупил, елки-палки.

- Извини, да… Я просто думал, что ты взрослее.

Неловкие паузы иногда даже полезны. Успеваешь подумать о дальнейшем, так, чтобы больше не опростоволоситься. Хорошо, значит…

Ох!

Хлеб вылетел из тостера как всегда: неожиданно и пугающе своим щелчком.

Даша прыснула смехом, глядя на вполне себе оторопевшего Столешникова. Кашлянула. Став вдруг совсем серьезной и неожиданно взрослой, выпалив, все же почти детской скороговоркой:

- Юрий Валерьевич, можно вопрос? Вам сестра моя нравится?

Фига се вопросы к тостам с малиновым вареньем, а?

- Она… - Смущаться перед ребенком? Юра-Юра, все когда-нибудь приходится делать в первый раз. А вот как ей сказать? Хм-м… - Она… Хороший врач.

Маленькая взрослая женщина бросила на него совершенно суровый взгляд. С таким только в НКВД работать, задержанных допрашивать, правда сама наружу выходила бы. Строго смотря придвинулась ближе, сжав губы и уставившись куда-то в район переносицы Столешникова:

- Не-не-не, в смысле, как женщина она вам нравится? Ну… вы что-то чувствуете?

Чувствует он, что вторая порция вполне себе вкусных тостов вроде как пригорает. И…

Да что ж такое! Что ж они так громко вылетают-то?!

Чего? Отвечать надо на поставленный вопрос? Хм…

- Она интересная.

А-я-я-я-й, Юрий Валерич, посмотри на это живое личико и пойми, что не прокатило. Так? Сейчас узнаешь.

- Интересные финты у Роналду.

Не отнять, Криштиану мяч крутит как златошвейка иглой, раз-раз и произведение искусства. Но то ладно… вопрос серьезный, как не крути. И отвечать тут надо и себе и этой вот, сестре, смотрящей как земля на колхоз, ожидая возврата долгов. А детей и женщин обманывать нельзя, им от природы дано интересное качество: понимать, где врет человек, а где нет. И лапшу на уши им вешать можно только когда сами захотят, по каким-то субъективным причинам.

Так что…

- Так… Ну, хорошо. Допустим, нравится.

Почему допустим? Она ж ему и впрямь, нравится…

Ребенок победил маленькую женщину легко и незамысловато, одновременно с радостным «Й-е-ее-е-с!». Ты смотри чего, какая радость… Да тут, видно, уже целый план в голове составлен.

Тосты? Да, от добавки не откажется, спасибо. Еще вопросы? Хорошо, внимательно слушаю.

- Так. Еще один момент… Вы говорите, что играете в атакующий футбол, а сами какую-то скучную схему пять-четыре-один строите?

Столешников поперхнулся, натурально, а не фигурально. От удивления и от вдруг скакнувшего аппетита, из-за чего и откусил больше, чем следовало. Прожевал, покачал головой, глядя на доморощенного футбольного эксперта и аналитика:

- Стоп-стоп-стоп… Нет, моя хорошая, вот тут – всё. Делаем остановочку, о-кей?

Даша кивнула, вся довольная собой. И, тут же, без остановки и какой-либо логики:

- Ок. А какой у вас номер телефона?

- Это еще зачем?

Даша отмахнулась от обеспокоенности как от назойливой мухи:

- Дело есть. Давайте, я всё равно узнаю. Мне есть у кого.

Эт да, есть у нее у кого. Ну, ладно, записывай.

В общем, выходил он из квартиры сестер накормленный, выспавшийся, без головной боли и с ощущением, что ждет его впереди, как минимум, что-то неплохое. Хотелось верить, во всяком случае, именно в это.

Утро выдалось хорошее. Солнце пряталось за небольшой ливневой тучей, убегавшей куда-то в сторону гор, ветер дул легко и не обжигая жарой, ноги не заплетались и очень даже приветствовали отправиться на стадион пешком. И если Столешников не ошибался, идти тут недалеко. Что такое семь километров под горку молодому мужскому организму?

Телефон звякнул полученным сообщением. Что тут у нас? От Даши, похоже, свой-то она не сказала, и… о, ссылка на сайт. Ну, почему не посмотреть? Вряд ли девчушка отправила ссылку на что-то нехорошее. Так, и?

Хм… блог, «Кантона-77». Суровый у Дарьи подход к футболистам, и разборчивый. В ее возрасте Алекса Санчеса знать надо, Педаля там, который Артуро Видаль, Мюллера с, максимум, уже почти не играющим Фарланом. А у нее тут Кантона… Сечет фишку Варина сестренка, видать, любит футбол.

Так и…

На следующий день после Румынии, надо же. Точно, вон она, дата, высвечивается совершенно недвусмысленно. Маску нацепила, Кантону, футболка МЮ с седьмым номером, ну, артистка…

- Ну, кто тут рты поразевал? Кто замахнулся на единственного игрока топ-класса в сборной? Говорите: извинись? За что он должен извиняться? Смотрите внимательно!

Да, давай он еще раз посмотрит на себя самого. Красавец мужчина был, что и говорить. Форма-то как шла, сборной. Ну, Юра, давай, вдруг здесь получится заколотить румыну, а? Хм… не вышло, снова поймал.

А это что? Пенальти Паненки. Пенальти Андреа. Какого Андреа? Бородатого, что Пирло. Да, точно такие же удары, и к чему Даша их тут собрала? Комментарий, юная эксперт, комментарий с аналитикой, не томи душу, изведется сейчас Столешников весь, пережевывая заново вроде бы забытое…

- Паненку и Пирло никто почему-то пижонами не называл! Правильно, они забили. А теперь смотрите сюда!

Столешников остановился, увидев первый кадр нарезки и поняв, какие будут дальше. Да ладно, восьмилетняя девчонка поняла?! А на экране снова прыгал и прыгал к углам рамки румынский вратарь в разных матчах. Ну, говори, Даша….

- В последние два года румынскому вратарю пробивали тридцать четыре пенальти в официальных матчах. Двадцать один раз он прыгал вправо, и тринадцать - влево. И никогда, слышите – НИКОГДА!.. не стоял по центру. Куда и пробил Столешников. Вывод? А самим слабо сделать вывод, эксперты диванные.

Столешников все стоял, чувствуя, как почему-то пополз из живота, разбегаясь во все стороны, холодок адреналина. Вот так дела…

- Ну, почему у нас всегда так? Пинают своих, чтобы побольнее? Наваливаются и бьют ногами. А потом говорят, что никого нет в футболе… Может, хватит выжигать напалмом близких? Может, стоит давать шансы, стоит возиться с талантами, ведь они – сложные… А сложные потому, что… таланты.

Столешников, не веря, покачал головой. Прямо подарок Деда Мороза, пусть и запоздавший. А разве от этого он неприятнее? Да нет.

Прежде чем пойти дальше, он написал сообщение. Из одного слова и трех знаков.

«СПАСИБО!!!»

Дан-дан!

А вот и пожалуйста, в виде новых ссылок. Посмотрим, эксперт же серьезный.

Кто тут у нас? Ба, Масяня, друг, здравствуй. Ну, посмотрим, как тебя насквозь увидела девочка-рентген.

Интересно… вот так вот сам Столешников должен сейчас идти, если бы не сон. Точно-точно, ноги слушаться должны плохо. А следующий ролик? Еще интереснее… Это прямо не Масяня, а Юра Жирков на Европе восьмого, когда за ним порой и трое не поспевали. Ничего себе, племенной скаковой жеребец, вот это скорость, блин, инвалид калечный. Ого!!!

- С вами снова Кантона семьдесят семь и продолжение регулярного блога про наш «Метеор». Матч номер один четвертого мая, а третьего у Масяни… день рождения! Второй матч проходил в апреле. Делайте выводы, дорогие мои… Вот так бегает Масяня трезвый, а так – с похмелья.

Молодчина Даша… Еще, еще, маэстро!

Марокканец, хорошо. Ого, вот это прыжок! Ласточкой порхнул, взял мяч, Джи-Джи так не стыдно отработать. А тут… а тут просто повернулся и грустно посмотрел на белый с черным шар, запутавшийся в сетке. М-да…

- … А поведение этого сказочного персонажа просто вне логики. Захотел прыгнуть – прыгнул, не захотел – не прыгнул. Кому ты служишь, Марокканец?!

Кажется, Столешников знал ответ. Имя тут простое, среднего рода, как водится… Бабло.

Девчонка-то умница какая… Надо будет отблагодарить, не забыть. Есть ведь, наверняка, мечта какая-то у девчушки. Хотя… другие просто про Айфон мечтают, а этой, наверное, камеру типа «Гоу-Про» подавай, не иначе. Ладно, будет ей что нужно, Варя точно расскажет.

И что у нас за последняя ссылка? Понятно…

Механик и его братья, хмурые, с редкими вкраплениями клубных футболок, одни шарфы только, да и те поспрятаны. Проигрывает клуб, а фаны стоят, молчат, матерятся только. Что есть, то есть, того не отнять.

О, Камп-Ноу, точно. Сине-красные, голубые, испанские красно-желтые цвета. Барабаны, речевки, все красивое. Ну да, как «безумцев» перестали пускать на стадион, у «Барсы» все поменялось. Красиво, чего тут…

Кантона-77 сняла маску. Посмотрела в камеру, грустно, совершенно взросло:

- Ну, почему люди не поют как птицы?

Столешников вздохнул. Вот и вылез из нее спрятавшийся ребенок, ждущий чуда. Да, Даша, права ты, почему? Потому что, само собой. Ладно, посмотрим…

До стадиона он добрался быстро, вспотел чуток, но то ладно. Футбол, это игра, а тренер член команды, не все ему в чистой сорочке и в галстуке в тон ходить.

Так… надо сделать одно дело. Надо, и сейчас даже не воротит с него, наоборот. Переборол Столешников сам себя, гордись, сукин кот. Фу-у-у, а сделать куда сложнее, чем подумать. Пошли, Юра, ясли до конец не ходят, лошадки, как проголодаются, сами к кормушкам бегут. А ты сейчас, жеребец стоялый, очень уж в нем нуждаешься. Сам понял, еще раз молодец.

Где кабинет детского тренера? Правильно, подальше от основных в офисе. Лестница узкая, коридорчик темный. Да и дверь… так себе дверь, не ламинат, старая деревянная, краской крашенная. А он ее и не видел раньше, не с чего было. Надо поговорить с Ларисой, что ли…

Хватит, Юра, стучись давай. Открыто, видишь, она даже до конца не доходит, но вежливость же надо проявить. Да и пол скрипучий, Бергер точно знает, что кто-то стоит и ждет. Так, стучим… стучим, говорю!

Дверь скрипнула сильнее досок, открываясь. Бергер смотрел на Столешникова как… хмуро смотрел, короче.

- Ну, заходи.

М-да… ремонт-то тут явно не помешал бы. А в окне? Угу, хотя бы что-то. Лишь бы не задеть чего, не развернуться.

- Неплохо.

- Не жалуюсь. Чай, кофе, суп?

- Не, спасибо.

Бергер пожал плечами. Звякнул стаканами, бутылкой. Набулькал себе…

- Будешь?

Ох нет…

- Спасибо, не могу. Режим.

Бергер снова пожал плечами. Хлопнул, без закуски, не морщась, занюхал собственным кулаком. Острый взгляд у немца, ничего не скажешь… Пауза не затянулась. Бергер, сплюнув ведро, заявил очень категорично:

- Я к тебе не пойду.

Вот и все, сам все понял, не дурак же, сам и ответил. Только сегодняшний Столешников не вчерашний или недельный, не. Сегодняшний Столешников просто так уходить не собирался.

- Почему?

Тебя посылают, но морду не бьют? Разберись, справишься, решишь все нужное. За спрос не дают в нос, как известно.

Бергер задумался о второй, поскреб щетину.

- Слушай… Ты здесь зачем?

- Чтобы выигрывать.

Бергер посмотрел как на идиота. Не глядя, налил вторую, выпил. Смотрел, смотрел… а в глазах читалось многое. Такое, что у каждого на языке, а не скажешь, если плохого себе не хочешь. Этот вот, немолодой, упрямый, точно мог. Да еще как…

- А с кем? Вы этих уродов хотите в премьерку зарплатами завлечь… Премиями… Оно, конечно, увлекательно, но играть не помогает. Они, бл… там, где пас отдать надо, в пустоту хреначат, лишь бы самому пнуть. Никто никому не нужен. Каждый сам на себя работает. Бегает по полю одиннадцать индивидуальных, предпринимателей… Я, я, головка от…

- Кумулятивного снаряда?

Бергер хмыкнул, удивленно и чуть довольно, кивнул, мол, растешь, пацан. Ткнул на поле в окне.

- У меня здесь – братство. Они команда, понимаешь? Играют, дружат, вперед готовы идти… Пока вы не испортите!

- И чем их увлекать, по-твоему?

Бергер матюгнулся, сменив приятное удивление на злую констатацию факта тупости Столешникова:

- Футболом! Понимать, должны, что за ними весь край стоит. А хрена им понимать, если у них тренер в любой момент в Москву, свалит? Посидишь тут, пока получше что-нибудь не предложат и уедешь!

Вот оно как, значит. Пока он себе лучше не найдет, ну-ну. А так оно и есть, все от него одного ждут – когда Юра срулит, как последний сруль. Ну-ну…

- Врать не буду, особой любви и понимания в команде не наблюдается. Но с тобой может появиться. Там такие же пацаны в команде. И большинство из них - твои пацаны. Ты над детьми тут корячишься, а потом передаёшь какому-нибудь… вроде меня… и он по-своему начинает переламывать…

Столешников подошел к окну. Его команда уже тренировалась, даже, вроде, увлеченно, бегают вон, с фишками Зуев работает. Да этот молодец, он никогда не пропускает и выкладывается полностью.

Столешников обернулся к молчащему Бергеру. Посмотрел на водку, на второй стакан. Не глядя, налил, зная, что не перельет через бортик. Саданул через зубы, зло, чувствуя, как такая сейчас ненужная огненная струя залетела внутрь винтом. Бухаешь тут? Одному пить, господин Бергер, это путь к алкоголизму. Аяяй…

Бергер внимательно смотрел на указательный палец Столешникова, выстреливший в него, ждал…

- Вот сейчас у тебя появился шанс довести их до конца. Кубок с ними взять. Такое не упускают. Надумаешь, ищи себе замену в детском и выходи моим помощником. Нет…

Шарахнул кулаком по столу. Чего он его, взрослого мужика, да с принципами, уговаривает, а?!

- Смотри, я тренер молодой… наломаю тут дров, разгребать устанете

#Столешников_Pro_Live:

Люди любят себя. Иногда любят других, по-настоящему. И частенько любят обманывать других про свою любовь. А потом все ищут счастье, не понимая, что счастье, настоящее, может быть только честным. Для двоих.

Человеческое счастье простое, как черенок от лопаты. Счастье для двоих сложнее ракетного двигателя. И такое же взрывоопасное, даже когда мурлычет и ласково спит при транспортировке.

Когда молод, порой спокойно относишься к отсутствию машины. Иногда даже интересно, если настроение есть понаблюдать и послушать других. Особенно, если тебя никто не узнает, да и кому ты нужен с самого утра?!

Городское утро бывших советских служащих и ныне действующих офисных сотрудников одинаково почти для всех. Закостеневшее вечернее "посидеть-потупить" в Сети или перед теликом, разлепить глаза по будильнику, потом ванная, да не допитая чашка чая с полуфабрикатным и относительно полезно-правильным завтраком. Холодные рассветные машины или тряска общественного. Если повезет, трястись придется в метро. Почему повезет? Потому что без пробок. И из-за людей. И из-за женщин, само собой.

Женщин постоянно что-то раздражает в них самих. Какая-то форменная мелочь, понятная только им и больше никому. Ерунда какая-то, честное слово, но раздражает так сильно… иногда лучше даже не лезть с вопросами. И ведь если попытаться понять, все вроде бы как даже встанет на свои места. На какое-то время и скоро вновь превратившись в ужасную загадку, никак не меньше по своей загадочности, чем Тунгусский метеорит, Атлантида или популярность Стаса Михайлова.

Родила мама дочу с прямыми волосами. Теперь доча всю жизнь желает волнистые. Или наоборот, ну, вы знаете.

Подруга смотрит на твой пятый размер с изрядной завистью, хотя у самой-то ноги от ушей, талия и попа, как полдня приседала. А мне вот бы чуть поменьше этих самых сисек.

Икры слишком большие. Пупок неправильно акушер резал, теперь купальник не подберешь. Брови растут полумесяцем, а приходится делать прямые. Почему? Потому что!

Или вот еще, просто сказка.

Летом исключительно в босоножках, педикюр там, все как надо, фотографии если красивые, так половина босиком. И, вдруг: а вот у меня размер лошадиный, пальцы кривые и пятки растоптанные и огромные. И попробуй тут пойми такую вот дилемму и двойственность женской природы. Чем ей пальцы-то не угодили, если задуматься? Или ноги? Или, вообще, рост? Тут вообще смешно, если честно…

Она садилась в полуспящий вагон на Рижской. Всегда стоя, в аккуратных светлых перчатках. Все в ней светилось аккуратностью и светлыми оттенками. Порой накатывало и вставал рядом. Чтобы ощутить себя подростком рядом со старшеклассницей. Когда твой нос упирается в женское плечо, это бодрит. Самооценку не меняет, но несомненно бодрит. Стараешься хотя бы держать осанку и не сутулиться. Не с чего.

Длиннота-милота носила линзы и близоруко щурилась на здоровающихся с ней заходящих в вагон. Трудилась ли на каком-то большом заводе? Наверняка. Так много знакомых людей встречаются только в таких местах. А с ней здоровались даже натуральные работяги.

А ещё она сутулилась, сутулилась, с высоты своего королевского роста обозревая многих мужиков сверху вниз. Да-да…

Унылый и царевна-лягушка к ее появлению всегда сидели. Унылый уныло дрожал не спящими глазами, а его соседка всегда счастливо улыбалась. За руку держала его с такой силой, что иногда, натурально, белели костяшки короткопалой пухленькой ладони. И улыбалась. Некрасивая женщина за сорок натягивала улыбкой кожу, навсегда помеченную в юности угрями, сжимала своими пальцами его сухую жилистую руку и улыбалась. Тоже с закрытыми глазами. Всю гребаную утреннюю дорогу в метро.

Унылый, уныло дожив с мамой до выпуска из универа или техникума, уныло перешел под другое крыло, уныло дожив почти до тридцати. Вспыхивающая из-за него злость иногда заставляет обманываться, да. Мог обманываться, думать про двух, вроде бы близких людей, всякую хрень. Если бы унылые глаза не втыкались в длинноту-милоту через раз и не вспыхивали воспоминаниями про одухотворенные фильмы только для взрослых, двадцать один плюс, которые. Знала ли царевна-лягушка? А то. Потому и белели костяшки, наверное.

Счастье для двоих штука сложная. Длиннота-милота срать бабочками хотела на унылого. Скорее всего из-за близорукости. Возможно, потому же не видела горящих жизнью глаз парняги чуть младше, всегда стоящего в дальнем углу. Наверняка он садился в вагон или случайно или точно зная место и время его остановки на своей станции. Да и какая разница? Он то всё равно ни разу не решился ни отпустить руку свой вечно закрывающей глаза любви, ни подойти к ней. Может, что и из-за роста.

Глава одиннадцатая: и в беде, и в бою…

Жуешь, смотря в одну точку... Вчера бросил курить Идти неохота, но пора выходить Перекрестился, собрал волю в кулак Без тебя производство не потянут никак

«Ты готов», «План Ломоносова» (с)

Перед «Барабулькой» он уже не стоял, раздумывая. Бергер, оказывается, был страшнее. Механика с его ребятками Столешников… смущался куда меньше.

Внутри мало что поменялось. Разве что горланил не «План Ломоносова», а обычная рядовая попса. Что-то там про я тебя абер лангзам-лангзам, а ты такая - воу-воу и прочая хрень. Даже непонятно, дева голосит, или мужичонка?

Фанатье, методично кидающее в себя местное «бархатное», уставилось на Столешникова ничуть не менее дико, чем в прошлый раз. Отлично, сразу привлек внимание целевой аудитории. Где тут у нас подключиться можно? Отсутствует камрад Механик? Не беда, он сам все сделает. Готовы, господа? Хорошо, тогда слушаем…

У «Црвены Звезды» хорошие болелы, и накидать звездюлей горазды, и другое. «Другое» Столешников врубил на полную, чтобы слушали, как сербы поют на матчах. С чувством, с гордостью, красиво, почти понятно для русского уха.

Ребятишки, кто отставив пиво, кто, наоборот, внимали. Молча, непонимающе, косясь на Столешникова. И явно решали: и чего ж с ним делать, с нахальным-то таким?!

За спиной кто-то вполне вежливо кашлянул. Натянуто, но вежливо. Отключая и оборачиваясь, Столешников понимал – кого увидит. Надо же, не ошибся.

Мрачный, злой и точно не выспавшийся Механик смотрел на главного тренера «Метеора» как солдат на вошь. Явно со схожими желаниями, совершенно отличными от «отпустить» или «оставить у себя, вдруг пригодится». И глаза как-то очень сильно походили на медвежьи, когда косолапого сильно обидели.

Механику бы киношных злодеев играть, опричников или Стеньку Разина там…

- Чо надо?

- Сможете так?

Механик уставился сильнее:

- Так, это как?!

- Как «звездаши», вот как сейчас играло.

- В смысле?

Когда тебя не хотят слушать, объяснять тяжело. Но надо.

- Да без смысла, петь сможете так?!

Механик чуть отодвинулся. Опасный, непонятный…

- Ты чего тут хозяйничаешь, не у себя дома.

Это точно… Раньше Столешников бы просто ушел. Но не сейчас.

- Зато ВЫ - у себя. Это ваш стадион. Это ваша команда. И что вы делаете в этом доме? Срете в каждом углу? Так мы и играем, как вы болеете. Вы подумайте, что вы несете с трибун? Что вы там за пургу воете?!

Столешников оглянулся, в душе все же немного оторопев. Остальные хулсы стояли рядом, сопели, слушали. Ничего, в драке главное – ввязаться, а там видно будет, кто, что и почем.

- Руки в масле, жопа в мыле, мы работаем на ЗИЛе! Так?

Молчат, молчат… правду им Столешников выкладывает, а правда, мать ее, не всегда сладкая да гладкая.

- Нет, главное, сидит какой-то талантище, всё это выдумывает, мозг морщит. А потом такие, как вы ходите, в тетрадочку это переписываете, учите наизусть, друг другу передаете, в сеть выкладываете. Гордитесь собой?

Гордятся… Так гордятся, что сзади кто-то даже не смотрит на него, плюющего прямо в душу каждому. А это ведь и хорошо. Не «гордились», а то прилетело бы ему прямо сейчас… в дыню.

- Может, на всю страну покажут, как мы тут можем? Тебе сколько лет? Ты для кого всё это орешь?

Сухой высокий парняга, лет двадцати пяти, буркнул в ответ:

- А че, молча стоять?

- Пойте! Пойте, мужчины, не смущайтесь. Весь мир так делает…

О, петь не для нас? Мы, типа, суровые и отмороженные по самое не балуй болелы с Новоросса? Столешников оглядел их внимательнее. Так не особо же и хулсы, да и правых среди них нет, если уж разбираться. Моду поддерживают, стригутся, одеваются… и то, не все. Да и какая разница? Хулсы, что, не люди, чувств нет?

- Играйте, пойте, дудки, барабаны! Оденьтесь так, чтоб с МКС увидели! Поддерживайте нас! Иначе… Иначе вот это все…

Вон! Фото состава из девяностых, почти золотого. Вон! Смотрите, вы же повесили, палец Столешникова просто показывает, вы вывесили тех ребят, что сейчас в команде…

- Иначе все это вообще смысла не имеет!

Механик снова кашлянул. Теперь, вроде бы, без издевки.

- Мы начнем петь, а вы начнете выигрывать? Да ладно…

- Мы, может, нет. А вот вы точно начнете выигрывать!

За спиной молчали. Тяжело молчали, думая, почти слышно, как мозги скрипят. Столешников почти лег на стойку, глядя на главного:

- Это ваша команда, и это ваш дом. Между нами… В чемпионате уже много игр упущено. Нам там мало что светит. А вот в кубке еще пять матчей осталось. Может, возьмем его, а? Вы с нами?!

Кто-то за спиной назвал Столешникова дебилом. Кому-то тут же прописали, но так, по-свойски, чтоб просто заткнулся. А кто-то вдруг вспомнил, что брат у него на трубе играть может, ну, мелкий, двоюродный.

Механик отодвинулся в тень. Только борода дрогнула. И, тут Столешников точно не ошибался, бородатый там улыбался, без издевки, без сарказма над ним, приехавшим москвичом. А как будто вспомнив давно вроде похороненную детскую мечту. Чтобы как в Бразилии, чтобы красиво…

Следующим утром Столешников начал тренировочный день первым. Хочешь что-то поменять? Не забудь менять себя. Начни хотя бы с нормальной разминки.

Раз-два-три, обводка, раз-два-три, обводка… Тяжело… Фу-у-у… Работаем…

Ты умеешь играть? Ты играешь, сколько себя помнишь? Оно всегда в тебе, и никогда, слышишь, никогда не уйдет. Если только сам не выгонишь, не замажешь ленью и весом, какими-то неважными через пару лет вещами… Играй, просто играй, это и есть жизнь.

Настоящая, бьющаяся ударами пульса, горячая от бега крови и пота, что градом по спине. Живи, живи, как можешь, как хочешь.

Варю он заметил издалека. Та шла по полю, явно не гуляя или решив срезать напрямую… по газону. Шла она к нему. Вот такая удача… наверное.

- Привет!

Варя засмеялась.

- Привет! Ты меня спиной увидел?

Столешников помахал, дорабатывая. Остановился рядом с ней, запыхавшийся, мокрый и… очень довольный.

- Ты чего так рано?

Варя ткнула пальцем куда-то за спину.

- Дашу в школу отвозила. Ладно… Пойду медкарты заполнять…

И ведь пошла. Эй, Юра, не глупи. Она же тоже… жизнь.

- Да подождут твои медкарты. Кофе пойдем пить… - (оглянулась все-таки) – Я лучшее место в городе знаю.

Что такое? Что за сомнения на ясном лице женщины-врача? А-а-а…

- Трезвый. Честное слово.

Варя улыбнулась. И развернулась, к нему и выходу со стадиона. Отлично!

- Сколько ты в Новороссийске? Откуда мог узнать про лучшее место, да еще так уверенно?

Столешников не ответил, не стоит портить сюрприз.

- М-да… - Варя как-то не очень сильно горела желанием выходить из машины. – Лучшее?

