Требуется возьмак

Возьмак

Позже в протоколах запишут, что возьмак пришел со стороны Конопатных ворот, в народе прозванных Закаточными – ибо именно здесь у приезжих закатывались губы на легкий заработок. Стражи на тех воротах сразу поняли: нелюдь тёртый. Не пересёк граничную черту сразу, вначале допытался, не считается ли заезд в город на лошади несанкционированным митингом или нарушением санитарных норм.

Возьмак надвигался на вечер, шагая через лавочные и мастеровые кварталы. Шёл долго и остановился наконец перед корчмой с вывеской «Лис и похмелье», мимолётно двинул бровью: лет двадцать назад, когда возьмак последний раз был в Выжиме, корчма называлась иначе. Кажется, тогда в названии был осенний лис.

Внутри пахло кислой капустой, пивом и ожиданием драки – обычный коктейль вечерних запахов в подобных заведениях.

– Пива, – бросил корчмарю, проходя за стол.

Стол выбрал маленький, в самом углу, подальше от сквозняка и любопытных глаз. Сел, вытянул ноги с блаженным и долготерпивым вздохом нелюдя, которому до назначенного храма диспансеризации пилить ещё три королевства, а спина болит уже сейчас.

Расстегнул куртку, повёл плечами. Под воротом рубашки висел серебряный медальон с чеканным волком, кусающим собственный хвост.

– Возьмак, – ахнул кто-то.

Сидевший за соседним столом подвыпивший коновал вдруг замер с кружкой у рта. Его лицо приобрело странное, мечтательное выражение.

Он медленно повернулся и зашептал, привставая на полусогнутых:

– Слышь, милсдарь... у тебя глаза такие... как у моей первой козы. Гляжу в них – и жить хочется. Хочешь, я тебе сапоги почищу? Просто так, по дружбе?

– Сядь на место, – не поднимая взгляда, бросил возьмак. – И думай о налогах. Помогает.

Коновал всхлипнул, уткнулся в кружку и начал тихо бормотать что-то про несправедливость мироздания. Возьмак вздохнул. Что поделать, если твоя доля – не только убивать монстров, но и постоянно работать живым громоотводом для чужих подавленных девиаций.

Мрак бы побрал возьмачьи эманации, вызывающие лёгкую вибрацию при касании. А пуще того побрал бы мрак сопровождающие их слухи и забобоны.

К столу подошёл корчмарь. Полотенце он держал на манер щита и старательно не смотрел гостю ниже подбородка. Выше были длинные седые волосы, стянутые в высокий хвост на затылке, суровое, словно топором вырубленное лицо с трёхдневной щетиной и престранные глаза – вроде серые, но как будто подсвеченные при этом, отливающие серебром, словно порчей.

Ещё и меченый, тьфу-тьфу.

Корчмарь быстро поставил на стол пиво и чуть не отскочил.

– Говорят, ваш король Фольстарт ищет специалиста по монстрам, – медленно проговорил возьмак и сделал глоток из кружки. – По сострыгам.

Корчмарь наконец распознал его выговор. Кривянин.

Сплюнул на пол.

– Специалиста? Тут их целое кладбище, специалистов этих. Последнего на прошлой неделе вынесли – принцесса Алла, пока его жрала, попутно так орала про его заначку от жены, что вдова отказалась оплачивать похороны. Лежит теперича в общей яме, ага.

Возьмак, не опуская глаз, глотнул из кружки. Корчмарь сделал полшажочка назад и повысил голос:

– А ты, я гляжу, из Кривии? Из Кривии, сталбыть, милсдарь возьмак?

И наступила та самая тишина, которая обычно предшествует либо божественному откровению, либо массовой потасовке. Трое местных – типичные представители городского дна с лицами, на которых жизнь расписалась отнюдь не цветами, – медленно поднялись из-за своего стола.

Их предводитель, детина с перебитым носом и мутными глазами, шагнул к столу. Корчмаря как ветром сдуло.

– Слышь, возьмак кривянский, – выдохнул детина, обдавая перегаром. – Ты чё тут на нас фонишь? У меня от тебя... аж щемит.

– И свербеть начало в таких местах, – подхватил его рябой товарищ и тут же почесался, – о которых на людях и думать-то не след. Ты чойта, приворожить нас вздумал, возьмак?

– Я просто пью пиво, – глухо ответил тот, не поднимая глаз. – Идите домой. К женам и детям. Подумайте о сельском хозяйстве.

– Не... – детина качнулся, его кулаки сжались. – Ты нам за это ответ-тишь! Ты нам всю ор-виент-такцию ломаешь своим колдовством!

– Парни, – рябой задохнулся. – Бе-ей!

И первым кинулся, неуклюже, с подхваченным тут же табуретом. Возьмак даже меча не выхватил – слишком много чести для подобной дыры. Просто сместился в сторону с той самой мутантской грацией, об которую на миг спотыкается время.

Из реальности будто выдернули полстука сердца, рябой крутнулся вокруг своей оси, табурет встретился с головой детины, глухой звук удара прозвучал почти мелодично.

– Это было самопроизвольное выделение агрессии, – констатировал возьмак, подсекая рябого.

Тот рухнул, придавленный собственным весом и внезапным осознанием, насколько же быстро вращается мир.

Третий, самый мелкий и трезвый, вытащил нож.

– Ты... ты что с ними сделал, мутант?! Они же просто хотели...

– Они хотели сублимировать свои страхи через физический контакт, – возьмак вдруг оказался на ногах и мягко перехватил мелкого за запястье. Раздался глухой хруст и плаксивый вопль. – Я лишь помог им завершить процесс.

Корчмарь, выглядывая из-за стойки, выкрикивал что-то про убийц, кто-то из посетителей ломился в двери, с улицы кричали почему-то про нарушение комендантского часа. Там-сям за столами тоже под шумок начали друг друга мутузить. Кто-то сцепился с коновалом.

Возьмак оглядел поле боя и уселся обратно на стул. Посмотрел на корчмаря. Если честно, просто хотелось горячего супа, а не вот этого всего.

– Зови стражу, пусть ведут меня к ипату. Я дороги не знаю. Скажи им, пришел мастер Гервант, специалист по монстрам, включая сострыг. А если стража не явится, пока я пью пиво, я начну эманировать на всю округу, и завтра половина ваших чинуш подаст в отставку, чтобы уйти в монастырь вышивать крестиком.

Ждать не пришлось. Возьмак и трёх глотков не сделал, как в корчму вошёл крупный лысоватый вельможа – ипат Выжимы Валера, вошел так, словно вступал на поле коровьих лепёшек. В одной руке у него был надушенный платок, в другой – свернутый в трубку официальный эдикт, которым он прикрывался как щитом.

– Всем ша! – Валера махнул платком на стонущих мужиков. – Вон! Живо! И не вздумайте писать коллективную жалобу, мне всё передали в точности: вы первые начали проявлять... нездоровую заинтересованность в госте города!

Когда корчма опустела (коновала выносили последним, он всё еще пытался послать Герванту воздушный поцелуй через выбитые зубы), Валера осторожно присел на край самого дальнего от возьмака стула.

– Ну и ну, милсдарь... Герлянд, верно?

– Гервант.

– Вы хоть понимаете, что натворили? У нас завтра городской совет, а вы мне электорат вводите в состояние когнитивного диссонанса.

– Я просто хотел супа, – глухо повторил Гервант. – И контракт.

– Контракт, контракт... – Валера нервно постучал по столу свёрнутым свитком. – Все вы хотите контракт. Ты чьих будешь-то? Из сословия вольных копий, фри-лансов?

Гервант похлопал по рукояти меча.

– Я возьмак. Копья у меня нет, есть два меча и хронический гастрит.

– Вона как, возьмак! – Валера сделал вид, будто удивился. – И знак возьмачий при тебе?

Гервант бряцнул цепочкой медальона. Валера, прищурившись, рассматривал потемневшее серебро. Долго. Наконец спросил:

– А чего этот волк свой хвост ест? Он больной?

– Он самозанятый.

***

В малой советной комнате при канцелярии кастеляна собрались, помимо возьмака, трое: Валера, который заметно расслабился после второго кубка, хмурый воевода Остор и лощёный королевский советник Сегизмунд. Герванту выдали наконец большую миску супа и ещё одну – с густым мясным рагу, но сесть велели на торце стола, противоположном от остальных – «для лучшей акустики», как выразился Сегизмунд.

– Ты ешь, милсдарь возьмак, ешь, – Валера обсосал утиную кость и кинул её под стол псу. – Силы тебе понадобятся.

– Ежли не сбежишь, – мрачно бросил Остор.

Возьмак смерил его паскудным взглядом серебряных глаз и принялся за суп.

– Наша ситуация… – вкрадчиво заговорил Сегизмунд, – это, милсдарь, не просто очередное «убей-принеси», к чему, как мы знаем, тяготеют возьмачьи контракты.

– У нас тут семейная драма государственного масштаба! – Валера ахнул кружкой по столу.

– Король Фольстарт – человек сложный, – снова зажурчал Сегизмунд.

Валера подался вперед, понизив голос до шепота:

– А его, знаете ли, фальстарт в личной жизни обернулся тем, что теперь у нас в старом замке живет нечто, что орет по ночам голосом мытаря и жрёт людишек почём зря.

Возьмак облизал ложку и выставил её перед собой, прерывая поток слов.

– Изложите ТЗ. Что конкретно нужно заказчику?

– Его величество желает ребрендинг, – отчеканил Валера.

– Сострыги?

Остор вздохнул. Валера и Сегизмунд переглянулись. Советник прокашлялся.

– Видите ли, милсдарь Гервант... Наш государь Фольстарт – человек порывистый. В юности он... слишком буквально воспринял тезис о том, что семья – это главное. Воспылал, понимаете, большой страстью к родной сестре своей, Илзе.

Возьмак глядел на Остора и видел в его глазах какую-то мутную лють.

– Илзе, и верно, была ослепительна. И король не хотел делиться этой красотой ни с кем из соседей-королей.

– Инцест, – коротко перебил Гервант.

– Мы предпочитаем термин «внутридинастическая консолидация», – сухо поправил Сегизмунд. – О чём, по счастью, не прознали в сопредельных королевствах, и даже у нас в Тамарии лишь самые приближённые ко двору ведали…

Валера вздохнул и принялся наливать себе пива.

– Но природа, эта старая стерва, не оценила наш юридический креатив. Четырнадцать лет назад Илзе умерла при родах, а то, что родилось... Ну, сначала оно тоже как бы умерло при родах и было просто мертвым. Семь лет оно было мёртвым, милсдарь возьмак, и лежало в саркофаге.

– Ты ж видел старый дворец на холме, Гервант? – спросил вдруг Сегизмунд. – Вот уж четырнадцать лет он зарастает чёрным плющом. Когда Илзе умерла в родах, Фольстарт не смог там оставаться. Он построил новый замок, пониже, поближе к людям, к шуму рынка.

– Думал, что если съедет от своей совести, она перестанет за ним ходить, – сухо добавил Остор, и Гервант снова посмотрел на него очень внимательно.

– Семь лет была тишина, – заговорил Валера, и его голос дрогнул. – Семь лет склеп в подземельях был запечатан королевскими печатями и сороками слоями заклинаний. Чтоб никто, значит, не влез. Не увидел останки младенца в саркофаге. Мы уж думали – всё, королевская тайна запечатана в камне, былое плющом поросло. Фольстарт даже начал уже рассматривать не без интереса портретики принцесс из сопредельных королевств. А потом… наступила Ночь Первого Крика.

– Сначала замолчали птицы, – продолжил Сегизмунд глухо. – В один миг. А потом из Старого Дворца пошел звук. Это был рёв зверя, Гервант, сплетённый со звуком рвущейся реальности. Печати лопнули. Явилась здорово подросшая, знаешь ли, принцесса Алла, и по виду была она истинной сострыгой: четыре локтя росту, длиннющие руки с во-от такими когтями, зубы – во!..

– Но, как я понял, она не просто сострыга? – поторопил возьмак, отодвигая миску из-под супа.

– Это верно, она не просто сострыга. Принцесса не только жрёт людей и растаскивает их ливер на расстояние полёта стрелы, она ещё и фонит. Она как-то влезает людям в головы… слышали об оракулах, милсдарь? Так вот, она – анти-оракул. Всё про всех знает и орёт об этом так, что уши закладает. В Ночь Первого Крика она до рассвета жрала людей и вываливала все их секреты на расстояние трёх кварталов. Девятерых изволила загрызть, хотя насытилась-то уже одним, у прочих только ливер...

– Хорош! – гавкнул вдруг Остор и стукнул кулаком по столу.

– И вот теперь у нас есть Алла, – после недолгого молчания продолжил Валера. – Сострыга. Некоторые людишки говорят, под её влиянием действительность сострыгается, как ткань под тупыми ножницами. Некоторые чувствуют зуд за ушами за несколько дней до полнолуния. Мол, это Алла начинает фонить и транслировать...

– Почему её не уничтожили сразу? – спросил Гервант. – Разве она не впадает в летаргию между полнолуниями?

– Да кто её знает, – Остор с грохотом поставил кубок на стол. – Если и впадает, то просыпается, стоит кому-либо войти на территорию старого дворца. За его пределы она не выходит иначе как в полнолуние, это правда. А Фольстарт запретил приближаться ко дворцу, запретил вредить принцессе… Так что вы мотайте на ус, милсдарь Гервант: убийство было бы потрясающе нецелевым использованием ресурсов.

Сегизмунд вертел в пальцах пустой кубок, глядя на пламя свечи. Его лоск куда-то исчез, обнажив серую, пергаментную кожу человека, который слишком много ночей провел без сна.

– После Ночи Первого Крика Фольстарт созвал магов и чернокнижников. Они пришли с приборами, с весами для измерения греха, с древними фолиантами, кристаллами. Они называли явление сострыги «постмортальной флуктуацией». Много говорили умных слов, наводили тень на плетень без всяческого толка. Но было там два старых колдуна, с которых и начался-то весь этот сыр-бор!

– Они, – перебил Валера, – пошушукавшись, заявили, что проклятие сострыги – эхо семейных грехов, и что сострыгу можно расколдовать. Мол, стоит только провести с ней рядом цельную ночь – делов-то! – как сострыга и обратится в премиленькую королевскую дочечку без никаких клыков и выкриков людишковых тайн.

– И что же? – заинтересовавшись, возьмак подался вперёд.

– И представь только, Гервант, какие это были придурки: выложив Фольстарту всю эту чушь, они тут же отправились в старый дворец снимать, значит, королевское проклятие.

– И?

Сегизмунд горько усмехнулся.

– Алла вышла к ним ровно в полночь. И убивала их до утра. До сих пор порой в ушах эти крики, мольбы и хруст…

Помолчали.

– Но засела в голове у Фольстарта эта идея, что всё дело в проклятии и его можно снять, – заговорил Валера. – Так что наш милостивый король назначил солидную награду за расколдование принцессы…

– На каковую награду, – перебил Остор, в упор глядя на Герванта, – до сих пор тянутся со всех краёв слабоумные да мошенники всяческих видов.

Гервант взгляда не отвёл и спросил:

– А не пытались Знающие разобраться, кто именно наложил проклятие? Ведь такие вещи не возникают сами по себе, вначале всегда бывает слово. Иногда намеренное, иногда нечаянное. Проклятие мог наложить кто-нибудь из дальних родственников Фольстарта, имевший виды на трон. Или кто-то из отвергнутых поклонников его сестры Илзе бросил в злой день злое слово…

Остор страшно побагровел и опустил глаза. Валера, доливающий вино в кубок, ничего не заметил.

– Того уже не узнать, Гервант. Ну и чего ж: когда Фольстарт заявил, что сострыгу требуется расколдовать, а не убить, все те маги, чернокнижники и Знающие просто пожали плечами и разъехались.

– Но вскоре после них пришёл один... «просветленный» рыцарь, – презрительно процедил Сегизмунд. – Пытался расколдовать Аллу «противостоянием воли», но не очень-то у него получилось. Сострыга орала такие подробности о том, как этот рыцарь подделывал счета за фураж и тайно примерял корсеты своей матушки…

Гервант ухмыльнулся.

– Следующий, – припоминал Валера – был из здешних стражников. Он пытался одолеть сострыгу чтением устава караульной службы, думал, она впадёт в летаргию от скуки.

– Другой рыцарь, милсдарь Гервант, был так уверен в чистоте своих помыслов, что вышел к Алле с золотой розой и бухнулся на колено просить её руки.

– Потрясающе. Она отказала?

– Можно и так сказать. Она не просто его сожрала, она три часа орала список всех портовых борделей, где он закладывал эту самую розу в ломбард. И ещё с полгода Алла, выбираясь из склепа, напевала песенку, которую тот рыцарь певал по борделям: «Миллион... миллион... роз...» – хрипела она, разрывая очередную жертву. Полагаю, это можно принять за отказ.

– Словом, – заключил Гервант, – так оно и продолжается уже семь лет, каждое полнолуние?..

– Истинно так, милсдарь возьмак, – Сегизмунд махнул рукой. – И ситуация, как бы сказать, накаляется. Вы-то понимаете: Алла – не просто монстр, она воплощенный общественный резонанс. Она выдает такие подробности о личной жизни Фольстарта, что мы уже трижды пресекали попытки переворота – вельможи хотели его совершить, просто чтобы не слушать истории про ночи Фольстарта с сестрой. Король приказывал заколотить досками все выходы из старого дворца, но Алле это не помеха, факты досками не заколотишь.

– Она взрослеет, Гервант, – посерьёзнев, добавил Валера. – И её правда становится всё невыносимее.

– Это страшно, – сказал вдруг Остор, ни на кого не глядя. – Это больно. Это гноящиеся раны и крики в голове.

– А если сострыга доберется до границ и начнет транслировать секреты Фольстарта на всю Северную Лигу – это политическая смерть, – веско добавил Валера.

Помолчали.

– Фольстарт страдает, – сказал вдруг Сегизмунд, и в его голосе прозвучала почти что боль. – Он не просто заказчик, Гервант. Он отец, который едва не каждое полнолуние читает отчеты о том, кого сегодня съела его дочь и что именно она при этом выкрикивала.

Гервант с сожалением отодвинул пустую миску из-под рагу.

– Итак, расколдовать, вернуть во дворец и чтобы она больше не делилась с окружающими подробностями королевского инцеста.

– И помни: если ты её убьешь, хотя бы и защищаясь, Фольстарт тебя казнит. Если она съест тебя... ну, мы хотя бы узнаем о тебе много нового. Но если расколдуешь её – станешь героем. Король закроет глаза на сегодняшний дебош в кабаке, заплатит щедро и даже, может быть, выпишет тебе действительную во всей Тамарии справку, что ты – социально неопасный мутант.

Гервант раздумчиво кивнул, вертя в пальцах медальон.

– Справка – это хорошо. Справка мне пригодится.

– При этом его величество будет очень... – Сегизмунд замялся, – трепетно относиться к результату. Он надеется, что когда проклятие падёт, из принцессы получится конфетка: с ароматом сирени, в пышных бантиках, с королевскими манерами и без воспоминаний о том, как она ела на ужин блаженных рыцарей и связанных преступников, которых мы в полнолуние теперь оставляем у старого дворца.

Гервант хмыкнул.

– Так что, милсдарь, берёшься ты за это дело?

– Берусь. Но бантиков и сирени не обещаю.

– Значит, нужно провести ночь в склепе? Правы были Знающие?

– Скорее всего. Её нужно выслушать до конца, не сойдя при этом с ума. И что насчет оплаты? – Гервант потянулся к контракту.

– Оплата по факту принятия объекта, – солидно проговорил Валера. – Только ты уж постарайся не задеть его величество при передаче акта выполненных работ. У короля и так нервы ни к черту, не хватало еще, чтобы он тебя возжелал из-за твоей этой… мутации-эманации. Это будет окончательный репутационный коллапс!

– Угу, – буркнул Гервант, читая контракт. – А выжил кто-нибудь из тех, на кого она нападала?

***

Контракт был подписан в трех экземплярах, скреплен печатями и подписями и передан в канцелярию для последующей подготовки акта. Теперь Герванту было дозволено ознакомиться с вещественными доказательствами.

В комнате, куда его поселили, пахло дешевым воском и прогорклым жиром. Гервант сидел у стола, чистя ногти коротким ножом. Его серебряные глаза-зеркала в полумраке казались двумя холодными монетами, бликующими через толщу воды со дна колодца.

Дверь скрипнула. Вошел высокий стражник в тяжелом плаще с глубоким капюшоном. За ним, скрючившись, хромало то, что осталось от молодого парня. Лицо его превратилось в маску из белых шрамов и красной кожи, он охромел на одну ногу и окривел на один глаз, рот его постоянно дёргался, открывая обломанные зубы.

– Вот, – бросил стражник удивительно звучным голосом. – Единственный, кто выжил.

Гервант подошел, и парень вздрогнул, увидев серебряно-ртутные блики в глазах возьмака.

– Сядь, – сухо велел тот. – Если будешь падать, постарайся на стол, а не на пол.

Возьмак провёл над изуродованным лицом пальцами, сложенными в Знак Тишь.

– Множественные кусаные раны, – заговорил, словно читая заключение о результатах обследования в храме Нянике. – Нет следов от когтей. Она не собиралась убивать его. Она с ним… играла. Она его жевала. Зачем?

Взял парня за подбородок, заставил открыть рот.

– Язык цел. Он не говорит? Слуховые проходы зажили но... были разрывы барабанных перепонок? Она орала тебе прямо в уши, верно?

Парень внезапно всхлипнул.

– Она... говорила про маму... – едва разборчиво забормотал, захлебываясь слюной. – Что мама меня не хотела... что специально оставила дверь открытой...

– Кто твоя мать? – спросил осенённый догадкой возьмак. – Как её зовут?

– Прачка она, господин. Звать Илзе.

Гервант отошёл на шаг, постоял, раздумывая. Потом, покопавшись в сумке, вытащил мешочек, вытряхнул на ладонь пару серых крупинок.

– Вот. Положи под язык, полегчает. – Кивнул стражнику. – Уводи его.

Стражник вывел охающего парня за дверь, передал его кому-то в коридоре и вернулся. Просто встал у двери и стал смотреть, как Гервант вытирает руки тряпкой, смоченной в чем-то резко пахнущем.

– Ты осматривал его так, будто разбираешься в лечении.

– Немного.

– Обычно ваш брат возьмак спрашивает лишь, в какой стороне монстр и сколько золота за него заплатят.

Гервант бросил тряпку на стол.

– Я бы задал ровно те же вопросы, если бы сострыгу нужно было попросту убить, что не так трудно.

– Расколдовать сложнее?

– Обычно да. А значит, мне важно понять, как она «стрижёт» реальность, иначе я сильно рискую сдохнуть до рассвета. А дохнуть я не планирую, у меня график диспансеризаций расписан.

Возьмак надеялся, что стражник, удовлетворив своё неуместное любопытство, уберётся, но тот не уходил.

– Что в тех крупинках? Что ты ему дал?

– Экстракт мандрагоры. Он успокоит тревогу, шебутные мысли, стыд и страх.

Стражник молчал долго, всё никак не уходя, и возьмак забеспокоился: ну пожалуйста, только не это. Только не очередной любитель эманаций, который попросит потрогать мои шрамы или предложит горсть монет, чтобы постоять, обнявшись.

В Выжиме, как и везде, «ценителей» наверняка хватало. А Гервант сейчас был решительно не в настроении для очередного громкого скандала.

Стражник запер дверь на засов. Гервант закатил глаза и приготовился сказать пару резкостей, но тут стражник скинул… к счастью, не плащ, а лишь капюшон.

Возьмак мигом узнал этот красивый, слишком уж красивый профиль с высокими скулами – хоть на монетах чекань. Да собственно, его и чеканили. Склонился в почтительном поклоне. Не слишком почтительном – того и гляди, снова разболится спина.

Вживе король Фольстарт не выглядел величественно. Скорее он выглядел как человек, слишком долго смотревший вблизи на опыты алхимиков-подрывников.

– Валера наболтал тебе чепухи про бантики и сирень? – спросил король без предисловий. – Не слушай его. Я знаю, что ты идешь туда умирать или убивать.

Гервант поднял голову.

– Ты уже снимал проклятия?

– Да, – коротко ответил возьмак.

Король уселся на низкий стулик.

– Расскажи.

Возьмак поколебался.

– В Кедвене был один сын барона. Надругался над селянкой, а та возьми и брось проклятие, да с такой силой, что… придурок превратился в нечто среднее между пингвином и соковыжималкой. Несколько лет носился по берегу, бил морду рыбакам за утренний улов и над ними тоже…

– Надругался?

– Временами.

– И что же ты? Снял проклятие? Каким образом, хотел бы я знать!

Гервант помолчал.

– Я снял проклятие. Боюсь, распространяться о подробностях мне не позволяет кодекс возьмаков.

– Удобно, удобно. Что-нибудь ещё?

– Ещё был случай в Сидорисе с проклятым артефактом. Юный маг случайно вобрал в себя энергию метафизического разрыва. Оброс поганками, совершенно потерял рассудок и переселился жить в дупло старого кедра, воображая себя лешаком. Полгода хороводил с кикиморами и пугал охотников.

– Ты снял его проклятие?

– Да, ваше величество.

– И как же? Снова кодекс запрещает выдавать подробности? Киваешь… Удобный кодекс, возьмак, весьма. Видимо, мне остаётся лишь поверить, что ты имеешь опыт снятия проклятий и… Во что ещё мне стоит поверить, пока я ещё не знаю, идёшь ли ты спасать или убивать мою дочь?

Возьмак взгляда не отвёл.

– В то, что снять проклятие с Аллы возможно, ваше величество. Что это будет больно. Что это может убить одного из нас или обоих. И… – возьмак подумал и всё-таки добавил: – И что возможность снять проклятие не всегда того стоит.

– Почему? – враз побледневшими губами спросил Фольстарт.

– Потому что мир не добр к тем, кого видел в шкуре чудовища, – отрезал Гервант. – Мир такого не прощает и не забывает. Никогда, ваше величество.

Фольстарт долго смотрел в стену над его плечом.

– Я знаю, что за существом в этом склепе стоит моя гордыня, возьмак. Я велю: «Расколдуйте мою дочь», но сам всякий раз задаюсь вопросом: а хорошо ли ей будет вернуться в мир, где её отец – я, а её прошлое – груда обглоданных костей?

Возьмак молчал.

– Знаешь, Гервант... – продолжал Фольстарт ровным голосом, точно в трансе, – самое страшное – не то, что она орет наши тайны и даже не то, что она ест людей. Самое страшное – это когда наступает тишина. В этой тишине я слышу, как она плачет. Знаю, что на самом деле не могу ничего слышать на таком расстоянии, но я слышу. Она плачет, возьмак. Не как зверь, а как ребенок, которому никто не объяснил, как так вышло, что её мир состоит из холодных камней и сырого мяса. И в этот миг я думаю, что прокляты мы все, а не только она.

Гервант молчал. Король провёл ладонями по лицу, выпрямился, поднялся, накинул капюшон.

Возьмак думал, Фольстарт больше ничего не добавит, но на пороге он остановился и, не оборачиваясь, глухо произнёс:

– Если ты поймешь, что ей будет лучше там, в темноте… – Его голос сорвался на миг. – Убей её. Убей её быстро.

***

Через выбитое окно было видно, как солнце окончательно скрылось за краем окоёма.

Гервант осторожно достал из сумки два пузырька с зельями. Сначала мелкими глотками выпил Накат – кора горького корня, высушенная медвежья кровь, ещё десяток неаппетитных ингредиентов – и подождал, пока мир перестанет быть мягким.

Крипта находилась прямо под галерейкой, и теперь возьмак услышит, когда когти сострыги коснутся надгробной плиты.

Затем, прошептав магическую формулу, Гервант одним глотком опрокинул в горло полсклянки Светляка. Лицо его пошло серыми пятнами, зрачки расширились, заполняя всю радужку. Теперь он сам напоминал монстра. Медальон на груди завибрировал сильнее. Он и до того вибрировал, словно предупреждая: концентрация страха и стыда в этом месте превышает все допустимые нормы.

Возьмак медленно размотал серебряную цепь. Затянул ремни на куртке потуже. Хотел было сбросить плащ, но, уже потянувшись к фибуле, оставил.

Проверил, легко ли выходит из ножен меч с напылённым на лезвие серебром – последний аргумент. Если станет совсем невыносимо, он её прикончит.

А может, сбежит. Неизвестно ещё, что хуже.

Гервант ждал. Эликсиры разогнали кровь, сильно замедлили сердцебиение, обнажили рефлексы до мяса. Он слышал, как этажом выше паруются мыши.

Плита в крипте сдвинулась, когда полная луна выкатилась почти на середину неба.

Сначала в зале погасли свечи. Потомпрошла волна запахов – озон, плесень и что-то сладковато-гнилое, как старые любовные письма, которые забыли сжечь.

Затем звук. Рык зверя, составленный из многоголосого хора шепотов, сливающийся в визг, подобный тому, что издаёт умырка.

Потом вползла тьма, словно свет выжали из фитилей. Воздух задрожал, как над костром, и из этого марева появилась, выпала она – огромный, нескладный подросток в истлевших кружевах-тряпках, передвигавшийся на непомерно длинных конечностях, в полуприседе, с невероятной скоростью, тряся свалявшимися рыжими волосами. Концентрированная ненависть.

Она не рычала. Из её пасти доносился многоголосый гул. Гервант услышал голос Фольстарта: «Я хочу, чтобы она была похожа на тебя, Илзе...». А потом голос самого Герванта: «Зачем мне мечи, если я не могу спасти даже себя?»

Закладывает уши от какофонии, из которой доносятся обрывки королевских указов и колыбельных.

Её рывок не смог бы отследить человеческий глаз, но Гервант и не был человеком. Он ушел перекатом, и когти сострыги полоснули по каменной колонне там, где миг назад была голова возьмака.

Удар когтями слева – он снова ушел перекатом, чувствуя, как каменная крошка сечет щеку. Сострыга двигалась не как монстр, а как испорченная марионетка на заедающих шарнирах – ломаные углы, невозможные траектории. Благодаря Светляку возьмак видел живое как бы отлепленным от фона и считывал движения раньше форм.

От дневного света, пожалуй, его глаза сейчас бы лопнули.

Когда она подскакивала ближе, голос в его голове становился громче. Голос был тонким, девчачьим, интонации – злыми и древними.

– Посредственность! Взял деньги, а последнего гуля не нашёл! Он вернулся через два дня! Ты слышал, как дети плакали, ты, Гервант, посредственность?

Возьмак стиснул зубы. Это была всего лишь полуправда, но от этого не легче.

Он рубанул серебряным мечом – не пытаясь задеть, а только отогнать. Клинок срезал колтун рыжих волос, запахло палёным. Сострыга взвизгнула – не от боли, от удивления.

Она прыгала по стенам, по потолку, отталкиваясь от колонн, превращаясь в рыжее пятно. Гервант танцевал со смертью и крутился волчком, оголовьем меча парировал удары только благодаря чудовищно обострённым своим чувствам. Каждый взмах её когтей отдавался звоном в ушах и хрустом в зубах.

В её криках – его и чужие секреты, грязные сплетни и вой разочарований. Сломанная игрушка, сломанный проклятием монстр, рана на теле реальности, кровоточащая правдой.

– Ты никогда не станешь своим для людей! Ты просто инструмент, который забывают протереть после грязной работы! Никто не ждет тебя, нигде!

– Заткнись! – рявкнул Гервант, швыряя в неё Знаком Пхай.

Телекинетический удар вышел слабым, сострыгу лишь слегка отбросило к стене.

Она тут же извернулась, прыгнула и снова атаковала, на этот раз метя в горло.

– Они готовы вымыть пол твоей кровью, лишь бы не платить! Зачем ты их спасаешь?

– Расколдую – убью, – рыкнул он.

Хлестнул серебряной цепью – серебро сдерживает трансформацию и заземляет. При соприкосновении с цепью голоса оборвались коротким гулким треском. Сострыга взвизгнула – на сей раз как полуденница, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то человеческое, испуганное, детское.

А может, показалось.

– Ты сдохнешь в канаве с неоплаченным счётом за лечение, как дохнет каждый возьмак! Ни один не умер в своей постели!

Чудовищным рывком Гервант дёрнул цепь, закручивая ещё одно кольцо, втиснул звенья в её распахнутую пасть. От визга сострыги посыпалась штукатурка, и возьмак тут же бросил в неё Знак Вяжь – не как ловушку, как подавление шума.

Как же удержать эту силищу до рассвета, физически блокируя её и буквально закрывая ей рот серебряной цепью, пока его собственный мозг пытается не вытечь через уши?

Невозможно. Невоз…

Верно, он чуть ослабил натяжение цепи, и сострыга совершила неестественный, ломаный кувырок в воздухе. Её когти, длинные и острые, как хирургические пилы, на волос не достали до горла Герванта, прошли по воздуху прямо над воротом куртки.

– Кем ты себя возомнил, героем из легенд? Ты просто ржавый костыль в кривизне этого мира!

Он снова размотал серебряную цепь и хлестнул, сбивая её прыжок. Серебро обвилось вокруг лодыжки Аллы, сострыга рухнула с глухим бумом и завизжала почти по-человечески – обиженно и страшно.

Пока она билась в конвульсиях, заземленная серебром, Гервант помчался вниз, в крипту к саркофагу. Он запрыгнул внутрь, на холодный камень, пахнущий годами тоски, рядом со скелетированными останками Илзе. С грохотом задвинул тяжелую плиту над собой и размашисто начертил на крышке знак Бронь. Теперь сострыга не сдвинет плиту.

Снаружи происходило светопреставление. Алла добежала до крипты, воя от боли, причиняемой серебром, и теперь скребла камень когтями, и выла, и транслировала чистый, дистиллированный ужас маленькой девочки, которую заживо похоронили в теле монстра.

– Ничего своего! Мир состригает лишнее! Мы – то, что остаётся на полу после стрижки!

Гервант лежал в темноте, зажав уши руками, и пытался понять, как бы добраться до сумки с зельями на поясе и хлебнуть вытяжку каконита.

– Ты, я – ошмётки реальности, который забыли смести с пола!

Потом она нашла его фальшивую родину, Кривию, и начала орать про то, почему он никогда не получит дома.

– Это просто слова! – хрипел Гервант, мотая головой. – Это не я! Это не ты…

Он держался до тех пор, пока сквозь крошечную щель в плите не просочился первый серый луч рассвета.

***

На полу рядом с саркофагом лежала голая, тощая девчонка. Она больше не фонила и не транслировала.

Гервант медленно подошел к ней. Он был выжат. Эликсиры переставали действовать, накатывала предчувствие отката и дикой усталости.

Алла смотрела на него, и в её глазах еще плескалось безумие, но теперь это было безумие страха, а не силы. Она смотрела на него – огромного, страшного мужика с нечеловечьи-серебряными глазами и серебряным мечом.

Он опустился рядом с ней на колено – медленно, чтобы не напугать ещё больше. Бесцеремонно поднял верхнюю губу, осмотрел зубы. Обычные человеческие короткие зубы. Протянул руку к её руке, скрытой рыжими встрёпанными волосами…

Она прыгнула на него, как бешеная обезьяна, с воплем махнула рукой в последней вспышке звериной агрессии, и её ногти – теперь обычные, грязные человеческие ногти с остро обломанными краями – полоснули по шее.

Боль была отрезвляющей. Гервант перехватил её руку, выкрутил, повалил на пол и придавил коленом к холодному камню. Она плевалась и шипела, а возьмак едва не застонал от пронизывающей ледяной боли в шее.

Царапина небольшая, а чувство такое, словно в кровоток затолкали осколки льда вперемешку с чужими грязными тайнами. Медальон на груди трясся. Алла тоже тряслась в его руках.

– Требуем уважения к статусу… – разобрал он через шипение принцессы. – Никакой галантности спасителя!

Гервант провёл рукой по ране. Кровь текла – неестественно темная, почти черная – какие-то остатки эликсиров среагировали. Возьмак чувствовал, как вспухают края раны.

Рывком наклонился к её уху – обычному, совершенно нормальному человеческому уху, и прорычал в него тихо и злобно:

– Вечеринка закончилась, принцес-са! Папочка Фольстарт не станет тебя опекать, он будет слишком занят тем, чтобы стыдиться тебя! Монстром ты была приятнее, ты была искреннее! Теперь ты не будешь жрать людской ливер, но станешь началом новой лжи. Так что кончай истерику и учись лгать, учись вести себя по-королевски, с достоинством, соплячка!

Он долго и злобно плевался ей в ухо жестокими и правдивыми словами, пока её визги и рёв не перешли в плач испуганной четырнадцатилетней девочки.

Тогда он наконец отпустил её руки. Сдёрнул с плеч свой плащ, бросил ей.

– Прикройся. Идем искать твоего папашу. Надеюсь, он заплатит мне до того, как я свалюсь от сепсиса.

Возьмак и расколдованная сострыга выходили из старого дворца вместе, пошатываясь. Герванту казалось, что из склепа доносится эхо искаженного голоса Аллы: «Миллион… миллион… роз...».

***

Послерассветье. Малый зал в новом замке. Гервант, бледный, с наспех замотанной шеей, через повязку просачивается кровь, стоит рядом с дрожащей, тощей, всклокоченной и крайне недовольной девицей, завёрнутой в его плащ. Рана на шее саднит и фонит старыми обидами.

Скоро ещё накатит дрожь, жжение под веками и, быть может, апатия после Наката.

Входит Фольстарт со свитой, останавливается у трона. Валера и Сегизмунд выглядят ошалелыми. Остора нет. Герванту и Алле делают знак подойти. Король смотрит на них: на возьмака – внимательно, на принцессу – вскользь, как бы не скучливо, и тут же отводит взгляд.

– И это всё? – Фольстарт морщится от запахов. – Гервант, я ожидал чего-то более... эстетичного. Почему её волосы в таком беспорядке? Почему…

Его речь прервалась журчанием. Король несколько мгновений ошалело смотрел на лужу, расплывающуюся под ногами Аллы.

– Она была монстром многие годы, ваше величество, – прохрипел Гервант, зажимая рану. – Волосы, лужа – это… побочные продукты. Потребуются многие месяцы адапта…

– Вечно у вас, фри-лансов, отговорки, – король делает полшага к дочери, которая тут же зеркалит брезгливое недоумение в его взгляде. – Вот это, по-твоему, называется «исправленный вариант»?

Гервант видит, как у короля дрожат руки, когда тот хочет и не решается коснуться расколдованной дочери. Гервант видит, как собираются капельки пота на лбу Фольстарта и быстро-быстро бьётся жилка на виске. Возьмак, быть может, единственный из всех, слышит, как дрожит голос короля.

– Я надеялся, ты как-нибудь с ароматом сирени это сделаешь, ну... или хотя бы бантик ей повяжешь. А она выглядит как после недельного запоя в канаве!

Гервант понимает, что ворчание короля – единственный способ не зарыдать от облегчения и ужаса одновременно. Ещё Гервант понимает, что ему срочно, очень срочно нужен лекарь, поскольку трупный яд – возможно, одна из самых безобидных субстанций, которые были на ногтях принцессы.

– И почему ты сам такой... окровавленный? Это портит торжественную атмосферу спасения!

Сочтя, наконец, что вполне высказался, Фольстарт с видимым облегчением отходит и машет рукой Сегизмунду.

– Ладно, выдайте ему причитающееся. – Оборачивается к Валере. – И справку тоже, я обещал. Но из гонорара вычтите десять процентов за несоответствие визуального ряда ожиданиям заказчика. И за кровь на ковре. В следующий раз, Гервант, постарайся работать... профессиональнее. Чище, что ли. С душой, так сказать.

Осадок смысла 1

Приятно было просыпаться не в канаве, а на чистых и удивительно белых простынях. Не очень приятен был запах укуса и горьких отваров, стоявший в храмовой лекарне. Не очень приятно было, что Нянике, меняя повязки, костерила Герванта на чём свет стоит.

– Снова нахватался чужого дерьма, – ворчала пожилая жрица. – Позволить какой-то сострыге занести в кровь инфекцию! Сколько раз тебя просила: не лезь без защитного контура в государственные тайны!

– Не было там никакой тайны, – брыкнулся Гервант.

– А-а, – проницательно улыбнулась Нянике, – хочешь, чтобы я вписала в историю болезни только несоблюдение техники безопасности? Неосторожность при контакте с высокотоксичным родственником заказчика?

Нянике с такой силой затянула узел на его плече, что возьмак едва не взвыл от неожиданности.

– Твои реакции чрезмерно эмоциональны, – посерьёзнела жрица. – Ты слишком погружается в тот навоз, который тебе приходится разгребать.

– Что поделать, – проворчал возьмак и принялся натягивать рубашку. – Это как с мёдом: нельзя держать его во рту и не попробовать.

Нянике посмотрела на него проницательно, и возьмак отвернулся.

– Тебе нужна психотерапия, Гервант.

– Вовсе нет. Мне нужна чарка лимонной водки.

– Ты не можешь решать свои проблемы чаркой.

– Ещё как могу. Они или тонут, или ждут до утра.

Нянике бросила в Герванта полотенце.

– У тебя явные признаки устойчивого отрицания…

– Вот видишь, я устойчив.

– Ты постоянно в напряжении…

– У возьмаков это называется «Жив».

– Ты избегаешь разговоров о себе.

– Не вижу смысла говорить с теми, кто не помогает мне убивать монстров.

– Гервант!

Он решил смолчать.

– Гервант, я не подпишу тебе обходной лист, пока ты не посетишь хотя бы один сеанс психотерапии!

Он вздохнул.

– Я пришлю к тебе Иолю.

Он вздохнул отчаянно.

– Она идеальный психотерапевт: вещунья, дала обет молчания и не будет тебе докучать вопросами, которые ты, паршивец, так не любишь. Ты сам ей расскажешь… как насчёт того, чтобы рассказать ей про свой первый возьмачий заказ? Договорились? Ты увидишь, это вовсе не страшно. Ты просто с ней поговоришь.

– Угу, – буркнул Гервант, когда за Нянике закрылась дверь. – Самые паскудные истории в моей жизни обычно начинались со слов «Просто нужно поговорить».

***

Иоля смотрела на него молча, доброжелательно и долго. Очень-очень долго. Этот её взгляд – профессионально-мягкий, выжидающий – бесил Герванта сильнее, чем скрежет когтей умырки по камню.

Иоля ждала историй, откровений, катарсисов, мрак знает чего ещё. Она ждала, что возьмак разложит перед ней свои кошмары, как выпотрошенную рыбу на прилавке.

Дис-спансеризация, будь она неладна.

– Тебе нужны подробности? – Гервант усмехнулся, и паскудная это была усмешка. – Ты хочешь знать, где и что у меня болит?

Она чуть наклонила голову, продолжая это своё безмолвное, удушающее вещунье анкетирование. Она ничего не делала, и это было неправильно.

Обычно он знал куда бить. Здесь цели не было.

– Ладно, – отрезал Гервант и качнулся к ней. – Я покажу тебе историю болезни без купюр. Ты же вещунья? Читай.

Его пальцы легли ей на затылок с властной тяжестью, он накрыл её губы своими – резко, сильно, как ставят печать на конверт.

Захлебнись реальностью. Смотри на меня настоящего, если тебе так приспичило.

Рванул её рубашку, навалился всей своей тяжестью, едва не уронив креселко – оглушить её, заставить отступить перед его напором, перед этим тактильным потоком, смутить, напугать, чтобы в её голове не осталось места для психоанализа.

Чтобы она сбежала из комнаты с визгом и Нянике прекратила настаивать на этой дурацкой психотерапии.

Смотри на меня, Иоля. Вон он я. Вот узел мышц на плече, который не расслабляется даже во сне. Вот холодный пот. Вот ярость. Это всё, что у меня есть. Ах да, ещё эманации. Знаменитые возьмачьи эманации. Как тебе?

Она встретила его натиск горячим, открытым теплом, и её пальцы впились в узлы зажатых мышц на его лопатках с силой, которой он никак не ожидал.

Всё-таки нужно было настоять на лимонной водке.

Потом всё смешалось, и Гервант снова осознал реальность лишь когда рухнул вместе с Иолёй на матрас, навис сверху, как каменный свод пещеры. Она качнула бёдрами, принимая его – и меняя угол, не дала ему взять темп, заставила замедлиться, и он не сразу понял, что смотрит ей в глаза – два расплывающиеся, зеленовато-голубых пятна.

Иоля зеркалила его ярость несокрушимой мягкой силой, перехватила его запястья, подстроилась под ритм и заставила подстроиться его, превращая агрессию в невыносимую близость.

Её ладони скользили по его спине, пальцы задерживались на каждом рваном следе от когтей и шраме, будто ставили пометку в журнале. Её прерывистое дыхание обжигало правое ухо. Она прижималась к Герванту всем телом, ловя сбивчивый стук его сердца.

Она его слышала. Слышала всё то, что он пытался скрыть за своим агрессивным напором.

Его щит трещал, и Гервант не мог отлепиться от Иоли, от её горячей кожи, пахнушей ромашкой, от ямки под шеей, горькой от духов, от абсолютной открытости и того, как сам начал открываться ей в ответ. Его тело, которое только что пыталось заставить Иолю замолчать, уже само кричало ей ответы.

Примерно половину вечности.

Потом оно задохнулось, взорвалось и рассыпалось, и возьмак замер, уткнувшись губами в изгиб шеи жрицы. От его дыхания качалась тонкая прядь у её виска, его пальцы вцепились в её плечи, и стоило большого, большого труда их разогнуть.

Гервант отстранился, тяжело дыша. В комнате пахло озоном, потом и горькими травами. Иоля, пряча глаза и улыбку, перекатилась по кровати, коснулась губами его шеи, завозилась в поисках своего платья.

На её плечах горели красные следы от его пальцев.

Вот тебе и история болезни. Без купюр.

***

Не то чтобы Гервант неудержимо возжелал теперь рассказать Иоле про Микеллена, но решился показать. Когда жрица, приведя в порядок волосы, снова уселась в своё креселко, Гервант сумрачно, но безропотно сел напротив. Посмотрел ей в глаза. Возродил в памяти ту давнюю историю, на которую его, начинающего возьмака, бросили как на низкоприоритетный «висяк», а оказалось…

Перед взором Герванта, вытесняя расписные стены лекарни, начал проступать густой кедвенский лес и перекошенные, вечно хлопающие ворота усадьбы, которые пыталась его укусить.

Издержки искренности

Кедвенские леса пахли хвоей, сыростью и безнадёгой. Гервант мимовольно всё крепче сжимал поводья, когда его лошадь Правка аккуратно обходила очередную лужу, напоминающую по форме чей-то след.

Заказ ему выдали в управлении муниципальных аномалий города Ард Каррайг. Выдали неохотно, с таким видом, словно молодой возьмак просил у городских чиновников не работу, а по меньшей мере первенца в рабство.

Дело было, по правде, третьестепенное для городских властей, постоянно забываемое и нудное, как болящий зуб. Многие годы его то запихивали под сукно, то доставали обратно. В протоколе значилось: «Возможное нарушение санитарно-магических норм в секторе 4-Б. Жалобы на несанкционированные выбросы энтропии».

С одной стороны, формулировка достаточно размытая, чтобы оправдать ею что угодно, за исключением, разве что, хорошего урожая. С другой стороны, она могла означать «Мы боимся туда ехать с проверкой и надеемся, что там сдохнет кто-нибудь другой».

Сектор 4-Б находился в области малонаселённой, зато имеющей не самую хорошую славу, потому в канцелярии Арт Каррайга о нём предпочитали не помнить.

Но раз уж молодому возьмаку настолько позарез нужна хоть какая работа… Дело, можно сказать, по его части. От несанкционированных выбросов энтропии в округе, бывает, и жляги плодятся.

– Ты подумай, Правка, – негромко ворчал Гервант, озираясь, – «Несанкционированные выбросы». У елей через одну лапы в виде пятерней, в ночи волки гавкали, как дворовые псы, ведьмины круги едва не на каждой развилке хороводят… А они называют это «выбросами». Да это ж одна сплошная аномалия!

Чем дальше в лес – тем толще были ели и тем сильнее густел туман, хотя, казалось бы, неоткуда взяться тут туману.

А потом лес вдруг кончился, втёк в низинку чахлыми ольхами, а из тумана возникло усадьбище, внезапное, как неоплаченный налог. Истинный шедевр магического зодчества – из тех, что создавались старейшими магами для медитаций и демонстрации безумных бюджетов… лет эдак триста назад. Сейчас усадьбище выглядело как аристократ, которого три недели пытали в свинарнике.

Ворота, выкованные в форме переплетенных лоз, дернулись при приближении Герванта. Заскрипели, крякнули и застонали, жалобно, почти как дитя. Но когда возьмак коснулся створки, железо клацнуло, и Гервант едва успел одёрнуть руку.

– Уважаемый! – крикнул Гервант в пустоту двора громче, чем собирался. – Как там вас… – Заглянул в бумаги. – Микеллен! Меня прислала службы надзора за аномальными хозяйствами! У меня предписание на проверку состояния жилья и метафизических фильтров!

В ответ донесся тяжелый утробный рык. Дом вздрогнул, одно из окон на втором этаже с грохотом захлопнулось.

– Поступил сигнал о домашнем насилии! – ещё повысил голос Гервант и помахал свитком с печатью, который уже начал светиться сиреневым из-за фонового излучения. – Серьёзно, вы насилуете этот дом?

Ворота медленно, с душераздирающим скрежетом отворились. Гервант покосился на створки и не стал заезжать во двор.

– И знаете что? Судя по тому, как у вас водосточная труба пытается свернуться в петлю, ответ: да! Выходите ко мне добром, Микеллен! Я не уеду!

Хозяин с рыком вывалился на порог. Могучий, косматый, тяжело дышащий. Посмотрел на возьмака, наклонив голову, издал пронзительный звериный рёв. На порог ляпнулась слюна.

Гервант прищурился. Его медальон мерно вибрировал.

– Ррррааау! – взревел хозяин. – Убирайся, смертный, пока я не разорвал твою тушу на сотни маленьких чинуш!

– Вы чем-то больны? – заинтересовался Гервант. – У вас припадок? Бешенства нет? Блохи не кусают? У нас тут серьезное дело о незаконн…

– Гм. – Хозяин выпрямился, тяжело перевалился, помотал косматой головой. – Я тут, понимаешь, экзистенциально рычу, а он меня не боится. Не боится же?

Гервант спешился.

– Не боюсь. Прекратите этот балаган, Микеллен, я вам не чинуша из ратуши. Я возьмак.

– Возьмак? – Слюна капнула с кривых зубов. – Сталбыть, людишки окрестные скинулись на убивство чудовища, да?

– Прекратите, – повторил Гервант. – Никакое вы не чудовище, Микеллен.

Хозяин трубно хохотнул.

– Что ж, вот и что-то новенькое! – Попыхтел, помедлил, рассматривая возьмака глубоко сидящими глазками. – Что же, проходи, милсдарь. Только прошу без глупостей. Дом слушается моих указаний, если ты ещё не понял. Дёрнешься к мечу – сожру тебя на ужин вместе с ним и курткой, ясно?

Возьмак хмыкнул. Прежде чем всё-таки пройти через ворота, помедлил, гадая, как себя вести, если створки снова попробуют оттяпать ему что-нибудь важное – и вдруг замер. Кожей ощутил, как за спиной, в густой стене туманного леса, что-то изменилось. Как будто воздух стал плотным и липким, толкнул его в затылок. В тот же миг медальон на груди сильно, нервно дрогнул.

Из леса кто-то смотрел.

Гервант решил сделать вид, что ничего не заметил. Мало ли, вдруг не в меру ретивый маг из департамента решил сделать крюк в двадцать вёрст и проследить за проверкой.

Взял Правку под уздцы, вторую ладонь успокаивающе положил на створку ворот, и та нервно дёрнулась, но укусить снова не попыталась.

Прошёл через двор. Мимо сладко пахнущих цветочных клумб, мимо неработающего фонтана с фигурой сирены, по дорожке, засыпанной сухой листвой и пылью. Привязал лошадь у крыльца.

Микеллен наблюдал за возьмаком молча, внимательно, не говорил ни слова, только ворчал горлом и громко, по-звериному сопел. Когда возьмак поднялся на крыльцо, хозяин отступил вглубь вестибюля, пятясь и задевая створки широченными плечами. Гервант заметил, что когда Микеллен шагнул в дом, развешанные по стенам гобелены испуганно вжались в камень, словно стараясь не отсвечивать.

Внутри усадьбище напоминало декорацию к сказке о красивой жизни, которую рассказывают в сумасшедшем доме. Сводчатые потолки сияли самородным золотом, но по углам это золото отслаивалось, обнажая серую, пульсирующую плоть стен. Дорогие безделушки на полках выглядели так, словно их использовали вместо молотка.

Каждый шаг отдавался под кожей неприятным зудом. Медальон мелко дрожал.

Микеллен шел впереди, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Двигался он странно, то и дело задевал плечами косяки, хотя проемы были достаточно широкими. Время от времени утробно ворчал, оглядываясь на гостя.

Наконец вошли в небольшую столовую.

– Садись, – рявкнул Микеллен, указывая на массивное кресло. – Будем... конструировать диалог. Раз уж ты притащился сюда с этими грёбаными бумажками.

Как только Гервант приблизился к креслу, оно подпрыгнуло на месте, услужливо подставляя сиденье под его зад. Сделало оно это с таким рвением, что возьмак едва не прикусил язык. Сиденье начало медленно, с едва слышным шумом, подогреваться.

Это не было похоже на магическое гостеприимство. Это было похоже на то, как дрессированная собака вжимает голову в плечи, ожидая удара, но продолжая выполнять команды.

Микеллен угнездился в кресле, ворочаясь и тяжело сопя.

– Вишь, дом видит гостя. Он старается. А ты говоришь – «насилие». Да мы с этим домом – одно целое!