Сложно не понять, когда, вместо центра или набережной, тебя везут на окраину. И вот, прямо перед тобой, что-то такое совершенно знакомое: стандартная летняя дешевая забегаловка, да еще и не достроенная. Хорошо, хоть столы есть со стульями. И даже зонт над ними.

- Лучшее, - Столешников довольно улыбнулся, рукой поприветствовав явно знакомого азербайджанца. Или армянина? Стыдно сказать, но Варя частенько их путала, не начав разговаривать или не познакомившись.

- Почему?

- Сейчас увидишь.

Кофе хозяин сделал и принес сам. Бережно поставил еще совсем новые чашки из «Икеи», отошел. Варя попробовала… попробовала еще… осторожно, чтобы не обидеть хозяина, поморщилась. Столешников понимающе улыбнулся в ответ. Амин, видно, был немного неправильный южанин, и кофе варить не умел.

- Странный выбор, если честно. Почему здесь?

Столешников состроил, как мог, загадочное лицо. Долго не получилось, да и Варя чуть не расхохоталась, а смеяться, даже если кофе не очень, вредно. Если кофе как раз во рту.

- Смотри!

Откинул голову назад, глазами выискивая Амина:

- Амин?

- Да, дарагой?

- Что такое офсайд?

Амин задумался…

- Что-то из мяса, да, э?!

Столешников показал жестом, что Амин молодец и обернулся к уже хохочущей Варе:

- Вот поэтому.

Ему нравился ее смех. Или даже все в ней нравилось, так оно честнее.

- Еще бы ресторан приличный найти, где поужинать…

Варя сделала большие глаза, вот так взяв и прямо очень сильно удивившись…

- Да, после ночи, проведенной в твоей квартире, я, по идее, жениться должен.

Она махнула рукой, чересчур легко, показывая, что ничего особенного. Ну да…

- Подумаешь – переночевать пустила. Что ж мне тебя пьяным отпускать по городу шататься?

Не приведи Господи ему тогда шляться по городу в таком виде. Нагулялся бы всласть.

- Ну да, ты же врач, в конце концов? Обогрела… реабилитировала.

Посмотрел вокруг, на торчащие тут-там коробки каких-то баз или производств. Когда тебе хорошо, то все хорошо вокруг. Как еще-то?

Подмигнул Варе, ставшей вдруг серьезной. Прямо как тогда, в первый день.

- Спасибо.

- Не за что.

Сложные существа женщины. Можешь прожить тридцать лет на свете, опыт какой-то заработать, думать, что все знаешь про них. И, неожиданно, понимаешь – ничего ты не знаешь. Как… ну, все понимают, кто ничего не знает. И у кого была рыжая подружка с луком и стрелами наперевес.

И серьезно вроде не заговоришь, детством отдает, и играть не хочется. А что делать?

- На моем месте мог быть любой?

Варя мотнула головой, сдув, совершенно как сестра, непослушную прядь.

- Нет, не любой.

Да, глупость сморозил, совсем как лет так… в пятнадцать. Тогда простительно было, а сейчас? Сейчас, Юра, надо уже уметь вовремя говорить правильные вещи, не мальчик.

Он и не заметил, как долго смотрел на нее. Именно смотрел, так, как смотрят на женщин, когда вдруг понимаешь: да вот же она! Ты ее ждал, искал где-то, а она просто сидит напротив. А ты только понял и даже сам себе боишься признаться. Вот как сейчас…

А Варя?

Варя смутилась. Даже чуть покраснела, отводя глаза. Женщину не обмануть, женщина такие вещи чувствует сразу.

- Ва-у-у!

Вот, блин, опять как пацан себя ведет, честное слово. А не удержаться, вот так.

- Что?

- Не думал, что у врача может быть такая улыбка…

Что ты там сам себе-то про пятнадцать лет? Радуйся, мужик, ты вернулся туда. И не один, смотри, она такая же, сидит, улыбается, думать ни о чем не хочет. Это, почувствуй всем собой, настоящее чудо, такие вот живые чувства, что и не стоит скрывать.

Опять бы чего не ляпнуть…

- Дашке матрас смени, жесткий.

А смех у нее какой… рассыпался звонкими колокольчиками, разбежался по округе, заставив даже Амина, обычно скучающего без гостей, расхохотаться, блеснув всеми своими золотыми зубами.

- Смотрю, вы с ней подружились? Селфи сделали?

Селфи, блин… Нет, не сделали.

- Классная она у тебя. А родители где?

Черт, лучше бы не спрашивал. Глаза не отвела, но они у нее… злые сразу стали. Блин…

- Ладно-ладно, не будем.

Варя пожала плечами.

- Да нет, что такого? Нормальная тема. У нас папа есть, просто он… Когда мама умерла пять лет назад, он уехал. Присылает раз в месяц какие-то деньги… Деньги…

Столешников старался не смотреть на нее. Пальцами приглаживал и без того удивительно гладкую скатерку на столе.

А Варя продолжила, разом опустевшим голосом:

- С праздниками друг друга поздравляем. А у тебя как?

У него…

Не любил Столешников кого-то близко пускать к себе, да и не находилось пока таких… такой. А Варя? Нет, стоит пока подождать, не раскрываться, наверное…

- Да я… Отлично все, короче.

Она кивнула, чуть обиженно, заметно обиженно.

- Как всегда ёмко, откровенно, а главное – все отлично. Больше ничего не хотите добавить к общей картине?

Хочет. На самом деле хочет. Только не здесь, не сейчас.

- Нет, сегодня нет. Я вам, Варвара, за ужином расскажу. Ну что, пойдем таланты воспитывать.

Амин оказался рядом, когда они почти дошли до машины. Держал в руках старенький смартфон, старательно шевелил губами, читая:

- Это, дарагой, кароче… А, шайтан, офсайд, да, это такое положение, определяющее позицию нападающего по отношению к игрокам обороняющейся команды, как вообще недопустимую... Во

Столешников похлопал Амина по плечу, похвалил.

И только отойдя дальше, не выдержал:

- Портится место.

Варин звонкий смех так и рассыпался вокруг.

Глава двенадцатая: мы верим мужеству отчаянных парней…

Целомудрие женщин, добродетель мужчин

Эти понятия подверглись сомнению Жадность, разврат, глупость и пох*изм Формула краха Российской империи

«Газета», «План Ломоносова» (с)

Столешников стоял у выхода, прислонившись к стене спиной. Ловил голоса своей ненаглядной команды, решившей все же уйти выйти на поле и потренироваться… Или что там в последнее время они изображают. Идут? Идут, засранцы…

О чем речь? Столешников прислушался. Вроде как про ребенка, что ли? Ну да, про Ярослава, сына вратаря. Вон он, Марокканец, почему-то оправдывается:

- …а куда я его дену?

Да, действительно, куда деть ребенка мужику с такими деньгами? Расскажи его заботу Галине, через день сидящей на въезде в будке, та бы даже не посмеялась, надавала бы со злости ему по морде, не иначе.

А Раф, видно, жизнью особо не интересуется. Несет, как обычно, ерунду какую-то:

- Ну на продленку какую-нибудь можно один день оставить?

О чем они толкуют, вообще?

Ладно… Столешников дожидаться их выхода не стал. Сюрприз портить не хотел, а тот же вовсе не в нем, неожиданно появившимся перед командой. Насторожились, зайки, замолчали, глазки бегают… Подлянки ждут? Ну, это вы зря, ребятки, дядя Юра человек не самый хороший, но подлость не любит. Все только по-взрослому, все честно. Ладно… поговорим с подонками? Поговорим, будем из них начинать людей делать:

- Здорово, Вить! Здорово, парни… знаете, что… Я где-то неправ был. Давайте забудем всё и начнем заново. Вы же команда. Да, не простая, да со своим характером, но… Вы всё можете, всё умеете. Я даже не знаю, чему вас могу ещё научить. Что я вам могу дать? – Столешников прошелся взглядом, как катком, хотя и прятал под безразличием все эмоции… Не, не заметили. - Но практику тренерскую получать мне надо, сами понимаете, люди взрослые. Давайте так, я буду приходить на тренировки, посижу, посмотрю. А вы спокойно работайте в своё удовольствие. Вообще расслабьтесь.

Кто-то из-за спины, Муха, что ли, все забывает, как его зовут… беда, беда для тренера:

- В смысле? Вообще не будете тренировать?!

Ба-а-а, потрясение в голоске неуверенном так и плещется, так и булькает, через край. Страшновато видать, без тренера-то оказаться, на стадионе все видно, все и все знают, а тут такое предложение, да, Муха? Верно, он, Столешников, уйдет и уйдет, отступные заплатит, хватит аванса с первой зарплатой… а вот каждому из вас за результат, если что, самим ответ держать.

Ну, ничего, подумайте, как вам такой расклад, прикиньте… Может, даже поверит кто.

- Ну а зачем вас тренировать? Вы ж не дети. Всё можете… сами можете. Раф дай-ка мяч, дай-дай, он вам один черт не нужен.

Иди сюда, дружок, ух ты, хорошо-то как накачан. Чего стоим, чего ждем, ребятки? А… уже не подлянки опасаетесь, а чего-то конкретного, на поле страшно без мячика выходить?

Столешников понимающе закивал:

- Если какие-то вопросы возникнут, ссылайтесь на меня. Скажите, мол, тренер велел силы экономить перед игрой. Штраф ввел: кто тронет мяч - тысяча рублей штраф. Любое касание мяча – штраф тысяча.

Раф недоверчиво покосился на него:

- Серьезно?

Вот Фома-неверующий…

- Ну а почему нет? Вить, проследи. В остальном… Главное, на базе не бухайте, чтоб не спалили…

И пошел себе вниз, с мячом. А в спину, тихо:

- Подстава какая-то…

Столешников оборачиваться не хотел, и так услышат:

- Доверять надо друг другу, пацаны, доверять!

Ну… он же их не обманул, так-то… даже сделал, как лучше. Просто они этого пока не поняли. Ничего, поймут.

На поле они вышли все также ничего не поняв и даже не разобравшись: а что теперь делать-то? Тренировка без мячей? Футболистам? Как бы оно мягче сказать, ведь…

- Вот, сука… - Раф вздохнул. Никто и не ответил.

А что тут можно ответить, когда это все же подстава. Но такая, мать его, тонкая, да такая… не придерешься.

Трибуны, обычно просто обдуваемые ветром и обсиженные воронами, когда нет игры, не пустовали. Полностью, само собой не забиты, только от того не лучше.

- Сколько их? – Зуев стараясь зайти за громаду Балкона, пытался подсчитать.

- Да человек сто… - Раф помотал головой. И повторил: - Вот сука!

Кто? Столешников, надо думать. Откуда вдруг на трибунах, даже вон, помахав в три руки, окажутся болельщики? Их, «Метеора», болельщики. От Механика с его зверинцем и до обычных работяг, почему-то отдыхающих сегодня и притащивших с собой сыновей с внуками. Дела, говоря мягко, как сажа бела. Можно, конечно, повести себя как хоккеисты на недавнем чемпионате, тупо развернуться и уйти. Можно, да…

- Разминаемся, - буркнул Раф, - стыдно уходить.

- Ну, разомнемся… - Петровский покачал головой. – А дальше?

- По ситуации, разминаемся, чего встали!

И Витя, сволочь, все же знал, и молчал. Теперь вот усмехается стоит, свисток взял… Ладно-ладно, поняла команда, начала двигаться…

Столешников, сидя на скамейке, кивнул Рафу, показал большой палец. Да-да, так и плясали черти в глазах тренера: работайте, девочки, работайте…

Люди на трибунах смотрели. Молча, сосредоточенно, чего-то ожидая. Хмуро и недоверчиво глядя на два десятка дураков, что кормили за свой счет и даже болели, хотя и не за что. И сейчас вот, сидели и смотрели на гимнастику с аэробикой в исполнении профессиональной футбольной команды.

Раф не выдержал первым, пробежавшись, растянувшись, согревшись, смахнув первый пот. Поискал глазами мяч, уцепился в него, прижатого Витей к газону.

- Тысяча – Раф! – Витя подтолкнул мяч, хитро прищурился, ожидая, кто победит: жадность или гордость.

Тысяча? Ее еще заработать надо, а кому-то, вон тому дядьке с двумя пацанами, в месяц сколько таких бумажек выпадает: двадцать, тридцать, тридцать пять? А ему, полузащитнику клуба, сливающего игру за игрой? То-то…

- Да в жопу… - Раф подкинул мяч, подбил коленом, подбил еще, повернувшись к команде: - Кто со мной, ребят?

«С ним» решила половина команды…

Столешников кивнул мыслям, глядя на трибуну, где кто-то все же помахал его кордебалету в бело-голубом. Ну, хоть кто-то человеком оказался, молодцы…

Госпожу президента он даже не увидел, почувствовал и услышал. Даме фусбалл-генерал цокала по дорожке, на ходу радостно улыбнувшись и приветствуя трибуну. Ей помахали уже сильнее, даже кто-то из ребят Механика изволил поднять жопку и поздороваться с Ларой.

- А что тут происходит? – она протянула ему несколько папок с данными футболистов.

- Тренируемся.

- Со Смолиным я поговорю. – Лариса не присела, стояла, уже привычно, прямая и напряженная, как рапира перед боем. - Варенникова, Масикова, Додина – в корзину. Вылетят с волчьим билетом за слив с «Шинником».

- Нет. – Столешников не отрывался от начавшейся распасовки и приемов.

- Надо решать. У тебя трансферное окно через три дня закрывается. Если сейчас новых не возьмем, потом поздно будет.

Правильно все она говорит, да. Все так, как нужно. Но…

- Усиливаться надо, но из старых никого не отдам.

Удалось удивить. Лариса уставилась на него цепко, недоверчиво. Ну, да-да, Лариса Владимировна, не стоит думать, что Столешников вдруг свихнулся. Просто…

- Почему?!

Лучший ответ на этот вопрос: потому что. Или по кочану с капустой. Но вряд ли стоило именно так отвечать прямой начальнице. Столешников хмыкнул, опять глядя на поле:

- Нравятся они мне. Приятные ребята…

А на поле… а на поле дело пошло.

Или нормальная тренировка, чего уж. Пусть и играют пока не все. Зато, сволочи, как играют! Витя, бедный, записывать вон не успевает:

- Марокканец, с тебя, два рубля… Раф… Раф! Понял, да? Раф семь тысяч… Зорик три… Зяба пять… Нет, семь… Три…Марокканец! Я… две!

Ай, умница Петровский, не выдержал все-таки! Игрока в себе не спрячешь, он даже жадность победит! Врубился все-таки! Подхватил, подработал, подбил, и вперед, да прямо с радостным криком, надо же…

- Депозитом двадцаточку запиши, Вить!

Витя сбился, шевелил губами, вслух повторяя суммы, игроков… Ох, Витя-Витя, забил бы ты на это дело, пусть ребята играют! А Петровский то, а, разошелся, в обводку, вышел на удар, ну!

Марокканец, и куда делись обычная лень и вперевалочку, взвился с места, пружиной, резко и красиво… ласточкой в угол, встречая закрученный мяч… отбил! На угловой, почти не берущийся, отбил, дрянь такая!

- Видели! – Столешников вскочил, обернулся к трибуне. – Видели!

Конечно, все видели, половина на ногах стоит, кричат, что-то спорят друг с другом, завелись, радуются даже. Пацаны вон те, что с дедом, вообще чуть на поле не выбежали… То-то, другое дело совсем.

Витя, наконец разобравшись, свистнул:

- Марокканец – четыре!

Четыре? Четыре?! Да хоть пять, так и говорило раскрасневшееся лицо вратаря, хоть шесть!

И…

Столешников, незаметно и тихо, ударил кулаком по ноге. Да, да, пошли остальные в игру, все пошли. До последнего!

А трибуна уже вся стояла на ногах, снимая на мобильники, радостно объясняя что-то соседу, другому… Хорошо.

Лариса покачала головой, наблюдая за всем этим. Вроде радоваться должна, а она – темнее тучи, во как. Повернулась к Столешникову, еще больше напряженная, а вопросов в глазах – вагон и маленькая тележка. Хотя бы один озвучила, что ли?

Столешников смотрел в ответ так же, ожидая первого. Долго президент тянуть не стала:

- Ты ничего рассказать мне не хочешь?

Конкретнее бы спросила, может, и рассказал. Столешников пожал плечами.

- Да нет, наверное.

Лариса забрала папки-досье, скрутила в тугую трубку, даже прикусила губу. Плохо, не заслуживает она такого, молодчина же… Но вот что ей сказать? Что он, Юрий Столешников, прикатив в Новоросс на удачу подзаработать, вдруг неожиданно понял что-то важное? И важное это, как всегда, в сущности своей, складывается из многих деталей?

Что маленькая девчонка смогла даже ему доказать его же правоту тогда, в Краснодаре?

Что команда, вот эти парни, на самом-то деле, просто потеряла веру в себя, как и он?

Что футбол и впрямь больше, чем просто игра?

Что за последние два дня сам Столешников получил от жизни больше, чем за пару лет?

Надо сказать, надо… Но не сейчас. Все футболисты суеверные, да и все люди тоже. А он только-только нащупал важное, нужное, всем нужное, вон тем людям на трибуне, вон тем сволочам на поле, так долго самих себя обманывающих, ему самому и тебе, Лара, тонкая женщина с широченной душой.

Он пока помолчит, если не спросит напрямую. Не надо пока, Лариса Владимировна.

Лариса злилась. Вот прямо злилась, хотя и пыталась держаться.

- Юр… Знаешь… Я почему-то очень не люблю, когда меня за дуру держат. Странно, да? Я прихожу тебя поддержать, а ты тут заднюю включаешь. Что происходит?!

Так… думай, думай, Юра, говори, что думаешь, чтобы поверила. Не ври ей сейчас! А ведь… а ведь есть, что сказать. Настоящее, гнилое такое изнутри, что она сама должна бы понять, да давно. Эх, Лара, ну не крутилась ты в футболе с детства, и хочешь, зная правду хреновой этой жизни вокруг, иногда верить в какие-то правильные нужные вещи. И зря.

- Ну как тебе сказать… Даже не знаю с чего начать. – Столешников вспомнил разом успокоившуюся рожу Семена, сдержался, чтобы не вспылить. Спокойнее, Юра, говори спокойнее. - Ну, например, с того, что у тебя под носом инкубатор построили. Заводят за копейки слабых пацанов с других клубов, ставят в основной состав и держат год-полтора, не снимая. А потом продают уже как ценное мясо. Как же, целый год в основном составе человек торчал! Схема отработанная.

О-о-о, и точно не знала. Вот, Юрий Валерьевич, довелось вам увидеть редкостное зрелище: как разбивается, на глазах, маска местной Снежной королевы. Черт, даже самому больно и обидно стало. Но лучше уж так… наверное.

Выход ищет, уже ищет выход. Такие, как Лариса, не сдаются, никогда и нигде. А что ты предложишь, госпожа президент, в такой ситуации? Хм… а он даже знает - что.

- Так убери их…

Убрать? Да убрать – не вопрос… а толку? Как ей объяснить… А, точно.

- Вон туда посмотри. Что ты видишь? Что они делают?

Лариса замерла, глядя на игроков, настоящих, раскрывшихся на обычной тренировке, нарезающих уже не первый километр по газону и… счастливых.

- Они играют в футбол.

Умница. Только ты же видишь одно, а внутри другое.

- А почему?

Не ответила… плечами пожала. Сказать бы, да вдруг обидится? Они не играют потому что больше ничего не умеют, госпожа президент. Обезьяну можно научить двор подметать… в идеале.

Они играют по другой причине. Они ее любят, эту игру. Да… как сам Столешников.

Только вот ей такую сентиментальность точно показывать не нужно. Он ж мужик!

- Потому что хотят. Хотят играть, Лар. Выгнать - проще всего. Интереснее заставить вот таких вот… во что-то поверить. Чтоб поняли, что они тоже что-то могут. Ты же чуда хотела? Вот и не хрен мешать мне колдовать!

Лариса вздохнула. Тихонько, но он услышал. Села рядом, наконец-то, покосилась, затравленно как-то, что ли и, это точно, не особо ему веря. Саркастически так глянула.

- Великолепно-о-о… да что там… блестяще. Просто блестяще!

Сложно ждать другого в такой ситуации. С ее-то командой и местом в таблице.

Ну… придется поверить. Тем более, что…

- А это и не моя идея.

Столешников улыбнулся, кивком показал на кого-то.

«Кем-то» оказался Бергер.

Лариса кашлянула. Выразительно, всем видом показав свое удивление. А вот так.

Хотя, конечно, немного смешно. Бергеру костюм, немало провисевший в шкафу, шел как корове седло. Не говоря про галстук. В нем, в галстуке, возможно папа Бергера женился на его же маме. Хотя рисунок ничего, арабески прямо.

Побрился, непривычно ему, наверное. Порезы заметные, но все равно, куда представительнее. Причесался как аккуратно, не иначе, занял у кого фиксатор для непослушных волос вокруг макушки, все еще торчавших в разные стороны. Ну никакого немецкого педантизма и аккуратности. Совсем.

Зато душа есть.

Бергер, чуть запыхавшись, поздоровался. Мотнул головой куда-то неопределенно назад:

- Ну… я для своих мальков нашел там одного на испытательный срок.

Лариса вздохнула еще раз. Но ничего не сказала. А молчание, все знают, знак согласия.

Столешников довольно улыбнулся, вставая:

- Пойдем, команде представлю.

Витя свистнул, созывая команду. Те, уставшие, потные, довольные, собирались под одобрительный гомон на трибуне.

«Метеор» не «Барса», верно. Только вот этих, пусть не всех, тренировал этот смешной тренер-колобок, стоящий рядом со Столешниковым. Удивляются? Да пусть себе удивляются, это нормально. Удивления им всем хватит на ближайшее время. Всем.

- В нашем штабе пополнение. Хочу представить вам моего помощника – Бергера Адольфа Алексеевича.

А обрадовались, детской памятью своей, первыми забитыми мячами, победой, добытой лет в тринадцать над теми, кого победить не могли, обрадовались, кивая друг другу и улыбаясь.

Бергер, глядя сурово и уже недовольно, улыбнулся в ответ. Неловко, но от души:

- Ну… Хорош тут х… страдать, короче! Чего встали, мандалаи? В аквариум, бегом!

И команда побежала. Не пошла, растянувшись лентой, а побежала.

Столешников улыбнулся, отвернувшись от всех. Этот день оказался его. Его!

Вопрос смущал только один: насколько же настырным был папа Бергера, что в стране победившей фашизм, через всего двадцать с небольшим лет после Победы, смог убедить назвать своего ребенка в честь деда, поволжского немца, Адольфом?

М-да… оттуда, видно, и характер у его нового помощника. Кремень, не мужик.

#Столешников_Pro_Live:

Люди любят делить себя и остальных на категории и сорта.

Каждой и каждому в личной картотеке соседа по лестничной площадке найдется место. Совершенно субъективно, исходя только из известному только хозяину картотеки.

А уж одному и тому же понятию легко найдут градацию по весу хозяина в жизни.

Кто-то – Хозяин с большой буквы.

Кто-то – «хозяин», с легкой завистью и недовольством собственным мужем.

Кто-то, вот ведь смех, просто хозяин слив, груш и свеклы. Или яблок.

Он просит называть себя Игорем. По факту, скорее всего, Илгар или как-то так же.

Невысокий, худой, смахивает на Додина, похожего на чистопородного мордвина с Саранска, Рузаевки или Подбельска. Ну, чуть темнее волосы и легкий акцент. Когда Додин накидался в шишки, его понять было куда сложнее.

Родина у Игоря в Закавказье и таких любят называть азерами. Синонимов вообще хватает, но применять к Игорю "чебурек", "чурка" или еще что-то совершенно не хочется.

Идете на работу, он уже раскладывает выгруженный товар. Возвращаетесь - даже не начинает собирать. Работающий допоздна контейнер, когда ничего не надо? Жадная азерская гнида.

Работающий в темноте, но когда тебе нужен арбуз, бананы, фундук или помело? Ой, какой хороший и вежливый кавказец.

Спроси какие мандарины вкусные и получишь вполне честный ответ. Да, сочные, но кисловатые. Сладкие вон те, но там косточки. Крымские груши? А так они вкуснее? Для вас с самой Керчи. Там нет груш? Тогда из-под Бахчисарая. Абхазские цитрусовые, те, что с веточками? Это Киталия. Киталия? Да.

Как-то раз подпившая тетя брала помидоры. Понятно, что правильно говорить томаты, но помидоры ламповее.

- На пиццу беру.

- Хорошо.

- Ты хоть знаешь, что такое пицца? Ел когда-нибудь?

Честно? Непонятно, как он сдержался. А тетке жутко хотелось прописать пинка под жирный огузок в синих и поддельных "Боско".

Он может, вроде бы ни с того, ни с сего, вдруг сказать:

- Ташкентский привезли.

Кишмиш по вкусу как в детстве, когда его привозили только оттуда, в больших деревянных ящиках. Игорь помнит как-то раз сказанное об этом и около месяца у ребенка родом из СССР есть сине-сладкое счастье.

А, яблоки? Яблок у него много, он же их хозяин. Красивых, полезных, никаких, дорогих и дешевых. Главное тут одно: Игорь, азер и чурка, единственный не обвешивающий торговец на рынке неподалеку. Проверено.

Глава тринадцатая: а песни, довольно одной…

Перекопали ... И разрыхлили ... Перетаскали и затащили ... Переломали ... Перекусили ..

И накидали, и заложили ...

«Марш муравьев», «План Ломоносова» (с)

А работа у них началась сразу. Серьезная такая работа.

Стратегия и тактика важны во всем. Отработать схему для победы и найти средства ее решения, везде и всегда. На войне, в бизнесе, на футбольном поле. Нет их у тебя? Иди лесом, ты проиграл до выхода на газон. Влепили тебе со стандарта в девятку, пока зевал.

Сколько матчей до конца чемпионата? Мало? Хорошо. Вцепимся в кубок, так, чтобы наверняка. И отыграть нам тут всего ничего. Стратегия? Будет стратегия вместе с тактикой. Только сперва – разведка.

Информация управляет миром. Главное – уметь обращаться с ней, расчленять на составляющие, выбирая по-настоящему важное и нужное. Пользоваться всем доступным, от Сети до знакомств, нащупывая слабые места противника. Кто сказал, что выиграть игру проще, чем провести боевую операцию? Цена другая, это главное, а вот спланировать до мелочей, знаете ли, так же сложно.

Особенно, если игроки твои не спецназ со щитками на ногах, забивающий от середины поля, а самые обычные ребятки, мотострелки ногомяча. Только, как сказал Маэстро кому-то там в «Стариках…»:

- И будет это рядовой пехотный Ваня!

Так что работаем с ними, простыми пехотинцами, просто любящими свою игру.

А информации, управляющей миром, у них с Бергером достаточно. Это футбол, все на камеры кто-то да снимает.

С «Авангардом» черноморцы играли частенько. Записей достаточно, сиди, смотри, выискивай огрехи обороны, ошибки нападения, ненадежных игроков. Смотри, Столешников, не жалей глаза, ты еще молод. А Бергер? А ему просто наплевать, вот и пялится за компанию второй день подряд, чиркает в блокнот, матерится и прихлебывает… Чай прихлебывает. Сухой закон у них теперь.

Вот пальцем прям в монитор ткнул, прямо в широкую спину и баклажанный затылок.

- Сенегалец, видишь?

- Ну?!

- Вот этого сенегальца бери. У него хронические плюс четыре килограмма, но это мы на казенных харчах поправим, бл…

Этого? Надо, согласен.

Что там с трансферным окном? Есть еще время, хорошо.

Где там телефон? Сейчас, подожди…

- А ты ноги на стол чего закинул? Фильмов американских обсмотрелся?

Бергер, шевеля своими «почти» усами, вновь отрастающими с адской скоростью, спихнул Столешникова со стола. Да дай ты мне как в кино, а? Не? Злодей…

Так, пошел дозвон:

- Ты сенегальца не продал? И не продашь. А знаешь, почему? Потому что уже все знают, что у него хронические три килограмма, которые он сбросить не может… Нет. Нет. Какой пятьсот, ты чего? Скидывай до трехсот. У тебя трансферное окно скоро закрывается. Тебе что лучше - триста кэшем или жирный сенегалец на шее? Вот и я думаю. Присылай трансфер факсом. Ага. Вот всем по е-мейлу, а мне факсом пришлешь…

Кабинет Столешникова пропитался идеями, вспышками азарта и минутами недовольства. Лариса, пару раз заглянув, согласилась не мешать и брать телефон сразу, как они ее наберут. Смолина никто давно не видел, и слава яйцам. Им тут такие говнюки не нужны.

Бергер уже у окна, смотрит на тренировку, возвращается к монитору, прокручивает запись давно прошедшей игры, снова у окна, свистит, подзывая:

- В нападение, бл… Балкона!

Алексеич, ты чего, с дуба рухнул? Какое нападение?!

Бергер, упрямый, крутит круглой кошачьей головой, настаивает.

- Рост метр девяносто семь. Подпрыгивает, хватается за балкон второго этажа. Мог домушником работать, сука… Головой как кладет, ты посмотри!

Ай, черт с тобой, Бергер, попробуем. Учись, Юра, вдруг выбор правильный? А ты куда сам смотрел?

- Еще успеет, по балконам-то полазать…

Бергер доволен, смеется-кашляет в ответ.

Монитор снова самый главный в кабинете. «Авангард», еще «Авангард» и снова он. В глазах рябит от такой знакомой бело-синей формы. Не спутать главное, съемка порой плохая.

Интересно… видел, Алексеич?

Алексеич видел, уже чиркая в блокнот, довольно блестя глазами, выискавшими дырку в обороне курян во второй половине. Физуха такая физуха.

А давай отдохнем от него, а? Не, не пойдем на поле, отсюда видно хорошо? Ладно, давай смотреть, что у нас тут творится.

Раф, как самого себя найдя после потери, взбесившимся пылесосом носится по полю, гробит газон, работает по полной. Вот ведь, а, как мало оказалось нужно человеку, чтобы поверить.

А болелы на трибунах уже как дома, словно всегда вот так ходили и смотрели на тренировки. Хорошо, команде полезно, формы шиш потеряют.

- Валерич?

- А?

- А Раф все монетку в бутсу кладет?

- Еще как, всех судей задрал, бестолочь.

- Да и ладно, ему так удобнее, мозолей не натирает. Никогда не натирает.

Игровое плацебо. Надо ему так, пусть клянчит себе монетку. Нужно будет, Столешников сам попросит и отдаст. Надо игроку – будет монетка.

А это у нас что?

- Вратарь у нас ничего, да?

Бергер чешет подбородок, скрипит щетиной, с грустью смотрит на очередной свой чай, янтарный, с плавающим кружком лимона. Притащил из дома старый подстаканник и граняк, только так и пьет. Каждому свое, чего уж тут.

- Вратарь ничего… О, смотри, Юр.

Марокканец следя за разбегающимся Зуевым, прыгает, почти зацепив мяч, падает, кулаком бьет по неповинной земле.

- Ничего вратарь, бл… рабочая лошадка, сойдет.

Сойдет… самое главное, чтобы все правильно сделать. Проблемы личные у каждого есть. С Марокканцем вышло легко…

Играли со СКА. Столешников, уверенный в полевых, не мог понять – что с вратарем.

Вот только, при всех, вытащил тяжелый мяч, скрутился, поймав на выходе, упал, прижимая к себе. Набежали ребята, разгоняя гостей, злых и убегавшихся за неожиданно резвыми черноморцами.

Марокканец выбил, довольный, улыбающийся во весь рот… молодец. Если бы не тут же, дико и нелепо, чуть не обосрался. Штанга спасла, а тот и не заметил удара, все косился куда-то назад.

Куда косился? Столешников уже понял, встал, ища Витю. Варя оказалась вдруг рядом с Ярославом, стоящим за воротом. Ох, женщины-женщины, добрые вы все-таки.

- Назад смотрит всю дорогу, мерин сра… Дома ребенка оставлять не хочет, пристроил мячи подавать. Убери его на хрен, чтоб не отсвечивал. После игры друг на друга насмотрятся…

Убрал. Марокканец, ищущий сына по всему полю, чуть не заметался, пока не увидел долго стоящего с поднятой рукой Столешникова. Вторая лежала у пацана на плече.

Да-а-а… что только в жизни не случается. Любую мелочь учитывать надо. А порой и не только.

Столешников, смотря в монитор, поймал себя на мысли: уже пару минут высматривает только Масикова, его номер. Вот сволочь, умеет же играть…

Где там Бергер? Снова у окна стоит, на поле смотрит. Ладно, уважим старость… ладно, ладно, опыт и зрелость.

- А что с Масяней делать?

Бергер недоуменно оглянулся:

- А чего с ним?

- Дома сидит, отстранили же. Капитан…

- Ну пусть сидит, раз отстранили… Не, поговори с ним… По-хорошему, надо было его сразу выпереть на хрен, чтоб другим не повадно было… Хотя… Выпей с ним что ли? В баню позови…

Он даже вспотел от мечущихся мыслей и непонимания…

- Не, гони его на хрен сразу… Или… Епт, да ну вас обоих на хутор, бабочек ловить. Сами разберетесь.

Столешников хохотнул. Да, сложно, а вот ему каково? Команда есть, тренеры есть, капитана нет. Надо подумать…

- Зуев!

Бергер стрельнул пальцем в окно.

Ну, Зуев, да, бегает вон… Твою…

Опять в сторону ушел, стоило к нему защитнику подбежать. Боится…

- С Зуевым сложно… Боится. Травмы больше всего. От борьбы уклоняется. Тут я сам никогда в кость не шел, убегал. С Зуевым как-нибудь сам…

Ну да, все верно. Сам, на то ты и главный тренер.

С хавбеками еще не повезло. Два брата-акробата, елки ты палки. А сам виноват, не бумагу изучать надо было, а смотреть-смотреть-смотреть игры, Юра. Как вспомнит, так стыдно перед самим собой, да и перед Бергером.

С «Лучом» рубились, натурально, рубились. И все вроде бы неплохо, но как выйдет Зябликов справа, то все никак не попадет. Не то что в створ… хотя бы метрах чтобы в полутора мяч прошелестел, заставил «лучевского» кипера переживать… Не идет мяч.

Бергер, бегая по бровке, не выдержал где-то к концу первого:

- Зяба играет справа и ему в старт хочется, сучонку, вот и делает вид, что с обеих ног может… бить, б… Но он исключительно левоногий, сука…

Менять оказалось поздно. Выпущенный Зуев ситуацию не спас, танцуя свой балет по всей правой стороне. А сейчас…

- Эти двое!

Палец Бергера лазерной указкой ткнул в смеющихся игроков. Ну да, Зяба, да Зорик, верно все.

- Менять их надо. Местами.

Надо, надо, Адольф Алексеич, прав ты.

И так вот уже который день подряд. Но толк был. Осталось только разобраться с капитаном. Но тут сам, и больше никак.

Где искать отстраненного игрока? В любимом кабаке, как не крути. Мысли в голове у него сейчас такие, дома лучше не оставаться. На людях хотя бы как-то себя в руках держать станешь.

А где у Масяни любимый пункт заливания внутрь? Говорят, в «Пинте». Любят у нас красивые и не наши названия. Литром назвать не особо интересно, надо пинтой. И наплевать, что даже разливаемая пинта, по факту, будет поллитром

Столешников припарковался прямо напротив окон, выходящих на улицу. Нормально, чего, удобно рассматривать – как там да что внутри. О, не ошибся Раф, правильно навел. Вон, Игорь Масиков, попивает то ли нефильтрованное, то ли выпендрежное белое. Обслуживание не очень, у профессионального спортсмена уже три емкости пустые на столике, а никто не уберет. Аяяй, так не уважать звезду городского спорта.

Выходить или нет, вот в чем вопрос… Покруче будет, чем у Гамлета, если вдуматься. Тому, всего делов, нужно было разобраться с дядькой, мамой и еще несколькими подонками. Так он и принц, ему все карты в руки.

Сам Столешников, если вдуматься, поступил бы иначе. Упек бы всех под землю и потом бы разбирался. А, да, маму, само собой, в монастырь, если сознается. Мамы они…

Столешников выругался. Глупость какая-то в голову лезет, не пойми с чего. Устал все же, скорее всего. Очень уж похоже на то.

Настрой на следующую игру изменился, вот что хорошо. У всех, совершенно у всех, и это хорошо. Зачем Масяня ему сейчас?! Да нужен, на самом деле, без вранья. Плохо, что звать его приходится в такой ситуации? Да как сказать…

Иногда второй шанс дать нужно. Без него никак. Сам Столешников не такой, что ли? А ему шанс Лариса подарила, сейчас он сделает точно так же. Это правильно.

Масяня допил и рассчитывался. Нормально, разговор надолго не затянется, но хотелось бы пораньше освободиться. И к Варе заехать. Просто заехать, погулять позвать, как оно и должно быть, если женщина нравится, если в душу запала.

Масяня, давай ты быстрее уже…

Столешников подошел ко входу, встал напротив, чтобы Масиков точно не промахнулся мимо него. Вот чего не выходит, что там телится, а?!

- Здорово.

А ведь чуть не прошел, уставившись в телефон.

- Здрасьте.

Не стоит лясы долго точить. Игорь дядя взрослый, такого не упрашивать надо, такому надо кость подкинуть – ты нужен стае, вожак, нужен… хотя незаменимых не бывает. Гордость сыграет роль, вернется так, как Столешникову и надо: выйдет на поле и умрет, но сделает результат.

Почему так уверен? Да сам такой же потому что. Вот и знает.

- Думаешь – почему я вас не уволил?

Масяня смотрел в сторону, чуть дергая щекой. Нервничал.

- Мстить будете? Ад устроите?

Ох, Масиков, чего ж ты временами дурак-то такой непроходимый?

- Когда ты бревно на поле, это одно… ну хрена с тебя спрашивать? А когда ты талант закапываешь… Ты сам себе ад устроил. Причем, давно. Тебе сколько лет?

- Тридцать.

Возраст не мальчика, но мужа, блин.

- Самое время для большого футбола. Завтра в девять тренировка. Уговаривать тридцатилетнего футболиста я точно не буду.

И прощаться не стоит, ни к чему. А завтра день покажет: умный человек Столешников, либо наивный дурачок.

И, да: ждет Масяню сюрприз в раздевалке. Вопрос один… понравится, или как?

Утром стало ясно две вещи.

Игорь Масиков вернулся работать, и разминался раньше, чем кто другой.

И сюрприз ему понравился. Желтая капитанская повязка на руке говорила сама за себя.

Ну и отлично. Значит, работаем.

Отработали очень хорошо. Уставшие, довольные, собрались вокруг, как только свистнул, собирая всех вместе. В первый раз Столешников видел хотя бы подобие настоящей команды, в первый.

Он должен был что-то сказать. Хорошее, правильное. Но решил оставить до матча. А пока – просто похвалил каждого. Как смог.

Где-то там, снаружи, гудели болельщики «Авангарда». Их приехало много, гости уже почему-то радовались будущей победе. Столешников намеревался их разочаровать.

Ребята, его ребята, сидели, смотря на него, своего тренера.

Так-так, стукнуло сердце, на какой-то момент вдруг сильно ускорившись. Ничего, это нормально, это просто адреналин.

- Я не знаю, пройдем мы в премьер-лигу или нет… Не знаю, какие шансы на кубок… Но мы можем пообещать друг другу, что сделаем все для этого. И я вас прошу только об одном: давайте просто держать свое слово.

Молчали, лишь чуть наклоняя головы. Кто-то смотрел, не пряча глаз. Адреналин хлестал в каждом, чувствовалось.

Масяня улыбнулся. Уже очень знакомой, чуть кривой и наглой улыбкой:

- Юрий Валерич, а про «держать слово», это… ну… всего касается? А то вы нам там помните… проспорили… А-то вечереет уже?

Столешников улыбнулся в ответ.

- Я свое слово держу.

Масяня кивнул, уже вставая.

Они забили. Они, «Метеор».

На семьдесят шестой минуте, недавно купленный сенегалец Демба, ледоколом пройдя в штрафную, выстрелил, как из пушки. Такие мячи не берутся. Вратарь «Авангарда», сделавший все возможное, точно подтвердил бы.

Крик, громкий и невнятный, по совсем не полным трибунам, накатил-зарокотал черноморской волной, разбивающейся в шторм о скалы. Столешников, качая головой, был счастлив. Почти.

- М-а-лад-ц-ы!!! М-а-лад-ц-ы!!! М-а-лад-ц-ы!!!

Ребята бежали к ним, к трибуне, к болелам, недружно, но радостно вдруг закатившим то, ради чего люди и играют за клубы:

- Метеор! Метеор!! Метеор!!!

Что там Масяня кричит Рафу? Что будет, если они кубок выиграют?

Ой, Игорек, не говори ты гоп, пока не перепрыгнешь…

А вот ему все же немного не хватало для полного счастья. Принцип держать свое слово. Бергер, из-за этого принципа, даже ушел на трибуну, весь матч просидел там. Мол, глупости ты, Юра Валерич, придумал. И потакаешь им. Спор есть спор, чего уж. Он как карточный долг, глупо, но надо отдавать.

О, бегут… все бегут, лица выжидающие. И как ему быть? Да очень просто.

Вспышки нескольких фотокамер и скольких-то там телефонов Столешников старался не замечать. Он свое слово держит, а все остальное – фиолетово. Жалко, Лариса вставит все же потом.

А как еще, если главный тренер, снявши пиджак, прохаживался по технической в розовой футболке. Да и еще с таким принтом:

«I’m Supergirl».

Хорошо, что вроде никто не смеялся слишком сильно.

Глава четырнадцатая: раз двенадцать он тонул… погибал среди акул…

Нарастание негативных тенденций

Неустранимость социального зла Рождают тему для конференций "Победа сил разума над силами добра"

«Кибер-панк», «План Ломоносова» (с)

Лариса успела вовремя.

Столешников гнал по стадиону Смолина, натурально – гнал и почти что пинками. Догонял, не бил, так… пару лещей она заметила, пока Смолин убегал в ее сторону. Лариса стиснула руль, чуть задержавшись в машине. Черт! Ну как все ни к месту…

Семен почти спрятался за нее. Лара, смотря только на Столешникова, ждала объяснений. Хотя и знала, в чем дело… Догадывалась.

- Юра… Стоп – стоп! Хватит! – она обернулась к Смолину. – Давай назад. Быстро!

Столешников, злой по-настоящему, таким его никто и не видел, вроде начал успокаиваться. Дергалось лицо, с каждой секундой бледнеющее, правый кулак сам по себе сжимался, очень желая добраться до директора команды.

Когда Смолин, сторонясь, прошел мимо, раскочегаренный Столешников повернулся к нему так, что Семен чуть не упал, споткнувшись о ярость тренера.

- Ну? – Лариса не выдержала первой. Щелкнула пальцами, разворачивая Столешникова и его внимание к себе. Не хватало им еще полиции и обвинения в хулиганстве с нанесением телесных средней тяжести.

- Это что сейчас было?! – Столешников начал быстро, от злости глотая слова. - А ты в курсе, что у нас с тобой нет второго трансферного окна? Эта мразь сделала так, что у нас задолженности по уволенным игрокам, и настучала в РФС. Хрен нам теперь, а не пополнение скамейки. Понимаешь?!

Ну вот, как и думала. Не успела приехать раньше, чертова пробка, проявившаяся из ниоткуда.

- Я в курсе.

Столешников почти оторопел. Смотрел на нее глазами старшеклассника, впервые столкнувшегося с обидами настоящей взрослой жизни. Ох, знала Лариса, что сейчас сделает ее главный тренер. Порода у него такая, не любящая мерзковатых таких компромиссов, и с воспитанием, не позволяющим сказать прямо, по-русски, все, что думает про нее. Но хамить станет, приготовились, Лариса Владимировна.

И… пошел. Весь дрожащий напряженной спиной, злой, ищущий как-бы стравить пар… не удержался, поворачиваясь к ней:

- А чего ты такая спокойная тогда, а?

Это не хамство, если разбираться, и на том спасибо, Юра.

- Есть предложения?

С такими, как Столешников, надо спокойно. Ты не нервничаешь, и мужик перестает в бой рваться. А то как же, тетка рядом вся из себя ледяной айсберг, как положено бы ему, крутому мужику, а он кипит и плюется брызгами раскаленными до температуры лавы, как та самая истеричная бабенка… Не порядок…

Юра, выпали уже что-то, шарахни кипящей справедливой злостью…

Предложил. А она, знаете ли, даже не сомневалась, что вот что-то такое и стоит ждать...

- Убить его и выгнать отсюда!

- Может, сперва выгнать, а потом убить?

Столешников выдохнул, расслабившись. Ура-ура, у нее получилось!

- Директора команды назначил мэр. Только он может выгонять, убивать, четвертовать и заниматься с Семеном всякими прочими милыми непотребностями.

Да, Юра, да, именно так.

Столешников застегнул олимпийку, поежившись от добравшегося ветра. Или раньше просто не чувствовал? Мэр, папа ее, хороший человек. И как быть?

Уважал ли он Лару? Да, даже очень сильно. За месяц понял, сколько и как делает для команды. Не игрушка же она для нее, нет. Старается, помогает, оценивает, не лезет и только иногда направляет в вопросах, где сам Столешников, по незнанию административки, дров бы нарубил – будь здоров.

И все равно, злился на нее сейчас. Мэр, шмер, мать его…

- А у тебя никогда не возникало желания сделать что-нибудь без папиного разрешения?

Зачем сказал? Да со злости, захлестнувшей полностью, вернувшейся из спячки. Задеть захотел черноморскую Снежную королеву, из себя вывести. А та, смотри-ка, даже не дрогнула.

- Возникало.

Хорошо, хоть так. Рассудок так и кричал в голове: успокойся, Юра, не лезь к ней в душу, не надо. Не удержался…

- И какое?

Лара не разозлилась в ответ. По сугубо природой мудрости, присущей каждой умной женщине, кивнула на него.

- Ты.

Вот так все-таки, все-таки игрушка? Черт…

Столешников не хотел больше с ней говорить. Не сейчас уж так точно. Развернулся и пошел назад, дальше смотреть записи и игр и прикидывать: с кем ему обыгрывать «Торпедо»? А вот натура взяла, паскуда, верх, заставила обернуться и крикнуть давно копившееся:

- Отличный выбор, госпожа президент!

Да пошла она!

Если бы Столешников не убегал от самого себя, старательно заставляя злиться где-то внутри собственной головы, то многое понял бы, оставшись… Или хотя бы оглянувшись.

Вот так, как сейчас Лара, кладя руки на руль и прижимаясь к ним лбом, садятся в машину только очень, очень-очень, очень сильно уставшие люди, не имеющие поддержки и так к ней стремящиеся.

Но Столешников не оглянулся.

Решение пришло само. Такое случается: сидишь, копаешься в себе, себя жалеешь, думаешь, сколько сволочей вокруг, обижают тебя, бедного и хорошего, белого и пушистого. Точно, так и есть. Если бы не «но».

Столешников сам себя белым и пушистым ни хрена не считал. Даже наоборот, хорошо понимая скотский характер и отношение к людям, далекое от совершенства, полагал себя не особо положительным типом. Отцу спасибо, научил, как самому себе правду говорить, не обманывая и не закрывая глаза.

Так что в себе он копаться не стал. Глупое занятие, ничего хорошего не сулит и не дает. Его дело – команду вывести из задницы, где оказалась, на белый свет. Смолин под ногами путается, а Лара сделать ничего не может? Хорошо.

Поедем к тому, кто может. К ее отцу. Мэру с осанкой и манерами генерал-губернатора.

Если ты звезда, пусть и почти потухшая, да еще и тренер городского клуба, вот-вот начавшего творить чудеса, тебе в чем-то проще. Не надо ждать, пока градоначальник соизволит вернуться, не стоит записываться на прием. Просто… не звонишь в администрацию, а едешь туда. И, улыбнувшись той самой столешниковской улыбкой, просто узнаешь у секретаря: где Владимир Анатольевич, чем занят, куда поедет. Вуаля, шерше ля фам и все такое.

Мэр находился на одной из глобальных городских строек, полностью курируемую администрацией. Что они тут строили, Столешников не знал, да и знать не хотел. Щит у въезда не заинтересовал, в отличие от кортежа главы Новоросса, выстроившегося на площадке вместе со строительной техникой.

Хорошо быть узнаваемым человеком в небольшом городе. Да, вон туда идите, они там, а можно сфотографироваться, большое спасибо, такая игра была, с сыном смотрели, удачи вам!

Столешников пару раз оглянулся на монтажника, уже пересылающего селфи с очень довольным видом. По душе, приятно так, почти как мягкой кошачьей лапкой, мазнуло подзабытое чувство стороннего уважения. А ведь начал своего добиваться, вон, улыбка у совершенно незнакомого человека, такая дорогая, если вдуматься.

Мэр с командой и застройщиками торчали, как на грех, в самом дальнем углу. Стояли на выравненной площадке под асфальтирование, с кучей планов и проектов в руках. Не дать, не взять, князь Кутузов осматривает поле боя с военным советом.

В чем-то так и было. В выражениях Владимир Анатольевич не смущался, возможно, из-за отсутствия журналистов. Уже подходя, Столешников услышал застенчивое бормотание застройщика, старающегося поменьше смотреть на градоначальника. И услышал ответ:

- Сдача через полгода, у вас конь не валялся! Поставщики – это ваша проблема. Не уложитесь в срок, выгоню ссаными тряпками на хрен!

Сурово, да… но в чем-то справедливо. Дай господам-типа-строителям волю, так они забудут и сроки, и СНиПы, и как нормальных профессионалов на работу набирать, обходясь только Равшанами с Джамшутами.

Заметили его, серьезный молодец в костюме решительно шагнул навстречу, выставил руку шлагбаумом. М-да, тут популярность уже не популярность.

- Пропустите! – Владимир Анатольевич дежурно улыбнулся. – Здравствуйте, Юрий Валерьевич.

- Доброго дня… - Столешников оглянулся на его кодлу, всю превратившуюся во внимание. - Владимир Анатольевич, прошу прощения. В приемной сказали, вы до вечера не появитесь…

- Ну что ты… Для героев спорта время всегда найдется. – Мэр взглядом отпустил обрадовавшихся застройщиков, вернулся к Столешникову. - Что у вас там? Победа зреет?

- Уберите Смолина, пожалуйста.

Столешников наткнулся на цепкий, жесткий взгляд в ответ. Понял, не срастется. Но за спрос не дают в нос, надо попробовать.

- Как я его уберу? Другого поставить – пока в курс дела войдет, пока разберется, еще воровать начнет… а начнет обязательно…

- Я понимаю… Смолин – ваш человек, вопросов нет. Уберите его. Мы делаем всё, чтоб нас заметили. У нас получится. И тогда мы перестанем балластом на бюджете висеть. У нас свои местные спонсоры появятся…

Мэр прищурился, сделал незаметный жест. Они отошли, так, чтобы никого вокруг. Вообще.

Владимир Анатольевич улыбаться перестал. Смотрел, как кот на мышку, как питбуль на зарвавшегося сеттера, как большая белая на заплывающего серфера. Та-а-а-к, готовься, Юра:

- Юра… Давай начистоту. Ты парень прямой, насколько я знаю… Ты что хочешь? Чтобы городские предприятия в команду вложились? А зачем?

Столешников напрягся. Ну, как же…

- В смысле?

Мэр улыбнулся. По-отечески… только с такой иронией, что внутри похолодело:

- Ну выйдете вы… я не знаю… в премьер-лигу… А дальше что? Можем мы там на что-то рассчитывать? Нет. Кубок можем выиграть? А кому он на хрен нужен? Ты помнишь команды, которые выигрывали этот кубок за последние 5 лет? И я не помню. А пенсионерам, у которых дома затапливает, потом будешь рассказывать? Что мы кубок России выиграли?!

Владимир Анатольевич не скрывал уже не то, что иронии… Сарказм не прятал:

- Юр, ну ты держи себя как-то в рамках, не мальчик уже. Понимать должен, что вокруг вашего стадиона - еще и город есть с людьми, с проблемами… Ты кто такой, чтобы решать - куда городским предприятиям деньги вкладывать?

Обвел рукой стройку, и, не глядя на Столешникова с его глупостями, продолжил:

- У нас реальные проекты есть. Подстанция «скорой» нужна нормальная, детские садики нужны, а футбол - нет. Двести миллионов в год вы нам обходитесь. Двести миллионов, которые реально могут улучшить жизнь людей. Поэтому – мой тебе совет: забудь ты про этот кубок. А еще лучше - падайте обратно во вторую лигу. Юра, футбол у нас – это выжженная земля, покрытая трехметровым слоем говна. Никому он тут не нужен. Не понял ещё?!

Столешников прижал злость, рванувшуюся наружу. Спокойно, Юра, держи себя в руках. Это не поле, и даже не задворки с пьяными разборками. Здесь удары идут словами и смыслами.

- Нужен. Может, сейчас больше всего нужен!

Он обернулся к Столешникову. Умный, все понимающий, не злой, нет… Рациональный.