Гервант положил ладони на резные подлокотники.

– А мне кажется, он боится тебя. Мне кажется, он работает на пределе.

– Осторожнее со словами, – буркнул хозяин и беспокойно заёрзал, отчего его кресло начало испускать аромат жасмина, смешанный с запахом псины. – Дом сегодня нервный.

– Когда к тебе в последний раз заходили представители власти?

– Запамятовал. Последний инспектор... кажется, стал частью паркета в малой гостиной. Несчастный случай при замере магического фона.

Возьмак присмотрелся к камину. Огромный зев из черного мрамора извергал ровное, почти идеальное пламя. Но в этом огне не было треска дров. Из решетки над камином тянуло горелым – не древесиной, а скорее едким запахом паленой шерсти, а может, жжёных костей.

– Ты хочешь камин, и дом его имитирует, – продолжил Гервант, игнорируя тяжелый взгляд хозяина. – Но заслонки заклинило, а магический контур «сквозит». Где-то в лесу сейчас задыхается сосняк, потому что ты решил, что открытый огонь – это уютно. Ты в курсе, что вокруг твоего дома расползаются магические аномалии?

Микеллен внезапно подался вперед. Густая поросль на лице в сполохах камина придавала ему вид отчаянный и зверский.

– Ты пришел сюда читать лекции? – рыкнул он. – Моя семья жила в этом доме… да верно, ещё до того, как твои цеховые мастера научились чеканить медальоны. Мой прадед отжал эту развалину у колдунишки, который…

– Строил этот дом лет двадцать как шедевр архитектуры с зачатками разума, а твои предки просто выбили двери, зарезали хозяина и начали использовать портальную чашу как подставку для пива? Вот что я называю терминальной стадией рентабельности.

– Ты не язви мне! Ты веди себя прилично, возьмак! А то, сказал же, сожру тебя заместо обеда. Веришь, да? Не подавлюсь! Видишь мою пасть, мои лапы?

– Вижу, – сухо ответил Гервант.

В углу залы с грохотом упала напольная ваза. Не разбилась – сложилась внутрь себя, превратившись в бесформенный кусок глины.

– Осадка не выдержала, – констатировал Гервант. – Микеллен, у твоего дома крыша едет в буквальном смысле! Фундамент фонит, у лестницы экзистенциальный кризис, ты понимаешь, твой дом кричит от боли! А вокруг него реальность истончилась до состояния пергамента.

Микеллен упрямо мотнул головой.

– Лестница вовсе не в кризисе, у неё просто такая планировка. Этот дом... он в порядке, возьмак. Ему всегда нужна была крепкая рука, если хочешь знать. Да и я куда лучше стал управляться с ним после превращения, без ложной скромности.

– Превращения?

– Ну когда это отросло, – хозяин мотнул косматой головой. – Морда, сталбыть. Лапы. Ты ж не думаешь, что я родился с медвежьей головой?

– Определённо, нет, – прищурился возьмак.

– Давай-ка расскажу тебе, как дело было. Чтобы понял: нет тут никакого домашнего насилия, мы с этими стенами душа в душу… Эй, дом! Обед!

Невидимая сила швырнула тарелки на дубовый стол, который жалобно скрипнул. Гервант едва удержался, чтобы не присвистнуть: в тарелках было тушеное мясо, варёные раки, два вида мясных супов, не счесть сколько подливок, каш, лепешек, сыров, виноградное вино и жбан овсяного пива. Микеллен воткнул кинжал в кусок мяса, с утробным рыком оторвал зубами изрядный кусок. Пожевал, урча, крякнул.

– Началось всё с того, что предки мои, разбойничья кровь, решили, что мы можем выйти в свет, понимаешь. Династию обелить, ага. Для того подыскали мне невесту из рода обедневшего, но почти что из знатных. Прабабка её, говорят, у одной графьи в поломойках служила. Ах, какая это была девица, Гервант, ты б её видел! Манеры, голосок колокольчиком, шелковые платьюшки... Такая тонкая, звонкая, вся в духах и недомолвках. Я дышать боялся в её присутствии, думал, сломаю.

Он жадно отгрыз ещё кусок мяса, прожевал, утёрся рукавом.

– А она меня потихоньку в угол загоняла, что я понял вовсе даже не скоро. Знаешь, как это бывает? «Мики, твоя сестра на тебя так пытливо смотрит, явно ждет, когда ты оступишься». «Мики, твоя тётка вчера высчитывала стоимость твоего серебра». И я верил. Как пес верил. К тому времени, как отец мой помер, я уже видел вокруг не родню, а стаю гиен. Ну и погнал их из дому, дармоедов, погнал по жениной указке так, что пыль столбом стояла. Сестру – в монастырь, чтоб не отсвечивала, тётку – к черту на куличики. Разогнал всех старых слуг, всех приживальцев… Все рыдали, кричали, что я зверь, что я чудовище. А я на крыльце стоял и чувствовал, как шерсть на загривке дыбом встает от гордости. Думал, защитил родовое гнездо. Недоумок, что уж.

Возьмак сочувственно что-то промычал из-за ножки каплуна.

– А потом жена говорит: «Мики, если вдруг родня твоя подаст в суд, то всё имущество арестуют. Давай-ка мы твои активы перебросим на безопасный счёт. Чтобы эти стервятники ни медяка не получили в случае чего». Я и подписал. Всё подписал, что она подсунула. И доли в приисках, и доли в производствах, и векселя на предъявителя... А наутро проснулся – в доме тишина. Ни жены, ни слуг, ни денег. Только этот дом, заложенный-перезаложенный.

Микеллен поднял на Герванта тяжелый, налитый кровью взгляд.

– Заперся я здесь. Понял, какой я дурак, и решил – пусть дом гниет вместе со мной. Не самое плохое пространство для деградации: самонадевающиеся тапочки, вино из пустоты и вечно цветущие голубые розы в палисаднике. А, проклятье, розы-то растила тётушка, нарочно выписала их из-за моря. Да-да, жена говорила, что на них ушёл годовой бюджет провинции. Зато они цвели даже в мороз! А я прогнал тётку из дому, определил её в… куда же? Да и не вспомню. В какую-то храмовую богадельню в Сидорисе! Это ж всё жена попридумала, я только бумаги подмахивал и… никого потом не смог отыскать, ни сестру, ни тётку, ни слуг.

Гервант не утерпел:

– И ты решил, что лучший способ закукливания – это устроить энтропийную катастрофу, чтобы твой камин горел без дров?

– Думаешь, я этого хотел? – проворчал Микеллен. – И ты не думай, будто я не пытался всё исправить. Однажды какой-то купец ко мне явился, заблудился в тумане. Решил, что усадьба заброшена. Сорвал одну розу для дочки.

Микеллен повернул голову к Герванту. Его взгляд был тяжелым, расфокусированным. Гервант оглушительно всосал костный мозг, пытаясь одновременно показать, что очень внимательно слушает.

– Я вышел к нему. Я тогда... я уже чувствовал, что меняюсь. Внутри аж распирало, снаружи чесалось, хотелось рычать на несправедливость налогообложения, на шум дождя, на собственную ненужность и бестолковость. Так мне захотелось сорвать злость на этом купчишке, не представляешь! Прижал его к забору и как рявкну: «Плати, гад, за нанесение вреда имуществу, либо...» Я и сам не знал, что «либо». Но он так задрожал, едва портки не обмочил, и тут же предложил мне самое ценное. Свою дочь.

– Это называется торговля людьми, Микеллен! Статья сто двадцать семь, часть вто...

– Это называлось шансом на реабилитацию! – рявкнул Микеллен, и дом отозвался гулким эхом в дымоходе. – Купчишка заливался соловьём, мол, его дочь такая хорошая направляльщица по принятию себя, то-сё. Лекции слушала аж у профессоров в Эрленбургском Университете. Моргнуть, мол, не успею, как снова подружусь с собой и с действительностью. Ну, думаю, что мне терять, кроме своих оков?

Микеллен схватил бутылку с вином, ловким ударом вышиб пробку, сделал несколько жадных глотков.

– Она приехала. Читала мне книжки, Гервант. Поучала. Вещала. До того напомнила мне жену, что я её чуть в фонтане не утопил, веришь? Веришь, а?

– Вполне.

– Угу. Я быстро понял, нихрена она меня не направит и… просто захотел, чтобы все, все-превсе меня оставили в покое в этом удручающем комфорте. Выдал ей выходное пособие и отправил домой. Но слушок, видать, пополз. Всевозможные направлялы, толкачи, головоправы стали приезжать сюда, словно на работу, Гервант, и всё это жутко меня бесило. Тогда я действительно стал ощущать, что зверею. В полном смысле зверею, понимаешь? Верно, тогда моя морда и стала формироваться уж в таком, окончательном, так сказать виде.

Микеллен снова приложился к кубку.

– Ну а как тут не озвереть, если все хотят тебя монетизировать? Сделать твоё одиночество своим бизнес-планом? Эх, язви его. Люди вообще-то боятся чудовищ, Гервант, но лишь пока не поймут, что чудовище может решить их проблему быстрее их самих. Потом они боятся только цены. И только этот дом... только дом был со мной честен, Гервант, и нихрена от меня не хотел. Мы с ним душа в душу, веришь? Но я чувствовал, как он впитывает мою растущую ненависть. Он рос вместе со мной, Гервант. Стены становились толще, магия – агрессивнее. Я заперся. Я рёвом и рявками отгонял от ворот всех этих толкачей и направлял, а потом обучил ворота кусаться. Миру хотелось видеть во мне чудовище, которое непременно нужно исправить, а я решил быть неисправимым чудовищем.

На столе между ними из воздуха материализовался графин и два кубка. Вино в графине было подозрительно алым и густым, а стекло мелко дрожало, будто сосуд колотило в ознобе.

– И тогда? – тихо спросил Гервант.

– Чего? – Микеллен наклонился вперед, пытливо всмотрелся в бесстрастное лицо возьмака.

– В таких историях всегда бывает какое-то «и тогда», Микеллен. Ты теперь живёшь не один, верно?

– Язви тебя, – буркнул Микеллен. – Верно. Однажды пришла женщина, которая не обрывала мои розы, не тащила с собой гвардию юристов и не хотела меня изменить. Она любит меня таким... высокотоксичным. Говорит, я прекрасен в своей ярости. Говорит, моё проклятие – это просто видимость, которая не скрывает моего, гм, обаяния.

– Проклятия?

– Морда! – рыкнул Микеллен. – Я не помню, в какой момент моё лицо окончательно превратилось в медвежью морду! Но я даже не против, так сподручней гонять пришибленных толкачей.

– А твоя женщина… – вкрадчиво начал Гервант.

– Говорю же, однажды просто пришла из леса. И впервые дом замурлыкал. Он замурлыкал, возьмак! Я знаю, что она, верней всего, не человек. Может, наяда или русалка. Мне плевать, ясно?

Гервант почувствовал, как по залу прошел легкий сквозняк, пахнущий свежевырытой землей и чем-то приторно-сладким.

– Микеллен, давай-ка займемся арифметикой. Твой дом – проект класса «А». Он требует для поддержания базовых функций – тепла, света, самопридвигающихся стульев – столько энергии, сколько вырабатывает в сутки небольшое стихийное место силы.

– И чего?

Гервант постучал пальцем по подлокотнику кресла.

– Я смотрел карты в Ард Каррайге. Ближайшее стихийное место силы иссякло два года назад. А у тебя тут вечный камин полыхает, каплуны по щелчку пальцев, кресла подсовываются прямо под зад и... – Гервант поморщился. – Я возьмак, у меня обострённые чувства. Сейчас я услышал тихое чавканье под половицами. Кто-то скармливает дому что-то более существенное, чем унылые мантры элренбургских направлял. Ты не интересовался, куда деваются те, кто заходит в твой лес?

– Лес? При чём тут лес? С чего в нём куда-то деваться? – Микеллен двинул покрытыми мехом плечами, и Гервант, как ни вглядывался, не увидел ничего, кроме искреннего недоумения.

– В документах сказано, что проблема с окрестностями – только в аномальных выбросах, но я проезжал через несколько деревень на пути сюда и слушал. Слушал, Микеллен. В деревнях пропадают люди, на трактах теряются путники. Слишком много, чтобы это было простым совпадением. Слишком много, чтобы списать на разбойников или даже на монстров, расплодившихся на этих землях от избытка энтропии.

Гервант подошел к камину, стал смотреть на идеально ровное, тихое пламя.

– Микеллен, ты не «закуклился». Ты стал ненасытным брюхом этого края. Ты сам это сделал или кто-то другой подключил этот дом к внешней питательной базе?

Микеллен вскочил, его лицо исказилось.

– Что ты несёшь? В чём ты меня обвиняешь? Ты хочешь забрать мою усадьбу?

Гервант положил руку на рукоять меча. Микеллен утробно взрыкнул.

– Я пойду осмотрю твой ландшафтный дизайн, Микеллен. Искренне надеюсь, что не найду там гору обглоданных костей... но очень удивлюсь, если не найду.

***

Гервант вышел на террасу. За спиной Микеллен что-то невнятно рычал, круша, судя по звуку, гарнитур, но дом гасил эти звуки, превращая их в уютное похрустывание с древесными нотками. Дом очень старался, чтобы возьмаку было комфортно уходить.

Сад Микеллена встретил тишиной, от которой закладывало уши.

Возьмак спустился по ступеням, шагнул на газон. Трава не смялась – хрустнула, как тонкое стекло.

– Правка, – негромко позвал Гервант.

Кобыла, привязанная у крыльца, вскинула голову. Она мелко дрожала, её глаза были расширены.

Гервант двинулся вглубь сада, вдоль кустов с самыми синими розами. Издалека они выглядели шедевром. Вблизи – пугали. Лепестки были такими густо-синими, что казались дырами в пространстве. Возьмак достал нож и осторожно коснулся стебля. Вместо сока из разреза посыпалась серая пыль, похожая на пепел.

Он присел на корточки, изучая почву. Под слоем декоративной мульчи земля была исчерчена странными бороздами. Они тянулись от фундамента дома вглубь леса, как вены. Гервант пошел вдоль одной из них.

Чем дальше он уходил, тем сильнее менялся пейзаж. Иллюзия истончалась, деревья иссыхали, кора у некоторых была покрыта белесым налетом, ветви застыли в неестественных, мучительных изгибах. Лес за усадьбищем был выпит, и давно.

У овражка за оградой Гервант остановился. Здесь «вена» заканчивалась небольшим холмиком, присыпанным свежей хвоей.

Возьмак разбросал хвою, потянул за торчащий край – обрывок кожаной куртки с бляхой лесного департамента Кедвена. Чуть глубже белела кость – чистая, сухая, без единого грамма плоти.

– Так вот ты какой, энергетический профицит, – Гервант выпрямился, чувствуя, как затылок начинает покалывать от чужого присутствия.

– Нашли что-нибудь интересное, мастер? – голос раздался прямо за плечом.

Гервант не вздрогнул – он слышал, как она подходила. Теперь медленно развернулся, держа руку на рукояти меча. Медальон бился под рубашкой.

К нему шла женщина. Большеглазая, тоненькая. Простое платье из небеленого льна, чистые смоляные волосы, мягкий, почти светящийся взгляд. В её улыбке не было ни капли злости или тревоги, только безграничное, удушающее спокойствие.

– Умырка, я полагаю? – Гервант окинул её взглядом, фиксируя детали: отсутствие тени, отсутствие дыхания, очень-очень бледная кожа. – Или войка? Обыкновенные кровососы не умеют наводить такой качественный морок.

– Я просто любящая женщина, которая помогает Микеллену не сойти с ума от правды, – она улыбнулась, и в этой улыбке было столько наставительного проясняльства, что у Герванта заныли зубы. – А вы из города, мастер? Как там живётся в мире вранья, налогов и жестоких законов?

Он медленно потащил из ножен меч, не отрывая взгляда от её рук.

– А здесь – территория гармонии, – продолжала журчать она. – Зачем вы копаетесь в земле? Она скрывает то, что уже не имеет значения.

– Это «не имеющее значения» недавно носило бляху лесничего и, вероятно, имело семью, – Гервант стал обходить её по широкой дуге. – А в твоём курсе гармонизации пространства предусмотрено слишком много полного растворения соседей в пользу одного отдельно взятого… допустим, медведя.

Она остановилась и с улыбкой смотрела, как возьмак обходит по дуге, так, чтобы солнце оказалось против неё.

– Вы напряжены, мастер Гервант, – прошептала она, и запах свежевырытой земли вдруг сменился ароматом цветущей липы и парного молока. – В вашей голове столько мусора.

– Я… – он потряс головой. – Я не называл тебе имя!

– Чужие контракты, скрип кожаных ремней, звон медяков... Вам правда хочется стать санитаром в мире, который лишь о том и мечтает, чтобы гнить?

Гервант хотел ответить остротой про налоговый вычет, но слова застряли в горле. Он вдруг заметил, что его меч больше не кажется ему инструментом защиты. Это была просто тяжелая, холодная полоска стали, которая мешала чувствовать тепло этого мира.

«Морка», – толкнулась в голове запоздалое озарение.

Ну конечно, морка. Ни умырка, ни войка, хоть и весьма развитые вампиры, не сумели бы так заморочить Микеллена. И возьмака. Неопытного, глупого, самонадеянного возьмака.

– Посмотрите вокруг, – её сладкий голос лился прямо в череп, минуя уши. – Разве этот лес мертв? Он просто избавился от лишнего. Видите, как светят искры в воздухе? Это чистая энергия. Я зову вас в этот поток, мастер Гервант. Что ждёт вас на другом пути? Больная спина, уродливые шрамы и горечь, которая не даст ни жить, ни дышать. Разве вы этого хотите, мастер Гервант? Разве такую жизнь вы выбирали – нет, ведь выбор сделали за вас. Сейчас вы можете изменить свой путь, разрушить оковы, выбрать мир такой же чистый и уютный, как этот сад. Без осадка. Без боли. Без шрамов. Только светлая, бесконечная искренность.

Гервант моргнул. Он стоял посреди залитого солнцем двора. Усадьбище Микеллена сияло белым мрамором, розы благоухали, а сам Микеллен – стройный красавец в шелковом камзоле – махал ему с балкона, приглашая к столу.

Ослабевшая рука опустилась, меч глухо звякнул о плитку.

«Она права».

Перед ним был фонтан. Вода была такой чистой, что казалась жидким бриллиантом, она манила, обещала смыть всю грязь возьмачьего цеха, все запахи трупного яда и дешевой водки – сейчас, пока он ещё в самом начале пути, пока ещё можно сменить свою дорогу и...

Нежная рука легла ему на затылок, направляя движение.

– Загляни в глубокие воды, Гервант.

Он склонился над чашей фонтана. Поверхность воды приближалась, и в ней он видел своё лицо, только лучше, моложе, беззаботней. Ему нужно вдохнуть чистоту этой воды, заполнить ею легкие, вымыть из них вонь этого мира.

Тишину разорвало яростное, истошное, абсолютно негармоничное ржание. Правка, привязанная у крыльца, била копытами, мотала головой, выбивала искры из камней.

Гервант вздрогнул, и морок рассыпался. Возьмак увидел, что стоит не над бриллиантовым фонтаном, а над заросшей тиной лоханью, полной черной, маслянистой жижи, в которой плавают обрывки чьей-то одежды. Когтистая рука на затылке с силой направляет его к этой мутной жиже.

Гервант резко дернулся назад, упираясь ногами в склизкий бортик. Морка стояла перед ним, её лицо теперь плыло, обнажая бездонные черные провалы глаз и пасть, полную тонких, как иглы, зубов.

– Хочешь обратно в свою помойку? – взвизгнула она. – Ну что же, инспектор, это будет весьма несчастный случай при исполнении!

Гервант едва успел вскинуть меч. Звуковая волна ударила в грудь, как таран. Воздух вокруг морки завибрировал, превращаясь в плотное марево. Она больше не была похожа на женщину – теперь это была полупрозрачная, огромная, пугающая фигура, чьи движения были слишком быстрыми для человеческого глаза.

Она прыгнула, полоснула когтями, и возьмак едва увернулся, махнул вслед мечом – не успел. Она прыгнула снова, вопя, метя в горло, он ударил – не попал, она ускользнула от меча, как клок тумана.

На крыльцо, пошатываясь, вывалился Микеллен.

– Что вы делаете?!

Она рывком обернулась – белая пористая кожа, черные вены, вздувшиеся на шее и висках, рот, распахнутый от уха до уха.

– Микеллен! – завизжала она, и на первом этаже лопнуло стекло. – Он хочет забрать наш свет!

Микеллен замер. Он смотрел на это лицо. Он смотрел на её руки – длинные, суставчатые конечности, которыми она только что пыталась выпустить кишки возьмаку.

– Ч…то это такое?

Возьмак ударил знаком Пхай, и морку впечатало в колонну у крыльца. Запахло озоном и жженой плотью.

Микеллен перевёл дикий взгляд на Герванта.

– Не смотри на форму, Микеллен! – закричала морка, уворачиваясь от возьмачьего клинка. – Чувствуй мою любовь! Разве тебе было плохо со мной? Разве ты не был счастлив в нашей тишине?!

– Что! Ты! Нахрен! Такое! – в ужасе орал Микеллен, вцепившись в свои уши.

Морка бросилась к нему, он отскочил, возьмак ударил Знаком. Она заметалась по двору, как безумная молния, потом бросилась на Микеллена, Гервант ударил – мимо, энергия замаха увлекла его, и когти морки вспороли плечо.

Микеллен стоял, прижавшись спиной к дрожащей стене дома. Он видел, как морка вонзила когти в плечо возьмака. Видел кровь.

– Прочь! – заорал он. – Ты, тварь! Вон из моего дома!

В ту же секунду дом содрогнулся, морка на миг замерла, и этого мига возьмаку хватило. Серебряный клинок вошел ей под левую лопатку и вышел из груди.

Морка не закричала. Она жалобно всхлипнула и начала распадаться клоками тьмы. Миг, другой – её глаза не отрывались от глаз Микеллена – и на камнях осталась лишь кучка серого пепла и льняное платье.

Микеллен перевел взгляд на Герванта.

– Ч…то это было?

– Морка, – тяжело дыша, бросил возьмак и поковылял к Правке, шало вращающей глазами: в её седельных тюках были эликсиры. – Высший вампир. Очень… тьфу… редкий. Надо же, как мне везёт.

Отдышался, привалившись к седлу, повёл плечом, набрякшем кровью.

– Но, конечно, не так как тебе с твоей «идеальной женщиной». Сколько она убила, чтобы питать твой дом энергией и закуклить тебя в нём? Человек сто плюс-минус двести?

– Она… Она…

– Нашла себе хорошенькую перевалочную базу. Тьфу. Иди сюда, Микеллен, помоги открыть пузырёк. У меня что-то перед глазами… плавится.

Неверными шагами Микеллен пошёл к возьмаку.

– Она... она говорила, – бормотал, трясясь, как в лихорадке. – Что только она и способна меня любить. Меня. Проклятого. Порченого.

– Да почему порченого-то? – устало спросил возьмак.

Микеллен указал на свою голову.

– Да потому что с медвежьей башкой! Ты что слепой?

– Никакая у тебя не медвежья башка, дурак! – Гервант сплюнул кровавую слюну. – Ты просто здоровенный небритый мужик в мохнатом халате, который охренеть как боится реальности. Мужик боится, то есть, не халат. Да посмотри хоть на свои руки!

– Лапы, – строго поправил Микеллен и посмотрел на свои ладони.

Замер. Вытаращил глаза. Стоял и смотрел на обычную, сухую кожу человека, который слишком долго не выходил на солнце.

Его личный морок сгинул вместе с моркой.

За спиной Микеллена зашуршало, и оба обернулись на дом.

Золото на шпилях потускнело и осыпалось ржавчиной. Идеально ровные стены пошли глубокими трещинами. Синие розы в саду превратились в сухой колючий мусор. Свет в окнах мигнул и погас.

Микеллен медленно осел на ступени – крупный, неопрятный, взъерошенный мужчина с испуганными глазами.

– Дом... – прошептал он. – Дом меня больше не слушается.

Гервант наконец вытащил пробку из пузырька с Переплётом (иглы сухожильника, снулая вода, тёртый рог козла-скалолаза – идеально для экстренной стабилизации). Хлебнул, подождал мгновение-другое. Тоже посмотрел на дом, прищурившись.

– Да, Микеллен. Теперь, если захочешь сесть – бери стул и неси его сам. И камин... – Гервант кивнул на темные окна, – камин теперь придется топить дровами. Настоящими. Которые нужно колоть.

Микеллен поднял на него взгляд. Потом посмотрел на лохмотья, оставшиеся от морки.

– И как мне теперь жить? Как теперь быть одному? Что теперь делать, а, возьмак?

Гервант вложил меч в ножны.

– Для начала – найди метлу. У тебя тут очень много мусора.

Осадок смысла 2

Тишину можно было нарезать на дольки. Гервант сидел на кровати, глядя в окно на колышущиеся ветви яблонь, и ему всё чудился запах ромашки и горьких трав, оставшийся после Иоли. Внутри было пусто, как в комнате, из которой вынесли старую мебель.

Пустоту вдруг заполнил грохот.

Где-то хлопнула дубовая дверь. Раздался звон упавшего медного таза, чьё-то возмущенное «Осторожнее, молодой человек!» и, наконец, голос, который Гервант узнал бы даже с другого края континента:

– Прочь с дороги, почтенная! У меня здесь вопрос жизни, смерти и высокого искусства! Мой друг, мой боевой товарищ, мой... о боги, Гервант!

Дверь в палату распахнулась так, будто её вынесли тараном, и ворвался молодой мужчина в ярком, вызывающе-пурпурном колете, который в стенах лекарни смотрелся как кровавое пятно на скатерти. За спиной у него висела лютня, тёмные кудри были в беспорядке, выражение лица – как у человека, который выпрыгнул из горящего дома без штанов.

– Люцик!

– Ты жив! – Мужчина рухнул на кровать рядом с Гервантом, едва не опрокинув столик с притирками. – Мне сказали, тебя разорвала сострыга почти надвое! Я уже начал набрасывать балладу о твоей гибели. Шесть куплетов, Гервант! В пятом я сравнил твою кровь с закатом над Понтархом, это было...

Гервант смотрел на Люцика, и мир вокруг наконец-то перестал казаться плоской картинкой из медицинского справочника.

– Люцик! Это правда ты?!

– Правда я!

– Выглядишь так, будто ограбил лавку шелков и попутно соблазнил половину местной управы.

– Всего лишь треть, мой друг, – Люцик развалился на кровати так бесцеремонно, будто он был здесь главным жрецом. – Рад снова ощутить твои бодрящие эманации! Но вижу, тебе здесь несладко! Нянике кричала мне в спину, что сделает из моей лютни дрова, если я посмею тебя беспокоить, но я знаю, она добрая душа. Ах, Гервант, я проскакал тридцать миль, меня едва не сожрала стая голодных вдов под Выжимой, я прорвался через кордон жриц, которые смотрят на мужчин так, будто мы – нелеченная чесотка! Фигуристая эльфийская чернуля махала на меня веником!