- Я двенадцать лет мэр. Двенадцать лет… Ты здесь без году неделя и будешь учить меня город любить? Футбол городу нужен? Это кто решил? Мальчик, который за двадцать миллионов в месяц по мячу промахивается?!

Столешников понял все давно, но чего-то все же ждал. Зря…

- Тактик вы, Владимир Анатольевич, отличный… А вот игра у вас – говно.

Вот теперь можно и идти. И не оглядываться, не надо. Оно и так все понятно.

Взгляд можно ощутить. Если тот пропитан ненавистью, что так и хватает когтями за затылок.

- Вышел месяц из тумана.

Глупая присказка про месяц и нож прилепилась пока ехал со стройки. Ножи, топоры, булавы и прочие мрачные вещи Столешников не рисовал во время работы уже целый месяц. Сейчас неудержимо тянуло хотя бы пальцем изобразить на лобовом какой-нибудь кукри. До того погано вдруг оказалось на душе, аж вой.

Мальчик за двадцать миллионов, по мячу промахивающийся… Ну-ну.

Куда ехать, если в душе черт-те что, и надо бы голову проветрить? На стадион, куда еще? Поработать с мячом, расписать план дополнительных тренировок по физо и вратарям, пробежаться. Когда тело вовсю работает, глупые мысли сами собой улетучиваются.

Он переоделся, поднялся наверх, ожидая, что газон пустой. И ошибся.

Зуев выплескивал потенциал на газоне. Все скопившееся мастерство, желание и умение, выбрасывал в тренировке сам с собой. Финтил, бил, подхватывал рикошет и бил снова. С разных углов и положений. И ни разу не промахнулся.

Глупо, конечно, судить про игрока, если видишь только вот такое. Как играет Зуев, когда есть противник, Столешников знал. И вот все, увиденное за пару десятков минут, что выжидал, тихо смотря из подтрибунного, на выходе, ему не нравилось. Почему? Да все просто: умеешь играть, так играй всегда и везде, красавец… А не только тогда, когда рядом нет злых дядек, почему-то желающих забрать у тебя мячик, туфелька ты наша хрустальная…

Решение возникло неожиданно. Не самое правильное, далеко не самое лучшее, но уж какое есть. Растормошить его надо, вывернуть наизнанку и склеить, как придется. Глядишь, останется нужное команде и ему, тренеру.

- Зуев!

- А?!

- Пошли.

- Куда, босс?

- Мне шеф больше нравится. Погуляем, пойдем-пойдем…

Ох, не зря смотрел на него Зуев с такой тревогой в трепетном оленьем взоре с паволокой. Да, сынок, сейчас злой дядя Юра будет делать из мальчика мужика. Ну, или кто получится.

Оказавшись на том самом пирсе, Зуев остановился. Покосился на кранцы с затаенной болью и предвкушением чего-то плохого. И снова ты не ошибся, мальчонка, тебе точно не понравится. Больно уж ты правильный, аж квадратный, только комсомольского значка не хватает.

Но сперва разговорить, они ж гуляют. Столешников остановился, прислонился к какой-то непонятной фиговине, типа небольшого крана. И взял, что говорится, быка за рога, сразу:

- Мне интересно просто… Как это у тебя там работает? Вот ты их боишься на поле как… Как что? Как машину, которая может тебя сбить? Или как собаку злую?!

Зуев вдруг улыбнулся. Широкой улыбкой совсем недавнего мальчишки.

- Не, я собак люблю.

А хорошо. Прямо на руку, чего уж… ох, прости ты меня, Зуев.

- Я тоже. У меня в детстве был пес Ярик. Мы с ним в Серебряном бору мажоров кошмарили. Ну, то есть я кошмарил, он – на стреме…

Зуев насторожился.

- А… что делали?

Столешников расплылся в ухмылке. Именно ухмылке, такой, что сразу хочется проверить: на месте ли твоя девушка и цел ли твой бумажник.

- Велики тырили.

- А… полиция?

Ох, Зуев-Зуев, дитя нулевых-десятых… Включи голову, вспомни, когда рос Юрий Валерьевич Столешников?

- Какая полиция? Так… менты… Да не парься, Зуев. Тут система такая: если боишься, сдавайся и получай по щам. Варя подлатает…

Зуев шмыгнул носом, недоверчиво глядя на него. А Столешников уже смотрел на двух рыбаков, нужной кондиции и возраста. И их велосипеды, почему-то непредусмотрительно не пристегнутые. Ай-ай-ай… эти добрососедские провинциальные нравы…

Ну, Зуев, смотри, мастер-класс.

- Здорова, браконьеры! Ну что, оформляемся?

Рыбаки оглянулись, с явным желанием либо послать, либо наподдать. Столешников улыбнулся, всем своим видом показывая, что шутит, добавил:

- Ладно-ладно… выдыхайте, не будем мешать!

Мужики отмахнулись от странноватого шутника, вернувшись к самому чудесному занятию на свете. А Столешников… А Столешников просто взял, сел на первый, что попался, вел и погнал с порта.

На ходу обернулся к Зуеву:

- Страшно, Зуев? Правильно! Бойся!

Оно того стоило даже ради лица его бояки-игрока. Трусишка, зайка серенький, какая у тебя гамма эмоций-то появилась… Страх, отчаяние, понимание и осознание противоправного поступка, решительность и… Молодец, Зуев, крути педали, пока не дали!

Вопли, летящая банка с червями и обещание жесточайших кар летели им в спины… где-то так еще секунд двадцать. А потом оба, только что совершившие ограбление группой лиц по сговору, выскочили на дорогу, ведущую из порта в город.

Остановились они только минут через пятнадцать, свернув в заросший плющом дворик нескольких уютных двухэтажных домов. Столешников, ругаясь на почти не работающие тормоза, тормозил ногами. Слез, прислонил велик к стене.

- Ну, Зуев, ты красавец! Если что, с голоду не помрешь.

Зуев, ошалело смотря на него, встал рядом. Уставился, как голодная дворовая собака Шарик на вдруг появившегося рядом профессора Преображенского:

- Вы это специально всё? Чтобы я… ну… Чтобы мне помочь?

Столешников расхохотался.

- Зуев, ты нормальный человек? Думаешь, можно покататься на чужом велике и стать Марадоной? Если б это работало, я бы уже Барсу тренировал. Или сборную Коста-Рики, как повезет.

Игрок вздохнул.

- А… зачем тогда?

- Весело же, Зуич, весело. Ладно, поехали обратно.

- На фига?!

Столешников даже остановился:

- Вот ты, Зуев, дурак, а? Извиняться, объяснять причины, каяться и просить прощения. С помощью свободно конвертируемых денежных знаков. У тебя бабло-то есть с собой?

Зуев пожал плечами.

- Эх ты, ладно, догоняй, решим как-нибудь.

#Столешников_Pro_Live:

Жизнь штука смешная. И часто грустная. Люди пишут, снимают, рисуют что-то, передающее неуловимое ощущение ее живой эмоции. И это правильно, куда без такого?

Другое дело, когда видишь это «что-то» не в галерее, не на премьерном показе, не между строк книги. А просто рядом. На самой обычной улице.

Улицы жутко разные. Невский, к примеру. Кто не знает Невский? Все знают. Кому-то Невский это как магнит, тянущий и манящий к себе. Да-да, так оно и есть, Невский лицо Питера, а Питер, сами понимаете, стоит того... Ну, чего-то того, такого, понятного не всем. Ведь сырой туманный Питер романтичен, высокодуховен и просто богемен. А уж Невский...

Ему куда ближе Тверская, если честно. Не, на Невском достаточно яркого и интересного, а его Казанский просто прекрасен, и лучше Казанского совершенно нет. Но Тверская, как и Маросейка, Пречистенка, Крымский вал, ближе и роднее.

Только все это парадное, красивое, туристическое. А многие знают улицу Героев Хасана в Перми, Индустриальное шоссе Уфы, самарскую Товарную? Кто живет - точно знает. А ведь именно они, эти убитые странные и длинные-длинные улицы, кормят, одевают и обувают. Но то ладно.

Любой город живет по расписанию. Город же не просто прямо-ровные или вычурно-кривые улицы, коробки из кирпича, бетона, стекла, дерева и еще каких-то стройматериалов, включая переработанный мусор. Это люди. И их расписание.

Если возвращаться домой в одно и то же время, проезжая по Шоссейной, веришь этому.

Она божественно прекрасно курит. Даже на ходу, устав после рабочего дня. Её "божественно" и "прекрасно" подтвердит любой встречный. Любой, ровно в семнадцать с половиной, каждый день, когда заждавшиеся машины недовольно топчутся на месте, греясь на парковке. Именно тогда можно поклясться на Библии, принести присягу на крови или дать зуб, кому что по душе.

Она идет со стороны моста по уставшей, пахавшей как лошадь с семи до шести Шоссейной. Плавно, не торопясь, наплевав на все вокруг. Просто движется себе вперед, к ежевечернему нарушению ПДД по проклинающей легковушки, тягачи, самосвалы и фуры улице. Автобусы здесь редки и улица может их любить, кто знает?!

Она переходит через серый и уже дряхлый асфальт так же ровно. Ее пропустит даже женщина за рулем, самое нахальное и не уважающее женщин-пешеходов создание. Возможно, дорога переходится не менее божественно.

Она не красавица, не молода, не смахивает на Монику Белуччи, чтобы ее пропускали не менее наглые и срать хотящие на всех пешеходов водители-мужики. Но сигарета дымится волшебным едва уловимым шлейфом, а балетно-гимнастическая "шишка" на голове напоминает про классную в школе. И любой автомобиль не свистит рассерженными тормозами.

Грустно лишь одно. Она может курить просто божественно, femme fatale of long-longt-street, молчаливое синтоистское божество Товарной, дымящее своим Kiss-ом с ароматом зеленого пластикового яблока. Но Божество не может жить здесь. Просто не может. Это и грустно.

Глава пятнадцатая: надежда – наш…

Как по проспекту шагал он по тропиночке узкой. Ломоносов был сильный! Ломоносов был русский!

«Василич», «План Ломоносова» (с)

Под крылом расходились облака, прячущие Шарик. Домой лететь, ехать, идти, всегда хорошо. И путь короче… пусть и только кажется, что так. Говорят: дом там, где тебя любят и ждут. А его, всю жизнь, любил и ждал только отец, если по-настоящему. Так что, да, Столешников летел домой.

Перед посадкой, открыв планшет, просмотрел последние цифры. Все ему нравилось, все устраивало. Сработал их с Бергером метод, разогнался «Метеор», идя по турнирной как корабль на подводных крыльях с таким же именем, красиво и плавно. Вылететь грозит? Нет. Кубок ближе? Да. Что тогда напрягаемся, Юрий Валерьевич?

Да все просто.

В премьерке, где-то спотыкаясь, где-то наоборот, неудержимо шел на кубок его… его бывший «Спартак». И подсказывало что-то, угнездившееся в голове совсем недавно: схлестнуться они. Вот такие дела…

Ладно. Это нормально.

Добрался к отцу быстро, не заскакивая в собственную квартиру. Чего он там не видел? Платит постоянно, все блестит и все прекрасно. Важнее в людом доме не стены, мебель, стиль или дизайн. Люди, вот что важно.

Вверх по лестнице, как в детстве, через ступеньку. О, тянет, тянет ремонтом даже здесь. Ох, папа-папа…

Ну, так и есть. Клей вон разводит, обои нарезаны, отложены аккуратными рулонами в сторону, стена обработана и ждет, когда станет как новая. Все, как всегда.

И нет бы спросить, как он… Все, как всегда же, не удержишь в себе, так и тянет, с порога:

- Нас трансферов лишили, знаешь? Усилиться не получилось, скамейка совсем короткая…

Отец внимательно изучал инструкцию на коробке.

- Что делать думаешь?

Вот как у него оно получается? Ты ему про проблемы, а он… а он спокойный, и ты сам вдруг становишься таким же. Наконец-то, глянул поверх очков.

- Не знаю… Может, молодого одного выставлю завтра. Вроде, есть в нем что-то… Но на поле… Не знаю, в общем. Может, приедешь, посмотришь?

Сколько звал-то уже к себе? Квартира, друзья, туда-сюда, не хочет, домосед совсем стал. А море? Да и ладно, Юр, что мне то море в мои годы? Пап, врачи у нас хорошие, оказывается, в городе… А у меня и здесь неплохие. Ты, Юр, работай, играй, пусть и не сам, со мной все хорошо. Хорошо, да… Снова сам ремонт делает.

- Чего смотреть… Себя ставь на игры… Как же они так печатают… в очках не разберешься!

Столешников решил переспросить, так, на всякий случай:

- Себя?!

- А что мешает? Год давно прошел… Ноги на месте. Играть можешь.

Ох, все никак не успокоится… В груди что-то даже шевельнулось от его слов…

- То есть просто выйти на поле, как будто не было ничего?!

Отставил, наконец-то, клей этот. Посмотрел, строго, совсем как историк школьный, Юрий Сергеевич, над очками:

- А что было? Это же просто игра. Выходи и играй…

Началось, опять… снова. Столешников кому другому сказал бы сейчас… А вот ему? Что ему скажешь?!

- Знаешь, этот молодой, Зуев, он всего боится, смотрит на нас взглядом овцы. Мы ему – давай, не ссы, иди в стык, а самому страшно… страшно…

Завелся все-таки, блин! Столешников сел, старался говорить спокойно, хотя голос дрожал, дрожал, предательски так…

- Я на эти трибуны смотреть боюсь. Ты думаешь, я не слышу, что они говорят, что кричат, что пишут в своих соц. сетях сраных? Я эту ненависть чувствую!

А так ли? Много кто тебе в спину сейчас там, в Новороссе, плюет? Но его уже несло, выворачивало наизнанку:

- Слышу я ее, пап… Это каждый день со мной. Выходи и играй?!

Отец смотрел, чуть прищурившись, а он все никак не мог выговориться…

- Проехали. Я – тренер.

Фу-у-ух, сказал. Ну?

Отец пожал плечами, сняв очки и крутя их в пальцах. И все? Все?!

Так и дернуло что-то бросить, обидное такое, чтобы проняло его за компанию… даже рот открыл. И, тут же, как рыба, захлопнул обратно.

Встал, понимая, что просто нажаловался… И пошел, теперь уже то ли к себе, то ли в аэропорт, билеты-то там обменяет. Чего летел, спрашивается? Ремонт этот…

- Пап, да заканчивай ты уже сам. Давай я тебе бригаду найму…

Как он успел оказаться рядом, с его-то здоровьем? Да и…

Одна хорошая и умная женщина как-то сказала Столешникову, глядя на ссорящихся рядом двоих, явно родственников, девушку и молодого мужчину: иногда нам просто не хватает обычного тепла… вот обними он ее сейчас, и все, ссоре конец.

Когда-то очень давно, лет двадцать назад, папа был молодым и сильным. Таким сильным, что Столешников даже и не думал стать таким же. А сейчас, когда он его обнял, крепко, как в детстве, неожиданно понял: насколько тот постарел…

- Пап…

Тот его перебил, кивнув на рулоны, таз для клея, валик…

- С бригадой, сын, не интересно.

Столешников улыбнулся, обнял в ответ, сказал, как Масяне недавно, как бы злясь:

- Бесишь ты, вот честное слово!

И, кто бы сомневался, отец ответил точно так же, мол, достал ты, сын, ноешь, как девчонка:

- Ты тоже.

А обои? Часть они наклеили вдвоем. Совсем как тогда, в девяностых. И он совершенно думать забыл на такое короткое время простого счастья, про будущий матч.

Бергер смотрел за волшебством, царящим на его глазах. Внимательно и не отрываясь, явно пытаясь разгадать всю глубинную суть перформанса, устроенного Ларисой.

А та, как будто второго тренера здесь и близко не случилось, пересчитывала пачки денег, разномастные, стянутые бухгалтерскими резинками. Такая же, если Бергер не ошибался, сейчас держала пучок ее волос.

Пальцы на калькуляторе остановились на трехстах тысячах. Лариса развернула, показав результат Бергеру ровно тогда, когда ждать ему совершенно надоело. Тот удивился.

- Если что, день рождения у меня, бл…, через месяц.

Лариса заметно построжала, чуть не расстреляв его взглядом.

- Арбитра знаешь, который нас судить будет?

- Дружок мой, ёпт, тот ещё гоблин… Думаешь, надо?

Та кивнула.

- Поговоришь с ним. Четвертьфинал… Важный матч… для всех. «Торпедо» точно занесли... Надо нам как-то уравнять. Скажи, пусть честно судит.

Бергер кивнул в ответ, почти так же, как зеркально отразившийся китайский болванчик:

- Ну… Добро, бл…

Ну, вот и оно…

Столешников, вернувшийся вчера, был самим спокойствием. Родной человек, он и есть родной человек. И поговорили ни о чем, вроде, и просто так телик посмотрели, чаю выпили, а вот…

На стадион в «Химках» Столешников вышел собранный и почти звенящий от ледяного спокойствия. Пусть «Торпедо» дергается, они выиграют, уделают их.

А ребята завелись, по каждому видно. И видно остальным: противнику, болельщикам, дежурящим службам, с трудом смотрящим за трибунами, комментаторам. Вон, один разошелся, как на финале ЧеЭм, прям кричит:

- …прекрасный проход Зуева. Этого парня мы еще увидим, я вам гарантирую. Неплохие скорости сегодня, кстати! Еще не Конкорд, но уже и не ЯК-40. И темп авиации сегодня задает именно этот парень. Рывок… и пошел.

Да, Зуев, да! Ну?! Твою за ногу, Зуев!

- Подальше от ворот, поближе к премиальным, как говорится… Ну куда? Как же так-то? Жесткий отбор, и… Не видят судьи нарушения… Теперь уже «Торпедо» рвется к воротам. Кто это? Лесной… Очевидно уже, что защита потерялась… На вратаря вся надежда. Давай, Брагин!

Взял, взял Брагин, взял, марокканец чертов! Красава, ай, красава!!!

Что? Куда выбил?

Столешников заставил себя не дергаться, не бежать, не играть лицом, сдерживаясь… Додин, Додин, ну, Доди…

Да! Да, мать твою женщину! Додин, расцеловал бы!

- Двадцать девятая минута, дорогие болельщики! Блестящий выход Додина, блестящий! И закончившийся таким наработанным трудовым мячом, сейчас ждущим рук судьи! Да, да, дорогие друзья, «Метеор», вышедший за последнее время на космические скорости, их и не сбавляет! Один-ноль, черноморцы впереди! Вперед, вперед, «Торпедо»… если хотите отыграться до свистка на перерыв!

Молодцы, молодцы! Столешников сдерживался, выставив руку с большим пальцем вверх и, лишь дождавшись, пока его заметит Марокканец, убрал. Давайте, ребята, жмите!

Зуев-то разошелся, опять пошел вперед, в одного, на скорости… Черт! Срубили пацана. Врач! Где врач?! Быстрее, быстрее!

Сколько времени до конца первого? Семь минут? Зуев, родной, ты как? Можешь играть? Давай, давай, Зуич, вперед! Эй, судья! Судья!

Судья! Выпускай игрока, да что ж такое-то… Эй! Игрока на поле! Судья…

Не смог марокканец, не справился с двумя залетными, прорвавшимися через девять полевых. Зуев рядом мат за матом, болельщики свистят, а судья? Э! Падла! Ты куда смотрел? Куда мне?! Куда? Да в жопу себе засунь, сука, свой свисток! Да посижу следующий матч на трибуне, не переживай… Да. В жопу запихни, скот!

Перерыв? Перерыв? Все в раздевалку, мать вашу!!!

Судью он бы дождался, но…

Бергер отпихнул в сторону, заставил уйти с командой, сам остался… Зачем?

Бергер сопел, дожидаясь, когда бригада спустится вниз. Дождался, вцепился в руку арбитру, потянул на себя, вжимая в угол. И в ухо, падле, бл..:

- Ты че, совсем?! Деньги взял, а судишь, как не взял, бл…

Забегали глазенки, ох, как забегали…

- Я-то твоё верну…

- Ты чего, в лотерею выиграл? Или «Торпедо» занесло так, что в карманы не лезет?!

Он отпихнул его, вырвался… Прижался к уху и, так тихо, чтобы вообще никто:

- Ну, чего ты меня пытаешь? Чего ты хочешь? Чтоб я тебе сказал, что это где-то там решили, наверху? Что они не хотят вас в кубке видеть? Так я не скажу.

Сука!

Бергер ударил прямо по углу, раскрошив штукатурку. Иди давай, блеснул взгляд…

Вот он, арбитр, и ушел. Прямо с гордо поднятой головой.

Бергер, косясь в гордую спину, сплюнул. Ладно, падла, ладно. Надо к ребятам. Юра сейчас может распалиться, надо ему помочь. Пацан молодец, просто чуть подсказать надо, если что…

И только в раздевалке понял: сегодня Столешников ошибся один раз. С судьей.

- Раф, приклейся к левому центральному! Чуть плотнее с ним играй. Загоняй его под правую ногу в центр, а там его встретят. Он ошибется рано или поздно.

Чапа… Не давай своему дышать. Пусть он у тебя бегает, как подорванный! Пусть открывается под передачу. Он и так еле дышит, и хрен его заменят, у них вариантов нет.

Столешников остановился на Петровском, подошел ближе:

- А ты сейчас куда лез? Видишь, он на тебя летит, спокойненько выжди паузу. А ты суетишься, как ПТУшник на первом свидании! Ты же мастер в конце концов. Насладись моментом. Видишь, что он летит на тебя, на замахе обыграл и всё, он в буфет ушел… Понял? Ну, молодец. Зуев?

- А?

- Как нога?

- Нормально…

- Хорошо…

- Вареник!

- Да?

- … на! Косяк свой отрабатывай, время пришло. Помоги ребятам, встреть пятнашку перед штрафной… Понял?

- Ага.

- Молодчина…Так, парни, в кучу встали!

Мокрый и тяжело дышащий «Метеор» сомкнулся. Столешников оглядел каждого, всматриваясь в своих, уже своих, ребят:

- Устали? Да, вижу. Отдохнете, парни. Больно? Стисните зубы, так нужно. Там, на трибунах, наши. Вы знаете, чего они ждут. И вы сможете, верю. Ребятки, пацаны… Сегодня наш день… Наш! И все, вышли, раскатали, и ждем следующих. Меня нет? Не ссыте, каждого с трибуны увижу, всем пропишу, если что… Только не за что будет, знаю… Справимся. Справимся?

…

- ДА!!!

- Тогда пошли.

Бергер хлопнул его по плечу, показал большой палец. И прописал леща Рафу, чтоб лыбился поменьше.

Валера Столешников… Так его еще кто-то называет, живы одноклассники, с кем работал, тоже живы. И все интересуются: как Юра-то? Да видели, молодцы его, играют, прям развернулись… Сам он как?

Как-как… Видит же, как сыну тяжело. Да, сложилось так, что на руках не держал почти, и что? Вырастил, всегда рядом был, не обманешь, даже если вон, как сейчас, рожа непроницаемая на трибуне.

А время идет, а время бежит.

Почему сейчас не с ним? Надо, и все тут. Не нужно сейчас Юре видеть, что с ним, да как. Пусть он жизнь свою строит, ему еще долго жить. Вот и смотрит их матч по кабельному.

Жалко, девушку свою не привез. Да и не сказал ничего, но не дурак же, хотя лет много. Оно сразу заметно. По разговору, по глазам, по желанию высказаться. Молчит? Да и пусть молчит, лишь бы ему хорошо было.

Сколько там еще? Всего восемь минут… семь уже. Ну, ребятки, не подведите, что ли…

…

- ГОЛ! Г-о-о-о-о-л!!!

Какой молодец! Красавец! Кто это?

Петровский? Какой ты молодец, Петровский!

А теперь не рискуйте, не надо, вам еще играть и играть впереди. Да, вот так, отошли назад, встали, закрыли штрафную. Мальчишка тот, как его… Зуев, Юра говорил, играет. Трусит, но играет как хорошо…

Стойте, парни, стойте…

Фу… свисток.

Ох, как же оно все тяжелее и тяжелее. Вода где? А, вот поставил же…

Диск, иди сюда, выезжай… ну что за чертова шарманка… Записал? Ладно, проверим… Записал, вся игра здесь. Коробку не убрал? Нет, ну и хорошо. Ай, не подписал… Маркер, ты куда убежал… ну ка, иди сюда…

«Метеор-Торпедо: 2 -1».

Вот так хорошо. И на полку, к остальным…

Вот она, вся Юркина футбольная жизнь. И спартаковские матчи, и английские, и за сборную. Все здесь, аккуратно подписано, стоит. Даже видеокассеты есть, все никак не оцифрует… Да и зачем? Видеомагнитофон вон, пылится, хороший, настоящий японский. Сын купил с первой клубной зарплаты, принес, даже радовался, кассет накупил сразу.

Он улыбнулся, глядя на старенькую фотографию, где вдвоем с Юркой, а тот с мячом и в майке ДЮСШОР. Сколько ему тут? И ведь не вспомнить, если на обороте не посмотреть. Обидно, многое как-то начало… стираться, что ли? Ай, ладно, все равно записано важное, не сотрешь. Надо только оцифровать кассеты, все же. Надо… успеть бы, обязательно…

Глава шестнадцатая: …и влюбился, как простой мальчуган…

Мне просто хотелось сказать что-то хорошее

Я просто хотел описать что-то красивое

«Визор», «План Ломоносова» (с)

Зуев лежал на столе, после рентгена. И точно не хотел вставать. Вот совершенно точно желал валяться дальше и жалостливо смотреть на Федора Андреича. Как будто тот Гендальф с его посохом и сейчас все вернет как было. За один секунд.

Гришко вздохнул, поймав взгляд, и вернулся к рассматриванию снимка.

Столешников ворвался внутрь, заведенный и жаждущий какой-то справедливости. Зуев, испуганно дернувшись, тут же оказался прижатым к столу. Тренером.

- Чего у него?

Гришко повернул снимок:

- Дёрнул связки. Полный сустав крови.

Столешников понимающе мотнул головой. Сустав, ну-ну…

- Оставьте нас, пожалуйста…

Зуев, не дождавшись ухода Гришко, затарабанил, сбиваясь и смотря на тренера с настоящим страхом:

- Защитник в стык пошел, я убегал и…

Столешников соглашался, кивал, сочувствующе гладил Зуева по голове. Дожидаясь, пока тот заткнется. Дождался…

- А ты здесь при чем? Ты играть должен. Не ссать в штрафной, а идти и забивать! Доволен, что ножку повредил?! Нравится, когда жалеют? Где у тебя болит? Здесь?! Или здесь?!!

Зуев, почти плача, отпихивал его руку от собственной ноги, отпихивал, блестя мокрыми глазами, но даже не думал ударить…

- Хватит! Хватит!