Возьмак усмехался. Люцик замолчал, подозрительно прищурившись и оглядывая Герванта.

– Ты какой-то... одичалый. Тебя чем здесь лечат? Ужасно, что ты застрял здесь, когда снаружи происходит жизнь! О, мой друг заперт, заперт в окружении клизм и молчаливых дев! Кстати, там была одна премиленькая молчунья... Так на меня смотрела, что я на секунду забыл аккорды своего лучшего рондо. Ах, в её ярких глазах – история болезни всего человечества!

– Она психотерапевт, Люцик, – поморщился возьмак.

– Психо-кто? – Люцик расхохотался, ударив ладонью по колену. – О, я понял. Тебе прописали «поговорить о своих чувствах». Какая ирония! Возьмак, который редко говорит слова длиннее чем «хм» и «зараза», попал на приём к жрице, давшей обет молчания! О-о, Гервант, друг мой, ни слова! Это готовый сюжет для баллады! «Брюзга и безмолвие». Или нет: «Диагноз – возьмак»!

– Люцик! – простонал Гервант, – если ты сейчас не замолчишь, следующим «клиническим случаем» в этом храме станешь ты. С диагнозом «Лютня, застрявшая в гортани».

– Вот! – Люцик победно вскинул палец. – Вот он, мой старый добрый Гервант. Здоровый цинизм и тяга к насилию. Значит, всё-таки идешь на поправку, а?

В дверях появилась Нянике, и глаза её метали молнии.

– Господин поэт! Если вы еще раз уроните таз в коридоре, я лично выпишу вам направление на клизму! Объемом в ведро!

Люцик мгновенно приосанился и поправил берет.

– Почтенная Нянике, я лишь хотел поддержать дух пациента...

– Дух пациента в порядке, – отрезала жрица. – А вот его нервная система сейчас отключится навсегда. Выйди. Гервант, тоже выйди и лежи. То есть просто лежи. А ты, – она ткнула пальцем в Люцика, – за мной. Будешь помогать перебирать сушеную крапиву.

Люцик вскочил и отвесил Нянике шутовской поклон.

– Как пожелает моя любимая жрица в этой части континента! Для тебя – хоть босиком по углям! Гервант, я вернусь! Этим женщинам не сломить гордый дух сидорийского поэта!

– Люцик.

– А?

– Я рад, что ты здесь.

Поэт замер, его брови взлетели так, что почти потерялись в кудрях.

– Ты что, действительно умираешь? Или это побочный эффект от местных отваров? Нянике, пожалуйста, дай мне пергамент, я должен запечатлеть этот исторический момент, пока мой любимый возьмак снова не превратился в кусок скалы!

Нянике молча сгребла барда за шиворот и потащила к двери.

– Кстати, Гервант! – выкрикнул Люцик уже на пороге. – Я отредактировал историю с Рагной-Сорокой для публики! Я сделал её балладной и почти любовной, я дарил права на её исполнение направо и налево! Скоро её начнут петь во всех кабаках от Сидорсиса до Цинтаврии! Вот увидишь, пройдёт год-другой, и людишки перестанут называть тебя Живорезом из Блявига!

Дверь закрылась, снова стало тихо. Но это была уже другая тишина – не та, что лечит, а та, что заставляет вспоминать…

Принцип невмешательства

Блявиг встретил Герванта запахом дегтя, жареной рыбы и той особенной, застоявшейся тишины, которая бывает в местах, где все привыкли закрывать окна при первых звуках скандала.

Возок, который тащила Правка, скрипел натужно, как мысли Герванта о том, где бы раздобыть денег. На возке, накрытая рогожей, лежала туша – нечто многоногое, покрытое хитином и слизью, прихлопнутое у ворот города из чувства самосохранения и в надежде на хоть какой гонорар. Заказа на это существо никто не давал, но в Блявиге была префектура, а значит, и надежда на бюджетную статью «Ликвидация потенциальных угроз».

Существо было покрыто рогожей, пропитанной сукровицей и кровью. Люди на улицах останавливались и глядели вслед.

У здания префектуры – приземистого строения из серого камня, облепленного объявлениями о налогах и розыске – стояли двое стражников.

– Эй! – крикнул один из них, морщась. – Тебе тут чего, бродяга, мясной развал? Убери отсель эту падаль!

Возьмак зыркнул на стражника нелюдскими серебряными глазами, и стражник попятился, бормоча что-то про «чур меня», сложил за спиной пальцы кукишем для защиты от сглаза.

– Мастер… возьмак? – несмело вякнул второй и сделал шаг назад, чтоб ненароком не прикоснуться, хотя стоял Гервант достаточно далеко.

– Мастер, мастер, – буркнул тот. – Префект у себя?

Префект Кальд уже и сам распахнул окно, привлечённый шумом. Высунулся на улицу, возложив на подоконник солидное пузо, помахал:

– Эгей, Гервант, ты? Чего это там у тебя?

Возьмак откинул рогожку, и успевшая собраться толпа тут же хлынула назад, наступая друг другу на ноги. Стражники остались на месте, но основательно сбледнули.

Кальд долго и брезгливо рассматривал через окно привезенный трофей.

– Это ж кикимора, Гервант. Обнакновенная лесная кикимора.

– Угу. И сидела она в необыкновенной близости от городских ворот, шагах в пятиста, – сухо ответил возьмак. – Примерялась. Через пару дней начала бы таскать детей из крайних хат.

– Пожалуй, что и начала бы, – легко согласился Кальд. – Ток это не основание для выплаты. Вот как сожрала бы мне хуч одного налогоплательщика – тогда б пусть людишки и приходили, бо в бюджете нет статьи на потенциальные угрозы, есть ток статья на ликвидацию последствий.

– Ясно, – перебил Гервант. – Всё как обычно. Чтобы получить плату, нужно подождать, пока монстр доест почтовую карету.

– Во-во, – кивнул префект без тени иронии. – Тогда и договоримся. А так… Эй, ребяты! Уберите падаль с площади, воняет! А ты, Гервант, заходи. Сколько лет, значится, и всё такое.

В кабинете Кальда высились кипы бумаг, скрепленных тяжелыми сургучными печатями. Сам Кальд тут выглядел как человек, который искренне верит, что если составить опись хаоса, тот перестанет быть хаотичным.

– Рад видеть, Гервант, рад! – расплывался в улыбке Кальд, доставая из шкапчика тарелку с пирогами, накрытую тряпицей, кувшин и пару кружек. – Садись, перекуси со мной, чем боги послали. Надолго к нам в Блявиг?

– Проездом, – пожал плечами Гервант и вгрызся в мясной пирог. – Шатаюсь по трактам, ищу недофинансированные ужасы.

– Чего, плохо дело с коммерческими предложениями? – понимающе крякнул Кальд.

– Угу, новый сезон, новые бюджеты, а проволочки старые. Заезжаешь в очередную деревню и слушаешь: мол, денег нет, но жляги расплодились на погосте, так ты убей их, а мы тебе за это – хороший отзыв на доске вестей и свежайшую солому на сеновале без клопов. Стоишь, как дурак, прикидываешь соотношение амортизации меча к цене пареной репы на ужин…

– А ТЗ по-прежнему расходятся с реальностью? – посочувствовал Кальд и щедро долил возьмаку сидра, однако же внимательно следя, чтобы не коснуться ненароком его руки.

– Не без этого. Третьего дня потратил всё утро на обследование логова виксы и узнал лишь то, что она сдохла ещё до моего рождения. А курей с выгона таскала пастуховская собака.

Кальд поцокал языком, призадумался о чём-то, пережевывая пирог с яблоком, и вдруг широко улыбнулся:

– Слышь, Гервант, а в двух днях отсель, в Яблоньках, вроде кладбищенская баба завелась по весне!

– Завелась, – возьмак махнул пирогом. – Но жители как раз перед моим приездом наняли приходящего сторожа-гнома с вилами и матершиной.

– Матершиной?

– Говорит, истинное сквернословие горных гномов отгоняет нечисть хлеще возьмаков.

– Она как, – Кальд от удивления аж рот открыл и тут же сунул в него новый пирог. – А ты фо?

– Может, вернусь в Яблоньки дней через пять, когда кладбищенская баба схарчит гнома.

– Ага, ага. – Кальд покивал. – Ну, значит, чего, Гервант, если задержишься в городе, то мой дом – твой дом и всё такое. Живи сколько захочешь, хоть день, хоть даже два. Заодным делом попрошу тебя глянуть старую кладовку.

– А что с ней? – напрягся возьмак.

– Ничего-ничего! – замахал руками Кальд. – Просто… никто из нас туда не ходит. Не знаю почему, Гервант. Просто страшно. Глянешь?

– Гляну.

– Вот и ладненько, – повеселел префект и накрыл полотенчиком оставшиеся пироги. – А пока, знаешь чего… Раз уж ты здесь, зайди-ка в здание старого Архива межевания.

– А там что? Тоже просто страшно?

– Не. То есть страшновато, конечно, но понятно почему: там у нас завёлся Магистр Старг из Магического Надзора.

– Магического Надзора? Чего ему тут надо?

– Приехал из столицы вычистить списки. У нас тут, знаешь, Гервант, после одной заварушки у границы расплодились маги-недоучки, перекати-поля всякие… Словом, магистр этот на днях интересовался, нет ли в Блявиге хороших специалистов боевого профиля. Переживал о чём-то очень, аж с лица спал. Может, у него для тебя найдётся работёнка, а?

***

Здание архива выглядело неприступным: тяжеленный тёсаный камень, высокие окна закрыты решетками, на тяжелой дубовой двери тускло мерцает печать Магического Надзора – синий глаз в треугольнике.

Когда возьмак постучал, за дверью послышался скрежет засова, но открыли не сразу. Сначала его долго разглядывали в узкую щель смотрового окошка.

Мастер Старг выглядел не как колдун из сказок, а как высокопоставленный чиновник. Сухощавый, в строгом сюртуке, с тонкими пальцами, испачканными в чернилах. В свете ярких ламп его глаза казались двумя колодезными провалами.

Самое интересное, что глаза эти были знакомы возьмаку. Имя он забыл, но взгляд – нет. Ещё интереснее, что и мастер Старг его узнал.

– Школа Волка, – проговорил он. – Перепись возьмаков после погрома в Хель Моргере. Я помню тебя.

– Я тоже тебя помню, – сдержанно кивнул Гервант. – В том числе как ты пытался выяснить, сколько серебра уходит на оковку возьмачьих мечей и можно ли обложить их налогом на роскошь.

– Внимание к деталям – часть моих профессиональных компетенций, – пожал плечами Старг. – Как и твоих.

– Пожалуй, – Гервант коснулся медальона. – Префект сказал, у тебя есть работа.

– Работа. Да. Прошу, пройдём.

В архивах пахло старой бумагой и сургучом, медальон на шее возьмака беспокойно подёргивался. Коридоры были завалены тюками и заставлены стеллажами. В центральном зале Старг оборудовал себе рабочее место: массивный стол, заваленный картами и расчетами, тихо гудящие магические приборы. О назначении большинства из них Гервант не имел представления.

В зале было столько пыли, что от неосторожного чиха Блявиг мог бы стать зоной экологического бедствия.

Старг вытащил из-под стопы бумаг узкую полоску кожи – архивный ярлык.

– Видишь ли, возьмак… Герлянд?

– Гервант.

– У меня назрела проблема с одной старой ошибкой учёта, и ты мог бы помочь.

Возьмак едва заметно изогнул бровь.

– Я не счетовод, Старг.

– Правда? А я-то надеялся, ты мастер пера и виртуоз счётной доски! Тьфу на тебя, возьмак! Я знаю, что ты не счетовод! А моя ошибка учёта – не колонка цифр! Это настоящий монстр в человеческом облике, и он несёт угрозу не только лично мне, а всей системе Магического Надзора в королевствах!

Гервант ногой придвинул стул, уселся и приготовился слушать. Старг аккуратно расправил на столе ярлык, словно это была величайшая ценность

– Видишь ли, Гервант, государственное управление – это всегда вопрос баланса между необходимым риском и общественным благом. Двадцать лет назад, – Старг постучал пальцем по ярлыку, – Магический Надзор инициировал Программу Превентивного Контроля. Это был масштабный, стратегически важный проект.

– Ты про Проклятие Затменного Солнца? – Гервант не сводил глаз с тонких пальцев мага. – Про девочек в башнях?

– Я про субъектов категории «Э», – мягко поправил Старг. – Одна группа смелых теоретиков…

– Включая тебя?

– Выдвинула очень обоснованную гипотезу: по всем землям континента девочки, рожденные во время затмения, получают странную, порченую, неуправляемую магическую силу и становятся носителями хаоса. Это факт, Гервант, его не отрицали даже самые упорные критики нашей концепции! И по нашим расчётам, эти дети были спящими агентами энтропии, которые в пубертате начнут уничтожать города. Требовались решительные действия.

– Так-так…

– Мы обращались к королям, магическому сообществу, владыкам с нашими выкладками. Практически все считали их абсолютно убедительными, точными, обоснованными.

– То есть короли испугались?

– Мы и сами были напуганы! Была утверждена программа «Реестр Изоляции».

– Ваши знаменитые башни.

– Выделили средства на строительство защищённых контуров-башен, на содержание исследовательских групп, на закупку реагентов для вскрытий и анализов. Да, по всему континенту собрали девочек-младенцев, рождённых во время затмения и ведущих себя… странно. Девочек передали нам.

– И сколько детей вы таким образом изъяли?

– Язвишь, возьмак? Мы не могли их изучать по месту жительства. Проект предполагал глубокое зондирование психики и биологических жидкостей. Нам требовалось понять, где заканчивается человеческая природа и начинается... внешнее влияние. Это были годы сложнейших инвазивных замеров. Мы проверяли пороги боли, когнитивные реакции при различных воздействиях, проводили перекрестные вскрытия тех, кто не выдерживал нагрузки.

– Другими словами, резали детей.

– Мы искали закономерности! – в голосе Старга прорезалась сухая страсть фанатика. – На это уходили тонны магической руды, лучшие медиумы королевства работали посменно, замеряя уровень «черного осадка» в их крови. Бюджеты на одни только сдерживающие кандалы и стерильные башни-изоляторы превышали годовое содержание... Выросла целая научная школа вокруг Проклятия Затменного Солнца, тысячи рабочих мест для тех, кто строил, кормил и охранял. Это была вершина магической мысли и логистики, триумф упорядочивания хаоса. Это была колоссальная работа, Гервант. Инвестиция в безопасность будущих поколений.

– И как инвестиция? Окупилась?

Старг поморщился.

– Тринадцать лет спустя стало окончательно очевидно, что наши теории – разумеется, верные и правдивые! – были несколько преувеличены в аспекте угрозы. Да, у детей были неуправляемые слабые магические силы, Гервант, у всех. Но большинство объектов не проявляло особой деструктивности при наступлении пубертата, они так и не обучились управлять своей порченой магической силой.

– Но бюджеты уже были освоены, карьеры построены, награды розданы. Если бы

вы сказали: «Простите, мы ошиблись», вас бы повесили на тех же башнях, верно?

– Не нужно так сгущать краски. В таких масштабных программах всегда заложен процент допустимой погрешности. Ну да, внешние факторы влияния были несколько переоценены. Так бывает. Проект признали завершенным ввиду достижения предельной фазы актуальности. Мы закрыли направление.

– Закрыли направление, – медленно повторил Гервант. – А девчонок куда девали? Тех, кто выжил после ваших «протоколов изоляции»?

– Согласно распоряжению о ликвидации избыточных активов, – голос Старга оставался ровным и сухим, – объекты были переведены в статус юридического отсутствия. Это стандартная процедура для завершенных спецпроектов.

– То есть вы их вышвырнули на улицу без имен и прав, – перевел Гервант. – После того как тринадцать лет ковырялись в их мозгах магическими иглами.

– Мы дали им шанс на тихую саморегуляцию вне системы, – Старг поднял глаза, и в них блеснуло холодное убеждение в собственной правоте. – Но один из объектов – одна – проявила асоциальную настойчивость. Она не желает принимать факт своей неактуальности. Она собрала вокруг себя... деструктивные элементы и теперь пытается дестабилизировать ситуацию.

– Кто такая?

Старг раздраженно дернул плечом.

– Объект четырнадцать, Сорока. Мы дали ей эту кличку из-за её патологической привязанности к блестящему мусору: осколки, пуговицы... Мы думали, это признак дегенерации личности под влиянием Проклятия. Оказалось – это была ранняя стадия накопления ресурсов.

Он сделал паузу, разглядывая свои испачканные чернилами пальцы.

– Вне башни у Сороки прорезалась чудовищная харизма.

Старг почти брезгливо поморщился.

– Она умеет говорить, Гервант. Она собирает вокруг себя отребье так же, как раньше собирала пуговицы. Беженцы, калеки, те, кого система исторгла – они смотрят ей в рот. Она внушила им мысль бороться за восстановление в системе. Эта девица мутит воду с такой страстью, словно от этого зависит её жизнь.

– Вероятно, зависит.

– Юридически – жизни у неё нет уже семь лет. Её вообще нет.

– Что же, для несуществующего… существа она слишком тебя тревожит, Старг.

– Именно. Её дурацкие идеи заразительней чумы.

– Она хочет правды, Старг. Чтобы вы признали, что обосрались с этой программой.

– Хуже. Она хочет ревизии, Гервант. А ревизия такого масштаба – это не просто признание… ряда перегибов. Это удар по репутации Системы. Ты хоть представляешь, сколько уважаемых людей ставили свои подписи под этими программами и бюджетами? Сколько королевств участвовало в распределении ресурсов? Если Сорока добьётся огласки, возникнет опасный прецедент недоверия к государственным институтам.

Старг подался вперед, его лицо застыло в маске суровой заботы о судьбах человечества.

– Сорока – технический сбой, который угрожает прочности конструкции. Её нужно деактивировать. И сделать это быстро, пока энтропия, которую она несет, еще локалируема. Один исправленный реестр потянет за собой лавину. Тысячи претензий, иски, наследственные споры, династические сложности, множество досадных обвинений... Мир, в котором мы живем, держится на том, что бумаги в залах, подобных этому, – истина в последней инстанции. Невозможно допустить, чтобы репутация системы Надзора рухнула под исками.

– И чего ты хочешь от возьмака?

– Я хочу, чтобы Сорока исчезла.

– И за эту «деактивацию» ты заплатишь мне из бюджетов на безопасность?

– Я заплачу тебе из фонда непредвиденных расходов, – Старг снова стал сухим и деловитым. – Для тебя это просто работа по контракту. Для меня – завершение затянувшегося административного цикла.

– Мне кажется, ты путаешь работу возьмака с работой наёмного убийцы.

Старг посмотрел на Герванта в упор.

– Гервант, если Сорока заговорит и её услышат в столице, полетят головы, начиная с моей. Рухнет доверие к Надзору. Начнутся бунты. На кону стабильность системы, которая кормит нас всех. Включая тебя – ведь именно Надзор выписывает лицензии на твою деятельность. Ну так что? Возьмаки уничтожают монстров, разве не так? А Сорока и те, кого она ведёт за собой, хуже кикимор. Они угрожают основе порядка нашего мира, Гервант! Я верю, ты войдёшь в моё положение.

– Знаешь, Старг, мы с тобой в чём-то похожи: оба работаем с дерьмом. Только я стремлюсь уменьшить его количество в мире, а ты его создаёшь сам и аккуратно подшиваешь в папочки. Но почему-то мне обычно предлагают войти в положение, а тебе – войти в долю.

***

На полдороге от архива Герванту встретился человек, которого не стоило бы так называть.

Стрекало. Наёмник, за чью голову давали солидную сумму в паре небольших королевств. Свое прозвище он получил за привычку пользоваться длинным, тонким стилетом, который он вгонял под лопатку так быстро, что жертва не успевала даже охнуть.

Стрекало шел развязной, пружинистой походкой человека, который уверен, что улица принадлежит ему. Лицо, узкое и вечно лоснящееся, кривилось в подобии усмешки.

– Надо же, какие нелюди в нашем болоте, – голос Стрекала был подобен шуршанию горячего песка.

Гервант не ответил. Стрекало остановился в пяти шагах, прищурив один глаз.

– Слышал, ты ошиваешься у префектуры. Ищешь, к какому корыту присосаться?

Гервант молча прошёл мимо, однако не спуская внимательного взгляда с рук Стрекало. Всегда полезно знать, где находятся руки такого человека.

***

Гервант застал Кальда не за рабочим столом, а на коленях перед тяжелым сундуком в углу кабинета. Префект, отдуваясь, пытался отобрать у своей дочери Марики – угловатой девицы с копной нечесаных волос – тяжелую железную кочергу.

– Марика, это вещественное доказательство! – шипел Кальд. – Это контрабандный Эликсир Очарования из Новограда! Его не можна открывать, его нужно инвентаризировать!

– Пап, ну он же всё равно пропадет в подвале! – ныла Марика, упираясь пятками в ковер. – А мне нужно для... для научных целей! Смотри, какой у меня прыщ на лбу! Размером с ярмарочную площадь!

– Научные цели подождут до шестнадцати лет! – Кальд наконец вырвал кочергу и обернулся к вошедшему возьмаку. Его лицо было пунцовым. – А, Гервант. Прости. Как видишь, занимаюсь упреждением внутреннего мятежа.

Марика фыркнула, уселась на подоконник и начала демонстративно ковырять в зубах щепкой, разглядывая Герванта с беспардонным любопытством.

– Привет, Марика. Кальд, – Гервант понизил голос. – Старг планирует убийство в твоём городе. Его нужно остановить.

Кальд вздохнул и поднялся с колен, отряхивая штаны.

– Остановить? Каким образом и на каком основании, позволь спросить? Марика, перестань пялиться на Герванта, у него от твоего взгляда сейчас медальон заржавеет!

– На основании здравого смысла.

– Здравый смысл, Гервант, это категория философская, – префект подошел к столу и начал искать печать в груде бумаг. – А я оперирую категориями юридическими и практическими. Ты подаёшь официальную жалобу на Старга? Нет? У тебя есть свидетели его злодеянских планов? Тоже нет? Может быть, факт нападения? И этого нет? Что ж ты будешь делать. А есть ли у нас закон, дающий мне полномочия превентивно выгнать из города уважаемого мага в больших чинах? Покажи мне этот параграф, Гервант, и я немедленно выставлю Старга из города со всем моим удовольствием, бо он меня нервирует!

– Он почти прямым текстом сказал, что желает нанять меня для...

Кальд сделал страшные глаза и указал ими на Марику.

– У тебя есть контракт, где такое написано? – Гервант мотнул головой, Кальд развел руками. – Слушай, Гервант, ты мне друг, но регламенты дороже. Я префект Блявига, а не пророк Лабуды. Я не могу судить человека по видениям или наветам.

– Пап, пап!

– Марика, иди… – рявкнул Кальд, – почитай этику! Гервант, пойми меня правильно. Пока Старг не достанет нож и не воткнет его кому-то в печень на моих глазах – он добропорядочный налогоплательщик. Хочешь яблоко? Из личных запасов, не конфискат.

***

Гервант вошел в «Слепой омут», стараясь не задевать плечами косяки. Они выглядели так, словно могут рухнуть в любой миг, не говоря уже о том, чтобы подсадить тебе на плечи все существующие болезни одновременно.

За столом в углу сидели пятеро, эльф, полуэльф и трое мужчин. Жилистые, с жесткими, обветренными лицами.

– Ты не вовремя, мутант, – подал голос один из них, здоровяк с лицом, пересеченным старым уродливым шрамом. Он медленно восстал из-за стола, и Гервант заметил на его поясе кинжал с тщательно сбитым клеймом. – Здесь закрытое собрание.

– Мне нужна только Сорока, пиво и угол у камина, – спокойно ответил Гервант, чувствуя, как медальон на груди начинает мелко, раздражающе вибрировать.

– Сорока ему нужна, – повторил здоровяк, качая головой так, словно не мог поверить услышанному. – Кажется, у тебя проблема.

– А мне кажется, проблемы у Сороки.

Остальные четверо вдруг тоже начали вставать. Слаженно, без лишних слов. Гервант положил ладонь на рукоять меча, а воздух в корчме вдруг стал сухим, пахнущим жженой бумагой. Медальон дёрнулся.

– Сядьте, – голос раздался из тени.

На свет вышла молодая женщина. На ней была красная асимметричная юбка и поношенный колет, рыжие волосы стянуты в тугой узел. В чертах сквозила какая-то неправильность, словно лицо собирали в спешке. На шее виднелся белесый след от старого химического ожога – возможно, память о «зондах» Башни. Женщина была наэлектризована, воздух вокруг неё мелко вибрировал

Медленно, покачивая бёдрами, подошла к столу, глядя в упор на здоровяка со шрамом.

– Сядь, Берто. Твой номер в реестре погибших при осаде Чолы подтвержден. Тебя официально нет. Призраки не пускают кровь случайным прохожим, ведь от этого призраков становится видно.

Берто глухо зарычал, но сел. Женщина повернулась к полуэльфу со стилетом.

– Циприан, ты – юридическая галлюцинация. Галлюцинации не нападают первыми, они тают в сумерках.

Обвела взглядом остальных, и каждый под её взором словно уменьшался.

– Вы все такие загадочные и несуществующие, что мне даже неловко заказывать настоящее пиво, – буркнул Гервант. – Эй, корчмарь, кружку воображаемого эля!

– Возьмак? – спросила она, переводя взгляд от его серебряных глаз к медальону.

– Сорока? – в тон спросил он.

Она поморщилась.

– Не называй так, не люблю. Моё имя Рагна.

– Правда?

– Неправда. Настоящего имени я не знаю. Не слишком ли много трёпа для того, кто пришёл меня убить?

– Полегче с выводами, – чуть повысил голос возьмак.

– Да ну?

Сорока вскинула руку, и пространство между ними схлопнулось, вспышка зеленого пламени ударила Герванта в грудь… ударила бы, не успей он выставить Знак Бронь.

– Назад, – сказала Рагна-Сорока своим, не сводя взгляда с Герванта.

Возьмак сплюнул на пол.

– Если бы я пришёл тебя убить, ты бы сейчас остывала, а не выделывалась.

Рагна замерла. Её рука, окутанная сеткой молний, медленно опустилась.

– Зачем же ты пришёл?

– Предупредить. Старг…

– Старг, – перебила она и тоже сплюнула. – Я знаю, что он здесь, потому мы и приехали. Надеюсь, он смердит страхом.

– Вовсе нет. Он пахнет занудными чернилами, и в архивах он в полной безопасности – говорю на случай, если тебе придёт в голову затеять воображаемый штурм.

– Безопасность, – Рагна подошла к нему почти вплотную. Медальон у Герванта на груди дёрнулся. – Привилегия тех, чьи имена написаны каллиграфическим почерком на качественном пергаменте. У нас здесь только черновики.

– Полегче, а то я разрыдаюсь, – проворчал возьмак.