Столешников отпустил его, сделал два шага, пальцем постучав ему по голове:

- Вот тут твоя проблема! Зуев, вот тут!!! – Палец стучал, жесткий, скрюченный когтем. - Не в ноге, а вот здесь. И пока ты не разберешься, никакие велики тебе не помогут!!! Слышишь?! НИКАКИЕ!

- Можно вас на минуту?

Ну вот… Доиздевался. Столешников, заметно краснея, обернулся к Варе. Хотел что-то сказать…

- На минуту, Юрий Валерьевич… В коридор. Пожалуйста.

Хорошо, в коридор, так в коридор.

Варя, глядя на него, блестела глазами не хуже бедолаги Зуева. Столешников молчал, хотел, чтобы первая начала. Она поняла.

- Обязательно было именно его выпускать? Даже мне понятно, что он не готов!

Не готов, не готов… Он тренер, не психолог, или даже психиатр, этот тут точнее нужнее сейчас. И, блин, не сделал ни черта, да еще и повредился…

- Когда его починят? Две недели? Три?!

Варя недоверчиво наклонила голову, смотрела, как на чужого, не на Столешникова, а на… На кого-то плохого, незнакомого, опасного.

- Вот так взять и починить, да?

Здрасьте… теперь ему снова стыдно.

- Ну… да.

- А не починим, так нового соберем? Как Лего-человечка?!

- Было бы, знаешь, даже здорово…

Она стукнула его в плечо. Жестко, даже больно для женщины.

- Юра, ты не в симуляторе. Это люди живые. Они ломаются иногда. Им страшно бывает… Больно… Обидно… Ты подумай, что ты с этим пацаном делаешь. У него и так полная башка страхов, а ты еще сильнее прессуешь… Еще-еще-еще… Что ты там себе решил? Надавишь на него, и он рванёт играть? А если нет? Если ты его совсем сломаешь? Если…

Столешников вдруг понял одну простую вещь.

Он ее сейчас потеряет. Прямо сейчас.

Женщины часто считают, ошибочно, что мужчинам все просто. Все. Ухаживать, говорить комплименты, сунул-вышел-и-пошел, само собой. Все просто.

Им бы хотя бы раз, хотя такое ему встречалось, но чаще всего виноват был алкоголь… Хотя бы раз первой поцеловать. Когда сердце в груди стучит отбойным молотком, когда боишься увидеть в глазах что-то брезгливое или непонимающее, когда тебе не ответят…

Вот только, как бы оно ни было, он все же мужчина. И первый шаг, даже с такой, как Варя, должен сделать сам.

Столешников и сделал. Не стал дожидаться «если», не стал бояться, просто прижал к себе, и поцеловал. Зажмурившись, как в первый раз. Чтобы, если что, не увидеть в Вариных глазах…

Ее губы ответили. Сразу, как будто ждали.

И никто бы их не упрекнул за отсутствие романтики в нескольких минутах, потраченных на дорогу до гостиницы Столешникова… вместо двух десятков. Так нужно. И они взрослые люди.

И им даже удалось немного поспать. Пока Столешников, вдруг открыв глаза, не понял простую вещь: жизнь же страшно короткая штука. И ловить ее нужно всегда, чтобы хотя бы немного насладиться ею полностью. Особенно, когда такая луна за окном… И такая Варя рядом…

Лунное серебро голубое и чистое. Вливается внутрь, легко прокалывая вроде бы плотную ткань, прячущую окна. Растекается, колдовское, превращая обычное в настоящее чудо.

Гладит, опережая пальцы, теплый сонный бархат, прячущийся под одеялом. Сон, накрывший с головой, нехотя-нехотя, сдается, прячется подальше. Подождёт, не страшно, жизнь слишком прекрасна и коротка. Лови ее за чёрно-звёздный хвост, тяни вслед сползающему с мраморно-гладкого прекрасного плеча рядом. Прижмись губами, втяни всем собой, чуть задрожав от вдруг очнувшегося вслед серебристо-голубым лучам зверя, вдруг ощутившего такой сладостный голод.

Женщина пахнет только собой и сотней оттенков в придачу. Ванилью, фруктами, цветами геля вечером в душе, кофе, цитрусом, лавандой или россыпью запахов, собранных в креме с лосьоном, нагревшейся атласно-гладкой тканью, прячущей её в постели, рассыпавшимися по подушке волосами, темнеющими или почти невидимыми и своими духами, без которых она не она.

Нельзя, совсем нельзя открывать сразу. Сон обидчив, а его тепло коварно. Серебро мягко струится внутрь, надо лишь следовать за ним, пальцами, губами, всем собой. Стать теплее, горячее, мягче, нежнее сна. Чуть касаясь, едва задевая, почти не тревожа. Пусть чёртово это одеяло, прячущее под собой всю нежность и страсть мира вокруг, сползает медленно. Пусть... так даже лучше. Так куда интереснее. Так совсем красиво.

Луна, кошка и женщина сёстры, не иначе. Голубое и кажущееся холодно-бесстрастным серебро творит чудо. Плавно, мягкими ленивыми движениями, такими точными и нужными, превращает живую красоту в волшебство. Переливается по плавной линии от плеча и ниже, касается серебряной краской, ложась невидимым мазком, одним за другим, хватается за открытую кожу, блестит и переливается на ровно поднимающемся прекраснейшем боку, разбивается о полоску ткани, нахально закрывающую всё такое нужно у бёдер, очерчивает ее, делает границей, бежит дальше, по манящему изгибу, вдруг вздрогнувшему от пальцев на нем, крадется вниз, выхватывая полностью такую уставшую за день и такую манящую красоту, поджимающую пальцы.

Помоги ей и себе губами, стань теплом, прижавшись ими между плечом и шеей. Вот так, никакой резкости, не нужно. Ай, какая наглая собственная ладонь, не удержалась, сбежала вниз, заползла за гладкий материал, укрывающий ее. Стоять! Вот молодец, спокойно. Вот и...

Луна, кошка и женщина точно сёстры. Все трое любят играть, любят тянуть, прячась и неожиданно ошеломлять собой, показавшись полностью. Игра живым тёплом, что для них лучше? Показалось, как вдруг невесомо прижалась там, где сейчас нахалка-ладонь? Показалось... Ох... Какой сильный, какой гладкий, какой тёплый, какой упругий козырь вдруг прижался к тебе там, где ты сам уже горишь, никак не сгорая, тяжело наливаясь своим желанием, становящимся... ставшим просто несгибаемым. Вот где зараза...

Тонкая ткань простыни, окутавшей ее, кажется, сама собой вдруг падает вниз. Луна, довольно моргнув, ослепляет, тут же даря новое чудо, само скользнувшее навстречу, мерцающее расплавленным жемчугом, темнеющее одинокой острой точкой посередине. Ткань уже сама не хочет ничего прятать, улетает в сторону, сползает, убегает, открывает тянущееся навстречу, такое же жадное, обжигающее, зовущее, добавляющее к её сотне запахов всего один, но такой сумасшедше-прекрасный. А слух...

Любовь звучит всегда разно. Только начало ее, громкое или нет, плавит вас своей горячей влагой и уже непонятно, где она тянется друг к другу громче. Да это уже и не важно.

Чистое лунное серебро прекрасно. Как и оно же, когда приходит в гости к своей сестре-женщине. И оно, голубое лунное серебро, совсем не холодное. Но это уже зависит только от них двоих….

…Утро может быть разным. Даже если идешь домой.

Варя заходила осторожно, стараясь не зашуметь. Даша девочка умная, но приличия же надо соблюдать…. Приличия, слово какое смешное.

Ой…

Даша стояла истуканом из Браавоса: ноги расставлены, руки в бока, взгляд каменный, тяжело прижимающий к полу. Ой-ой, вот так дела…

- Дашка… Господи, как ты меня напугала!

- Ну, привет. И где ты была?

Варя не смогла сказать правду, соврала:

- В магазин пошла…

Даша недоверчиво покачала головой, прямо как чекист: нет-нет, буржуйка, врешь ты все, щас я тебя на чистую воду выведу…

- Я с шести не сплю.

- А это плохо, что ты с шести не спишь. Завтракала?

Даша в ответ прищурилась, продолжая изображать из себя рентген. Ой, да пусть смотрит…

Чайник, плита, холодильник… В магазин она ходила, Варечка, ты как школьница, вот эта самая.

- В школу собирайся, Даш. Что тебе приготовить? Кашу?

- Он признался?!

Господи ты Боже мой! Ну что за ребенок!

- Кто и в чем?

- Варя! Хорош уже! Серьезно тебя спрашиваю!

Так… манка осталась, хорошо. А-а-а, она же не любит манку…

- Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Я допоздна работала, а утром встала и пошла в магазин.

Даша постучала пальцем по столу, привлекая внимание. Ну, что ты колотишь?

- И где покупки? Что купила?

Блин-блин-блин…

Как же ей объяснить? Она маленькая, понимает все, да… Но такая маленькая! А Юра ей нравится, она даже не обиделась в первый раз, нравится ей, а вдруг что не получится? Кто она, и кто он? Мало ли врачей-реабилитологов ему встречалось, или просто поклонниц? Это Варя, дура, размечталась себе что-то… а вдруг… а…

- Дашк… Ты ещё маленькая, я не могу с тобой разговаривать о таких вещах. Не пытай меня, пожалуйста.

Пожалуйста-пожалуйста, ну…

Нет, палец сестры смотрит, как ствол «маузера» товарища Феликса.

И…

- У тебя щеки горят, и глаза по пять копеек! И… ты, по-моему, ещё худее стала!

Ты ж моя Шерлок Холмс…

Иди-ка сюда, зараза мелкая!

Варя сгребла Дашу, прижала к себе, блестя своими пятикопечными глазами, ох, Дашка-Дашка, твоя сестра такая дура, такая дура…

- Ты влюбилась! У тебя на лице все написано!!!

Дашенька, милая ты моя, да, влюбилась, да!

- Даша! Мы работаем вместе. Если кто-то узнает… Может так случиться, что меня начнут воспринимать как-то… ну… не правильно… понимаешь?

Дарья сделала рожицу. Такую простую и понятную, детскую, недоумевающую:

- Какая-то ерунда! Это всё не важно, если вы друг друга любите!

Любят? Сестренка, какая ты хорошая… Любят… Ладно, про это не с ней, еще положено верить в доброе и хорошее. А Юра?.. Варя улыбнулась. Да что будет, то будет.

- Давай не будем пока это обсуждать, хорошо? Иди сюда…

Так здорово - просто посидеть со своим ребенком в обнимку. Да, ее ребенок, пусть и сестра. Дашка…

- Тебе яичницу с колбасой или с помидорами?

- Мне просто яичницу, а тебе с колбасой и помидорами!

Счастье – оно всегда простое. Как яичница рано утром, с любимым человеком. Главное же – с любимым. Сидящим рядом.

Столешников вышел из гостиницы. Прищурился, глядя вокруг, довольный жизнью, собой, солнцем, городом, всем…

Бывает, когда ты вдруг осознаешь простую вещь: сейчас все изменится. Изменится полностью, сразу, так, что сперва даже не поймешь. Самое стремное, что чувствуешь это, как будто кто-то шепчет прямо в голове о невозможном, ненужном, и полностью настоящем. Оно случается редко, но случается. И. глядя на засветившийся смартфон с незнакомым номером, Столешников вдруг ощутил вкус пепла во рту.

Ответил. Замер. Повел глазами вокруг, рассматривая только что цветное яркое утро, вдруг ставшее негативом самого себя. Остановился на показавшихся вдалеке болельщиках, видать решивших навестить его с утра. Поднял руку, второй нащупывая в карманах все нужное.

Когда такое случается, нужно немного: документы и деньги. Но лучше бы таких случаев не было вообще.

Зачем он поднял руку? Помахать Механику с его парнями? Или, на автомате, увидел машину с шашечками, разворачивающуюся в его сторону? Такси, такси…

Аэропорт.

Самолет.

Облака под крылом.

Москва.

Аэроэкспресс.

Бомбила.

Больница.

Врач.

Слова…

Все. Отца больше нет.

Все.

…………………………….

Она знала, где его искать. Чувствовала, понимала, куда Столешников спрятался от всех. Где закрылся, чтобы не искали.

Кафе у Амина так и не открылось полностью, и людей не было. Амин сидел, пил свой кофе, понимающе покивав Варе и показав куда-то за само зданьице. Да она и так слышала.

Данг! Данг! Данг!

Странный звук. Футбольный мяч так бьет, но… Но она давно такого не слышала. На тренировках и на играх мальчишки работают какими-то другими мячами, более звонкими, что ли, самыми-самыми новыми и современными. А этот звук был… настоящим, да, настоящим. С самого детства, наверное. Когда ребята во дворе гоняли такой же, оставшийся еще у кого-то с Союза.

Ну да… этому мячу сколько лет? Чуть меньше тридцати? Коричневый, кожаный, с латками, вздувший буграми швов и с родной старой камерой, накачанной в полсилы, чтобы та не лопнула.

Столешников бил в стену, подхватывал, бил еще и еще. Набивал, принимал головой, подбивал, упускал, снова подкидывал и бил, бил… Ни эмоций, ни чего другого. Не человек, автомат.

Как к нему подойти? Как дать хотя бы немного такого нужного тепла?

Как и все остальное сложное: просто. И сразу.

- Юра…

Обернулся. Лицо как каменное, глаза ледяные. Господи…

- О, привет. Как ты?

Юра…

- Я хорошо, я… Юр, не знаю, что тебе сейчас сказать, как помочь, Юра… Понимаю, как тебе сейчас…

Столешников моргнул.

- Нормально. О Зуеве думаю. Надо чего-то с ним решать. Но с такой ногой в полуфинал… порядочный риск, конечно. Команда нормально? Ничего, что меня так долго не было?

- Юр, все же в курсе. Масяня даже за тобой лететь собирался.

- Зачем?

- Чтобы помочь. Ты в порядке?

Столешников смотрел сквозь нее.

- В полном.

Варя хотела сказать что-то, хотела… Ну почему ты такой, Юра?!

- Я побуду ещё какое-то время и приду.

- Ну… я тогда пойду, на базу?

Он кивнул, сразу же, не задумываясь:

- Да. Варечка, конечно…

Варя согласилась, повернулась, пошла. На душе стало холодно и больно. Ну, как так, как? Она же к нему, а он тут…

Стой, Варя!

Стой, сказало что-то внутри. Все не так. Вернись!

Настоящие мужики не плачут, ты же знаешь. Они копят-копят-терпят, а потом, сидя в сизом дыму и сами в дым пьяные, скрипят зубами, глотая такие больные соленые редкие слезы. Они же настоящие мужики, им нельзя.

Столешников подкинул мяч, подбил коленом, еще… Тот слетел. И…

Данг! Прямо в стену.

Данг! Тот отлетел куда-то в траву, спрятался.

На! Кулаком вместо мяча прямо в стену, на, на, на!!!

В порядке?!

Варя вцепилась в плечи, потащила в сторону, пока не сломал что-то, пока только руки в кровь. Юра отмахивался, глухо, через зубы, бубнил, как заведенный.

- В порядке я, в порядке, слышишь, в порядке, да пусти ты меня!

Отвернулся, вздрагивая сразу всем телом, замирая на пару секунд, сглатывая, стараясь удержаться, снова вздрагивая, часто-часто дыша и еле-еле сдерживаясь. Развернулся, уже не стыдясь ни мокрых глаз, ни слез, бегущих пока не часто, таких заметных на запыленном лице:

- Я ему сто раз говорил, ну набери ты, позвони… Что сложного? Все время думает, что я занят, что у меня дел до фига, что он отвлекает… Чушь какую-то несет! Играй, Юра, играй! Мамы нет уже сколько лет, и он еще… Постоянно, одно и тоже, все сам по себе. Все в себе! Внутри! Ну чего сложного?! Ну набери ж ты меня! Ну, набери просто! Если я занят, я же перезвоню, так?! Приезжаешь к нему и… Иди на поле… Иди играй… Играй! На! Вот он я, играю!

Столешников достал мяч, подкинул и врубил в стену.

- Вот! Играю! Я! Играю!

Подошел к ней, взялся за руку. Вроде бы и больно, но молчала, черт с ним. Говори, Юра, говори же!

- Медсестра, за ним ухаживала, нашел ее, расспросил… говорит - он запретил рассказывать о диагнозе! Запретил! Чтобы не отвлекать меня от важного сезона здесь… Важного сезона… Здесь…

Иногда не надо ничего говорить. Дай выговориться другому. И просто дай немного тепла. Обычного человеческого тепла.

Столешников, вцепившись в Варю, уткнулся ей в плечо. Она гладила его голову, ждала, когда успокоится. А Столешников плакал.

#Столешников_Pro_Live:

Спорт приходит в жизнь ребенка не сам по себе. Хотя и такое случается. Но редко.

Родители берут за руку совершенно не понимающего или радостно дождавшегося ребенка, отводят куда-то, где куча таких же сорванцов и хулиганок, оставляют, ходят иногда посмотреть… А там уж как пойдет. Заставить чадо полюбить футбол, гимнастику, лыжи или хоккей родители не смогут.

Это делает тренер.

В жизни спортсмена он играет главную роль. Первый тренер отвечает за все будущее, тренировку за тренировкой прививая, как садовод, любовь, терпение, понимание и расчет. Следующие лишь принимают сырой полуфабрикат, добавляя специи и мастерство, оттачивая вкус и навыки.

А еще…

А еще у спортсменов всегда есть тот кусок жизни, когда их не любят… Пусть и не всегда. В школе нужно учиться, учиться и еще раз учиться. Даже если вместо экзаменов идет угадайка ЕГЭ, все равно нужно. Спортсмены? Те еще негодяи, постоянно пропускающие занятия и ломающие весь учебный процесс… Спортом они занимаются, бегают-прыгают-толкают-играют за медальки и разряды. Учиться нужно, а не мячик пинать!

В девяностых про ГИА и прочие дурости никто и не слышал. Экзамены, так экзамены, а вот с соревнованиями и уроками все было также, да-да.

Они познакомились в год, когда пионерские галстуки и школьную форму отменили. Хотя старшеклассники в последний раз таки окучивали картошку на колхозных полях. Массово и с отменой уроков. СССР умер, его осколки заливало пеной бешеных денег и кровью обычных людей. Учителя геометрии, биологии, физики, химии и физкультуры ничего не теряли, законы Российской Федерации никак не конкурировали с законами Бойля-Мариотта или теорией Дарвина. Литература неожиданно стала чуть другой, а хуже всего пришлось историкам. Учебники еще были советскими и содержали как словоблудие партии, так и карты, таблицы и иллюстрации. Хорошие были учебники.

Юрий Сергеич свой предмет любил и преподавал его также хорошо, как и при горкомах партии по всей стране. А его знание исторических реалий лишь помогало рассчитать алгоритмы дальнейшего. С учениками делился редко, только все больше и больше тяжелевшая грусть в глазах говорила о правильности выводов.

Всегда ходил в костюме-тройке и зачесывал волосы почти "под политику" времен пятидесятых. Усы никогда не смотрели вниз, острое слово ждало даже самых отпетых зарождавшихся гопников и гопники смущались и сваливали. Про ошибку Кати Великой в написании слова из трех букв узнал именно от него. Это слово "еще", писанное матушкой-императрицей как "исчо".

Он мог позволить себе курить прямо в кабинете, где занимались его кружки фотографии и видеозаписи. Не матерился даже при старшеклассниках и даже в самых сложных случаях. А его замены диатрибам своей креативностью убили бы жанр стенд-ап, окажись они в одной временной параллели.

И вот именно он оказался тем учителем, что стал как тренер. Да…

Глава семнадцатая: раз пятнадцать он тонул…

Сколько времени потеряно в пустую Сколько мусора осело в голове Ты меняешь свою жизнь на чужую И уверен в том, что счастлив вполне!

«Визор», «План Ломоносова» (с)

Человеческое счастье штука простая… Если это понимать. Если не поймешь, то хоть убейся, стараясь делать лучше-больше-круче, а счастливым не станешь.

Механик понял свое давно. Свое, такое простое и мужское.

Мужское счастье меряется разными способами. Лошадками и количеством литров под капотом. Объемом и рельефом бицепсов с трицепсами. Количеством бумажных и электронных знаков на счетах. Флаконом "бояры" прямо с утра. Длиной и толщиной члена. Длиной и стройностью ног женщины.

Настоящее счастье меряется сгорающими в бесконечности секундами.

Не смогли они уехать в гости к маме, в Ахтырскую? Это плохо. Но мама поймет, она же мама. Зато у него есть целый день с сыном. Целый день, где есть только они вдвоем.

Купить по дороге на стадион шаурму полковника Сандерса и сожрать ее, хрустя пластмассовой курочкой, счастливо и довольно размазывая на языке майонез? Хо, это пять-десять минут, когда жрут ее вдвоем, наплевав на вредность, дрянь и все остальное. Это их сгоревшие минуты и дерьмовый твистер, такой вкусный в свои короткие шестьсот секунд.

Или вдруг ощутить приятную неловкость… как недавно, в спорт-магазе? Да, и свою легкую гордость, так ласково покусывающую опухший гондурас самолюбия. Ты не виноват в желании мальчишки-пончика и ровесника Данца купить во-о-о-он ту синюю куртку, а не маленькую подвесную грушу с боксерками. Ты даже не сам смог найти кравмагу в городе, а Катрин нашла.

И теперь несколько раз в неделю твоего оболтуса в очках гоняют до усрачки, он счастлив, меряет щитки с защитой голеностопа в раздевалке и отец мальчугана-плюшки смотрит на него и лежащие рядом ненужные перчатки MMA. Даньке нравятся старые-добрые тренировочные, но какая разница дядьке, тоскливо смотрящем потом на своего сына?

Механик почесал бороду и улыбнулся. Самолюбие штука вредная, заставляет ошибаться. Отставить так думать! Тем более, сегодня офигенное холостяцкое утро! Это ж так клево!

Сварганить с утра нормальную мужскую яишницу, нарубив туда кусок холодной курицы, немного грудинки и пару ломтиков колбасы. И, включив на ноуте «Clutch», вкусно чавкать и хрустеть, смотря вдвоем на бородачей, сурово перебирающих струны и горланящих техасский рок-н-ролл. Это тоже их сгоревшие минуты неуловимого счастья.

А еще понять простую вещь – сын-то уже вырос. Потому как:

- Пап… а можно мне с вами на Никельбэк, когда они снова приедут?

И слушать, как он, думая, что никто-никто... мурлыкает под нос Sad but true, рубясь с артой и фашистко-кошачьим зверинцем где-то в пиксельно-сетевой Северной Африке.

Мужское счастье очень простое. Механик это знал.

А счастьем, чтобы не расплескать его просто так, надо делиться. Особенно, если кто-то нуждается в помощи.

- Пап?!

- Чево?

- Ты футболки сам погладишь, или мне?

Хм… сам погладит, матч сегодня важный. Их холостяцкий вечер закончится на стадионе. А что, если руководишь фанатьем, так теперь с сыном на футбол не ходить?!

- Ты поиграй, я кой-куда схожу…

- Куда?

- Надо. Все, ушел.

Механик любил свой город. Небольшой, солнечный, морской, зеленый, пахнущий ветром, югом и солью. И менять его на какой другой даже не захотел бы. Не родной? Был не родной, стал свой. Давно уже стал. А сейчас и еще один повод есть его любить, хотя еще полгода назад и мечтать о таком бы не вышло.

Сейчас, так и есть, как уезжает на гостевые, «Барабулька» их всегда полная. Народ ходит, смотрит, болеет. Да везде и все вдруг заинтересовались своими, ну надо же, городскими футболистами.

Казалось бы – какому какое дело? Забот других нет, что ли? Пенсии, зарплата, цены на продукты, ЖКХ, одеться-обуться, в отпуск, как все нормальные люди два раза в год, да не у нас, на Черной балке, а хотя бы в Тай, чтоб все включено… Да?

Счастье, оно такое. Покажет себя там, где ты и не ждешь. Что тебе дела до двадцати дураков, гоняющих мячик по полю, и еще двух, его иногда ловящих? А вот ведь, как оно вышло… Город полтора месяца вдруг зажил футболом. Бело-голубое повсюду. Даже там, где и не ожидаешь… От того, вон, от флажка «Метеора» на киоске с газетами, оно еще лучше.

Любое утро неповторимо. И прекрасно в самом себе. Даже страшное, просто сразу этого никогда не понять.

Открывая глаза под будильник, дверной звонок или орущий телефон ты еще не знаешь... Ничего не знаешь, но поймешь это не скоро.

Иногда это почтальон с телеграммой. Такое утро не вычеркнешь из памяти. Оно сидит гвоздем в твоей голове, хотя прошло двадцать лет. И он жил без отца куда больше, чем с ним. Только два с лишним десятка лет один черт не вычеркнули из памяти усов, сигарет, машинного масла с соляркой и волос на голове после ванной, торчавших одуванчиком.

Утро всегда разное.

Оно смотрело персиково-алым узким взглядом восхода, выглядывая из-за синей кубанской ранней дымки. Под задницей на половину крашеная сталь пожарной лестницы, "Прима" горьчила и колола легкие, но мир был прекрасен до скорой "ротаподъем" и он растворялся в нем один, наслаждающийся совершенством рассветной красоты.

Через несколько месяцев волшебство проснувшегося Кавказа, появляющегося из ничего прямо перед глазами, вырастающего вместе со встающим солнцем врезалось в память и не больше не выветрилось. И даже отмывая кровь с уха, небрито-грязного лица и шеи, наслаждаясь комариным звоном в правом ухе, не забывал подмигнуть горам, творящим свою магию на твоих глазах. И какая разница, что кровь после новой ночной стрельбы? Он был жив. Это его утро.

Иногда вдруг становишься ребенком, засунув руку под подушку. В свой день рождения как-то проснулся и вдруг вернулся чуть назад, когда любовь и внимание к тебе делали сказку из вполне обычных вещей. Круглый дисковый плейер и наушники вовсе не "субару" с низкопрофильной резиной или айфон. Фига. Серый блин "панасоника" куда круче. Это же целый мир, поющий в унисон шагам и мыслям.

А проснувшись у мамы, замирал и постарался не открывать глаза. Ведь на кухне точно так же пахло, шипело и позвякивало тогда, когда каждое утро было золотым, а тридцать лет казались безумно далекими. И сейчас, когда «водки-я-налил-в-стакан-и-спросил» уже прошло, горячие масло, тесто, сахар и творог, плывущие запахами с кухни, делают "щёлк"... и, пусть на пару секунд, но он опять там.

Каждое утро доброе. Есть горячая вода, теплая постель и чертовы тапки? Вы самая счастливая частичка Вселенной. Вставайте, делайте все нужное и радуйтесь жизни вокруг и себе в ней. Ведь его больше не будет.

Этого самого утра.

А если у кого-то вдруг оно такое же, как у него двадцать лет назад? То он просто сделает что сможет, лишь бы сделать хорошим хотя бы вечер. Вечер их полуфинала.

Ведь его ждут, в него верят, и полуфинал должен стать праздником для всех. Даже если кому-то сейчас очень и очень больно в душе.

К обеду все было сделано, включая расчет и доставку. Механик, довольный, как слон, перед домом зашел на базу.

База ходила ходуном, тренировалась петь новую песню а-капелла, и немножко подбухивала. Ну, как идти на «мяч», слегка не залив? Для бодрости и куража, само собой. Так-то даже менты в последнее время не щемили фанатье, а фанатье старательно не давало повода этого делать.

Жизнь вокруг можно менять… как в старом-добром «Человеке с бульвара Капуцинов». Механик фильм ценил, любил, и выводы из него делал правильные. Если уж у них градус пошел с минуса на плюс, надо поддерживать это начинание, разве что осторожно. Чтобы палку не перегнуть и она, распрямившись, в лоб не дала.

Футбол не поможет тебе заработать больше, если таксуешь.

Не вылечит сустав тете, сидящей дома уже три года.

Не поправит финансы на счету судебных приставов и не снимет ареста.

И даже никак не отразится на твоих отношениях с твоей же девушкой.

Но если ты сам вдруг становишься лучше, пусть и не до состояния тимуровца, желающего осчастливить всех вокруг – почему нет? Да и парни, собравшиеся в «Барабульке», стоили того, чтобы постараться из-за них, подарив повод спустить пар на трибунах. И если надо помочь одну несчастному человеку, считающему, что он никому нахер не нужен, то Механик не против. Да и они все, сейчас смотрящие на него, против не были, их вывернутые бумажники свидетели. Никто не повелся, отдавали сколько могли.

Сегодня полуфинал. Все ждут чуда. Только Столешников не ждет, ему ничего не нужно, вообще. Только ошибается этот как бы стальной и несгибаемо-гордый москвич. От людей ничего не скроешь, как не старайся. Да и не нужно, люди-то любого по делам оценивают, а не по словам. Много сделал Столешников? Сегодняшний вечер вам в ответ. Сегодня полуфинал Кубка России.

- Ну чо, пацаны… - Механик взял колу, открыл, - готовы?

- Чего не пивка-то, брат?

- Не могу… Да не могу, говорю, пацана с собой возьму сегодня. Какое пиво.

- Ой, бл… а я чет не подумал.

- А ты подумай, - каркнул Механик, - время есть. В голове моей опилки, не беда?

- Ну чо ты…

- Да пошутил я… Эй, Кир, Седому больше не наливать. Лимонад только.

А Седой спорить не стал. А раньше? То-то, что всех поменял этот самый чертов москвич, месяц назад обалдело зырящий на них пьяными зенками.

Так что… так что они ему должны.

На полуфинале был другой Столешников. Сидящий на трибуне, ровный, ни слова, ни взгляда в сторону. И на поле он смотрел без какого-то азарта. Но смотрел.

Его не трогали, не подходили. Да и черт с ними. Все знают? Что они все знают? Что поймут?

Он остался совсем один. Один. Совсем.

«Метеор» играл, играл так, как хотелось ему в самом начале, так, что не стыдно выставлять команду в любой чемпионат. Распасовка, проход, атака, тут же в защиту, но огрызаясь, тормозя «Факел» на средней линии, не давая даже добраться до штрафной. Бело-голубые играли как заведенные, отбивались, и контратака, еще одна… еще…

Столешников просто смотрел. Шевелились только глаза, изредка вроде бы шептал… что, о ком, кому? Непонятно. Гранитный памятник, не человек, темнел на трибуне.

Атака сорвалась почти у штрафной «Факела». Гости перехватили мяч, отсекли Петровского, диагоналями перебросили на левый фланг, рванули разом, как второе дыхание включилось.

Бежал с середины Масиков, несся, стараясь успеть там, где Зуев снова испугался, испугался сделать подкат, просто разрыхлил газон, дав перепрыгнуть через ногу.

Двое с «Факела» выходили на одиноко застывшего Брагина-Марокканца, бешено, туда-сюда, следившего глазами за обоими.

Замерли, вскинувшись, черноморцы на трибунах, в рабочий день плюнувшие на все и пришедшие на матч вроде бы недавно похороненной команды.

Хрустнул пальцами Механик, стоящий рядом со своими, замолкнувшими и ждущими удара.

Лариса, сидя в ложе, сломала ручку, забытую на перерыве Бергером, разъяснившим действия команды.

Столешников смотрел на середину поля.

- Да-а-а-а-а-а!!!

Тысячи глоток, тысячи вскинутых рук, тысячи блеснувших безумной радостью глаз.

Марокканец, дотерпев до последнего, с места, невозможно, фантастически, распластавшись и растянувшись чуть не до вывиха, взял его… Взял мяч, упал, обхватив и не отпуская. Не пересек линию, лежал за ней.

- Да-а-а-а!!!

Столешников моргнул, поворачиваясь туда. Кивнул, нисколько не поменявшись в лице, застывший, замороженный…

Свисток.

Удар.

Розыгрыш.

Бело-голубые, его парни, злые, осатаневшие после прохода «Факела», ушли в атаку все. Не торопясь, как курицу разделывая, только короткими передачами, одному-второму-третьему, отсекая чужих, все ближе и ближе к воротам напротив Марокканца, вдруг севшего, выдыхающего потихоньку воздух и приходящего в себя.

Масяня не Роналду, финты у него не такие интересные. Масяня просто умеет играть в футбол. Три, пять, семь раз выйдет на защитника, уйдет в обыгрыш, ошибется, вернется, пойдет снова… вода камень точит, Масяня защитника разводит.

- Г-о-о-о-о-л!!!

Столешников вздрогнул, вставая. Надо встать, надо показать парням, что с ними. Встряхнись, Юра, ты все же их тренер, ты… Что за?!

Масиков бежал к его трибуне. Масиков, чуть недавно не прописавший ему со злости, сдирал мокрую футболку, блестя пропотевшей второй. Что там написано? Да… Да ладно?! Масяня все бежал, растянув ее, чтобы ему лучше читалось, выставив большой палец вверх и улыбаясь.

Петровский, Додин, Раф, Зуев, Зяба, Балкон… ему-то где нашли с его ростом… Звенигородский… Столешников, неуверенно, даже недоверчиво, улыбнулся, глядя на них, своих суровых мужиков. Всех, как один, одетых в майки с…

- Стола! – гаркнул Механик снизу, показал на трибуну напротив.

Столешников посмотрел. Потер глаз, попало что-то, наверное…

Синее огромное полотнище накрыло трибуну наполовину.

Отец смотрел с него, как и всегда, со спокойным прищуром.

Белым по синему: Юра, мы с тобой!

И синие с белым майки, прятавшиеся под куртками, свитерками, олимпийками, одна за другой, как цветы утром, гуще и гуще, повсюду.

Юра, мы с тобой!

Столешников потер глаз еще раз… Только другой. В него, наверное, тоже что-то попало.

Глава восемнадцатая: а удача – награда за…

Я сдержал обет!

Я оставил след... Вот, я - полубог!

Меня больше нет...

«Божественный ветер», «План Ломоносова» (с)

Они выиграли. Они вышли в финал Кубка. Кубка России, прямо в гости к его родному «Спартаку». Можно отдохнуть?

Нет.

- Так, мужчины, - Столешников стоял с мячом в кругу ребят, - все молодцы, красавцы и просто герои. Так, кому хочется еще раз порцию позитива, можете похлопать сами себе. И вернуться сюда. Мы тут все вместе думаем о расстановке на игру. Объяснять никому не нужно, что нас ждет?

Оказалось, что никому.

- Отлично… - Столешников довольно кивнул. – А раз так, то…

- Мэр, - буркнул Витя, - прется.

Так… И зачем?

Владимир Анатольевич шел не один. Рядом, с совершенно независимым видом, двигались два явных азиата.

- Инвесторы, с Китая. – шепнул Раф, рассматривая шнуровку, - он с ними уже пару дней носится.

Откуда Рафаэль Афкамович мог знать про сроки приезда юго-восточно-азиатских деловых партнеров мэра, Столешников не думал. Когда татарин родился – еврей заплакал, не зря же говорят.

Мэр двигался к команде, это очевидно. И что-то тут Столешникову совсем не нравилось. Очень сильно не нравилось. А учитывая вчерашний разговор с…

- Пойдемте сюда. Сейчас я вас познакомлю с нашими героями! Вот они, победители… – Владимир Анатольевич остановился рядом с Масяней. – Э-э-э, как тебя…

- Масяня… а-а-а… Масиков, Игорь Масиков.

- Ну что ж, запомню. Отличный мяч на игре был, отличный! – Владимир Анатольевич улыбался, так добро, что уже ждалось дерьмеца. - Очень красивый мяч на игре был. Очень! Если так будете играть, я за сезон спокоен…

Опять развернулся к Масяне, положил ему руку на плечо, похлопав и вернувшись к китайцам:

- Не Пеле, конечно, но тоже очень даже. А чем мы хуже Бразилии? Нечем, верно?!

Все смеются, кто довольно, кто непонимающе, Масяня, верно, неподвижен. Обидно? Обидно, Игорек, но ничего, промолчи, не лезь в бутылку. Злится Владимир Анатольевич, так, что сейчас бы ему Столешникову в глаза сказать все, что думает. Та-а-а-а-к… дождался?

Мэр, как только обнаружив Столешникова, так мастерски удивился, что чуть было не поверил.

- А… Дорогой мой… Вот хотел, как раз гостям нашу гордость показать. Что нам на стадион смотреть?

Действительно, что тут смотреть? Газон, сиденья, козырьки, даже табло есть… ну-ну… Что тебе стадион, да? Плевать, что тут люди ТВОЕГО города себя рвут, разрываясь радостью, болью, слезами… Что тебе стадион?

- Полянка и полянка. Главное – люди!

Как мастерски акцент сделан, по нему, наверное, актерское мастерство изучать можно. Даже скучающий Зуев обернулся, слушает, улыбается, верит в хорошее и доброе, сказанное таким важным человеком.

И чего ждать?

Их глаза встретились. Серые мэра и карие Столешникова. По глазам читать нельзя, но Столешников вдруг увидел мелькнувшее: раздавлю. Ну, попробуй… эти парни вокруг его, они ему верят, они…

Играя с мастером помни, что у него в рукаве всегда есть козырь. Хороший мастер всегда немножечко шулер.

- Кстати, поздравляю со «Спартаком», Юр! Народная команда. Понимаю, долго ждал приглашения… Всем надо расти. Только ты не думай, никто тут на тебя не в обиде…

Никто? Сволочь ты, Владимир Анатольевич, серьезная сволочная гнида. Зачем вот так, даже если знаешь? Они такого заслуживают, они, поверившие в себя вместе с ним, Столешниковым, выброшенным на обочину? Зачем?

Масяня вскинулся, ожег взглядом, отвернулся. Нельзя читать в глазах? А сколько у него сейчас мелькнуло, да сразу? Обида, боль, злость и… усталое понимание. Бл…

И что еще ты приготовил? Контрольный звонок в голову? Так не тяни, режь по живому…

Разговор без слов оказался понятен обоим. Улыбка мэра, отеческая и довольная, говорила сама за себя. Добил, раскатал в лепешку, унизил, как душа запросила:

- А если опять что не заладится – как говорится, милости просим!

И развернулся, не прощаясь с ненужной ему челядью в бутсах и гетрах, растерянно стоящих посреди вытоптанного за сезон газона.

- Ну что, не будем мешать товарищам, пусть играют.

Столешников долго провожал их взглядом. Смотрел, не желая оборачиваться, знал, они все уже собрались за спиной, ждут, хотят услышать правду.

А в чем правда? Да в том, что он их кинул. Развел, завел и кинул. И объясняй себе, не объясняй причины, следствия и пользу, лучше не станет. Рад Столешников правде? Вроде бы да… да «бы» мешает.

Ладно… Разговора не избежать, лучше раньше, чем позже.

Смотрят. Все до единого, смотрят только на него. Такие разные они все, большинство моложе, почти ровесники, пара человек даже родились раньше… а смотрят одинаково. Как на старшего брата, которому верили, за которым шли, а он… а он взял и предал.

Позади тяжело переваливался подошедший Бергер.

А не выдержал его самый тонко-душевно-настроенный игрок. Зуев.

- Чего? Реально в «Спартак» возвращаетесь? А… Когда?

- Караганда! – рявкнул умница Бергер. – Чего встали, мандалаи, тренировка окончена, что ли? Чего стоим, давайте в аквариум, бегом… марш!

Масяня что-то хотел сказать, но… Хорошо, не сплюнул, просто махнул рукой. И побежал за остальными.

Бергер сопел, не смотрел на Столешникова. Да и хорошо. Не хватало еще от этого, без приколов, настоящего мужика услышать что-то.

Столешников не попрощался. Не за чем.

Лариса прокручивала игру за игрой. Ускоряла, без звука, лишь иногда останавливая изображение. Системы, на первый взгляд, никакой: вот падает Балкон, срубленный двумя защитниками, вот камера прямо на Ярославе, Брагинском сынке, что теперь всегда у скамейки запасных, вот Бергер, топорща отросшие усы, ругается на Додина, чуть ли не пинком отправляя за мячом, вот… вот Столешников, на том самом матче, сидит статуей на трибуне, лицо рубленое, жесткое и чужое.

Привезла волшебника на свою голову. Он ее и вскружил, и не только ей. Ладно сама Лара, чего в жизни не случалось, все сможет пережить и стать сильнее. Слишком прекрасна эта простая штука, жизнь, чтобы останавливаться на одном месте или из-за одного человека. Город жалко же, ребят ее жалко, только-только кураж поймавших, ценности нашедших… Варю. Даже Варю, вдруг нашедшую свое счастье, тоже жалко.

Не понимает же Столешников, с высоты своего орлиного полета, простых вещей. И ее, с ее сестренкой, считает не совсем той, что она есть. Юра-Юра…

Дверь, чудом выдержав, грохнула о стену. Легок на помине, смотрите-ка, кто у нас тут почему-то злющий?

- Можешь мне ничего не объяснять… - Лариса кивнула на стул. Столешников не сел, оперся о столешницу, нависая над ней.

Про «Спартак» она узнала часа два назад, когда позвонили оттуда. Да-да, конечно, мешать не станем, контрактом не попрекнем, Юрий Валерьевич и так многое сделал, мы все понимаем… да-да, все прекрасно, можете не извиняться, бизнес есть бизнес.

Она два часа сидит тут в ступоре. Два часа пытается ответить на простой вопрос самой себе: как? Как ей быть дальше? А он злится. Чего ты злишься, Юра?

- А я извиняться не собираюсь!

Это верно, и заметно. Хочешь извиниться, вот так не заходишь. Чего ж ты злишься, Юра? На себя?

А так и есть. Позвали тебя к «мясным», езжай, там же хорошо, сладко, гладко, доходно. Только ты сам же этого не хочешь, совсем не хочешь, вот и орешь тут, сорвавшись. Гордость бы тебе в жопу запихать, Юрий Валерич, взять и сказать: попроси меня остаться!

И ведь попросила бы, попросила, хотя так неправильно. Какой он был меньше полугода назад? Дерганный, злой, не верящий ни Богу, ни черту, никому. И в него никто не верил, списали по полной программе.

А кто поверил? Она и поверила. И ей сейчас унижаться? Нет…

- Кто бы сомневался… - Лариса тоже встала.

Спокойно, держи себя в руках. Не дай себе слабину.

Столешников выпрямился, смотрел ей в глаза.

- С самого начала правила игры обговорили. Ты меня вообще не предупредила. Пленную команду в зубы - и вперед! Я тебе сказал: смогу вернуться, вернусь. Какие ко мне вопросы?

Да нет вопросов, вообще. Как тогда, после первой его игры, здесь, в ее кабинете, все обговорили, так их и нет.

- Лар, главный тренер главной команды страны! Кто бы отказался?

Она смогла сдержаться. Не сказала, что мог бы он сам, если сейчас попросит его…

- Ты кому это сейчас доказываешь? Мне это не нужно все. У меня к тренеру Столешникову претензий никаких.

- А какие могут быть претензии? Клуб дал результат. Мы в финале кубка! Вы же этого хотели? Я для этого сюда приехал. Вопрос решен!

Решен, решен…

Тихо, тихо, Лара… Сядь, мысли собери, себя собери, терпи, терпи…

Столешников обошел стол, оказался рядом. Стоял, нависая над ней, не понимая простой вещи: так можно себя вести только с близкими людьми, с друзьями, только с ними. Неужели тебе непонятно, Юра? Твое место не там, признайся ты, наконец! Столица, лучший клуб, лучшие игроки, еврокубки, Господи!!! Да не…

- Лара, ты чего молчишь?

Ой, дурак… какой же ты дурак, Столешников… И…

Все.

Не смогла.

Слезы, вроде бы, это хорошо. Нервы расслабляются, выходит с ними ненужное, только почему же так стыдно-то…

- Лара…

- Выйди…

- Что?

Тихо. Зубы сожми, кулаки тоже, так, так… сейчас, сейчас отпустит, и ничего она ему не скажет. Кроме… только бы сдержаться, только бы сказать не что думает…

- Пошел вон!

Ушел?

Хорошо. Теперь можно побыть собой.

Слезы – это хорошо.

Столешников ждал Варю возле ее дома. Высматривал и Дашку, хотел поговорить, но не увидел. Звонить не решился, все знают, она тоже. Странно это, думаешь, если увидишь раньше, чем услышишь по телефону, получится как-то лучше. Глупости, так не бывает.

Варя появилась вовремя. Глядела под ноги, тихая, вся какая-то потемневшая…

Он вышел, позвал. А в ответ – только взгляд. Когда кого-то любишь, неважно как, как любимого человека, друга, брата, свата, все равно, улыбаешься. Варя часто улыбалась последнее время, когда видела его, своего Юру Столешникова. А сейчас – только взгляд.

- Привет!

- Привет…

- Можем поговорить?

Она кивнула. Села в машину, смотрела вперед.

- Что, сказали уже?

Да и не надо говорить «да», так все ясно. И Даша точно знает…

- Мы работаем вместе.

- Когда едешь?

Когда… то ли скоро, то ли через вечность.

- Ну еще месяц здесь. Пока Бергеру командование не передам.

- Поздравляю. У тебя всё получится.

Да нет, Варя, тут ты ошибаешься. Хватит от счастья бегать. Что имеем – не храним, потерявши – плачем… Больше не про него.

- У нас. Ты со мной едешь.

Наконец-то… наконец-то посмотрела в глаза. Обожгла вспышкой в них, до дрожи… Да ладно…

- Это ты решил?!

Взгляд. Слова. Они не материальны, не пощупать, не попробовать. Только иногда серьезнее любой настоящей вещи. Настолько, что бьют сильнее несущегося локомотива.

- Ты здесь сделал такое… Такое… Я не знаю даже, как это назвать…

Столешников молчал. Он-то знал. Не его слова, пусть услышанные однажды. Это братство.

- В общем, что-то, что нельзя бросать ради команды получше, Юра…

Вы сговорились все, что ли?! Да чего ж так душу-то рвете!

- Варь, я никого не бросаю. Команда играет, всё работает. Это работа. Должен быть результат, правильно? Результат есть. Едем дальше!

Она снова отвернулась и… всхлипнула, что ли?

- Может, ты и прав. Не знаю. Я не тренер, я врач…

А он…

- А я тренер!

Прямо герой, как сказал… Тренер, куда там, тренер. Ты сезон бы отыграл с ними, Юра, что ж ты сам себе иногда слабину даешь, любуешься собой…

- Хороший тренер хочет тренировать чемпионов. Юр… Я тебя понимаю. Правда. А вот врач, хороший, лечит тех, кто к нему приходит, и не мечтает о других больных. Ладно, я пойду. Пока…

Страшное оно, это слово «пока». Когда вот так. И не безразлично, и не с надрывом, просто прощаясь.

Хорошо. Пока, так пока.

Бергер нашел его на трибуне. Как компас сюда привел, честное слово.

Пустой стадион штука странная и интересная. Сидишь, никого нет, горит самая кроха освещения, ни души, ветер гоняет спрятавшийся мусор, иногда птица какая-то проскрипит. А ты же знаешь, как тут на самом деле, только глаза закрой, окунись в недавнее…

Метеор! Метеор! Метеор!

Маладцы! Маладцы!

Шайбу! Шайбу!

Да, такое тоже случилось…

Может, Юра, ты все-таки…

- Не спится?

Бергер плюхнулся рядом, пахнул одеколоном. Хорошим каким-то, вереск, еще что-то. О как, не ожидал…

- Как они?

Понятно, что не спится. Сидел бы тут, что ли?

- В восторге, ёпта!

- Ну что… ты прав. Видишь, валю в Москву…

- Эт то понятно…

Бергер поскреб щетину. Здорово у него получается, лихо, почти по-партизански.

- Юра… Вот ты где умный, а где-то вот…

Тук-тук-тук, по сиденьке. Ну, да, понятно, что не дятел. Хотя, как посмотреть…

- В смысле?

- Ты хоть понял, что сделал? У нас теперь команда есть. Человеческая. С игроками, которые хотят играть и болельщиками, которые хотят болеть. Вот это было важно. И ещё…

- Я это не один сделал.

Бергер отмахнулся, вдруг блеснув широкой, ощутимо не новой, полоской обручального.

- Если б ты тогда не пришел, я б спился к хренам! А теперь…

И посмотрел на ни разу не виденное у него, старомодное, не тоненькое, кольцо:

- Обратно зовут. Завтраки по утрам… завтраки, бл… И у тебя все будет, Юр. Может, не с нами. Но будет.

Да-а-а… будет. Столешников отвернулся, сверлил взглядом газон:

- Ты вообще помнишь, как офигительно быть игроком? Просто выходишь на поле и играешь… Вот тебе мяч, вот тебе ворота. И всё. Можешь положить на чемпионаты, на кубки. Вот эта конкретная игра важна… Выиграл – король. А сейчас…

Что ж так сложно-то, а?!

- А сейчас… Я не понимаю.

Бергер хлопнул его по плечу.

- Я срочную в танковых служил. Знаешь, что самое главное в танке?

- А?

- Самое главное в танке, Юра, не обосраться! Ну, бывай!

И еще раз, на прощание, засандалил по плечу.

Действительно…

В его случае, как в танке.

И вот ведь вопрос: а ты точно уже не обосрался? Или, может, перепутал танк?

#Столешников_Pro_Live:

Соринка в глаз попала…

Глаза от экрана устали…

Ох и сильный ветер…

Ты ревешь как девчонка! Настоящий мужик, он… Должен.

Настоящий мужик должен всем, всегда и везде. Априори, самым популярным словом после «настоящий мужик (ТМ)», идет именно «должен».

Быть сильным.

Зарабатывать. Желательно много.

Уметь делать проводку, сантехнику, полы и расчет теплопотерь своего дома.

Не ходить служить в армию и, одновременно, быть защитником. Даже если раз в году.

И, само собой, обязан угадывать каждую мысль, предугадывать любое желание и, неся на руке, свободной осыпать розами пополам с бриллиантами.

А еще он не имеет права на эмоции, а если их показывает, то что-то не так. Ведь эмоции удел слабых, геев и женщин. Ты ж не баба, педик или лошара? Вот и изволь быть каменно-ледяным почти в любых обстоятельствах. Не, поорать-то в гневе право имеешь, но не больше.

И ладно бы кто из мужиков спорил… И не станут, если они именно настоящие мужики. И слезинки не проронят, даже если внутри все в клочья кривыми ржавыми лезвиями, пусто до теряющегося эха в заледеневшей душе, а страх одиночества ощутимо тяжел, утягивая куда-то глубоко-глубоко.

Хорошо, когда есть друзья. Не товарищи-коллеги-собутыльники-по интересам, а именно друзья. Не родственники, но чаще даже что-то большое, ощутимое и невероятно близкое. Им не нужно объяснять, доказывать, приводить доводы в свою защиту. Другу, если он друг, все равно. Ему наплевать на истину с Платоном, потому как вот этот самый человек, ты сам, ему ближе всего остального, даже если остальное в какой-то субъективной правде. Ведь у плохих, по-настоящему плохих, людей, друзей не бывает. А есть именно партнеры-напарники-остальное.

Чудесно, если есть твоя женщина. Если она твоя, то никогда не услышишь упрека или смеха над тобой, вдруг решившим потереть неожиданно заслезившийся глаз. Она-то знает, что ты живой человек, что ты чувствуешь, что ты не циник и не бревно, что стучи-не стучи, лишь отзовется глухим звуком.

Но… И ты это знаешь, что для всех остальных все остается как есть.

Настоящий мужик не плачет. И он, априори, должен.

Глава девятнадцатая: …погибал среди акул…

Я родился здесь, Мне нечего бояться. Я не хулиган, но люблю подраться!

«Бегом», «План Ломоносова» (с)

На те полтора-два часа, когда за стеклом лишь безбрежная пустота неба, человек, как никогда, близок к Богу.

Это верно. Только думают об этом крайне редко. Полет ведь как? Взлетел – успокоился, садишься – переживаешь. А пока летишь… то задремал, то почитал, то поел. Какие тут мысли о создателе?

Особенно, когда есть над чем подумать здесь и сейчас. Сидя в кресле хренова бизнес-класса. Да, есть он, оказывается, хотя и редко. Только вот все равно, где сидеть, если честно.

Столешников черт знает в какой раз смотрел на почти разрядившемся планшете запись за записью. И, снова и снова, останавливался на небольшой вырезке краевой новостной ленты:

- …удивительная команда, которая мгновенно дала понять всем, что их нужно воспринимать всерьез. Знаете, такая «сверхновая». Мгновенно вспыхнуть и погаснуть… Но я этих ребят запомню.

Да… и он тоже запомнит. И ведь сколько было тех напарников, партнеров, вроде бы лучше, заслуженнее, опытнее… Много, может, даже чересчур. А вот парни в бело-голубом, оставшиеся за спиной, в памяти-то как родные, близкие, когда даже здороваться не нужно при встрече. Ты и расстался-то всего на чуть-чуть, чтобы поспать, отдохнуть, Варе время найти… И снова с ними.

- Смотришь на них, и поначалу даже не понимаешь - кто это? Откуда там футбол? Как они вообще… Не знаю, что этим парням светило в чемпионате. Видимо, ничего. Они нацелились исключительно на кубок, и очень правильно. Кубок берут не самые обеспеченные, а самые удачливые. Сегодняшний результат - это их потолок. Но уже за вот эту волю к победе - я готов стоя аплодировать!