Она чуть склонила голову, пристально вглядываясь в его глаза. Отступила на шаг, отвернулась, пошла в глубь зала. Гервант видел, как Рагна касается пальцами столов, и по дереву бегут трещины, похожие на молнии.

– Давай сядем, возьмак. Побеседуем. Назовёшь своё имя? У тебя-то оно настоящее?

***

– И теперь он хочет, чтобы ты исчезла, – закончил Гервант свой краткий рассказ.

Ничто не дрогнуло в лице Рагны. Она смотрела на огонёк в плошке и молчала. Довольно долго. Наконец заговорила:

– Когда он выпустил меня из башни, не выдал никаких документов. Никому из нас, как я потом узнала. Просто клетка открылась и мы оказались в мире, с которым не умели справляться. Оказались в большой клетке вместо маленькой. Без имени ты не можешь снять комнату. Не можешь ничему научиться и наняться на работу – для этого нужны документы. Первые полгода после башни я жила в сточных канавах. Там тепло от помоев кожевенных мастерских, если не бояться сыпи, а я не боюсь. Я магичка, у меня хороший иммунитет. Чтобы не сдохнуть с голоду, я ждала, когда на рынке закроются мясные ряды. Знаешь, что такое «сметки»? Это то, что падает на землю: обрезки жил, суставы, копыта. Я отмывала их от дерьма и грязи, варила в краденом котелке на задворках.

Гервант барабанил пальцами по столу.

– Зачем ты это рассказываешь?

Рагна всё так же смотрела невидящими глазами на огонёк в плошке.

– Просто хочу проверить, слышно меня или нет.

– Я тебя слышу, Рагна.

Она моргнула и посмотрела на него осмысленно.

– Старг хочет убить меня. – Коротко, отрывисто хохотнула. – Я удивлена, но лишь тому, что ты пришёл предупредить. Меня хотят убить с тех пор, как мне исполнилось шесть и я впервые подожгла занавески, Гервант. Это не новость, это фон моей жизни. Но, возможно… Возможно, ты захочешь не только предупредить, но и помочь?

Гервант изогнул бровь. Рагна горько рассмеялась.

– Да, я знаю, нам не очень-то хотят помогать. Циприан прошлой зимой распорол ногу ржавой косой, и мы три дня обивали пороги храмов, пока наконец жрицы Мелиталь не сжалились над нами. Нас гнали отовсюду, ведь у нас нет бумаг, нет имён, а значит, на нас нельзя выписать лечебные листы, на нас нельзя официально потратить целебные зелья.

– И?

– У нас есть кой-какие деньги, и ты прав в том, что нам не помешает охрана. Хотя я умею за себя постоять, но не все другие…

– Другие?

– Поодиночке нас давили, как насекомых. Циприана я встретила, когда он тащил тухлого пса из реки. Сельма воровала у храмовых кошек миски с молоком, пока жрецы Извечного пламени её не поймали. Сломали ей пальцы, избили, изнасиловали и бросили в канаву… Да, я начала искать других. Теперь в Блявиг идёт примерно сотня призраков, Гервант, они сегодня-завтра будут здесь. Призраки людей, эльфов, гномов, которым я говорю: «Мы не мусор. Мы еще можем стать живыми». Они чистят выгребные ямы вручную за корку хлеба. Продают себя за медяк. Обчищают дома умерших от чумы, потому что тряпье можно отстирать и продать за гроши. Срезают кошельки, грабят купцов и паломников, не постесняются свести со двора единственную корову. Не то чтобы нам это нравится, но как выжить иначе в мире, где такие, как Старг, сделали нас невидимыми? Скрыли нас, как разбитые вазы за комодом. Они надеются, что мы там превратимся в пыль.

– А ты решила вылезти из-за комода.

– Да. Мне удалось найти список. Настоящий архивный список имен тех, кого замучили в Башнях, включая причины смерти. Когда мои призраки придут в Блявиг и встанут за моим плечом, я зачитаю этот список вслух и с выражением.

– Кому?

Она усмехнулась:

– Так я тебе и сказала. Но это будет максимально публично. Система увидит свои ошибки. Я докричусь до честных чиновников, для настоящих судий. До тех, кто разберётся. Кто накажет ублюдков, подобных Старгу: тех, кто растрачивал бюджеты, заметал за комоды осколки ваз и воровал чужие имена… Но ты прав в том, что пока я буду кричать, мне и другим призракам потребуется защита. Моя магия... она дрянная, Гервант. Я плохо ею управляю, она обычно защищает меня, но никогда не защищает других. Что скажешь, возьмак?

– Я не наёмный телохранитель, Рагна. И лучшее, что ты можешь сделать – уехать из Блявига сегодня же. Поверь.

Она сжала кулаки, и на столе между ними заплясали искры, похожие на рассерженных светляков.

– Уехать? Чтобы Старг написал в моём деле «Объект самоустранился» и сдал очередную папку в архив?.. Я ведь ничего не знаю о себе, Гервант. Тринадцать лет я была просто Сорокой. Потом взяла себе имя Рагна. Но кто я на самом деле, кем я была рождена? Ковернской охотницей? Кедвенской крестьянкой? Крейдгардской княжной? Я не знаю. Если я докричусь – верну себе не только права, я верну себе настоящее имя, понимаешь? А может быть, семью.

Гервант смотрел на неё, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое, холодное предчувствие. Она верила в то, что говорила. Она искренне считала, что Система – это справедливый механизм, который просто немного заклинило.

– Рагна, – негромко сказал он. – Ты думаешь, что стоит погромче закричать о пожаре, и его прибегут тушить. Но ты хочешь, чтобы его тушили те, кто разлил масло и бросил факел.

Рагна наконец подняла на него глаза. В темноте они казались неестественно большими.

– Старг рассказал тебе про вивисекции? Про то, как они вскрывали девочек, пытаясь найти «зерно зла»? Моя подруга умерла на его столе, Гервант. Ты серьёзно думаешь, что о таких вещах они кричат на всех углах? Что это всем известно? А когда они поняли, что проклятия не существует, что тринадцать лет они мучали нас без смысла и цели, когда они после этого не застрелились, не извинились, просто стерли нас – ты хочешь сказать, об этом знают все?.. То-то же, Гервант. Это правда, о которой нужно кричать. Если бы все… все, кто у власти, разливали масло и бросали факелы, то Старг бы не боялся этой правды. А он боится.

– Боится, – согласился Гервант. – Правда не спасёт никого из вас, Рагна, но может разрушить карьеру Старга. Потому он не даст тебе закончить и первого предложения.

– Я могу за себя постоять, – жёстко бросила Рагна. – Я же сказала, он не впервые попытается убить меня! Он подсылал ко мне отравителей, соблазнителей, стрелков… Но я, как видишь, до сих пор здесь.

– Ты не сможешь уворачиваться вечно.

– Да я не собираюсь уворачиваться! – Она вскочила, потом снова села. – Я же сказала Гервант! Я собираюсь стать очень, очень видимым призраком! Не станет же Старг бросаться в меня заклинаниями прилюдно! В Блявиге, кажется, есть законы?

– Что ты задумала, Рагна?

Она рассмеялась.

– Расскажу, если согласишься защищать нас, возьмак. А если нет… Что ж, задержишься в Блявиге на пару дней – сам всё увидишь. И услышишь. Даже издалека. У тебя ещё есть время, чтобы принять моё предложение. Я буду здесь, Гервант. Я не уеду.

***

Город готовился к ярмарке: на рыночную площадь свозили телеги с зерном, развешивали гирлянды из сушеного лука, сколачивали прилавки. Гервант был частью городского шума. В доках, где разгружали баржи с дешевым вином, в тенистых закоулках, у ратуши, в трущобах. Он не задавал вопросов, сохранял сонный праздношатающийся вид и внимательно слушал.

Каждый его шаг по булыжным мостовым Блявига добавлял новый штрих в общую картину. К вечеру второго дня, когда над рекой пополз липкий туман, Гервант уже точно знал расстановку сил. Дождавшись, пока погаснет последний фонарь в окне префектуры, он направился в квартал кожевенных мастерских.

***

Гервант бесшумно спрыгнул на дощатый пол. Рагна, не оборачиваясь, бросила:

– Возьмаки всегда входят в комнаты к женщинам через окна?

– Только когда у дверей дежурят тихари.

Она медленно повернулась. В лунном свете её лицо казалось высеченным из кости.

– Пришёл посмотреть на мой список? В нём сто четырнадцать имён, Гервант. И когда я начну читать, Блявиг уже не будет прежним, а вслед за ним содрогнётся всё королевство, и всё…

– Рагна! – Гервант повысил голос. – Ты понимаешь, что затеяла? Выйти на ярмарочный помост и зачитать имена мертвых детей перед толпой, которая пришла купить свинины и посмотреть на бородатую женщину?!

– Догадался, значит, про ярмарку, – не удивилась она.

– Даже не будь в этой истории Старга, тебя бы в лучшем случае забросали тухлыми яйцами.

– А со Старгом в этой истории… – упрямо начала она.

– Два дня назад к Старгу приходил Стрекало, – перебил возьмак. – Одна из самых мерзких наёмных тварей в этой части суши. И приходил он определённо не за справкой о несудимости. Я два дня собирал вести и слухи. Я узнал, что…

– Меня снова попытаются убить, хватит это повторять, я знаю! Однажды Старг послал людей вырезать моих ребят в доках, чтобы выманить меня…

– Да послушай ты, – Гервант подался вперед. – Стрекало собрал законченных разбойников из людей и гномов. У них на рукавах будут красные повязки. Под куртками – ножи и самострелы, маленькие, скрытого ношения. Знаешь, как это работает? Хлопок, щелчок – и ты падаешь с помоста, и сначала все думают, что у тебя сердце прихватило от волнения, а потом начнется давка, и твои «тени» начинают падать под градом следующих стрел. Вся сотня, или сколько их там сейчас в Блявиге? Вы просто исчезнете все разом. Ярмарку утопят в вашей крови.

Рагна молчала, рассматривая свои руки. Маленькая искра проскочила между её пальцами и погасла.

– Ты предлагаешь мне уйти? – тихо спросила она. – Снова стать «Объектом 14, Сорока», которая прячется по канавам?

– Я предлагаю тебе жить, – отрезал Гервант. – Уводи своих людей. Уходи из города. Это не трусость, это здравый смысл. Ты не победишь бюрократию эскападой, Рагна.

Она поднялась. В тусклом свете огарка она казалась совсем хрупкой.

– Ты убедительно говоришь, Гервант. Почти как Старг, только без запаха формалина. – Подошла к окну. – И, наверное, ты прав. Наверное, моё стремление к правде не стоит того, чтобы Циприана и остальных превратили в решето.

– Хорошо. Уходите ночью.

– Но знаешь, почему на самом деле я с тобой так разоткровенничалась в тот день в корчме? Я думала, ты поймешь. Ведь ты… ты возьмак. В твоем реестре тоже нет графы «Счастливый финал».

Она обернулась. Её голос дрожал, и в том же ритме дрожал медальон Герванта.

– Если ты так не хочешь, чтобы ярмарку залило нашей кровью, так убей Стрекало, Гервант! Убей его ради всех нас! Один взмах возьмачьего меча – и завтра на площади будет только толпа и я! Без Стрекало псы разбегутся, а Стергу не хватит духу выбраться из архивов. И проблема будет решена! Это ведь твоя работа – убивать чудовищ!

– Чудовищ, не людей. – Гервант смотрел ей в глаза. – Стрекало – мразь, но я не могу его прирезать ночью в подворотне. Монстры внутри системы – это не работа для возьмака.

– Принципы, – она почти выплюнула это слово, но тут же её взгляд смягчился, стал лихорадочно-жадным. – Они такие, Гервант, как старый кафтан. Ты его носишь по привычке, но тебе в нём тесно. Тебе стоило бы его снять. А то знаешь, ведь зло… оно редко просит твоего согласия, чтобы случиться. Обычно ему достаёт соучастия в виде молчания.

Положила ладонь ему на грудь.

– Я попытаюсь помочь тебе по-другому, – сказал возьмак, стараясь игнорировать тепло её руки. – Пойду к префекту. Постараюсь убедить его действовать превентивно.

Она рывком прижалась к нему, вцепляясь пальцами в жесткие волосы на затылке. В этом не было нежности – только яростная, почти злая потребность почувствовать себя живой рядом с тем, кто её видит.

Поцеловала его так, словно пыталась выпить его возьмачий иммунитет, его силу, его способность выживать там, где другие ломаются.

Гервант замер на мгновение, его разум кричал о том, что это ошибка, что эта женщина уже мертва, просто еще отказывается это понимать. Но когда её руки начали расстегивать пряжки, профессиональная отстраненность дала трещину. Её бешеный пульс под его пальцами. Её искренняя уверенность в том, что смерти нет.

Гервант ответил на поцелуй. Так сильно хотелось, чтобы в этой проклятой ночи, пропахшей опасностью и безысходностью, было хоть что-то настоящее.

***

– Выглядишь паршиво, Гервант, – Кальд методично срезал кожуру с яблока. – Не спалось? Это всё климат. Блявиг плохо влияет на тех, кто привык к прямолинейным решениям.

– Кальд, – Гервант остановился на нижней ступени. – У тебя по городу ходят люди с красными повязками под рукавами. И у них под куртками отнюдь не розы.

Префект даже не поднял головы. Спираль кожуры стала длиннее на палец.

– И чего? Красный – цвет сезона, Гервант. В столице нонеча писк моды, Марика все ухи про это прожужжала. А чего там у кого под куртками – дело ихнее. Мы здесь в Блявиге чтим права личности.

– Эти «личности» наняты Старгом. Они собираются устроить на площади бойню, как только Рагна взойдет на помост. У них ножи и самострелы.

Кальд аккуратно сложил ножик и посмотрел на возьмака. Глаза префекта были ясными.

– Старг – высокопоставленный чиновник Магического Надзора. Если он намерен явиться на ярмарку и нанял себе охрану, так это его право на привлечение…

– Он не собирается на ярмарку! Он собирается убить сотню человек в толпе! И там будет не только Рагна, не только её «призраки», Кальд! Там будут твои горожане, твои налогоплательщики! Самострелы в давке – ты хоть понимаешь, сколько людей ляжет?

– Я понимаю то, что написано в регламентах, – Кальд откусил кусок яблока и начал медленно жевать. – Фоглафно параграфу двенафатому «О горофских собраниях», – Кальд с трудом проглотил полупрожёванный кусок, – власти должны немедленно вмешаться, если совершено правонарушение. Пока никто никуда не стреляет и никто из налогоплательщиков не кричит, Гервант. У меня тут идеальный порядок!

– Твой порядок – вот такой ширины врата для хаоса!

– Послушай, Гервант, – побагровел префект, – у нас тут не служба поддержки дурных предчувствий! Ты со своей тревожностью...

– Значит, будешь просто сидеть и ждать, пока начнётся резня? – перебил возьмак.

– Я же сказал! Если начнется заварушка, стража вмешается! Но я не могу арестовать людей за то, что у них есть ножи или повязки. Это был бы произвол, Гервант. А я – человек закона.

Гервант сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела.

– Это твоё окончательное решение? Ждать, пока площадь зальют кровью, чтобы отреагировать?

– Именно так работает закон, Гервант. По факту нарушения.

***

Ярмарка в Блявиге гудела, как растревоженный улей, но для Герванта этот шум распадался на отдельные, опасные звуки. Скрип тележных колес, выкрики зазывал, визг детей на карусели.

– Амулеты! От сглаза, от порчи и от тёщи!

– Эй, милсдарь! Груш не желаете? Сладкие, как девичьи грезы!

– Горшки наикрепчайшие! Один разбился – второй сдачи даст!

Гервант медленно шел сквозь толпу. Он видел людей и гномов: по периметру площади, у лотков со скобяным товаром, бочек с сельдью. У всех были красные повязки на рукавах. Ни один не смотрел на товар, карусели, угощения, потешников. Их взгляды были прикованы к пустому помосту глашатая в центре.

Медальон на груди дернулся и замер, указывая направление. У коновязи стоял еще один – щуплый, в длинном плаще, под которым явно угадывался каркас самострела. Он нервно теребил шнуровку на вороте.

– Гадание по ладоням, по косам, по бородам! Правду не скажу, но ай красиво обману!

– Травы против навьих снов! Руны от лешего! Когти утопаря!

Стражи на площади почти не было. Регламент «невмешательства» соблюдался безупречно.

Рагна появилась у рыбных рядов. Она была в простом сером плаще, капюшон накинут на голову, но Гервант узнал её по походке. Она быстро шла к помосту, а за ней, тоже в плащах, следовали двое «теней» – одна знакомая, полуэльф Циприан, второго возьмак прежде не видал.

«Какая же дура», – подумал Гервант. Он до последнего надеялся, что Рагна не придёт.

Тихарь у скобяной лавки кивнул щуплому у коновязи. Тот медленно засунул руку под куртку.

Гервант двинулся к коновязи.

Рагна ступила на помост, вокруг тут же наросла толпа. Кто их знает, сколько в этой толпе было «теней», сколько обычных горожан, да и какая разница.

Щуплый у коновязи вскидывал руку.

– Посторонись! – Гервант рванул вперед, сбил кого-то с ног.

Меч вырвался из ножен с тонким, поющим звуком, который на мгновение перекрыл шум ярмарки.

– У него меч! – завизжала женщина у колодца. – Возьмак сбесился!

Щуплый нажал на спуск. Болт с сухим щелчком ушел в сторону помоста, там сверкнула вспышка – видимо, сработала защитная магия Рагны.

– Реестр четырнадцать ноль-два! – крикнула Рагна. – Так называемое Проклятье Затменного Солнца! Слушайте и­мена, которые стер Магический Надзор!

Щуплый у коновязи не успел вложить второй болт – возьмачий клинок отсёк ему руку. Тихарь даже не вскрикнул, он просто сложился пополам, зажимая культю, из которой хлынула густая, темная кровь.

Зато остальные заорали будь здоров, почти заглушая голос Рагны.

– Уиллеметта! – кричала она. – Девять лет! Причина смерти: уточнение диагноза!

– Убийца! – ревели в толпе. – Возьмак режет людей!

Обострённый слух уловил щелчок с другой стороны, и в следующий миг болт самострела глухо встретился с деревом помоста. Возьмак не видел Рагну, но знал, что она даже не вздрогнула. Она была не здесь.

–Сельма! Одиннадцать лет! Вскрытие проведено при жизни...

Справа, из-за лотка с пряностями, вынырнул ещё один тихарь с красной повязкой. Этот не целился в Рагну, целился в толпу у подножия помоста. Что ж, логично: люди перестанут слушать Рагну, если их начнут убивать.

Гервант развернулся в пируэте. Меч описал дугу, чиркнул под горлом «тихаря», воткнулся в живот другого – который думал, что подкрался сзади.

– Возьмак уби-ве-ец!

Красные повязки мелькали повсюду, многие вокруг него. Чвякали арбалетные болты, пронзали тела. Звенел воздух от магии Рагны.

– Альма, двенадцать лет! Причина смерти: болевой шок!

Толпа уже не слушала. Толпа превратилась в многорукого, многоного зверя, он толкал сам себя, бежал, орал, опрокидывал лотки.

– Пожар, пожар! – голосил кто-то, и действительно что-то горело.

Гервант отбил мечом арбалетный болт. На него кинулись сразу трое «тихарей». Удар, шаг, блок, выбить нож, перерезать сухожилие…

– Мутант сбеси-ился-а-а-а!

Рагна вдруг закричала. Возьмак обернулся и увидел, как рядом с ней падает Циприан, прошитый сразу тремя болтами.

– Уходи! – рявкнул Гервант, но она не могла его слышать.

Сзади хрустнуло под чьими-то ногами, и возьмак обернулся как раз вовремя, чтобы пронзить мечом очередного «тихаря»… и лишь краем глаза увидел, как из-за спины Рагны, из тени за помостом, вырос Стрекало. На нем не было красной повязки. Он вынырнул из тени, и, кажется, только Гервант увидел, как Стрекало вонзил узкий стилет Рагне под лопатку.

Возьмак стал вихрь. Он прорубал себе дорогу к помосту через «тихарей», звон арбалетных болтов, летящие ножи, машущие топорики, по скользкой от крови брусчатке, перепрыгивая и обходя десятки живых и мёртвых тел, пронзённых болтами.

Стрекало поднял свиток из лужи крови Рагны. Имена, написанные каллиграфическим почерком Старга, почти утонули в сонмище красных брызг.

– Стража, стража! – истошно кричал кто-то голосом Кальда.

Мир снова обрел цвета и звуки. Крик боли, запах гари, хрупанье черепков.

На помосте в луже крови лежала женщина, которая хотела вернуть себе имя. Над ней стоял Стрекало и смеялся.

– Назад, мутант, – негромко произнёс он.

Возьмак шёл. На площадь вдруг грянулась мёртвая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых. Все выжившие пятились от помоста, не очень понимая, что произошло, и с ужасом смотрели на Герванта, который, уж как мог, только что спас многих горожан от превращения в кровавый фарш.

Он взошёл на помост.

– Гервант! – заорал кто-то за спиной голосом Кальда. – Что тут произо…

– Назад, возьмак, – повторил Стрекало и тряхнул свитком. – Всё кончено. Не усугубляй своё поло…

Гервант коротко взмахнул мечом, и голова Стрекало гулко забумкала по помосту.

– Возьмак рехнулся! – крикнул кто-то из тихушников, и толпа подхватила в ужасе: «Возьмак сошёл с ума-а!»

Он сел подле Рагны. Посмотрел в её глаза, в которых отражалось небо.

– Убирайся! – выкрикнул кто-то из толпы, и камень ударил Герванта под лопатку. – Убийца! Чудовище!

Следом прилетел ещё один камень, и ещё – в плечо, в шею – а потом кто-то заорал голосом Кальда:

– А ну назад, людишки! Назад! Не дозволяю чинить самосуд!

– Убийца! Мутант! Чудовище! Прочь!

– Людишки, назад! Стража!

Гервант спустился с помоста. Кто-то с лицом Кальда оказался перед ним, схватил его двумя руками за плечи, сильно тряхнул и сказал:

– Я должен возбудить дело по факту массового убийства, ты меня понимаешь? Вот только вернусь в свой кабинет и тут же разошлю ориентировки по всему королевству, слышишь? Слышишь?! Ежели я ничего не командую страже прямщас, так эт я растерян, возьмак. Но ты немедля убирайся из моего города и помоги тебе боги, если не успеешь пересечь границу королевства до заката!

На втором этаже своего кабинета Старг бросил в архивный ящик папку с надписью «Объект 14: Сорока» и задул свечу.

Осадок смысла 3

Кухня в храме Мелиталь пахла выпечкой и травами, хотя Гервант притащил с собой и лёгкий оттенок стальной тяжести от воспоминаний.

Он не рассчитывал никого тут застать, а собирался тихо провести ревизию в шкафах с укрепляющими настойками… Но в углу, за столом, залитым желтым светом масляной лампы, сидела Нянике. Перед ней высилась гора сушеных яблок. Она перебирала их методично, откладывая сморщенные дольки в сторону.

– Ищешь спирт для протирки мечей? – спросила жрица насмешливо.

Гервант остановился, прислонившись плечом к дверному косяку.

– Что же, вот тебе уютная кухня, запах целебных трав и Нянике, которая умеет задавать вопросы так, будто подливает добавки. Что тебя тревожит сегодня, Гервант?

– Да так, – он помедлил. – Вспомнился один реестр и пара имён. И мерзкий голос, знаешь, говорит так, будто поперхнулся шмелем, но продолжает зачитывать социальный устав Тамарии.

Нянике вздохнула, вытерла руки о передник и пошла к настенному шкапчику. Повозилась там, вернулась с двумя тяжелыми кубками и пузатой бутылью. Гервант следил за ней взглядом, в котором читалось почти религиозное почтение.

– Ладно уж, – проворчала жрица, вышибая пробку. – Глядя на твою физиономию, я понимаю, что либо я сейчас выпью с тобой, либо ты начнешь «лечить» себя сам чем-то из моих запасов, и завтра мне придется реанимировать твою печень.

Плеснула почти прозрачную жидкость в кубки. Гервант взял свой, вдохнул аромат – лимонная цедра и чистый спирт – идеальное лекарство от реальности.

– За твое сомнительное здоровье, возьмак, – Нянике пригубила, отёрла выступившую слезу и незаметно подвинула к себе поближе журнал для записей. – И пока мы не дошли до стадии «ты поешь мне баллады», ответь на один вопрос. Удовлетвори моё любопытство наконец.

Гервант замер, не донеся кубок до рта.

– Ты никогда не говорил, с чего началась твоя хроническая эмоциональная патология по имени Люцик.

Возьмак медленно выпил, зажмурился, наслаждаясь тем, как огонь прокатился по пищеводу.

– Не поверишь. С гусеницы.

Крайне запущенный случай

– Мастер возьмак, выручай, – деревенский староста держал Герванта за рукав. – Беда пришла, откуда не ждали. Завелось на меже Искушение. Жизни не дает, хозяйство в упадок клонит, мысли путает.

– Какое искушение? – Гервант осторожно освободил рукав. – Опиши ясно, что происходит? Убыль скота? Порча посевов? Болезни, стихийные превращения, нашествия монстров?

– Скот цел, – староста замялся, почесывая затылок. – Но он, помилуйте боги, странный стал. Вчерась козла нашего в розовый цвет выкрасило. Весь, до кончика хвоста – ровно малина на кусте! Козёл теперь в стадо не идет, стоит у пруда, на отражение любуется, плачет по-человечьи.

– А на меже, где пашня с лесом сходится, башни растут! – встрял молодой парень с испуганным лицом. – Ночью, тихо так... Из навоза строятся.

– Наво…

– Высокие, главное такое, стройные – красотища, рази меня в глаз, такая, шо аж плакать хочется.

– И самое паскудное, мастер возьмак, – староста понизил голос до шепота, – воздух там... не тот. Подойдешь поближе разглядеть, кто ж то навоз в башни складывает, а тебе в харю синим дымом как полыхнет! Подойдешь к нему, спросишь: «Чего надобно, тварь поганая?», а оно тебе в ответ: «Быть или не быть – вот в чем перпендикуляр», и снова облако синее в харю! После того облака кузнец себя осознал, поверите ли, одуванчиком и пытался улететь в Тамарию, насилу с крыши сняли. А у нас то посевная, то сенокосная, мастер возьмак! Нам некогда одуванчиками быть!

Случай пах агрессивнейшим вмешательством в реальность. Кто или что способно так вмешиваться и с какой целью?

– А есть ли какие-то серьёзные убытки? Беды, потрясения, странные события?

– Да уж куда страньше, милсдарь возьмак! – в сердцах выдохнул староста.

– А я говорю вам: не всё то зараза, что козлов красит, – вдруг задребезжала сгорбленная старуха, стоявшая поодаль, у колодца. – Пятого дня у Катри дитё в запруде утопло. А запруда-то – воробью по колено!

– Опять ты за своё, Ганна! – староста раздраженно отмахнулся. – Катре за дитём смотреть надо было, ноги у него завсегда слабы были, от и споткнулось.

– И у деда Михея ноги отнялись, – бубнила старуха, уставясь на возьмака. – Вечером на косьбу собирался, а утром встать не смог. Лежит теперь, у потолок впялился, губами плым, плым, а голосу нет...

– Так Михею восемьдесят лет! – мужик с пятном краски на рубахе переступил к ноги на ногу. – Чё б не полежать, не отдохнуть! Ты, баб Гань, не про то. У нас хозяйство рушится, мастер возьмак, а она про ноги стариковские!

– Башни навозные, – с чувством повторил старости. – Синий дым, розовые козлы. Пни ещё эти запевные да ржа. Идёшь мимо поля, а она так звенит, шо аж ухам больно. Ты уж, милсдарь возьмак, разберись, чего на меже чудит. А смерть да болезни – то дело житейское, воля богов, не на всё ж тебе контракт выписывать!

***

Гервант шел по меже, и с каждым шагом крепло ощущение, что он проваливается в чью-то не очень удачную галлюцинацию. Солнце здесь пекло как-то особенно радостно, до тошноты. Яблони-дички цвели с такой яростью, будто решили задушить запахом всё живое. Подсолнухи были подозрительно крупными, трава под сапогами не шуршала, а издавала томные вздохи.

У старого скрюченного вяза возьмак остановился.

Там на поваленном стволе сидело нечто. Длиной в пару локтей, сочного зеленого цвета, с пухлыми боками, перетянутыми складками, как вязка колбас. У существа было множество коротких лапок, которыми оно меланхолично набивало длинную глиняную трубку.

«Курящая гусеница-переросток», – бесстрастно зафиксировал возьмак и столь же бесстрастно ущипнул себя за руку. Кажется, не сон.

Рядом с вязом высилась аккуратная, геометрически выверенная башня из свежего навоза, построенная с таким инженерным изяществом, что вызывала невольное восхищение: идеальный конус, опоясанный спиральной дорожкой, увенчанный сухой шишкой. От башни пахло, как и говорили мужики, чем-то приторно-цветочным, вроде перезревших лилий.

Гусеница выпустила из ноздрей густое синее кольцо, которое зависло в воздухе и начало медленно превращаться в квадрат. Медленно, с достоинством повернула голову к возьмаку. У неё было удивительно выразительное лицо с тяжелыми веками и философским изгибом рта. Одухотворенное и при этом ехидное.

– Если ты пришел спросить, почему левое копыто всегда завидует правому, то опоздал на вечность, – у неё оказался густой, бархатный баритон. – Ответ уже съеден временем.

Гервант обошёл навозную башню кругом, рассматривая это творение безумного гения.

– Я не убиваю разумных существ, но вполне могу выписать тебе такого пендаля, что ты пролетишь до Северного Посвиста. Козлы в розовом, поющая рожь, башни эти из говна... Твой творческий поиск затянулся.

– Пендель – это всего лишь импульс в пространстве, лишенном вежливости, – философски не впечатлилось существо.

«Что ж за тварь такая? Что-то редкостное, именно этой землёй вскормленное. Подобные чудавцы сами собой не заводятся…»

Гусеница выпустила струю дыма, которая в воздухе свилась в аккуратную восьмерку и прогудела, точно мысли подслушивала:

– Я – следствие причины, которая забыла извиниться перед результатом.

– Слушай, «следствие», – Гервант поморщился от сизого дыма. – Крестьяне жалуются. Ты им портишь скот и ломаешь психику.

Гусеница картинно заплямкала губами.

– Что есть скот? Мимолётность. Что есть психика? Условность. Что ценнее, жизнь, слезинки вечности или душевный покой?

– Жизнь? Ты кого-то убил?

– Курить будешь? – Гусеница протянула трубку.

«Жирная, спокойная, не прячется. Краевой, хранитель? Но если так, то он сидит здесь столетия. С чего вдруг именно теперь взялся строить башни и красить козлов?»

Гусеница пустила новую струю плотного дыма возьмаку в лицо, и он закашлялся. Медальон тряхнуло – рваный, истеричный зуд, словно он хотел сорваться с цепочки и уползти в безопасное место.

– Смотри под ноги, возьмак, – пророкотала гусеница, снова затягиваясь. – Иногда тень от башни скрывает того, кто грызет самую основу.

За спиной зашуршало, Гервант резко обернулся, но увидел всего лишь серого ягнёнка. Он был худой, с печальными глазами и какой-то удивительно грустной клочковатой шерстью. Ягнёнок смотрел на возьмака с такой бесконечной тоской, что Гервант невольно почувствовал укол жалости и сам не заметил, как скормил ему прихваченное в деревне яблоко.

– Зачем ты строишь башни и красишь козлов?

Гусеница поплямкала губами.

– Что суть причина, как не больная повседневность? А что есть следствие?

– Больная повседневность? Ты про того деда, что обезножел, или про утонувшего ребёнка?

За спиной снова раздался звук – этот окончательно разрушил остатки реальности: звонкий, невыносимо чистый аккорд лютни, взятый с такой экспрессией, будто исполнитель собирался вскрыть небо.

– Божественно! – прокричал звучный мужской голос. – Какой диалог! Какая глубина метафор!

Гервант обернулся. Из кустов, путаясь в ветках и сверкая фиолетовым пером на берете, вывалился худощавый, кудрявый, совершенно счастливый мужчина в шелках и бархате.

– Не останавливайтесь, прошу вас! – Мужчина замер в театральной позе, вскинув лютню. – Этот обмен смыслами стоит всех библиотек Эрленбурга! Я назову балладу «Диспут на меже бытия»! – Ударил по струнам: – О, многоногий жрец навозных башен! Твой дым глубок, а взор – бездонно страшен!

Гусеница одобрительно кивнула и выпустила дымный знак вопроса.

Гервант закрыл глаза. На миг захотелось, чтобы прямо сейчас из земли вылезла настоящая, простейшая и понятнейшая заррикальская мухоловка и сожрала всех. Вместе с лютней, навозом и даже ни в чём не повинным ягнёнком.

– Позволь мне стать твоим голосом, дитя метаморфоз! – заходился бард. – Я воспою твои башни до самых небес!

– Певец пришел раньше песни, – одобрительно пробасило существо. – Но струны его души натянуты слабее, чем его подтяжки.

«Либо музгляк. Нужно выяснить, видят ли его поселяне, а впрочем, это не даст ясности, если он сидит тут дольше пары лет. Но пару лет назад башен же не было?»

Развернулся и зашагал обратно в деревню, стараясь не слушать, как бард пытается подобрать рифму к слову «перпендикуляр». Возьмак бы не очень удивился, выяснись, что мужчина с лютней – сложная галлюцинация, порождённая синим гусеничным дымом.

Гервант нашел старосту у колодца – тот пытался оттереть плавающее фиолетовое пятно с ведра.

– Ваша «беда» на меже – та большая зеленая тварь с трубкой. Давно она там сидит?

Староста замер. Медленно выпрямился. Его глаза округлились.

– Какая... тварь, господин возьмак? С какой такой трубкой?

– Зеленая, – вкрадчиво повторил Гервант. – Вся в складках и курит. Сидит у вяза рядом с межевыми башнями.

Староста испуганно переглянулся с подошедшими мужиками.

– Мастер возьмак... башни-то мы не опровергаем. И рожь поющую. И козёл всё ещё розовый, будь он неладен. Но чтоб на меже кто-то сидел... Да сроду веку такого не было!

– Ясно, – пробормотал Гервант.

«Не больно похоже, что музгляк. Не больно похоже, что краевой. Но скорее всё же хранитель, чем вредитель. Или нейтральная сущность? Понять бы, чего ему надо и на что он тут заякорился…»

– Эт верно, сроду не было там никого, – говорили мужики наперебой. – Мы ж туда каждый день ходим ну или смотрим хотя бы. Башни растут – это да. Дым синий идет из земли – тож верно. А чтоб живое существо... Не-е, милсдарь возьмак. Видать, дым-то этот... забористый очень. Вы поосторожнее там.

***

Лес пах так, будто кто-то разлил здесь бочку розового масла. Цветы – яркие, птицы восторженные, деревья – могучие. Серый ягнёнок, которого Гервант подкармливал утром, бежал впереди. Он не оглядывался, уверенно выбирал путь, петляя между стволов, и вскоре скрылся в густом малиннике. Возьмак не то чтобы преследовал его, но направление было любопытным: ягнёнок явно направлялся к уединенному распадку, где вроде как виднелся дымок.

– Постой! Подожди своего верного летописца, о суровый истребитель всяческих чудавиц! – за спиной раздался треск сучьев и звон струн.

Гервант остановился и прикрыл глаза, считая до десяти. Бард вывалился на тропу, запыхавшийся, в берете, сбившемся на затылок, с лютней наперевес.

– Чего тебе? – Гервант даже не обернулся. – Ты разве не должен был записывать куплеты про перпендикуляр бытия?

– Душа поэта алчет беспрерывной смены декораций! – Мужчина подошёл, обмахиваясь беретом, и внезапно отвесил грациозный поклон. – Я, к твоим услугам, мастер Люцик, бард, менестрель, многократный…

– Люцик? – искренне удивился возьмак.

Ему доводилось слыхать баллады мастера Люцика – слишком витиеватые, на его вкус, но несомненно популярные в разных землях от Кедвена до Винтесаля.

– Собственной персоной!

Гервант осмотрел барда с недоверием.

– Что делать известному менестрелю в подобном месте?

– Искать вдохновенья первозданной простотой для нового цикла баллад, мой друг! Но наш многоногий зеленый философ начал курить что-то такое, от чего струны моего сердца подёрнулись инеем, а мысли – сахарной пудрой. Я решил прогуляться с тобой. Какой у нас теперь сюжет?

Люцик споткнулся о корень, но умудрился не выпустить лютню.

– И куда мы идем, о мой молчаливый друг? Надеюсь, туда, где есть не только поющая рожь, но и хотя бы слабенькое домашнее вино?

– Я ищу кого-то, кто живёт недалеко, но не с видом на межу. Поселяне не видят эту гусеницу, понимаешь?

– Э-э? О-о, совсем не видят, то есть? Какой сюжет, возьмак, какой сюжет!

– А в эту сторону убежал ягнёнок. Там может быть ещё какое-то жильё.

– Ягнёнок? – Люцик прищурился. – А, тот мелкий... Что же, значит, наполним ветром наши паруса и… ох, мать его ёлка, откуда тут столько корней? Знаешь, Гервант, в Эрленбурге была одна дама, она держала в саду карликовых свинок. Они хрюкали так меланхолично... Почему у тебя такой напряжённый вид?

– Это место, – не сразу ответил Гервант. – Оно слишком… красочное и радостное.

– И тебе это не нравится, мой сумрачный друг?

– Мягко говоря. Жизнь редко источает свет и пахнет цветами, обычно она несимметрична, хаотична и смердит навозом.

– Что-то в этом есть, – помолчав, признал Люцик. – В этом лесу и впрямь всё слишком красивое и аккуратное. Ни дать ни взять – театр перед премьерой, когда декорации уже вывесили, а пьяных актеров еще не завезли.

За плотной стеной орешника показалась избушка. Она тоже выглядела почти сказочно: низкая соломенная крыша, пучки трав, развешанные под стрехой, и аккуратный палисадник.

– О! – Люцик просиял. – Избушка! И запах... чуешь? Ах, услада моего сердца, полынь, чабрец и что-то сладкое. Возможно, аромат духов прекрасной ведьмочки, которая пригласит нас на уютное чаепи…

– Помолчи, Люцик.

– Ну что же, учитывая твой настрой, в чайнике вполне может оказаться яд кикиморы!

Избушка казалась частью самого леса. Возьмаку необъяснимо не хотелось к ней подходить, но Люцика было не удержать. Он залихватски поправил берет, смахнул с плеча гусеницу (для разнообразия некурящую) и ринулся к калитке.

–Ах, обитель местной мудрости, фольклора и дивных сказаний! Какой материал, друг мой возьмак!

Гервант тоже подошел к калитке, которая держалась на одной петле и, стоило её тронуть, издала звук, похожий на предсмертный хрип. На крыльцо тут же вышла женщина. Средних лет, полнотелая и какая-то выцветшая, словно её долго держали далеко от этих мест, солнца и красок. В руках женщина держала серп, и взгляд её не сулил ни чая, ни доброго слова.

– Чего надо? Ходят тут всякие, ромашки топчут. Катились бы в деревню, там нынче козлов красят, там весело.

Гервант молча разглядывал её. Медальон едва заметно вибрировал – фон в этом месте был тяжелый, заряженный старыми заговорами и защитными чарами, которые накладывают десятилетиями. В общем-то, обычное дело для обители сельской травницы-шептухи, которая не особенно обожает, чтобы её беспокоили по пустякам.

– Я возьмак, – сказал Гервант, и женщина на мгновение замерла. – У меня контракт на то, что происходит на меже. Хочу знать, видала ли ты там какого-нибудь… зверя? Чувствовала ли желание петь в унисон с пшеницей, пускать пузыри восторга на навозные башни, превратиться в одуванчик?

Травница прищурилась, быстро глянула на Люцика, на лес за их спинами.

– Возьмак, значит, – опустила серп. – Ладно. В дом не пущу, там коренья сушатся, дух тяжелый – мигом мозги спекутся.

Люцик разочарованно вздохнул:

– Даже водицы колодезной не предложишь путникам? Мы, между прочим, пешком от самой межи...

– Вода в колодце, колодец в деревне, – отрезала травница. – Я не знаю, что ты видел на меже, серебряный, но… Могу предположить. То, что там сидит, создано страхом. Желанием забыть. Надеждой, что если сделать мир красивым, боль пройдёт и вина отпустит.

Возьмак сложил руки на груди, смотрел на женщину исподлобья, ожидая продолжения. Но она молчала. Люцик шевелил губами, вращал глазами и накручивал локон на палец – видимо, тоже ничего не понял, но рифмы подбирал.

– А что-нибудь пояснее добавишь? – спросил наконец Гервант.

– Тебе стоило приехать раньше, убийца монстров, – сухо бросила травница и отступила в дом. – Впрочем, да, ещё кой-чего. В деревне не болтай, что ходил сюда, не то тебе в суп наплюют, а мне избу спалят. Мы с ними в ссоре. Понял?

Гервант кивнул. Дверь дома захлопнулась с такой силой, что с крыши посыпалась труха.

– На редкость гостеприимная прелестница, – заметил Люцик. – Но красиво говорит! Знаешь, мне показалось, она тебя боится – а впрочем, можно понять страх женщины, на которую из леса вышел вот такенный мужик с мечом!

***

В избе деда Михея было темно и душно, пахло отчего-то застоявшейся водой из пруда и чем-то приторным. Старик лежал на печи. Его лицо, иссеченное морщинами, казалось застывшей маской из серого воска. Глаза были открыты, но смотрели куда-то сквозь низкий потолок совершенно неосмысленно.

– Он не спит, – шепнула невестка, боязливо прижимаясь к косяку. – Губами шевелит, а слов не слышно.

Возьмак наклонился к лицу старика, поднял ладонь, призывая всех к тишине. Его обострённый нелюдской слух уловил звуки. Михей повторял и повторял… Гервант прислушивался, пока не заломило в висках, но всё же разобрал:

«Она не сама, не сама, это вы, это вы…»

Гервант откинул одеяло. Ноги деда Михея выглядели обычно. Никакой гангрены, синяков или язв. Но когда Гервант коснулся лодыжки, он не почувствовал тепла живого тела. Кожа была сухой и твёрдой, как кора.

– Тише, дедушка, тише, – Люцик возник за плечом Герванта, перебирая струны. – Сейчас мы настроим твою внутреннюю арфу. Слыхал я историю про учёного, у него тоже ноги отнялись, так его вылечили чтением налоговых деклараций вслух. На третий день от этого занудства у него прошёл паралич, учёный вскочил и ушёл...

– Люцик, подержи лампу, – оборвал его Гервант. – И помолчи.

Бард, сокрушаясь на непризнание таланта в полевых условиях, поднес поближе плошку с горящим фитилем.

Гервант склонился к ногам старика и в свете лампы рассмотрел крошечные точки, идущие вдоль вен, как бисерные цепочки.

– Что это? – Люцик подался вперед, рискуя подпалить перо на берете. – Похоже на укусы клопов. Только очень... дисциплинированных клопов.

– Это не клопы.

– А что?

– Понятия не имею. Но паралич его явно магического толка.

«Выходит, гусеница – не музгляк, на такое они не способны. Что ж за засранец такой? Какой-нибудь посвистский эндемик? Мутировал на благодатных навозных харчах? Или родимчик деда вообще не от гусеницы?»

Люцик дёргал возьмака за рукав:

– И что теперь?

– Хочу осмотреть кладбище.

– Кладбище?!

– Нужно узнать, где могила того мальчика, который недавно утонул в запруде.

– Гервант, – с чувством взмолился сбледнувший вдруг Люцик, – оставь эту идею. Во всех приличных балладах после фразы «Пойдем посмотрим кладбище» начинается самая кровавая часть, где в лучшем случае разбивают лютню о голову героя.

– Что поделать, бард, такая у меня работа.

– Ну честное слово, нельзя быть настолько серьёзным! Ты как тот парень в борделе, который включает свет в самый неподходящий момент! Гервант, давай выпьем пива? Прогуляемся по деревне? Солнце, птички, всё такое...

– Вообще-то я тебя с собой не звал, Люцик. Оставайся в деревне, я вовсе даже не…

– Вот уж нет! – возмутился бард. – Кладбище – значит кладбище!

***

– Вы что же это, мастер возьмак, удумали? – голос старосты гудел, как било.

– Я должен осмотреть могилу ребёнка, – спокойно повторил Гервант. – Мне нужно проверить...

– Покойника тревожить? – плаксиво затянула какая-то баба. – Над дитём ещё земля не осела, а он с лопатой лезет!

– Вовсе не с лопатой…

Из толпы выступил вдруг серый ягнёнок. Посмотрел на Герванта несчастными глазами, подошёл. Гервант рассеянно скормил ему сухарь из кармана.

– Мастер возьмак, – староста упер руки в бока. – Мы тебя зачем нанимали? Чтобы ты с межой разобрался! Чтобы козлы обратно посерели и кузнецы не считали себя одуванчиками! Мы тебе говорим, нам житья не стало вовсе, а ты то деда Михея тревожишь, то могилы беспокоить решил! Скажешь, у деда Михея ноги отнялись, потому что малец в запруде утоп?

– Верно, верно! – загалдели в толпе. – Поглядите на него! На меже синий дым столбом, рожь басом поет, а он по деревне бродит и мертвецов тревожит!

– Ты дело делай, милсдарь возьмак! – подхватил кривой мужик, в доме которого Герванту обещали ночлег. – Меч у тебя за спиной для чего? Червей на кладбище пугать?

Люцик вдруг кашлянул и сделал шаг вперед, вскинув руки в примиряющем жесте.

– Уважаемые хранители аграрных традиций! – звонко начал он. – Вы не понимаете тонкого хода мысли великого мастера! Чтобы изгнать великое зло, нужно сначала проверить крепость малых печатей! Это же классическая симфония экзорцизма: сначала вступление, потом крещендо!

– Заткнись, Люцик, – тихо рыкнул Гервант.

– Вы, сударь бард, вообще помолчали бы! – рассердился староста. – Ваше дело музыкальное, так и музицируйте! Говорите, за матерьялом приехали, мы вам, значит, кров-стол со всем почтением, а вы туда же, по погостам шляться? Не-е, судари хорошие, такого нам не надо! На кладбище мы вас не пустим, потому как займатесь-ка делом. Увидим у могил – не взыщите!

Толпа загудела, сдвигаясь плотнее, но стоило возьмаку шагнуть вперёд и положить руку на рукоять – раздвинулась обратно.

Вслед за Гервантом Люцик ускакал во двор, где возьмак невозмутимо прошёл под навес, вытащил из своих тюков затрёпанный тваресвод и устроился с ним под яблоней. Люцик уселся рядом и деловито спросил:

– И что теперь? Пойдешь рубить дитя метаморфоз? Знаешь, я не уверен, что хочу подобрать рифму к словам «кишки на меже».

– Теперь мы дождемся ночи, – Гервант перевернул страницу, мельком взглянул на солнце, уже елозящее пузом по окоёму. – И пойдем на кладбище.

– Слушай, а может, ну его? Беспокоить мёртвых вопреки воле их вооруженных вилами родственников – это, знаешь ли, не самое безопасное в мире поведение.

Возьмак не ответил.

***

Луна висела над лесом огромным желтым сыром, заливая кладбище неестественным, радостным светом.

– Сиди здесь, – велел Гервант и указал Люцику на покосившуюся ограду. – На жопе ровно. Если кто будет идти от деревни – ухни филином два раза. Если увидишь что-то другое, постарайся не заорать.

– Гервант, это дискриминация по творческому признаку! – шепотом возмущался Люцик. – Почему ты идешь копаться в земле, а я должен всего лишь охранять этот рассадник меланхолии?

Возьмак перемахнул через ограду и растворился в тенях.

Медальон на груди неврастенически дёргался, но это понятно: по всему кладбищу развешаны обереги. Пучки выбеленных костей, переплетенные жилами, глиняные таблички с рунами против жлягов и прочих трупоедов. Не то чтобы помогает, но люди хотят защищать своих мёртвых, и кто ж посмеет их остановить? А что магический фон превращается в кашу и невозможно понять, есть ли в этом шуме что-то злое...

Гервант довольно скоро нашёл маленькую могильную плиту и холмик, недавно заваленный камнями – обычная практика, чтобы зверье не вырыло. Присел рядом, зашептал магическую формулу.

– Ну я же говорил, что не смогу просто сидеть! – Люцик возник из темноты так внезапно, что сосредоточенный на магических истечениях Гервант едва не подпрыгнул.

– Я ведь сказал тебе...

– Ага! – бард присел на корточки у дальней, старой могилы. – Ты только посмотри!

Гервант подошёл. Люцик указывал на низко подвешенный к плите, искусно сплетенный из соломы узелок.

– И что? Какая-нибудь местная традиция. Символ пуповины или что-то в этом роде, – буркнул Гервант. – Люди редко когда любят отпускать своих мертвецов, привязывают их к себе соломенными петельками и…

– А вот и нет, мой этнографически безграмотный друг! – Люцик поднес к узелку палец чуть ближе, но не касаясь, словно тот мог укусить. – Не изучал ты монографию фон Хооха «О малых культах Заречья». Это не узелок. Это петелька для тени. Старый, очень местечковый и очень паскудный залом. Ты, быть может, своим возьмаческим зрением рассмотришь, уходит ли несколько соломинок под землю? Я этого не вижу, но это должно быть так!

Гервант наклонился, вгляделся. Действительно, пара соломенных нитей уходила вглубь могилы.

– Согласно фон Хооху, – Люцик важно задрал нос и понизил голос, – так делают, когда хотят, чтоб мертвяжная сила служила как бы маяком для чего-то живого.

Гервант сел на корточки, очень внимательно осмотрел узелок, потом поднялся и медленно пошёл вдоль надгробий. Ещё на четырёх нашёл такие же соломинки. Выходит, пять «паскудных заломов» тянулись из-под земли, и сплетались… сплетались… Возьмак снова стал ходить среди могил, пытаясь понять, в какой знак складываются пять точек.

– Порча, – заключил он в конце концов. – Сложная, многослойная порча. Она бьет по живым, вкачивая в них разложение мёртвых.

– Слушай, но как могла гусеница навертеть этих узелков? У неё же лапки! Вообще, Гервант, серьёзно, гусеница разве способна на подобное? Она выглядит такой безобидной!

Гервант отряхнул ладони.

– Иногда самые разрушительные твари не выглядят страшными, иные вовсе кажутся логичным продолжением местных порядков. Они не нарушают уклад – они его проявляют. Настоящие чудовища редко приходят извне.

– Выходит, они и не чудовища, – поразмыслив, заключил Люцик. – А просто ответ. Так же?

– Не знаю, ответ или привет, но получается, эта гусеница – какой-то уникальный местный вид монстра. Неведомый мне эндемик, – раздумчиво произнёс возьмак, глядя в сторону межи. – В тваресводе нет ничего даже отдалённо похожего. Но раз эта зелёная дрянь не просто башни строит...

Люцик, до этого завороженно разглядывавший узелок, подпрыгнул на месте, едва не выронив лютню.

– Гервант, она мне сказала… – пощёлкал пальцами, – когда ты ушёл, она мне сказала что-то о трудной памяти. Что-то про убийство и свидетельство чуда.

– И ты молчал?!

Люцик смутился.

– Мысли поэта легки, словно стрекозы. В тот миг я подумал, что это меняет всю концепцию моей будущей баллады и вместо «Оды к перпендикуляру» я напишу «Плач по опустошенным могилам». Это так мрачно, экспрессивно и пахнет сырой землей – идеально для надушенных бальных залов. А что выходит, синий дым – галлюциноген? Завеса? Она отвлекает людей на розовых козлов, пока их дети и старики сохнут, как сорванная трава?

Гервант размушлял, глядя на рассветную полосу, которая начала пробиваться сквозь лёгкие облака.

– План меняется, – заявил он. – Мы изгоним её на рассвете.

– Всё-таки изгнание? Не меч?

– Я даже не уверен, что меч поможет против эдакой мрази.

– И что ты задумал? – с жадным любопытством допытывался Люцик. – Надеюсь, план не включает мое героическое самопожертвование? Имей в виду, прелестная сангвобарская прорицательница нагадала мне смерть в окружении весёлых дев и вина, а не у навозной башни в компании гусеницы-переростка!

Гервант повернулся к барду.

– Эта тварь держится на симметрии, она выстроила здесь идеальную сцену красоты и благоухания, а мы устроим ей акт тотального творческого беспредела! Я залью её башни дегтем и забросаю солью, нарушая магические контуры. А ты...

– А я? – Люцик выпятил грудь.

– А ты будешь петь. Но не слащавые баллады. Ты будешь орать самые мерзкие, пошлые частушки, притом фальшиво и нескладно настолько, насколько сможешь. Она эстет? Мы станем её худшим кошмаром.

– Фальшивить? – Люцик аж задохнулся в ужасе. – Ты просишь величайшего менестреля... не попадать в ноты? Гервант, это вызов всей моей карьере! Это гениально! Я назову это «Светопреставление ля-мажор»!

– Зови как хочешь, – Гервант уже шагал к деревне, на ходу бряцая флаконами в поясной сумке. – Но если на рассвете ты не выдашь звук, от которого у этой гусеницы трубка лопнет...

– Я понял! Понял! Та-да-да-ди… Гм, гм, – Люцик сделал глубокий вдох и вдруг издал горловой вопль, от которого окрестные птицы посыпались с веток. – Как тебе?

– Похоже на крик умирающего осла в пустой бочке, – оценил возьмак. – Восхитительно.

***

Рассвет над межой был нежно-розовым и чистым. Гусеница сидела на своем привычном месте, меланхолично выдувая из трубки идеальные круги сизого дыма. Навозные башни сверкали росой. Существо выглядело воплощением безмятежного превосходства – до того момента, пока из предрассветного тумана не донеслось это.