Да, точно… Столешников вдруг понял, чуть позже объявления о заходе на посадку.

Снова и опять с ними, как будто не расставались… Как в детстве, пару раз в его не самом простом детстве, все же случалось. Тогда оно как было?! Да просто…

Дома появлялся в обед и поздно вечером. Днем только ел и тут же убегал, не оборачиваясь, хотя всей спиной ощущал отцовский взгляд, ловивший в нем самого себя много лет назад. А вечером? Поужинал уже остывшим, стоящим на кухне и накрытым еще одной тарелкой, руки-ноги вымыл, да и спать… А утро – опять со звонка в дверь, здрасьте-а-Юра-выйдет?!

Глупо? Возможно. Только он же знал, как и двадцать лет назад, что его ждут и без него все не то. Все…

- Понимаете, в чем парадокс: в каждом конкретном матче случайность значит гораздо больше, чем техника и тактика. Мы все вооружены технологиями, все знаем, как бить, что обувать, кого-куда ставить… И, конечно, очень сильно зависим от фортуны, в конечном итоге. «Метеору» жутко повезло. Но на фортуне можно вытащить одну-две-три игры, а дальше ты все равно падаешь. Это индустрия, понимаете? И исключения только поддерживает правило…

Они сделали это все вместе. Как в детстве, деля выигрыш, бутылку газировки, на всех. Через ругань, недоверие, злость друг на друга, примирение, понимание, доверие. Масяню не спрашивал, но кроме Вари и Бергер сказал, что Игорь уже поехал в аэропорт, и только совершенно случайно не успел купить билет прямо там. И тут приехала Лара, встречать Столешникова, а Масяня решил не оставаться, чтобы глаза не мозолить и уехал сам по себе.

Футболки эти, потом никем не виденные в мусорках у стадиона, баннер, да все, просто все, сделали парни из «Барабульки», за пару месяцев вдруг ставшие другими. Нет, они так и остались жесткими и принципиальными, и даже вроде схлестывались с кем-то, не рубясь только с «крысами» с Волги. Но как-то не мог Столешников, всего лишь чуть раньше, представить такого.

Не мог…

А Даша? Девочка совсем, но какое сердце, какая сила внутри нее, чистая, незамутненная жизнью вокруг, с желанием видеть хорошее там, где его может и не быть… Как она сидела в последний день, когда думала, что никто ее не видит.

Столешников тогда зашел на стадион, не выдержав. Зашел так, чтобы его тоже никто не увидел. А там Дарья.

Сидит, одна-одинешенька, смотрит на поле и не видит его. И чайка эта, засранная, откуда-то. Вороны живут на стадионе, чайки в порту. А эта, потрепанная, огромная, сидит на флагштоке, и ни с места, плевать ей на каркалок вокруг.

Да он сам, сам… как та чайка сейчас. Ему бы солью и ветром дышать, там, на просторе… А он снова едет в каменный и вызолоченный изнутри мешок.

- Дамы и господа, наш самолет произвел посадку в аэропорту Шереметьево.

Прилетел.

Москва…

Москва стала для Столешникова чуть больше, чем его город и чуть меньше, чем родной дом. С недавних пор.

Вся жизнь прошла в ней, все важное случилось в ней. До недавних пор.

Столешников уходил отсюда никому не нужный, не забытый, куда там… Такое у нас забывает с трудом. У нас скорее легко развеивается любой привкус победы и успеха, стоит случиться чему-то плохому.

Столешникову всегда было интересно: почему англичане, чья сборная ни разу за последние много-много лет ничего не выигрывала, всегда поддерживают ее, всегда рядом, всегда готовы на все? Почему, после шестидесятых, когда англы выиграли мир и заняли третье место в Европе, ни разу не выиграв хотя бы бронзу, никто там не разлюбил свою сборную? Почему не плюют им в спину, из-за чего?

Понятно, сложно все в футболе, не хватает простейших вещей, от тех же секций, где не надо платить за пацанов с девчонками, что могут стать чемпионами… Кто знает, вдруг лучший вратарь, настоящий второй Яшин сейчас играет на школьном дворе, ловя мяч старенькими зимними перчатками, потому что у него дед с бабушкой и все? А еще один Черенков или Карпин или даже Ван-Бастен, играет вообще без ворот, на окраинах любого тихо умирающего городка в глубинке?

Ну да…

Его личные проблемы, если равнять с глобальными, нет ничто. Ерунда на постном масле.

Ладно, проехали…

Он не предупреждал, когда прилетит, просил, чтобы не встречали. Хотел побольше побыть сам на сам со своими мыслями, прежде, чем окажется в команде. Вот и ждал вызванное такси, осознанно тратив несколько часов, пока машина соберет все пробки и окажется здесь.

Вышел подальше от людей, прохаживаясь по пешеходке у зоны маршруток. Застегнулся плотнее, почему-то стало прохладнее. Пару раз мелькнула мысль о поездке домой, но почему-то взяла и ушла. То ли как лишняя, то ли всему свое время.

Как-то, еще когда учился, Столешников перевелся в другую школу. Футбол требовал больше времени, старая находилась далеко, да и завучи, после посещения их тренером, относились к пропущенным из-за соревнований урокам куда спокойнее. Отец тогда нашел подход к своему не самом простому сыну, и Юра согласился.

Старую школу, куда мама с трудом смогла устроить в первый класс, он любил. Вся такая действительно старая, с фундаментом и стенами, помнившими многих и многих. Новую десять лет назад выстроили на тогда еще московской окраине-новостройке, и была она типовой, буквой «п». А не из кирпича, как первая, прятавшаяся в изгибах переулков Пречистенки.

Через три года, приехав с межрегиональных раньше на пару дней и получив отгул от отца, Юра просто ходил по Москве. И ноги сами понесли туда, где отучился четыре класса.

Внутрь прошел спокойно, нашел свой класс, зашел. Его узнали, здоровались, спрашивали, как дела… и все. Вроде бы вот, с Лешкой ходили в музыкалку, Нине помогал носить портфель, с Женькой даже подрался… Если можно так сказать про взбучку.

Эй, люди, вы чего, это же я!

Так ему и хотелось крикнуть, видя, как он становится пустым местом. Молодой и очень добрый Столешников, всегда открытый для всех знакомых, даже не попрощался. Просто ушел. Глупость, вроде бы, но зацепило. Зацепило само понимание простой вещи: ты часто просто нужен, и все. И никаких чувств не вызываешь, когда перестаешь таким быть.

Он рос, росла коллекция дипломов, медалек, кубков и благодарственных писем у отца. У отца потому, что как-то раз, зайдя в туалет, обнаружил дверь, оклеенную изнутри благодарностями и подтверждениями врученных разрядов. Тогда-то отец и забрал у него все. А потом он и сам привык просто отдавать каждый новый трофей.

К тому самому матчу с румынами Столешников имел хороший лофт, офигенную тачку, относительно неплохой счет в банке, уверенность в себе самом и команду, где каждый второй считал его своим другом.

После одного единственного не получившегося удара вещи и бабло, пусть и уменьшившись, остались. А вот с друзьями оказалось как-то хуже. Ладно бы, сами всегда все делали чисто и результативно… ну-ну.

А теперь ему предстоит вернуться в клуб. Как много лет назад в первую школу. Только в школе никто не плевал ему в спину, когда ушел. А здесь…

Машина сигналила уже не первый раз. Водитель даже вылез наружу, из окна махая ему рукой. Столешников сел сзади, бросил сумку на сиденье.

- Почему вы мне сигналили? – он додумался спросить уже когда машина тронулась.

- Вас же на «Открытие»?

- …да…

- Ну, а я, главное, смотрю, думаю… Столешников? Пригляделся, точно, вы! А куда ж вам еще, если не к своим, да?!

К своим…

- Хорошо, что приехали. Теперь у них дела вообще пойдут, думаю!

Столешников не ответил, уставившись в панораму за стеклом. Водитель, что-то еще треща, скоро замолчал. Может, обиделся, кто знает?

Москва неслась в стороне, водитель гнал по МКАДу, пользуясь накатившими сумерками. Правильно, не стоит туда соваться, чтобы срезать. Лучше намотать по кольцевой, да успеть добраться быстрее.

Он даже задремал.

…

Стадион показался сразу, как Столешников открыл глаза. Сверкал огнями, бликующими на бело-красных ромбах, черной ломаной линией стоял сам Спартак.

Ну, Юра, как ощущения? Ты дома?!

- Не доезжайте до центрального, вон там встаньте… - Столешников показал, помолчал. – Вы не обижайтесь на меня, пожалуйста. Как-то… сложно все, в общем. Мне вам и сказать нечего. Спасибо, что болеете.

Таксист кивнул, убирая деньги.

- Да ладно… Это…

- Фото?

- Да не… Я, в общем, за «коней». Но, все равно, удачи!

Столешников не выдержал, расхохотался, выходя из такси. Вот бывает же так, а? За «коней» он!

Ладно, Юра, пошли. Тебя и так заждались, некрасиво.

Стадион рос над ним, как-то уже подзабыто, все выше и выше. Гордый. Красно-белый. Новый. Современный.

Столешников остановился у статуи. Улыбнулся… Да, ты мне не старый друг, но тебя я все равно рад видеть. Есть в тебе одна важная черта, железяка… Ты неизменен.

Петрович ждал его. Ждал, обрадовался, сразу видно, хотя, как раз-таки вида он и не подал. Весь, как всегда, серьезен и деловит. И ждал в правильном месте. Петрович вообще многое делал очень правильно, включая правильный выбор места для финального разговора.

Он стоял на кромке поля. Глядя на работу с газоном специальной тарахтелки, наверняка обошедшейся как половина ремонта новороссийского «Метеора».

- Сколько игр было?

Старое не забывается. Стиль общения с ним у Столешникова выработался давно. Все о деле, остальное потом.

- Пятьдесят четыре.

- Неплохой газон к концу сезона…

Да… изумрудная густая трава переливалась остатками полива, ровная, едва заметно идущая волнами от чудо-техники, катающейся по ней.

- Ну, так есть кому заботиться… Тут даже функция подогрева чуть ли не с космическими технологиями. Куча инженеров все продумала. Закопали тут датчиков, труб, аэрацию, хренацию… черт ногу сломит.

Все автоматическое. Все инновационное, мать его… Сертификатами и патентами тренерскую обклеить можно. Только… Знаешь, что самое главное, Юра?

- Ну?

- Агроном. Вон тот, хмурый, видишь? Борисыч… приходит после каждого матча со своей волшебной палкой, постоит, походит, подумает, кивнет головой, потом поколдует что-то, поговорит с травой и уходит. Вот он главный. Он решает, когда на поле выходить, а когда только с бровки любоваться. Даже я у него в подчинении. Не эта вот вся хиромантия цифровая, а он. Человек. Потому что, когда эта игра будет зависеть от цифры, когда компьютер будет решать…

Петрович обернулся к нему, прищурился. Год с лишним не виделись, а все такой же, все же свой…

- Когда, Юра, машина будет решать - пересек мяч линию, не пересек, это перестанет быть футболом. Потому что машины – они могут всё, но у них только одна проблема – у них нет страсти. И никогда не будет сердца. Я часто вижу у людей вопрос в глазах – а зачем всё это? Ну, победили, что дальше? И только человек со своей страстью, со своей верой способен хоть на некоторое время, но ответить на этот вопрос, и заставить людей поверить в то, что в их жизни нет ничего невозможного. То, что ты сделал с «Метеором» дает мне право доверить тебе нечто большее…

Он подошел ближе.

Никаких проникновенных фраз, картинности, надуманных мотиваций. Петрович говорил от души, он жил клубом, игрой, командой. Он не врал.

- Команду, которая будет достойна своего тренера. Юр, пора домой возвращаться.

Может, и пора…

Столешников медленно повернулся. Рассматривал трибуны, глядя на цвета, ставшими «своими» так давно. Сколько с ними связано, сколько пройдено, сколько сделано… И сейчас, протяни руку, возьми ручку, вон тот «Монблан», выглядывающий из кармашка пиджака президента, и все. Ты на самой вершине своей главной цели в жизни. Ну, или в одном шаге. Сборная и «Спартак» они рядом. А главная ли цель? Наверное, что теперь только так. Игроком-чемпионом он не стал. Ни клубным, ни сборным.

Может… потому и должен стать тренером-чемпионом? Или чемпионов?

Столешников улыбнулся мыслям. И вдруг, так явственно, понял простую вещь. И домой-то ему все же надо заехать.

Петрович ждал ответа своего непутевого бывшего форварда. Спокойно ждал.

Столешников посмотрел на него, вздохнул:

- Это большая честь для меня.

Ума и интуиции Петровичу всегда было не занимать. Он не дал ему закончить.

- Я вижу, тебе надо побыть с этим одному. Я у себя в кабинете. Или звони.

Столешников поблагодарил взглядом. И пошел на выход.

Таксист стоял там же. Почему не уехал? Да кто знает…

- Поедем?

Столешников кивнул, садясь в машину.

- Ты ж меня не завезешь куда-нибудь, где много опасных и злых садистов «коней»?

- Юморист… - хохотнул таксист. – Не завезу. Куда едем?

Куда-куда… Домой.

Он не хотел признаваться себе в простой вещи. Боялся зайти домой. Боялся зайти и вдруг почувствовать творившееся полтора месяца назад, когда отца не стало. Но… Столешникова тянуло туда так, что сопротивляться было невозможно. Как будто там прятался ответ на вопрос, известный уже, но не желающий становиться осознанным, пока не увидит чего-то важного.

Что может быть там, в их старой квартире? Столешников не знал. И сейчас, простояв рядом с дверью минут десять, все же открыл ее. Шагнул вперед, аккуратно встав на коврик, разулся, закрылся. Щелкнул предохранителями на щитке, включил свет.

И пошел в комнату отца. К себе идти не хотел. Не любил он… не хотел он сейчас любить свое детство. Потом, да, все вернется назад. А пока – нет, ему там не место.

Внутри пахло тем самым ремонтом, начатым и все же законченным папой. Его последним ремонтом, пахнущим остатками клея, винилом, еще чем-то, очень специфичным. Все верно, квартира стояла закрытой долго, его домработница приезжала раз в неделю, убирала пыль, проветривала, но все равно – запах полностью не ушел.

Он топтался посреди этой идеально чистой и аккуратной комнаты, такой правильной и такой пустой. Стоял, цеплялся взглядом за какие-то мелочи, которых и было-то не очень много, в непередаваемом стиле отцовской функциональности и собранности. Ничего лишнего, ничего ненужного.

Кресла, диван, стол, телевизор, плейер, видеомагнитофон, старый, купленный им и, наверное, работающий. Почему, наверное? Точно работающий, папа не стал бы держать технику просто так, пылесборники он не любил.

Стоп…

А для чего он ему был нужен? Большинство фильмов, что любил смотреть отец, показывали по кабельному, проведенному как только появились операторы. Есть на дисках, вон там, в шкафу, он сам покупал ему все на лицензии.

Сколько же всего мы не знаем о тех, кого любим? Мелочи, но такие важные.

Симметрия и четкость. Один шкаф со стеклянными дверками, второй, напротив, нет.

Столешников подошел, взялся за ручки, замер… Ему почти пришлось собираться с духом, но он потянул их на себя.

Вот так, значит…

Вот они и кассеты, на торцах маркерами отец писал даты и встречи. Юношеская сборная, молодежка, основа. Клубы, все до одной его игры, и здесь, и в Англии, вот диски пошли, это после возвращения.

Папа-папа…

Столешников протянул руку, нащупывая футболку, висевшую в глубине. Вытащил на свет, сглотнул.

Она была не «спартаковская».

Голубое и белое.

«Метеор».

И одна единственная фотография в рамке, там же.

Он сам, Витя, Бергер, Масяня, Раф, как обычно смеется, Брагин… Его команда.

Уходя, Столешников обернулся. И, в пустоту, шепотом, сказал простое правильное слово:

- Спасибо!

Глава двадцатая: но ни разу даже глазом не моргнул…

Путешествуя в горах Центральной Азии Молодой мужчина стал седым заикой Там в горах случилась с ним одна оказия Случай, так сказать, великий!

«Панк-опера», «План Ломоносова» (с)

Бергер в последнее время перестал любить задерживаться. Над ним смеялись, подшучивали, припоминая теперь не только постоянные, по режиму, завтраки, но и ужины. Бергер злился, сыпал мандалаями и заканчивал тренировки вовремя. А никто и не был против.

Раф, набивая мяч, уже развернулся к раздевалке и…

- Да ну меня на…

Столешников бросил сумку на газон, улыбнулся, глядя на них:

- Здорово, парни!

Парни смотрели на него как Гамлет на призрак отца, как Фрекен Бок на Карлссона, как… Удивленно.

Масяня, криво усмехнувшись, прошелся по нему взглядом от макушки и до бутс на ног. Хмыкнул, сплюнул, подумал:

- Как там Москва… тренер?..

Столешников улыбнулся:

- А в Москве так: там, как к Спартаку подъезжаешь, у стадиона памятник стоит. Здоровый, с мечом.

Они молчали, недоверчиво и с… с надеждой? Столешников, передохнув (а грудь-то прямо сжало) продолжил:

- Через две недели мы победим. И если после этого… в районе столовки хотя бы барельеф в мою честь не появится, я вас всех до одного за полцены в Африку продам... И, да… я тоже рад вас видеть.

Ну…

Ну?!

Витя, Бергер, они уже все поняли. Важно другое: поймет ли команда… И примет?

Масяня шагнул вперед, протянул руку:

- С возвращением, тренер.

Фу-у-у…

Справа, слева, со всех сторон – руки по плечу, по голове, чистый и довольный смех, Додин радостно требует прямо вечером заплатить сколько-то за спор, Зуев, бедный, чуть ли не ревет от восторга… Столешников неожиданно для себя понял еще одну старую, но как заново открытую истину:

Счастье – оно простое.

Сумка? А, да…

- Так, девочки, хорош болтать, работаем! Но…

Молния вжикнула, запуская внутрь заинтересованные взгляды.

- Но сперва – переодеваемся. Марокканец, держи!

Брагин взял черную, с длинными рукавами и отложным воротником, футболку. Непонимающе развернул, наткнулся на лого «Динамо».

- Яшин?

- Надевай, надевай…

Столешников превратился в фокусника, только вместо кроликов из цилиндра, доставал все новые и новые майки с такими известными именами и клубами: Месси, Роналду, Ибрагимович, Бейл…

Их разбирали, переодеваясь прямо здесь, под вдруг заморосившим дождем.

Столешников, довольный, расстегнул молнию, стягивая куртку:

- Биться будем через две недели. А сейчас я хочу, чтобы вы забыли про этот кубок. Вы итак многое сделали. Просто надели эти майки великих клубов, и играли в футбол в своё удовольствие.

- А у вас какая, тренер? – Масяня не мог рассмотреть и явно переживал. Ну, а то, вдруг у него там кто-то круче, чем его Дрогба.

- У меня своя…

- Наша? – Масяня смотрел на голубое с белым.

Столешников засмеялся. Чистым смехом довольного человека.

- А я в своей. На игру со Спартаком вместе выходим. Я подумал – чего у бровки толпиться. Алексеич и без меня справится. Заодно и кадровый вопрос решим. Так что поосторожнее со мной. Давайте, с уважением к возрасту…

Додин подмигнул, явно желая учинить пакость. Ну-ну, посмотрим… Столешников остался в форме, Витя забрал одежду.

- Ну, девочки… разомнемся?!

Грязь танку не помеха. Даже если вместо танка – игроки.

Газон в кашу дождем? Ничего, они сыграют…

Это игра, это футбол!

Дах-дах-дах… сердце так и шпарит, о, навес, принимаем, головой… не вышло… дах-дах-дах… ох, Юра, надо тебе побегать две недельки, посильнее, себя не жалеючи, сам не заметил, как расквасился… Зуев, пас дай… да что ты… ничего, справится… Зуев!.. епт… да что ты делаешь… Масиков!.. я те покажу футбол… а ну стой!.. все норм, Вить, бегаю… Алексеич, норм все, говорю же… ох… ничего… давай… беги… Зуев… лови… ДА! ДА!

Марокканец, черный с ног до головы, достал мяч из сетки. Обернулся, сверкнув белыми-пребелыми зубами, смеялся. Все смеялись, радовались чему-то, сейчас понятному только им.

Бергер, прохаживаясь со свистком, не лез. Пусть гоняют, пусть. Во второй раз в жизни у него такое, да и первый был черт пойми когда. И с детьми. А сейчас, тут… Пусть гоняют, не заболеют, он знает, что не заболеют…

Столешников выбрался на улицу уставший до чертиков и кругов в глазах… и довольный еще больше. Встал, упиваясь свежей сыростью после дождя, вдыхал и не мог надышаться. Как стал моложе лет на… Да даже если и на пять, все равно хорошо.

За спиной, так вроде бы невысоко и неброско, поднимался стадион. Теперь уже полностью его стадион, выбранный сердцем.

- И как это все понимать?

Рад ли он ей? Да.

Госпожа президент стояла, руки в боки, глаза сверкают, но злости-то ни капели и нет. Как это понимать?

- Привет.

- Привет… Юр, что за новости такие?

Еще скажи, что я тебя злю, а? Наврешь ведь.

- Бергер главный тренер. Я как свободный агент заявляюсь игроком…

Ох и много ж читалось в ее взгляде. И то, что он дурак, тоже.

Да, он дурак. И ему от этого ох……но и даже круче.

- Смело.

Да не просто смело. Безудержно лихо, так бы он сказал.

- А что-то смущает?

Лариса улыбнулась. Никогда она вот так раньше не улыбалась. Не дежурно, пусть и красиво, не изящно, когда надо навешать лапши на уши, нет.

Открытой, доброй, теплой, чудесной, настоящей улыбкой. И очень красивой.

- Да нет, почему? Столешников – тренер, хорошо. Столешников – игрок – ещё лучше. А ведь я в тебя влюбилась.

Он кивал как-то на автомате, пока не дошло. Черт… Беда…

- Лар…

Лариса выставила ладони, прямо ощутимо защищаясь. От него или от себя? Черт, как не хорошо.

- Ладно, спокойно, первой не нападу. У нас тут просто город маленький, пару сложно найти.

Не женщина, а чудо какое-то, хорошее чудо, настоящее.

Они молчали. И правильно делали, тут слова не нужны.

Столешников оглянулся вокруг, понимая, что должен сейчас сказать очень нужное и важное для нее. Больше он ничего не мог сделать, хотя бы так.

- Меня же сюда в первый раз привезли? Худший вид на стадион. Внутри ничего, а снаружи… Смолин еще со своей едой носился… У тебя команда разваливалась, всё под снос, а ты держишься как президент Реала.

Лара смотрела на него, странно и он даже испугался, до того сильно блестели ее глаза.

- А теперь мы в финале. Здесь чудо произошло. Реальное. Лара, это всё ты сделала. Потому что плевала на всех и верила в мечту… в команду… в меня…

- Это ты сделал.

Он? Здорово звучит, падает приятным весом осознания самого себя, что может не только по мячу лупить, да… Только это же не так. Оба знают.

- Нет. Мы сделали. О должности своей не забывай.

Лара засмеялся снова. Засмеялась и пошла, махнув на него рукой. Плечи тряслись, Столешников все понимал, почти чувствовал ее слезы, но… Иногда просто нужно оставить кого-то в одиночку. Ненадолго. Так будет лучше.

А две недели пролетели как один день.

Дан! Дан!

Метеор!

Дан! Дан!

Метеор!

Барабаны бьют на подходе к «Краснодару»

Дан! Дан!

Метеор!

Дан! Дан!

Метеор!

Краснодар живой рекой бежит к своему стадиону. Красивый, широкий, веселый Краснодар. Мешаются майки клубов, сегодня все не важно, сегодня Кубань болеет за своих!

Дан! Дан!

Метеор!

Дан! Дан!

Метеор!

Черноморцы идут кучно, бело-голубые, громко, радостно.

Дан! Дан!

Метеор!

Дан! Дан!

Метеор!

Дан!

Автобус повернул к стадиону. Столешников смотрел на людей, идущих по еще зеленому парку на… на что? На самый зрелищный матч? На самый ожидаемый? На что?

Какова цена матча для них, сидящих внутри? Кто скажет?

Балкон дремал. Додин жевал жвачку и что-то слушал. Зяба и Звенигородский, как обычно, спорили. Масяня смотрел что-то в планшете. Зуев спрятался, не разберешь. Марокканец с сыном обсуждали заданное по естествознанию. Петровский читал какую-то глупую и смешную книжку, ржал, как конь, всю дорогу. Витя прикинулся шлангом в самом конце и похрапывал. Бергер что-то чиркал в блокноте.

Апатия? Да нет. Просто они знали, зачем едут. И готовились, как к обычному матчу. Противник серьезнее? Да. Но не волноваться же.

Мелькнул шлагбаум, скрипнули тормоза. Приехали.

Пошли, ребятки, наше время пришло. Пошли…

Последние минуты всегда летят быстро. Не успеешь оглянуться – уже пора выходить и играть. На улице прохладно? Это хорошо, не сильно запыхаются. Готовы? Готовы.

Столешников похлопал, дожидаясь, пока они обернутся.

- Там вперед «Спартак». Мы всё понимаем. Они сильнее, выше классом, опытнее, сыграннее. Им есть, что терять. Многие из вас думают, что проиграть такой команде в финале не стыдно. Вы итак сделали больше, чем от вас кто-либо ждал. В общем, вам есть, чем гордиться. Но я уверен, что единственные, от кого реально зависит то, что будет происходить там в ближайшие два часа – это мы с вами.

Молчат, слушают, вспоминают все, что прошли и оценивают себя. Нет, не так…

- Прямо здесь в этой комнате мы должны решить, кто мы: команда, которая имеет право на этот кубок, или просто провинциалы, которым очень повезло оказаться в финале, чем мы и будем гордиться всю оставшуюся жизнь. И что бы там не происходило, я горжусь каждым днем, проведенным с вами на одном поле. Я горжусь, что я ваш тренер.

Можно ли понять, что сказано нужное и вовремя? Да. Посмотри на их лица, пойми, что сейчас будет там, наверху…

- И если кто-нибудь когда-нибудь вам скажет, что вы здесь оказались случайно, что вам просто повезло, плюньте ему в морду. Вы здесь по праву. Я хочу, чтобы вы забыли, кто они, и просто играли в футбол. Чтобы они увидели то, что вижу я. На поле вы в танке, а в танке, как выяснилось, главное не обосраться. Вперед, Метеор!