Звук был такой, будто стадо котов пыталось коллективно покончить с собой внутри медного чана.

Гервант и Люцик вышли на поле плечом к плечу. Возьмак, обычно суровый и молчаливый, сейчас походил на одержимого: он размахивал в воздухе пучками горящей вонючей ветоши, смоченной в дегте, и орал на всю округу слова, от которых даже у горных гномов завяли бы уши.

– А у старосты в подвале козы в шахматы играли! – взревел Люцик, невероятно талантливо поддавая петуха на каждом втором слоге.

Лютню он не просто расстроил, а превратил в орудие пыток. Его пальцы метались по струнам, извлекая скрежет, визг и дребезжание. Бард шагал, высоко подбрасывая колени и выкрикивая самые непотребные, самые дикие частушки, которые только слышал в портовых кабаках.

– Опа-опа, зелёная жопа! – вопил возьмак.

Позади них, на безопасном расстоянии, шагали поселяне. В их глазах был запредельный, нечеловеческий ужас. Некоторые на всякий случай прихватили лопаты и вилы.

– Матерь Мелиталь... – шептал староста. – Вот так ритуалы возьмачьи!

– А ну как рассудок потеряли? – причитала тихонечко какая-то баба. – Гляди, гляди, как возьмак-то скачет! Будто ему еж в штаны залез!

– Ой, не погубят ли нас, не накличут беду?

– А вот ежели дым не счезнет опосле этого ритуала, так мы энтим крикунам свой ритуал покажем!

Гусеница кашляла дымом и синела. Её ехидное прежде лицо исполнилось выражением глубочайшего ужаса.

– Это нарушение всякой гармонии. Где ритм? Почему этот седой поет про жопу в ми-мажоре?!

Когда Гервант бросил горящую тряпку у вяза и ударил симметричную стену навозной башни знаком Жгий, гусеница содрогнулась всем многоскладчатым телом.

– Что ты творишь?! Это совсем неэстетично! Где красота, где гармония, где симметрия?

Люцик выдал такой пассаж на лютне, что одна струна лопнула и хлестнула его по пальцам, но он даже не заметил.

– Эй, многоножка! Высуни рожки! Дадим тебе навоза на две дорожки!

– Плебеи... – стенала гусеница и слепо шарила по траве в поиски трубки. – Дикари.

Гервант приблизился к самому вязу. Встал над гусеницей и, глядя в её выпученные глаза, выдал самую длинную, самую бессмысленную и самую грязную ругаду на диалекте островных пиратов, перемежая её звуками, имитирующими отрыжку тролля.

Синий дым вокруг межи вылинял до серости, стал растягиваться клочьями.

Гусеница начала бледнеть, её контуры задрожали, превращаясь в марево. И вдруг она вздрогнула, по телу её прошла дрожь, словно по студню, глаза – теперь вовсе не отстранённые, не довольные, а страдающие – нашли серебряные глаза возьмака и с последним вздохом гусеница прошептала:

– Меня больше нет. А они снова виноваты. Спасибо. Спасибо, спа…

С последним крещендо Люцика, который прозвучал как падение кухонного шкафа с лестницы, гусеница окончательно истаяла.

Дым рассеялся. Шикарные навозные башни начали оседать, превращаясь в обычные дурно пахнущие кучи. Гервант вытер пот со лба и затоптал горящую ветошь. Люцик, тяжело дыша, опустил лютню.

Селяне молчали. Мужики смущённо прятали лопаты за спины. В толпе пошёл шепоток – отчего-то растерянный, словно люди разом вдруг припомнили что-то не самое приятное. А потом староста вышел вперед, посмотрел на то, что осталось от навозной башни.

– Эт-та... Благодарствуем, мастер возьмак. Уж не серчай, что сумлевались в тебе, а тока больно твои методы странные. И эт-та… эт-та…

Староста, да и многие поселяне выглядел как человек, которого из-за угла стукнули пыльным мешком, отчего мысли улетели куда-то очень, очень далеко. Словно во сне, люди развернулись и побрели в село. Большинство смотрело себе под ноги, никто с соседями не разговаривал и не обсуждал увиденный только что балаган.

Гервант и Люцик недоумённо переглянулись. Оба ожидали какой-то более бурной реакции на «ритуал экзорцизма».

Из-за кустов за людьми и возьмаком наблюдал маленький серый ягнёнок. Если бы Гервант сейчас его видел, то подумал бы, что животное злобно улыбается.

***

– От, плата ваша, – староста выставил на столешницу столбик монет. – Всё честь по чести: козел снова серый, рожь не поет…

Вид у людей по-прежнему был таким, словно из их мира вместе с гусеницей выдуло всю радость. Гервант молча сгреб монеты. Он чувствовал, как затылок сводит от напряжения. Медальон теперь не просто зудел, он вибрировал ровно и тяжко.

– Ну-ну! – весело приговаривал Люцик, подтягивая новую струну на лютне. – Не будьте такими буками, уважаемые! Мы спасли вашу психику от засилья перпендикуляров. Теперь можете спокойно сельскохозяйствовать и плодиться. Радуйтесь жизни, солнышку и душегреющим вашим местам! И помиритесь с травницей, право слово, негоже ссориться и дуться в таком распрекраснейшем…

Староста замер с видом человека, застигнутого без штанов в чужом доме. В избе повисла такая тишина, что было слышно, как в углу скребется мышь.

– С кем... помириться? – переспросил сипло.

– Да вы чего? – смешался Люцик, переводя взгляд с побледневшего старосты на нахмурившегося Герванта. – Она говорила, что вы в ссоре, это верно, да и баба вредная, гостей не любит. Но всё-таки…

Староста покачнулся. Его лицо стало землистым.

– Возьмак... – прошептал он. – Чегойта мастер Люцик тут... шутки шутит? Откуда ему Марту-то знать?

– В чём дело? – резко спросил Гервант. – Говори! Говори ясно и быстро!

– Так нету травницы! – прошептал староста, ломая пальцы. – Нету её! Повесне того, это… младенчик у нас не выжил, коего она лечила, дак мы… тогось… Осерчали, мастер возьмак, уж больно злая баба была, так решили, может, нарошным делом… Младенчик-то Коляшев был, а Коляш как раз с ней, с Мартой-травницей в позатом годе путался. Осерчали мужики, милсдарь возьмак, за лопаты взялись, да Марту прям в её палисаднике... И закопали там же. Под малинником. Словом, нету травницы, милсдарь возьмак, совсем нету же! А тока знаешь, чего… мы ровно забыли про это. Ровно вовсе про это забыли, а тока теперя на меже вот… вспомнили.

Люцик открыл рот, но не издал ни звука.

В голове возьмака, как фрагменты разбитого зеркала, сошлись детали: ледяные ноги деда Михея, «соломинки» на кладбище, сложенные в знак Пятой Тени с верхушкой в сторону леса, и серый ягнёнок, который словно подглядывал за возьмаком. И гусеница, которая так старательно плодила в окрестностях музыку и радость, – гусеница, которой не отыскать ни в одном тваресводе, но которая взялась откуда-то и помогла людям отрезать память о…

– Сука! – выдохнул возьмак, срываясь с места.

***

Теперь ему не нужно было искать дорогу – он чувствовал холод, который волной катился из лесной чащи. Это был запах старой могилы, прикрытой свежими травами.

– Гервант! Подожди! – неслись сзади вопли Люцика, который, задыхаясь, бежал следом.

Гервант углублялся в лес, и лес менялся. Иллюзия «счастливого Посвиста» осыпалась, как старая краска. Цветы оказывались гнилыми пнями, сладкий запах превращался в вонь разложившейся плоти.

Гервант, тяжело дыша, остановился в центре высохшего круга у разваленной избушки.

– Люцик, прячься!

Серый ягнёнок, который только что невинно блеял у крыльца, вдруг начал изрыгать из себя серый туман. Плоть животного потекла, как воск на жаре, оно страдальчески закричало и стало с треском выворачиваться наизнанку. На миг клочья голого мяса сложились в лицо травницы-Марты – искаженное, с пустыми глазницами – тут же треснуло, кожа на щеках лопнула, и оттуда, как из кокона, полезли суставчатые сегменты.

– Люцик, беги!

Перед возьмаком возвышалась костомаха – тварь ростом в два человеческих, собранная из белесых костей, скрепленных пульсирующими сухожилиями. Вместо пальцев – серпы, вместо нижней челюсти – частокол острых костных осколков.

– Ты пахнешь смертью и горечью, – проскрежетала она и бросилась

Гервант среагировал мгновенно, создал Знак Бронь, и вокруг него сомкнулась золотистая сфера.

Пятерня костяных серпов с визгом проехалась по щиту, высекая искры. Гервант выхватил из поясной сумки тяжёлую склянку «Стеклянной пыли»: собственно битое стекло вперемешку серебряной крошкой.

– Жри! – швырнул склянку в сплетение ребер нежити.

Взрыв на мгновение ослепил даже Люцика, пригнувшегося за оградой. Костомаху отшвырнуло к гнилой стене избушки, её кости затрещали.

– Какой сюжет, – шептал бард, выглядывая из-за забора и дико вращая глазами. – Какой восхитительно ужасный сюжет!

Вяжь! – Гервант ударил ладонью вниз, и розовые искры разлетелись по кругу, ноги твари увязли в невидимой вязкой среде, суставы хрупнули. Костомаха взвыла, пытаясь вырваться, и тут же завопила пронзительно и страшно. Герванту на миг показалось, что от этого вопля у него треснут зубы. Подпрыгнул, ударил мечом на звук, разрубая его.

– Люцик, рви солому на могилах!

Бард взвыл от ужаса, но развернулся и во все лопатки помчался к кладбищу.

Возьмак собирался задержать костомаху, но куда там – та кинулась за бардом, перескочила через Герванта, словно длинноногая дикая птица, на миг сбив его воплем и вонью гнилой плоти. Гервант швырнул в спину нежити ещё одну склянку, последнюю. Серебряная дробь впилась в костяной панцирь, костомаха завыла, выстрелив из сочленений густой черной жижей, но быстро восстановилась и, словно не заметив мешавшегося в ногах возьмака, снова понеслась за бардом.

Люцик с невиданной прытью вылетел из леса, и когда костомаха и возьмак выбежали следом, бард уже скакал между могил. Оборвал одну петельку, заметался, ища прочие.

– Не бей! – взвизгнула вдруг костомаха голосом травницы. – Я же лечила! Грыжу заговаривала!

Затем завизжала уже бессвязно и кинулась за бардом, пытаясь схватить его длиннющими руками, скрючила пальцы-серпы. Из её раздутых суставов полезли длинные нити не то соломы, не то волос, захлестали по воздуху, как живые плети, не подпуская возьмака и пытаясь ухватить щиколотку Люцика.

Два!

– Больно! Как больно!.. – и тут же отрывистым басом: – Держи её, ишь, дёргается!

Гервант пнул костяное бедро, и нежить покатилась между рядами, визжа и скрежеща костями. Возьмак бросился следом, ударил мечом по хребту – без толку, только лезвие зазубрил. Руки на миг онемели.

Три!

– Тише, тише! – рыдающим голосом старухи. – Дети спят, вы их разбудите!

Костомаха лягнула Герванта по рёбрам с силой сбесившейся лошади и бросилась за Люциком. Она перемещалась рывками, выламывая собственные суставы с тошнотворным хрустом сухих веток. Во все стороны летела пыль, земля, завядшие цветы.

Гервант догнал её, подпрыгнул, повис на тазовых костях за неимением лучших идей, Костомаха повернула голову за спину и выплюнула в лицо возьмака комок склизких нитей. За два мгновения, пока Гервант срывал их с себя, тварь почти достала барда, тот лишь чудом успел нырнуть за надгробие, и страшный удар пальцев-серпов оббил камень.

Четыре!

Костомаха содрогнулась, остановилась, качнулась, сипло прохрипела:

– Зарой… поглубже. Чтоб не выл-лезла.

Рука Герванта выбросила тонкую плеть пламени – знак Жгий. Огонь неохотно лизнул сухую кость и мертвые сухожилия, но тут же погас, оставив лишь едкий дым.

Пять!

Костяной панцирь начал осыпаться. Тварь сделала последний рывок, занося костяную руку над головой возьмака, но Гервант был быстрее. Короткий жест – и мощная волна знака Пхай наконец разнесла лишившийся «якорей» скелет. Череп костомахи отлетел в сторону, снёс надгробие, сломал рябину и пропал в зарослях пырея.

– Чтоб я еще раз согласился на фольклорную экспедицию! – стонал Люцик.

Он лежал на спине, раскинув руки, и тяжко дышал.

Было видно, как на лесной опушке гниль бледнеет. Наверняка за зарослями орешника окончательно рассыпался морок лесной избушки.

Гервант, побродив среди пырея, нашёл череп, который слабо светился изнутри.

– Это надо сжечь, иначе через месяц тут новая избушка вырастет.

Люцик сел, бледный, с прокушенной губой, подтянул к колени груди.

– Гервант... Значит, гусеница была совсем не при чём? Она же не чудовище?

Возьмак долго, очень долго не находил сил ответить, но в конце концов заговорил:

– Иногда самое мерзкое чудовище – это складная ложь, которая помогает людям спать спокойно, пока под их кроватью гниёт труп. Нет, Люцик, гусеница не была ни музгляком, не краевым, ни вредителем. Это была коллективная вина, замаскированная под нелепое чудо. Люди сами создали эту гусеницу, Люцик, они сами её вырастили через сотни ежедневных пожеланий, чтобы никто не вспоминал Марту. Чтоб дед Михей не говорил, что видел. Чтобы всё снова стало легко и красиво. Чтобы не видеть забитую лопатами женщину у себя под ногами.

Люцик, как оглушённый, помотал головой, медленно встал среди могил.

– Гервант, мой решительный друг, скажи ещё одну вещь, и пусть завтра я пожалею, что спросил, но сегодня, сегодня мне скажи! Ты уверен, что нужно сжечь этот череп, чтобы, – покосился на груду костей костомахи, – чтобы Марта не вернулась? Ты уверен, что стоило… спасать эту деревню от Марты? – Губы у него дрожали. – Ведь Марту, возьмак, Марту от деревни… никто не спас.

Гервант вздохнул и перехватил череп.

– Не так важно, что я думаю. В таких случаях кодекс решает за возьмака. Пойдём-ка заберём наши вещи и скоренько объясним тем нервным людям с вилами, почему мы разнесли их кладбище. И да…

Возьмак вытащил из кошеля монеты, полученные от старосты, и поставил столбик на ближайшее надгробие.

Осадок смысла 4

Люцик вывалился на Герванта в коридоре, как привидение из чулана.

– Прости, друг мой! – взвыл он, театрально заламывая руки. – Но я им всё рассказал!

– Что – всё?

– Ну, не всё, конечно, Гервант, за кого ты меня принимаешь? Это просто художественное преувеличение, драм-матический приём…

От поэта едва уловимо пахло вишнёвой настойкой.

– Люцик, соберись. Что, кому и о чём ты сказал?

– Нянике! Наша милая добрая Нянике. Она не выпустит тебя из этой обители скуки, пока не заполнит свою ужасающе подробную форму выписки одиннадцать-ПЭ… Словом, я кое-что рассказал ей про Рынду. Про джинна. Про…

Возьмак прикрыл глаза.

– Люцик, веришь, что я тебя когда-нибудь придушу?

– Это для нашего общего блага, – затараторил поэт, – ведь ты хочешь поскорее выбраться отсюда, а я не могу уйти без тебя, словом...

– Вот почему она за мной прислала, – проворчал Гервант. – Спасибо, Люцик, удружил так удружил!

В кабинете Нянике перебирала на столе маковые зёрнышки. Иоля тихой тенью возилась с бумагами в шкафу. Обе делали вид, что поглощены своими занятиями, но обе ждали Герванта.

Он вошёл и молча притворил за собой тяжёлую дверь.

– У тебя нетипичная реакция на стандартнейший настой Ларримона для стабилизации сознания, – начала Нянике без предисловий. – Ты знал об этом?

– Я даже не все слова понял, – ответил Гервант совершенно искренне.

Ничего из того, что обыкновенно принимали возьмаки, не относилось к числу стандартнейших настоев.

– Пульс замедляется, сужаются зрачки, сухость кожи, кратковременное повышение вязкости крови.

Возьмак пожал плечами. При его ремесле подобные симптомы вообще не стоили внимания.

– А это означает, – припечатала Нянике, открывая журнал для записей, – что в твоей крови, вероятно, болтаются антитела к магии аберраций.

Гервант молчал, всё ещё не понимая, куда клонит жрица. Он старательно смотрел только на Нянике, но сине-зелёный взгляд Иоли горел, словно лампа. Горел и притягивал к себе.

Возьмак не хотел на неё смотреть.

– Что подтверждено специфическим магонализом крови, – продолжала Нянике с видом детектива, объясняющего хитроумным преступникам, как она вывела их на чистую воду. – Учитывая твою профессию, Гервант, мы можем отмести три четверти других причин, которые могли стать причиной появления подобных антител, и с большой вероятностью предположить…

Жрица сложила руки на журнале для записей и вперила в возьмака торжествующий взгляд. Второй взгляд, вопрошающе-требовательный, уже почти прожёг ему щёку. Иоля не шевелилась.

– Предположить, что в твою медкарту не занесён крайне длительный либо крайне плотный контакт с существом из иного плана бытия.

Гервант старательно не выругался.

– Твой приятель Люцик существенно сэкономил нам время, сообщив, где и когда ты мог иметь такой контакт.

– Безмерно благодарен всем вам за подобную дотошность и заботу о моём здоровье, – ровным голосом проговорил возьмак. – Конечно, этот случай, о котором я забыл сообщить, повлияет на мою страховку?

– К сожалению, – отвела взгляд Нянике. – Я не могу его скрыть, в отличие от тебя. Гервант! – Она сжала кулаки. – Да я о тебе же забочусь, паршивец ты неблагодарный! Всё, что тут с тобой происходит – ради твоего здоровья и душевного равновесия, уж сколько бы их там ни осталось! Я хочу, чтобы ты каждый раз выходил отсюда способным пережить всё то, что обрушится на тебя на большаке…

– Я знаю, Нянике. Правда. Знаю.

– Тогда рассказывай и не виляй, пожалуйста, иначе, клянусь матерью Мелиталь, я тебя упеку на углублённое обследование до зимы. Мне нужна вся правда, Гервант. Ты знаешь, что это такое, да?

– Та самая штука, которая вечно режет по живому.

Взгляд Иоли горел так, что не повернуться к ней было уже невозможно.

«Что же такое правда?» – спрашивала жрица взглядом.

– Правда, – сказал возьмак, – это скальпель.

Желание с отягощением

Рында выглядела так, будто её вывернуло наизнанку. На улицах там-сям лежали толстые тканые ковры с нессиметричными рисунками, от которых кружилась голова. Из некоторых колодцев тянуло дешевым вином. На одной из улиц дома превратились в сплошные зеркальные плоскости. Люди, запертые в этом тупике, в ужасе тыкались в собственные отражения, не в силах найти выход: реальность двоилась, троилась и уходила в бесконечную перспективу.

Гервант проехал через город и спешился у ратуши. Правка нервничала: в городе пахло чем-то приторным, как от чахоточного покойника, которого густо засыпали сухими цветами. Под сапогом хрустнуло: мостовая в этом месте превратилась в тонкую ломкую глазурь.

– Мастер возьмак! – Градоправитель Борислав Лукоморский вскочил, чуть не опрокинув кружку с бодрящим отваром, а скорее, и с чем покрепче. – Наконец-то! Спаситель! Спасай! Но тише, тише…

Градоправитель выглядел скверно: его роскошный камзол местами пошел чешуей, левый глаз дергался, всё полное и недавно ещё, видимо, румяное лицо обвисло, щёки тряслись, губы дрожали.

Борислав посеменил к двери, выглянул в коридор, нервно огляделся. Снова закрыл дверь, потрусил к столу и достал из ящика кошель. В нём глухо, солидно звякало.

– Вот. Аванс. Половина. Та, что положена по контракту. А вторую половину… ну, ты понял – когда всё будет. Как будто и не было.

Гервант сложил руки на груди, изогнул бровь.

– Главное, – шептал Борислав, – чтобы шум этот утих, утих чтобы. Понимаешь, возьмак? Чтобы он быстренько перестал…

– Джинн чтобы быстренько перестал?

– Джинн, джинн… – закивал Борислав так, что сальные волосы его затряслись. – Ну что уж, вызвал подряд – не жалуйся на смету! Главное – чтоб к завтрему он перестал. И чтобы по документам была гладь да тишь, понимаешь?

– Ты мне предлагаешь взятку, чтобы по документам твой джинн-шантажист выглядел как… ложный вызов? – уточнил возьмак. – Якобы на самом деле в Рынде не происходит ничего неординаного?

– Да, да! – радостно закивал градоправитель.

– Как интересно, – Гервант сделал вид, что задумался. – А как насчёт десяти тысяч жителей, которые видели зеркальную галерею? И стражника, который выглядит так, будто в него вставили насос и качали, пока не лопнул? Что насчёт разрушенного храма? И казначея вашего, который висит на занавеске в окне счётной палаты? Красиво висит, трагично так.

– Так джинн закрыл все выходы из города, – всхлипнул Борислав, – что ныне к лучшему. Людишки не разбегаются, возьмак. Никто ничего никому не скажет. Никто ничего, а? А казначей – ну чего казначей, спишу на него растрату-другую. Это ж тоже дело рук джинна, тот вокруг счётной палаты всё вился с утра, а казначей... чего-то джинна послушал, потом покопался в своих книгах, а там за занавеску и схватился.

Борислав придвинул по столу кошель, заискивающе заглядывая в глаза возьмаку. Тот сложил руки на груди.

– Где аномалия? И где, согласно регламенту, остальные члены группы сопровождения? Где жрец и маг?

– Со жрецом вышло неловко, – губы Борислава затряслись ещё сильнее, хотя только что это казалось невозможным. – Ты ж сам сказал: видал, чего от храма осталось. Наш славный Дормидонт... думал справиться своими силами…

– Он думал? Или ты приказал, чтобы группу не созывать?

Борислав притворился туговатым на ухо.

– Наш славный жрец Дормидонт намеревался изгнать джинна старыми добрыми экзорцизмами. Ну а джинн как-то не изгнался. В результате какового казуса теперь у нас ни говна, ни ложки, то бишь, ни жреца, ни храма.

Гервант начал закипать.

– Согласно регламенту об аномалиях, не имеющих чёткой классификации в Своде Угроз, оная подлежит совместному сопровождению возьмаком, магом и жрецом для тройной стабилизации! Вы почему не послали за другим жрецом? И где, мрак забери, маг?

– Я здесь, – раздался резкий, чистый голос, от которого у Герванта вдруг заныл старый шрам на боку.

Из портала, который открылся прямо у окна с сухим треском рвущегося шелка, вышла женщина. Она была безупречна, как хирургический нож. Черные волосы, скуластое тревожное лицо с хищным разлётом тонких бровей, чёрный походный костюм с вставками молочного цвета и широким золотым поясом. И запах. Привлекательно-тревожный запах мёда и дыма.

Гервант окинул чародейку медленным взглядом: от бархатных сапожек до сиреневых глаз цвета свежего кровоподтёка, в которых читалось намерение незамедлительно испепелить всё, что не соответствует её стандартам. В первую очередь, определённо, Герванта.

Возьмак обернулся к градоправителю.

– Магички обожают порталы. В дверные проёмы не пролезает их раздутое самомнение.

Женщина замерла. Её ноздри дрогнули.

– Ну, ты кто такая? – буркнул он. – Магэпидемстанция?

– Энифер из Винберга, – ледяным тоном произнесла она. – Я здесь, чтобы дезинфицировать этот город, избавить его от магической аномалии, которую местные недоумки раскормили своим воровством и глупостью. А ты, я так понимаю, возьмак, регламентный физический стабилизатор, который Конклав навязывает нам для массовки?

– Я тот, кто будет выгребать твои «дезинфекции», когда ты поймешь, что этот джинн – не дрессированная собачка, – ответил Гервант. – Давай к протоколу. Жрец мертв, джинн тянет в город иной план реальности. С чего начнем, с изучения обстановки или джинна?

– С того, что ты запомнишь накрепко, возьмак: если еще раз назовешь меня магэпидемстанцией, и я проверю, насколько хорошо твои мутации справляются с ожогами четвертой степени.

Гервант смолчал.

– Борислав, рассказывай, как это началось, чего хочет джинн и почему город пахнет похоронным бюро в кондитерской лавке.

– Началось три дня назад, – признался Борислав, и голос его задрожал. – Мы... мы немного оптимизировали городские расходы. Магическая инспекция требовала обновить защитный контур над городом, а старый-то ещё хороший, крепкий, его при деде моём ставили. Ну, сэкономили мы немного, с кем не бывает? А потом на главной площади просто... лопнуло.

– Лопнуло? – Энифер присела на край стула, предварительно что-то пошептав над ним. – Само по себе?

– Оно вышло из пустоты, госпожа чародейка. Сначала пошёл свист, и свистело, считай, полночи. А наутро глядим – ба-а, джинн с вот такенной рожей.

Гервант подошел к окну.

– Осип, – хрипло продолжал Борислав. – Мой лучший стражник, храбрый был парень. Когда эта рожа… этот джинн полез из площади, Осип сразу вдарил его мечом! Тока эта рожа даже не дрогнула, всё продолжала расти и расти, а Осип, наш бедный отважный Осип, начал раздуваться, ровно кожаный бурдюк. Он кричал, он так кричал, госпожа, пока его легкие не лопнули, а потом... просто «хлоп». Мостовую так и не отмыли, и пятна, знаете, они светятся по ночам.

– Энергетическое заражение второй степени, – отметил Гервант.

Энифер едва не подожгла его взглядом.

– Дальше – хуже, – Борислав вытер пот со лба. – Казначей. Он был честный человек, ну, относительно... Я мастеру возьмаку уже говорил: джинн заглядывал к нему в счётную палату, а теперь вот казначей висит на занавеске, а я понять не могу, чего мне делать с его цифрами. Особенно, ну, вы понимаете, с теми, которые немного... не совпадают с действительностью.

Борислав махнул на окно.

– Город отрезан. Эта мордатая тварь всех впускает и никого не выпускает. И помалу колдует чего-то. Сначала вот ковры на улицах, потом глазурь эта. Вино в колодцах. С утра цельный квартал вдруг стал зеркальным и, понимаете, какое дело, зеркала-то эти показывает чего-то непонятное, ненашенское

Энифер встала, её лицо стало жестким.

– Это не аномалия. Это системный захватчик.

Гервант полоснул её взглядом.

– Борислав, а где этот захватчик сейчас?

***

Джинн выглядел как пульсирующая опухоль на высоте второго этажа над рыночной площадью. При их приближении опухоль приняла форму роя золотых мух и загудела так, что у Герванта стянуло кожу на затылке, а потом джинн стал огромным глазом, зрачок которого был забит кричащими человеческими лицами.