Да! Пошли…

Мальчишка взялся за его руку с ощутимым восторгом. Столешников подмигнул ему, вспоминая себя в его возрасте. Да, он уже играл. И сейчас снова выйдет на поле. И знает, что там будет.

Команда становится чем-то большим, когда даже не нужно кричать, что ты открылся, что ты свободен, или вон там, на правом, бежит наш. Один.

Ничего этого не нужно, команда знает все практически не высматривая своих и отсекая чужих.

Все просто. Ты знаешь, где сейчас твой нападающий, а где защитник. Ты видишь не яркое пятно формы, а чувствуешь тонкий след, оставшийся от твоего брата в твоих же цветах.

Подаешь не прикидывая, сколько метров или какой рост противника, закрывающего своего, подаешь, зная только поправку на ветер и на сколько выпрыгнет, или ускорится, твой друг.

Уходишь в отрыв, не боясь, не маяча и привлекая внимание защиты, просто бежишь, ведь, ровно когда нужно, мяч опустится рядом, запущенный таким же, как ты, чувствующим тебя на расстоянии.

Это случается очень редко. А у кого-то вообще порой не бывает. Кому-то везет больше.

Столешников знал – сегодня такой день для них. И будь там не «Спартак», они выиграли бы не задумываясь, не считая время, не глядя на экран, бегущий по-над трибунами вместо табло.

Сегодня их день.

Сверх ушел гул. Сильный, ощущаемый дрожью бетона даже здесь. Как прибой, бьющий о скалы Цемесской бухты, как волна, идущая неотвратимо и мощно. Столешников понимал, откуда он, и хотел верить, но пока не увидишь…

Гул окутал со всех сторон, навалился песней без слов, грубоватой, немного не в ритм, но их, такой теплой и бодрящей. Голубое и белое на трибунах, почти везде, ведь сегодня даже «краснодарцы» пришли в цветах «Метеора». Красно-белых много, они густые и громкие, но этот гул, ритм барабанов, перевешивает все остальное.

Метеор… Метеор… Метеор… МетеорМетеорМетеор… МЕТЕОР!

Они вышли все. Поднимая руки и здороваясь с каждым в их футболках. Их ждали. Свои.

Время ускорилось, как и всегда у Столешникова до первого свистка. Время стучало в висках пульсом, ускоряло, будоражило.

Жребий, вымпелы у капитанов, рукопожатия, мяч у судьи…

- Юра!

Додин зовет его на середину.

Да, иду.

Ну… понеслась?

#Столешников_Pro_Live:

Перчатки, через знакомых, пятьсот рублей.

Защита голени и стопы, распродажа, полторы.

Шлем? Шлем двушка, но лучше за три-четыре.

Тренер и бывший продовольственный, обложенный матами – две с половиной. За месяц.

Тридцать пять тысяч в год, плюс майки-штаны-обувь. Все сорок или сорок пять.

Будешь платить? Да. Это твой ребенок, его довольная усталость и синяки по телу. Ему нравится, ему все по душе, так держи в уме этот «почти» полтинник в год и не жу-жу. Надо, значит надо.

А футбол? А он еще дороже. Да и не все должны гонять мяч по полю.

Стоит отдавать ребенка в спорт в наше время? Или лучше деньги куда еще?

Во дворе напротив подростков как муравьев, тут, там, на детской площадке, у гаражей. Идя в школу, утром, ныряют руками в подвальные оконца, шарят, вытаскивают пачки сигарет, зажигалки, стайкой курят за подстанцией, прячась от мамок, ведущих малышей в соседний детсад. От учителей, проходящих рядом, даже не отворачиваются. Те их не замечают, со зрением, видно, какая-то хренотень, не видят своих же учеников. Кто-то курит? Где?!

Окно в соседней пятиэтажке светится голубым почти до ночи. На стене пара плакатов, через шторы только и видно пацана, рубящегося в сетевку. Да уж, чемпионаты можно по Контре проводить, по Линейке, да. Это все хорошо, только, толку?

Раз в четыре года, раз в два, когда Олимпиады или чемпионаты, страна ждет, надеется, верит. Сколько-то едет за сборными, смотрят матчи на стадионах, болеют, размахивая флагами на трибунах. Большинство смотрят в экраны. Смотрят, нервничают, злятся, ждут тех секунд, уходящих в прошлое, что подарят странную радость, заставляющую кричать «Россия-Россия-Россия», полночи ходить по не спящим радостным улицам, кутаясь во флаг, распивая односолодовый со встречными гопниками или танцуя лезгинку с дагестанскими студентами, также орущими «Россия», так же радостно и так же беззлобно-безумно.

Почему каждый проигрыш так тяжел и горек?

Почему редкая победа так запоминается?

Почему нет уверенности в завтрашнем дне?

Сигареты в подвальных окнах.

Мониторы с танками и орко-эльфами.

Полтинник в год за пять-шесть часов спорта в неделю.

Умершие стадионы спортивных обществ.

Закрытые секции и деньги спонсоров.

Сгоревшие надежды и не выросшие чемпионы, курящие за углом вместо тренировок.

Что нужно чтобы поверила страна, чтобы ее услышали, чтобы дети вернулись в спорт?

Глава двадцать первая: …капитан, капитан, подтянитесь…

Я не хотел бы, чтобы мои дети ругались матом Зачем тогда пою я эти песни с таким азартом?

«Х», «План Ломоносова» (с)

Свисток.

Удар по мячу. Звонкий, хлесткий. Поехали…

Принять мяч, обработать. На Масяню… обманул… Зоркий, лови!

Принял… обработай, обработай… Зорик, бл…

Красные идут вперед, направо, Балкон, ты где, ты же рядом?!

Мяч кометой летит к спартачу, тот принимает, уже в штрафной, с ходу бьет…

Молодец. Молодец, Брагин… спас.

Это первые минуты, все нормально, играем, парни!

Зато какой материал для трансляции…

… Ну что, красно-белые снова в атаке. «Метеор» совсем незаметен на первых минутах. Ну, пока без сюрпризов, собственно…

Прессинг с самого начала, он поступил бы также. Верная установка. Давить непонятного соперника первыми минутами, загонять каждого, чтобы выдохлись, чтобы по полю как сопли болтались… И Столешникова то точно.

Опять перехват, опять в середине, не дают пройти, работают жестко и чисто. Снова откатываются сине-белые, и ему приходится догонять, быстрее, Юра, быстрее.

Так! Так, Раф, забирай, перед… правильно, Петровский, тащи дальше, уходи по левому…

Принял, куда ты тянешься, сынок… хоп… дальше, дальше…

Красные тянулись к нему, как мухи на мед. Минимум двое всегда рядом.

Нормально… штрафная уже рядом.

- Коллеги, а как вам сегодня новый игрок «Метеора»?

- Столешников пытается демонстрировать свой знаменитый когда-то дриблинг… Но годы без тренировок – увы – налицо…

- Да, скорость не та, но поле он видит изумительно. Или это ностальгия? Не знаю. Ох ты! Посмотрите! Какой пас отдает Столешников, Иньеста позавидует!!!

Пас отдал здорово, сам понял… как раньше… а толку? Срубили Додина… чисто, вопросов нет… только мяч снова не у них… Получилось «Спартаку» загонять ребят… чуть не до страха… ничего... разбегаются…

- И снова «Спартак» атакует! Чувствуется класс, налицо, как идут красно-белые!

Спартак! Спартак! Спартак!

«Мясные» на трибунах перебивают всех… у них тоже опыта не отнять… черт с ними… Петровский, перекрывай… красиво как играют, сволочи… Да держите же!.. Раф, сейчас прострел будет… Раф!.. Твою…

- Верещагин прорывается по правому флангу… Хорошо идёт, на всех парах! Навес… ошибка Хамитжанова и автогол!

Столешников добежал к штрафной. Хлопнул Рафа по спине, тот не знал, куда смотреть. Успокойся, все нормально, приходи в себя! Масяня где? Поговори с ним, есть чуть времени. Успокоились все, успокоились! Сейчас с центра опять, ладно… Что у нас?

Красные трибуны ревели, пели, прыгали одинаково ровными волнами. Радовались, все правильно. Сине-белое море ходило ходуном, а где-то почти замерзло, скованное такой ненужной ошибкой в самом начале. Замершим куском гранта стоит, торча всклокоченной бородой, Механик. Его даже отсюда не проглядишь.

Бергер у бровки, в костюме, стрелки на брюках – обрезаться можно. Переживает, по бровям видно, шевелит ими, как морским семафором.

Так… начинаем сначала. Времени – вагон… да, Балкон?

Мяч мне, Додин, мне… Я все сделаю.

Если ты болеешь на самом деле… ты знаешь, каков адреналин. Смотришь на поле, площадку, паркет, корт, не важно, даже если на два стула и столик между ними, который с секундомерами.

Адреналин растекается холодной щекоткой из живота, обманчиво неторопливо тыкается повсюду, разбегается по венам. Пульсирующий бешеным ритмом твоего собственного сердца, скачущего из груди, твоим криком, непонятным и таким нужным.

С этой высоты видно, кажется, немногое, вон тех ребят в красном и бело-голубом порой не узнаешь. Пока на выручку не приходит добрый дядя-адреналин, ласково шепча: а хочешь все видеть? Видеть, слышать, почти чуять запах выдранной шипами травы, похрустывающий пластик мяча, скрип проверенных старых бутс? Да-да, да!

За эти минуты, такие долгие, когда твои могут выиграть и такие пролетающие, если влетело им, адреналин ликует и правит всем твоим телом. И разве ты против? Нет, ни за что, давай еще, еще чуть-чуть, ты же сел или шла сюда именно за этим.

Что тебе все эти финты, навесы, угловые, штрафные и даже пенальти? Накормят что ли, накидают мелочи на маршрутку, подарят новые осенние сапоги жене? Хрена… Но ты идешь, снова и снова, захватив шарф, дудку, хренову шляпу с бубенчиками, барабан и водку в бутылке с колой.

Адреналин. Игра. Охрипшее горло.

Ты сам этого желаешь.

Только сам.

Там проигрывает твоя команда?

Болей… Кричи… Ты им нужен…

- А у нас с вами тридцать восьмая минута первого тайма, уважаемые зрители. Кубок России, Спартак-Москва и Метеор из Новороссийска. Счет тот же, один-ноль в пользу москвичей. Метеор, во главе с играющим тренером… простите, с бывшим главным тренером клуба, Юрием Столешниковым, делает все возможное, но… Подождите…

Звенигородский, вылетевший откуда не ждали, снял мяч с ноги голландца. Подбил, на лету секанул боковым, направляя точно на Столешникова. Они поймали игру, его парни ее поймали, разбегались…

- Стола! Стола! Стола!

Услышь такое один раз, никогда не забудешь. Круче любого допинга, круче чего угодно. Красное впереди, не дорос ты еще, Столешникова останавливать… ха… дальше-дальше…

- Стола! Стола! Стола!

Белый прямоугольник и человек в нем. Двое красных наперерез, уже близко, молодые, быстрые, злые… Мяч под ногой у первого… через него… Дальше.

Столешников подхватил мяч, понял, что ноги несут как десять лет назад, нажал, как смог быстрее. Зафинтил, прямо с ходу, почти не останавливаясь, перед вторым.

- Стола! Стола! Стола!

- Такое мастерство не проходит с годами… Столешников убирает второго... Обыгрывает третьего защитника!

Третий запутался, зашел не с того бока, чуть не врезался в товарища. Столешников, сжав зубы, видя боковым красное, рвался к воротам. Там уже мечетсябелое, стенка, Игорь, стенка…

- Столешников играет в стенку с партнером, выходит один на один

Вратарь просчитал его, вышел в ближний угол, сжался пружиной. Столешников, подхватив мяч от Масяни, подыграл, стараясь не сбросить скорость. Физика, друг в воротах, она и на поле физика…

- Молчим. Молчим. Давай, Юра!

Выдох. Глаза в глаза, на короткий миг. Замах… Вратарь прыгает, прыгает туда, куда должен лететь мяч… удар… не возьмешь… скорость и сила не те… не берется такой мяч… ну…

- Гол…

- ГОЛ!!

- ГО-О-О-Л!!!

Звуки накрыли со всех сторон. Вместе с Масяней, успевшим первым и почти оседлавшим Столешникова. Гол… первый гол за… какая разница? Он забил, забил «Спартаку», за свой «Метеор». Забил…

- СТОЛА! СТОЛА! СТОЛА!

Сорок тысяч человек в унисон. Это страшно. Это грозно. Это ошеломляюще.

- СТОЛА! СТОЛА! СТОЛА!

На красной трибуне палили файеры. Ревели неразборчиво, стоя, в дыму, в злости и выдыхающемся пиве. Да, кому хочется такого? Никому. Негодуйте, парни, ваше право.

- СТОЛА! СТОЛА! СТОЛА!

На бровке Бергер изображает странноватый танец, прыгает скамейка с запасными, грива Зуева летает вверх-вниз. Даша? Даша вон там, на трибуне, точно, она…

Столешников побежал к своей трибуне, поднимая руку, улыбаясь…

Свисток.

Что?!

Откуда?!!

- Да! Согласен, это предвзятая позиция, понимаю, но ничего не могу сделать. Что бы там ни было со счетом, но это триумфальное возвращение… а… Нет, простите… судья офсайд показывает? Они серьезно?

- А… А был ли офсайд? По мне, так не было и в помине… Судья, конечно, прав, но…

- Судье виднее, конечно, но болельщики с нами согласны на все сто. Смотрите, что на трибунах творится.

- Возмущены, конечно возмущены черноморцы… Как бы не вмешалась полиция…

- Файеры жгли и москвичи… Не должны. Да, вот несколько сотрудников полиции поднимаются на трибуны. Наверное, всем стоит успокоиться, и даже нам… Обидно… обидно за Столешникова.

- За «Метеор» обидно, коллеги… Как играют!

Столешников смотрел на ребят. Те атаковали судью, но толку… толку ноль. Ладно, это только первый период, время есть… Назад, назад… Да что ж такое?!

Он не успел.

И не мог винить ребят. После отмены такого мяча… Руки опустятся. И ноги не побегут.

- Вот такой гол в раздевалку. Очень быстро и качественно. Капитан гостей прошел через штрафную и Брагин, спасший команду от такого же удара в начале матча, сейчас не справился. И «Спартак» впереди на два забитых, безответных мяча…. Знаете, кто бы ни выиграл, сегодня команды нам прекрасное зрелище подарили.

- Но мы-то с вами подозреваем, кто уйдет с кубком, да? При всей любви к новичкам, чувствуется все-таки разница в уровне!

- Не стану спорить. Но уровень уровнем, а черноморцы дают бой, и это главное. Ну, что же… Мы уходим на перерыв вслед за командами. Оставайтесь с нами и возвращайтесь назад, к нашей трансляции. Будет интересно.

Лариса пропустила команду, стараясь не показываться на глаза. Не стоит, чересчур дело у нее… щекотливое. Где ее бейдж? Хорошо.

Охранник встрепенулся, двинулся навстречу… Кусок пластика на шнурке и идешь дальше. Туда просто так не пройдешь. Только она не просто так, она президент своего клуба, что сейчас гробит какая-то сволочь. Почему? Фиолетово. Справедливость должна быть.

Где судейская? Точно, вон там, как могла забыть… Говорят громко, ругаются, вот ведь. Надо подождать…

Главного арбитра, совершенно не ожидавшего злющей бабы с ВИП-бейджем и шалыми глазами, Лара втащила назад одним толчком. Пальцами стиснула глотку скоту, уставилась в забегавшие глазенки… Не орешь, не возмущаешься?! Значит, есть за душой дерьмо какое-то, не ошиблась.

- Слушай сюда! Если ты не прекратишь душить мою команду, я использую ВСЕ свои связи, чтобы тебя больше к футболу на пушечный выстрел не подпустили! Решай сам: один раз сегодня или – всю оставшуюся жизнь! Повторять не стану.

Вышла, не дожидаясь ответа или реакции. Если не дурак – понял.

В раздевалку заходить не стала. Спустилась, встала у двери, слушая голоса, хорошо слышимые из-за неприкрытой двери.

- …в 2007-ом в отборочном с англичанами горели к перерыву ноль один…

Столешников… как же он сейчас?

- И?

- Гус зашел в раздевалку. Сказал что-то…

- Что сказал?

- Хоть убей, не помню. Сказал что-то такое и вышел.

- А дальше что?

От вопроса Масяни зависла даже Лара. Капитан команды порой выдавал такие перлы…

- Ничего, два – один… победили. И главное - никто из парней потом не мог вспомнить, что он сказал… а может, он ничего не говорил? Просто пошутил.

Кто-то осторожно постучал по стенке рядом с ней. Оглянулась… Бергер.

- Вы не против? – почему-то шепотом.

Она помотала головой и отошла. Но решила все же остаться.

- Ну, чё сидим, мандалаи? Играть будем сегодня или мне вас тут всех у… Инвалиды..

Смутился… А, Юру увидел.

- А.. вы тут беседуете… Не, ну совесть какая-то должна быть… Ржете? Ну, ржите… чего с вас взять… Инвалиды, бл…

- Дорогие зрители, рады приветствовать вас снова, на втором тайме великолепной игры на Кубок России между московским «Спартаком» и новороссийским «Метеором». Счет матча два – ноль в пользу москвичей. Итак… мяч разыгран… Спартак в атаке, с первых же секунд… какой проход Анурова… удар и… Брагин, Брагин снова спасает свои ворота. Хороший вратарь, кстати…

- И новая атака красно-белых, и вновь Брагин выручает. Это его день. Отличный вратарь, просто отличный. А до окончания основного времени матча осталось… чуть больше пяти минут…

Они ответили быстро. Пошли все, брать ворота, так брать, отступать некуда. Начал Марокканец, выбил на Додина, подыгравшего на отлично, утащившего за собой двоих и низом отдавшего мяч Масяне.

Диагональ, рискованная… и такая необходимая. Через Петровского, обыгравшего двоих, на него, на Столешникова. Дырка… дырка в штрафной, открыто до вратарской, и бить издалека он не станет, рисково….

Вратарь, уже ученный, шел навстречу, ничего, нормал…

……

- Это безусловный, абсолютный фол! Тут даже можете ничего не говорить. Напали, повалили, отобрали все ценности. Классика! Как ты там, Юра?!

Можешь ждать фол, можешь готовиться, можешь сравнивать с прочими, оставленными позади. Роли не играет. Остаешься только ты сам и боль, жгучая и жгущая, рвущая ногу ржавыми стальными зубами, вгрызающаяся глубже и сильнее… Умеешь терпеть ее… Терпи... И не смотри, не надо, врач есть… нет там двух переломов сразу, нет…

- …Так и есть, фол последней надежды. Надо удалять по всем правилам!

Извинения? Не дождешься, Юра. Ты же предал своих, ушел, когда позвали назад. Больно… Здесь больно, да. Смогу дойти, смогу… наверное… подняться помогите…

- СТОЛА! СТОЛА! СТОЛА!

Что там, пенальти будут пробивать уже? А… ставишь, судья? Надо же, уже не верилось. Ты чего, Игорь?

Масяня оказался рядом, поддержал.

- Бить будете?

О, да он мяч прихватил, красавец…

- Чего ты мне его даешь? Ставь сам и бей.

- В смысле?

Столешников поморщился. Больно все же.

- Ворота семь на тридцать два. Попадешь. А я похромал…

- По-моему, он больше не боец сегодня. А ты что думаешь?

- Абсолютно… Но надо отдать должное, своё Столешников сегодня навоевал… Звенигородского выпускает тренер черноморцев. Хорошая замена, но…

- Но… да…

Столешников ждал, когда ногу прихватит. Гришко морозил быстро, уверенно. Хорошо… хорошо… Масиков, чего ты там? А… ничего, поставил уже… Бей, давай, Игорь, не тяни…

- ГО-О-О-Л!!!

Небо над Краснодаром треснуло от сорокатысячного крика.

- ГО-О-О-Л!!!

Как они его не задавили, навалившись, напрыгнув сверху, растрепав волосы Игорю?

Масяня, злой, заведенный, показывает кулак гостевой трибуне. Почмокайте, мать вашу, за нашего Столешникова!

- ГО-О-О-Л!!!

Сине-белое плещется по стадиону, прыгает, поет, радуется.

А им еще мяч отыграть надо. И забить. И как?

Да это что такое еще?!

Тафгаи в хоккее лупят друг друга в кровь. Так на то он и хоккей, защита, шлем, остальное. Говорят, футболисты актеры и симулянты. Ну да, так и есть, по голой груди башкой врубятся – и давай имитировать боль.

Судьи побежали, разнимают… а время тикает. Зоркого повели к бровке, голова разбита, кровь… Да что же такое творится, а?

- Зуев!

Боишься? Бойся. Только встань и иди, играй, конец матча, времени в обрез, иди, пацан!

- Замена у черноморцев, Зуева выпускает… Столешников. Бергер только подтверждает… Ну, времени мало, а что сможет неопытный игрок?..

Сколько же ты можешь бояться... Зуев!!!

Зуев боялся. Его страх плыл над полем, дрожащий и почти видимый. Вот ушел от голландца, вот заосторожничал, еле справился с кем-то из наших… Зуев…

- Ну, вот и всё, кажется. Хотя у команд есть пара минут, плюс добавленное… Всякое бывает…

- Помоги!

Бергер обернулся, глазами спрашивал – что, как?

- Туда!

И пальцем на мрачного одинокого Механика. Да, да… Туда нужно ему, да!

Дохромал, наплевав на боль, наплевав на крики Вари, вдруг оказавшейся рядом. Черт с ней, с ногой, заживет, как на собаке!

- Зуев!

Механик услышал, перегнулся, скорчив непонимающее лицо.

- ЗУ-ЕВ!!! Зуев его зовут, понимаешь? Зуев!!! Да помогите же ему!

Кивнул, обернулся, уже гаркая. Ну…

Зуев, не теряя мяча, так и бегал по краю штрафной…

Ши-и-их! Сто ладоней хлопают друг о друга…

- ЗУ-ЕВ!

Ши-и-их! Две сотни!

- ЗУ-ЕВ!

ШИ-И-ИХ!!! Сколько? Тычяча, больше?

- ЗУЕВ! ЗУЕВ! ЗУЕВ!

Столешников успел развернуться к полю…

- Невероятно… Апатичный парень, от которого никто ничего не ожидал, обводит двоих, как стоячих. Положил третьего, убрал корпус, замах, ложное движение, удар… ГО-О-ОЛ!!! Два – два!!!

- ЗУЕВ! ЗУЕВ! ЗУЕВ!

Наконец-то… Столешников попрыгал обратно, почти обогнав матерящегося Бергера.

- Два-два! Потрясающе!

- Какой же гол-красавец от Зуева… Месси бы позавидовал. Ничья! Все-таки ничья, как бы это ни было неприятно для красно-белых…

- А трибуны не умолкают… восемьдесят девятая минута… а что творится!

Красно-белые ввели мяч. Столешников, не веря, смотрел на время. Шло добавленное, но кто сказал, что игра кончается на ничьей? Верно, никто.

Он пропустил начало движение единственного влезшего в трансфер сенегальца. Этот детина, от кого и не ждешь, метнулся кошкой к мячу, выбил, оторвался тут же, уходя на чужую половину.

Столешников вскочил, понимая, что он хочет сделать.

Диагональ, такая неожиданная, что сразу трое спартаковских растерялись, и…

Зуев, разогнавшись с места до второй световой, перехватил, успел, обработал, побежал на ворота. Один, обыграл, второй… еще двое и вратарь, Зуев…

Настоящей команде не нужны слова или крики. Если команда ловит игру, ее не остановить. Стой перед ними игроки «Спартака», «Барсы» или «Арсенала», им все равно.

Еле бегающий, упахавшийся в хлам Додин вдруг оказался где нужно. Один, без офсайда, напротив вратаря. И мяч от Зуева, совершенно спокойно смотрящего на двух красно-белых, красиво-красиво, крутясь и вращаясь, бликуя боками, упал точно перед Додиным.

Удар…

- Г-о-о-о-о-о-л! Невероятно! На трибуне «Метеора» что творится!

Минута. Шестьдесят гребаных секунд до свистка.

Столешников стоял на бровке. Видел, что случится. И не мог ничего сделать.

Розыгрыш. Передача, весь «Спартак» на их половине. Весь! Снят вратарь.

И…

- Штрафной в семнадцати метрах от ворот «Метеора». На последней добавленной минуте! Секунды, которые всё решат! Кто будет бить у «Спартака»? Ануров у мяча… Стадион замер…

Брагин повел головой, как будто не поверил творящемуся. Стенка, чужие игроки, что ему там видно?!

Ануров разбежался и влупил, подпрыгнул, глядя на свой «коронный» в девятку.

Мяч блеснул, разогнанный ударом до свистящей молнии.

А Брагин…

Марокканец сделал то, что умел.

Свернулся пружиной.

Выстрелил вверх.

Схватил, сжав перчатками сильно… и нежно, как любимую женщину.

Упал.

Не на линии. Не за ней.

Столешников сел.

Прямо на газон.

Эпилог: ведь улыбка - это…

Чудес не бывает? Чудо – это цепочка случайностей и грамотно рассчитанных действий? Кто знает… Столешников не знал. Для него чудо, как и счастье, оказалось простым. Чудо, это такие же обычные, как и он сам, люди. Просто очень сильно захотевшие поменять себя и жизнь вокруг.

И смогли.

Думаете иначе?

Да просто послушайте:

- О-о-о-о-о-о-о…

- О-о-о-о-о-о-о!!!

- Вот так в Европе болеют… - Столешников покачал головой. Давно не слышал. – Громко. «Челси» же…

Масяня, сразу за ним, хмыкнул. И, уж точно, скривил свою ухмылку:

- Не громче наших…

Ш-ш-ши-и-их! Сто пятьдесят человек, ладонь о ладонь.

- МЕТЕОР!

Ш-ш-ши-и-их! Их всего сто пятьдесят?

- МЕТЕОР!

Ш-ш-ши-и-их! Фиолетово. Они русские. Они черноморцы.

- МЕТЕОР!

Сзади раздалось ворчанье, ну, куда ж они без него?

- У них тут всегда так… Хоть эскимосы, сука, приедут… полная коробка народа, бл..!

Столешников, прежде чем выйти на поле «Стэмфорд-Бридж», оглянулся.

Они смотрели на него. Его команда. Его парни.

Игорь Масиков

Дима Зуев

Раф Хамитжанов

Леня Додин

Балкон… блин, Петя Блажко

Паша Брагин

Петровский, Зоркий, Звенигородский, Зяба, Муха, Свирид, Мамба, что Демба, остальные

Свои.

Столешников, шагая вперед и держа теплую детскую ладошку, свободной потер глаз. Что-то попало, наверное.