ПАХНЕТ. НЕУЧТИВОСТЬЮ.

Джинн не говорил. Слова возникали не то в воздухе, не то прямо в голове.

– Сильный стервец, – вполголоса бросила Энифер не без восхищения.

Мостовая под джинном медленно превращалась в пыль, которую он же и всасывал.

Чародейка шагнула вперед.

– Я здесь по праву Надзора. Ты нарушаешь контур реальности этой провинции. Идентификация! Назови свой личный номер, тип магии, план привязки!

Марево внезапно расширилось, ударив по площади волной холода. Ближайший прилавок оброс острыми кристаллами льда, которые в следующий миг впились в дерево и частью разорвали его в щепки.

Гервант сложил пальцы в знак Вяжь, но чародейка зло цыкнула:

– В сторону, возьмак! Работать будет профессионал.

Из её рукавов выскользнули серебряные цепи, напитанные пульсирующим фиолетовым светом, воздух зазвенел. Энифер стала чеканить сложные формулы – жестко, хлестко, как удары бича. Серебряные цепи взлетели, сплетаясь в геометрически выверенную сеть, которая должна была накрыть марево и прижать его к земле.

Гервант поморщился: ему прежде приходилось работать с чародеями в группах усмирения стихийных сущностей, и он узнал стандартный протокол «Ровень-4». Кто бы подумал, что заносчивая магичка будет действовать по учебнику.

Сеть накрыла джинна, на мгновение казалось, что аномалия сжалась, подчиняясь воле мага, и Гервант даже успел удивиться.

А потом джинн ответил.

Без единого слова, без предупреждения марево расширилось, пространство внутри серебряной сети стало тесным и… Цепи Энифер не просто порвались – они превратились в поток раскаленной жидкости, которая брызнула во все стороны, выжгла шипящие раны в прилавках и стенах домов, не задев возьмака и чародейку лишь потому, что Гервант успел выставить Бронь. Но щит тут же смело, и Герванта отбросило в сторону. Земля под ногами чародейки вспучилась, воздух над её головой обрел плотность гранитной плиты. Энифер начало буквально впрессовывать в мостовую.

– Глупая ведьма! – Гервант рванулся вперед, но невидимая стена отбросила его.

Рядом с Энифер, прямо из воздуха, вдруг вывалилась лодка. Обычная рыбацкая плоскодонка, которая непонятно как оказалась в центре города. Следом – вторая. Третья. Они падали с небес, разбиваясь о камни.

Затем джинн соизволил обозначить свою волю.

АМУЛЕТЫ. СНЯТЬ. ЛОДКИ. УПЛЫТЬ.

Выдав это пожелание, обратился волной и унёсся прочь с воем, закладывающим уши.

Энифер выкрикнула заклинание и выбралась из каменного мешка. Она тяжело дышала и вытирала кровь с губы.

Глаза её горели фанатичным огнём исследователя.

– Ты видел? – прохрипела она, поднимаясь. – Он перенаправляет энергию! Это не стихийник, Гервант! Архитектор хаоса!

– И он чуть не сделал из тебя лепешку, – Гервант подошел и тут же обернулся к подбежавшим стражникам: – Если я правильно понял, джинн требует снять отовсюду защитные амулеты и отправить их в лодках прочь из города. Скажите Бориславу, чтобы не смел трогать амулеты: если он отдаст защиту, джинн просто впитает город по кирпи…

– Ты чего тут раскомандовался, возьмак? – влезла Энифер. – Нужно усыпить бдительность джинна и попробовать ловушку на…

– Мы не отдадим ему амулеты, – отрезал Гервант. – Мы найдем способ его убить.

– Ты идиот?! Его нельзя убить!

– Значит, изгнать.

– Ты только разозлишь его!

– А ты предлагаешь сдать ему оборону?

– Она и так ни в котёл, ни на войну, градоправитель не только на защитных контурах экономил. Если мы снимем часть амулетов, джинн начнёт реагировать, менять структуру реальности, а я смогу зафиксировать, как меняется его собственная структура. Я сумею найти «якорь»! Это единственный шанс понять, как его подчинить и изгнать. Твои дурацкие махания мечом и примитивные Знаки приведут лишь к тому, что Рында станет братской могилой уже к вечеру!

– А твои «изучения структуры» тебя едва не убили ещё до полудня, – Гервант шагнул к ней, старательно игнорируя запах мёда и дыма. – Если тебе собственная жизнь не дорога, так пусть на неё хоть кикимора свистит, но я не позволю сдать город джинну. Не дам превратить эту историю в твой карьерный триумф, или какого ещё хрена ты задумала.

– А я не дам тебе всё испортить своей тупой возьмачьей силой! – Энифер ткнула пальцем ему в грудь. – Ты тут только из-за регламента, Гервант! Сиди и не отсвечивай, пока я решаю проблему! Борислав! Где Борислав? Скажите ему, чтобы снял амулеты с Южных ворот!

Гервант сплюнул под ноги.

Издалека донёсся трубный звук, похожий на торжествующий вздох многотысячной толпы.

***

Стражники тащили лестницы к Южным воротам. Скрежет снимаемых амулетов – зачарованных свинцовых блях с печатями – отзывался в воздухе болезненным зудом, как если бы у города выдирали зубы. Градоправитель наблюдал, вытирая пот и явно мечтая о графине крепкого.

Энифер стояла, выпрямив спину, методично отряхивала рукава от вихрящейся в воздухе пыли, но руки её всё ещё подрагивали.

– Поверить не могу, – бросила она в пустоту, зная, что Гервант слышит. – Конклав выделил мне в помощь дезинфектора, который мыслит категориями топоров и вил.

Гервант не ответил. Он смотрел, как первая лодка, груженая воротными, домовыми, лавочными амулетами, тяжело отчалила от берега и поплыла по реке.

Может, и был смысл в задумке Энифер, но градоправитель снимал слишком много защиты, по мнению возьмака.

– Гервант?

– Люцик?! Ты чего здесь?

– А ты чего? А-а, понимаю, приехал по сопровождению джинна? А я, друг мой, застрял тут из-за истории столь же романтической, сколь и прискорбной. История сия уже близилась к своему закономерному финалу…

– То есть муж твоей прелестницы должен был вернуться из поездки?

– …когда джинн, поверишь ли, закрыл все выходы из города. Но я на него не в обиде – сейчас в Рынде зреет история редчайшая, вдохновляющая, хотя не сказать, чтобы радостная…

Гервант покосился на Энифер, раздающую указания, на потеющего Борислава, на уплывающие лодки и спросил:

– Люцик, а в городе есть приличный аптекарь? Не из тех, что торгуют сушеными лягушками для приворота, а кто смыслит в реактивах и не разбавляет спирт нашёптанной водой?

– Есть! – обрадовался Люцик. – Лаврусий. У него аптека за углом от зеркальной улицы. Он, правда, сейчас заперся и, кажется, обкладывает все щели чесноком, но для нас сделает исключение. Я ему задолжал за мазь от… кхм, ну неважно, так что он будет нам рад. Или хотя бы откроет. Гервант, а у тебя деньги есть?

Гервант и Люцик нырнули в узкий проход между домами.

– А ты правда считаешь, что аптечные снадобья помогут против эдакой пасти в небе? – тараторил Люцик, труся по улице. – Тут скорее в корчму забиться да забыться, что, скажу тебе, многие горожане с немалым рвением и совершают уже третий день кряду. Говорит, джинн едва не впечатал чародейку в брусчатку?

– Она думает, его можно изучать, а по-моему, это как торговаться с чумой. Но чего ожидать от чародейки? Пожалуй, они с джинном друг друга стоят. Нет, Люцик, мне нужен аптекарь, чтоб пополнить запас зелий. Меня выдернули сюда из такой дыры, что я не успел даже… Это она?

Люцик остановился перед тяжелой дубовой дверью, над которой висела нарядная, яркая вывеска с изображением пучка трав и ступки. Окна были закрыты ставнями, а изнутри доносился методичный стук – будто кто-то забивал последний гвоздь в крышку гроба.

– Лаврусий! Открывай! – Люцик забарабанил в дверь. – Это я, Люцик! Со мной возьмак, он почти согласен оплатить мой долг!

Стук прекратился. За дверью послышалось тяжелое сопение и лязг.

– Возьмак? – раздался дребезжащий голос. – А он меня не потрогает, то есть он не будет меня трогать, я хочу сказать?

– Не будет, – Гервант толкнул дверь, – если откроешь быстро.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы наружу вырвался густой запах спирта, скипидара и чего-то, подозрительно напоминающего старые носки. Лаврусий, крохотный человечек в очках толщиной с кувшинное дно, втянул Герванта и Люцика внутрь и тут же задвинул три засова.

– Дезинфецируйтесь! – гаркнул он, тыча возьмаку в грудь обломком веника, вымоченным, судя по всему, в том самом растворе спирта и носков. – Джинн – это хаос, хаос – это заразность! А что снаружи, печеными медведками не пахнет? Если пахнет – всё, пиши пропало, значит, заразность уже в ваших легких!

– Не пахнет, – Гервант отвел веник. – Лаврусий, мне нужно пополнить запасы. Есть у тебя Омут? Сможешь смешать Глушь? – гриб-дождевик, вытяжка желез сонной рыбы, белена, я сам отмерю. Также нужен фосфор и дистиллят из печени речного рогача…

Аптекарь засуетился среди полок.

– Печень рогача закончилась, – проворчал он, копаясь в ящике. – Могу предложить аналог, вытяжку из ослиных почек. На вкус – дрянь, правда, и почти не работает, зато в три раза дешевле. Вот ещё, возьми этот флакон, на этикетку не смотри, там написано «Приворотное», это я для налоговой инспекции так пометил. На самом деле это, кхм, немного контрафактная Чаечка позапрошлого года. Она малость бродит, зато дешево.

– Паленая Чаечка? – Гервант встряхнул мутный флакон. – Ты хочешь, чтобы я вместо джинна узрел видение про исход эльфов из Понтарха?

– Он привередничает! – Лаврусий всплеснул руками. – В этом городе вообще ничего настоящего не осталось, кроме долгов Борислава! Знаете, почему у нас прорвало, почему явился это джинн? Потому что градоправитель вечно экономил на утилизации магических отходов! Сливали всё прямо в канализацию под ратушей, чтобы не платить пошлину за вывоз! Мутили дела, откатывали жрецам за «освящение сточных вод»! Вот реальность и не выдержала, лопнула прям в соседний план бытия, и теперь у нас тут внеплановая, такзть, сущность…

– А я говорил! – влез Люцик, который в это время с любопытством обнюхивал какую-то банку. – Коррупция – дыра в ткани мироздания! Слушай, Лаврусий, а у тебя есть что-нибудь для... ну, для вдохновения? Чтобы рифма шла, как по маслу, даже если вокруг всё лопается?

– Есть порошок из желез весенней белки, – призадумался аптекарь, – но от него в носу свербит так, что аж до слёз. Милсдарь возьмак, а вот еще Громыхание! Не знаю, сколько оно в ящике валяется, но если встряхнуть – искрит, начт, рабочее. Эх, а я ведь говорил: нельзя строить набережную из ворованного гранита, у него же магическая проводимость другая!

Гервант сложил флаконы в сумку.

– А вот ещё мазь! – рискнул Лаврусий. – На чесноке и выпаренной моче младенца, дедовский метод, целительный дуже. Может, и от джиннов помогает, а то знаете, наука наукой, а мудрость народная…

Но под взглядом возьмака аптекарь быстро потух.

В этот миг снаружи раздался протяжный, истошный какой-то скрежет, будто гигантским гвоздем проводили по толстому листу жести.

– Амулеты, – выдохнул Гервант.

Заколоченное окно аптеки дёрнулось, всхлипнуло и доски начали медленно превращаться в переплетение змей, которые извивались и шипели, пытаясь пролезть внутрь. Краска на стенах пошла пузырями, из них начали прорастать эльфийские уши.

– Ой-вей! – взвизгнул Лаврусий, хватаясь за веник с «дезинфектором». – Чистая зона нарушена! Оно лезет!

– Люцик, назад! – Гервант ахнул по стене Знаком Пхай, и змеи осыпались, как сухие листья.

Из-за двери донесся грохот обрушившегося здания и вопль, который резко оборвался, сменившись странным, мелодичным звоном тысячи колокольчиков.

– Люцик, сиди здесь. Нос не высовывай, даже если снаружи сирены будут петь баллады персонально для тебя. Лаврусий, если стены снова начнут превращаться – бей их веником и поливай спиртом.

Возьмак выскочил наружу.

Улица, по которой они с Люциком пришли, вытянулась в бесконечный коридор, его перспектива ломалась под прямым углом. Дома срастались крышами, образуя арки из живого камня, внутри которых что-то текло и пульсировало. Из мостовой торчали тонкие, прозрачные иглы, вибрирующие в унисон.

Гервант бежал, перепрыгивая через трещины, из которых валил густой пар с запахом булочек.

Джинн сшивал два плана реальности. Кусок неба над головой превратился в калейдоскоп из застывших молний, тени зажили своей жизнью, оторвавшись от владельцев, которые бестолково бегали по улицам, орали, ранились о пульсирующие иглы.

И вдруг всё прекратилось.

Звук, свет, вибрация – всё исчезло в один миг. Рында погрузилась в абсолютную тишину, остался только шум крови в ушах.

– Исчез... – выдохнул юный стражник, совсем мальчишка, вылезая из-под опрокинутой телеги. – Слава богам, он ушел!

– Как бы не так, – пробормотал возьмак.

Он нашел Энифер у ворот. Она стояла на коленях, уперев ладони в брусчатку. Её пальцы светились тусклым светом. Пыталась «сшить» реальность обратно, закрыть бреши, но пространство под её ладонями расползалось, как гнилая кожа.

– Он ушел, – прохрипела она, не поднимая головы. – Я его выставила. Говорила же, найду «якорь»! Осталось только зафиксировать…

Гервант отпустил её и подошел к ближайшему фонарному столбу, который теперь напоминал закрученную в спираль кость. Достал флакон контрафактной Чаечки, капнул на основание столба. Зашипело.

– Он не ушел, – Гервант вернулся к Энифер и рывком поднял её на ноги. – Он устраивает город в соединении двух планов.

– Ничего подобного! – Энифер сорвалась на крик, в её глазах плескалась ярость.

– Хватит вопить. Смотри на факты.

ПРИЗНАНИЯ

– Ах ты ж пылюка эфирная! – Гервант выхватил серебряный меч. – Энифер, ты понимаешь, что он делает, понимаешь?

– Да! Этот говнюк юридически ломает систему! Какой же невероятный говнюк!

– Где он? Где джинн? Ладно, где Борислав?

Борислав Лукоморский нашёлся в своём кабинете. Он сидел за массивным столом, неуверенными движениями перерывал бумаги, и вид у него был на удивление бодрый, почти экстатический – та самая стадия опьянения, когда человеку кажется, что он только что придумал гениальный план.

– Всё под контролем уваж-жаемые регламентёры! – Борислав радостно всплеснул руками, увидев Герванта и Энифер. – Тишина! Вы слышали? Он успокоился. Я нашел с ним общий язык. Он просто хочет легализации. Мы признаем его почётным гостем с правом бессрочного проживания, и вуаля! Он станет обычным налогоплательщиком. Ну, может, чуть более эксцентричным, чем остальные.

– Борислав, ты бредишь, – Энифер подошла к столу. Её лицо было бледным, в чёрных кудрях – зеркальная крошка. – Ты не можешь инкорпорировать хаос в муниципальное право!

– Глупости! Конечно, могу, – Борислав самодовольно рассмеялся. – Кстати, госпожа Энифер! Я совсем забыл. Перед тем как храм... ну, вы понимаете... Словом, незадолго до смерти жрец Дормидонт оставил записи в крипте. Говорил, что нашел некое потрясительное свидетельство, предназначенное только для глаз кризисного мага. Я, правда, не знаю, можно ли сейчас туда добраться. Там многое осыпалось.

Энифер выпрямилась. Профессиональное любопытство и азарт мгновенно пересилили усталость.

– Почему ты молчал? Гервант, останься здесь! Если Борислав попытается подписать что-то лишнее – оторви ему руку, я в отчёте напишу, что это было самопроизвольное отторжение.

Она развернулась и стремительно вышла.

Гервант проводил её глазами, затем медленно повернулся к градоправителю. Тот суетился, собирая в плотную кожаную котомку какие-то папки и звякающие мешочки.

– Послушай, Борислав, если джинн юридически станет не аномалией, а частью системы, его невозможно будет изгнать.

– Хорошо, мастер возьмак, – Борислав заискивающе улыбнулся, пятясь к двери. – Я не буду этого делать. А ты побудь здесь, защищай Большую Круглую Печать. Без неё эдикты недействительны!

– Куда ты собрался, Лукоморский?

– Я? Я в архив! В подвал! – Борислав уже наполовину скрылся за дверью. – Одно мгновение возьмак! Одно мгновение, и всё наладится!

Дверь захлопнулась, и Гервант услышал, как с той стороны дважды провернулся ключ. Возьмак рванул ручку – заперто. Он ударил плечом в дубовую панель, но та даже не шелохнулась.

Гервант бросился к окну. Внизу, в узком переулке, он увидел Борислава. Градоправитель, прижимая к груди раздутую котомку, бежал прямо к джинну, а тот держал приоткрытой дверь жилого дома, выходившую… судя по пейзажу, куда-то в поля Кедвена.

Гервант выругался и ударил кулаком по стене.

Борислав сдавал город и уходил с наворованным золотишком и своей версией событий, которую сейчас донесёт до столичных властей.

– Я же тебя...

Джинн словно услышал – а может, услышал. Гигантские глаза со зрачками из кричащих лиц обернулась к возьмаку, и тишина в ратуше лопнула.

В центре кабинета воздух скрутился в тугую черную воронку, стены пошли трещинами, из них потекла темная субстанция. Джинн материализовался прямо перед Гервантом.

Обрушился на возьмака всей массой иномирного холода. В тесном кабинете не было места для маневра: возьмак не успевал ни выхватить меч, ни сложить Знак. Когда черное марево, пахнущее бездной, накрыло его, Гервант сделал единственное, что успевал: вцепился обеими руками в ту часть джинна, которая оказалась перед ним.

Пальцы прошли сквозь дымную субстанцию и стиснули нечто вроде густого киселя, заряженного электричеством. Субстанция быстро запульсировала, потом словно бы вспухла, и джинн вдруг взвыл – явственно удивлённо, испуганно и даже отчаянно. Электрический кисель забился в руках возьмака, судорожно задёргался, рывком вывернулся из его пальцев, джинн выстрелил себя в потолок и пропал. В воздухе остался запах чернил и затихающий скулёж сущности, у которой только что случился экзистенциальный шок.

Гервант в недоумении замер, глядя на свои руки. А потом расхохотался.

Дверь кабинета слетела с петель, разнесенная в щепки чем-то фиолетовым. На пороге стояла Энифер и выглядела как гений возмездия, попавший под камнепад: рукав порван, на щеке сажа, глаза мечут молнии. Одной рукой она сжимала воротник Борислава Лукоморского, который болтал ногами в воздухе и мелко трясся.

– Ты! – Энифер ткнула пальцем в Герванта. – Глупоголовый возьмак! Пока ты здесь прохлаждался, этот вороватый слизняк пытался выскользнуть из города, заложив тебя джинну как закуску!

– Это я тупоголовый?! – взорвался Гервант. – А кто поверил в сказку про записи в крипте? Кто бросил объект и побежал рыться в развалинах, как первокурсница, услышавшая слово «артефакт»?

– Я выполняла профессиональный долг! – взвизгнула Энифер, швыряя Борислава на пол. – А ты... ты позволил ему запереть тебя здесь! Ты должен был контролировать его, а не играть в поддавки!

– Я не играл в поддавки! – рявкнул Гервант. – Я только что схватил джинна за жабры, и он сбежал, поджав хвост! Пока ты бегала по подвалам, я проводил контактную дезинфекцию!

Чародейка мгновение-другое смотрела на него недоумённо, а потом расхохоталась, как безумная.

– Возьмачьи эманации! Ахаха, а-а-а, Гервант, пощади! Контактная дезинфекция! Бедный джин, аха-ха-а!

Возьмак окончательно смешался.

– Ладно, ладно, мы оба в этой истории выглядим как идиоты, Энифер. Но ты – идиотка с дипломом!

Борислав на которого перестали обращать внимание, медленно отползал в угол, прижимая к себе котомку.

В этот момент ратушу тряхнуло так, что мебель подпрыгнула. Из всех щелей, из-под пола, из каждой трещины в стенах раздался многоголосый, вкрадчивый шепот, от которого волосы на затылке встали дыбом:

ОТДАЙТЕ ИМЕНА

– Слышал? – Энифер побледнела, её гнев мгновенно сменился тревогой. – Он ускоряется. Он забирает фундамент.

Дверь в кабинет распахнулась, ворвался стражник, схватился за косяк, задыхаясь.

– Господин градоправитель! Возьмак! Там... на реке!

– Что еще?! – хором гаркнули Гервант и Энифер.

– Дамба! Прямо из воды выросла дамба из черного стекла! Река встала!

Энифер выругалась.

– Дамба! Ты понимаешь, Гервант? Текучая вода – естественный барьер, но этот поганец перекрыл поток, теперь Рында – его котёл, в котором он…

– …выращивает свой план бытия. А ты ему в этом помог! – Гервант вытряхнул из угла Борислава. – Ты подписал бумаги? Ты признал его гостем города? Ты понимаешь, что произошло? Ты юридически вписал его в структуру Рынды, трусливый слизняк! Джинн теперь здесь законно!

Они вылетели из ратуши, едва не сбив с ног Люцика, который мчался со стороны аптеки, прижимая к груди какой-то небольшой предмет.

– Гервант! Дамочка! – задыхаясь, проорал бард.

Город вокруг них менялся с чудовищной скоростью. Дома начали срастаться боками, образуя единый монолит из кости и камня. Улицы изгибались под невозможными углами, тени на стенах стали объемными и начали хватать прохожих за щиколотки.

– Всем стоять! – рычал Гервант. – Не отдавать имена! Если спросит, как зовут – бейте в морду!

Они бежали к набережной через квартал, наполовину уже превращённый в магический кисель. Энифер на ходу бросалась заклинаниями, отсекая щупальца, которые лезли из каждой подворотни.

– Если он закрепится, а он закрепится, – кричала она, перепрыгивая через трещину в реальности, – Рында станет его опорной базой! Он вытянет сюда своих собратьев! Они будут захватывать другие города! За год они сотрут всех нас из этого плана реальности!

Они выскочили к реке. Дамба из черного, маслянисто блестящего стекла возвышалась над водой на двадцать локтей. Поток упирался в неё, вздымаясь грязными валами. Над ним висело изрядно раздувшееся, пульсирующее марево – джинн.

– Сейчас я покажу тебе, что такое несанкционированный доступ! – Энифер вскинула руки, и с её ладоней сорвались два столба ослепительно белого пламени.

Гервант бросил в джинна Знак Пхай, не достал. Энифер била без перерыва. Воздух вокруг неё плавился. Джинн взревел. Дамба пошла трещинами, водяные руки поднялись из реки. Камни взлетали, время то замедлялось, то ускорялось, воздух то носился вокруг стремительными потоками, то пропадал вовсе, и невозможно было сделать сделать вдох.

– Энифер! – прохрипел Гервант, уворачиваясь от молнии. – Мы его не удержим!

Джинн захохотал и промчался над их головами иссиня-черным смерчем, который всасывал в себя свет и звук.

Энифер стояла в центре магического круга, который выгорал прямо на камнях. Её руки были по локоть в фиолетовом пламени, она швыряла в смерч заклинания, но джинн поглощал их тоже.

Мир превратился в рваные полосы, хвост смерча елозил по брусчатке. Возьмак прыгнул, занося серебряный меч, ударил – смерч в тот же миг обрёл плотность свинца, по рукам ударила такая отдача, что в запястьях хрустнуло. Герванта отбросило и начало впрессовывать в камни.

Джинн развернулся над ними. Стеклянная дамба запела на одной высокой, невыносимой ноте… И вдруг джинн замер, словно прислушался к чему-то и затем с пронзительным, свистящим хохотом унёсся в сторону трущоб.

Гервант несколько мгновений просто лежал, вдыхая пыль. Энифер неподалеку пыталась сесть, её трясло.

– Почему он... не убил нас?

Задыхаясь, прибежал Люцик и почти завыл:

– Ге-ервант! Борислав в трущобах! Он заставил бедняков подписать дарственные, джинн теперь жрёт их имена! Но я... я знаю, что делать!

Гервант и Энифер изумлённо обернулись к нему.

– Я вспомнил сказку…

– Он что, юродивый? – спросила Энифер, пытаясь сфокусировать взгляд на Люцике.

– Да вы послушайте! – Поэт возбужденно махал руками, тыча пальцем в затрёпанный, странного вида узкогорлый кувшин. – В сказках джинны всегда живут в кувшинах! В лампах! В бутылках! Если это джинн – значит, у него должна прописка в лампе, а вовсе не в городе! Давайте запечатаем его в кувшин, и дело с концом!

Гервант замер. Посмотрел на восторженного Люцика, на качающую головой Энифер, на вывернутую наизнанку Рынду, потом на кувшин. И сказал, пожалуй, последнее, чего можно было от него ожидать:

– Мне нужно в библиотеку.

***

Библиотека ратуши превратилась в нутро гигантского окаменевшего зверя. Полки с книгами изгибались, как ребра, воздух низко, вибрирующе гудел. Стены покрылись инеем и запахом рыбы. Из некоторых книг вытекли чернила и начали шептаться на полу.

Возмущённо вопящего Люцика отправили обратно в аптеку.

Гервант лихорадочно перебирал книги и свитки. Наконец его пальцы, испачканные в крови и саже, схватили с полки тяжелый фолиант в переплете из кожи василиска – «Свод Положений о стихийных отношениях».

– Нашел! – рявкнул он, расстилая фолиант на шатающемся столе. – Статья о несанкционированном присутствии: «Любой дух, материализовавшийся в физическом плане без регистрации, считается бесхозным имуществом либо угрозой общественному порядку». Энифер, смотри сюда. Параграф о резонансе воли, пункт о денонсации! Сущность обязана урегулировать претензии представителей Магии, Меча и Веры!

Энифер прижала руку к ране на боку, её пальцы окутывало тусклое свечение.

– Ты хочешь предъявить ему иск?

– Я хочу навязать ему контракт! В сказках джинн исполняет три желания, а в жизни желания – это пункты договора. Мы обяжем его к этому как представители плана бытия, в котором он проявился. По закону он обязан исполнить наши требования либо вернуться навсегда в собственный план. Это его единственный шанс легализоваться!

– Но нас двое! Контракт ведь должен быть тройным: маг, возьмак и жрец? Дормидонт мёртв! Мы вдвоём не можем представлять…

Гервант медленно покачал головой и указал глазами на сумку чародейки.

– Ты была на месте гибели жреца. В жизни не поверю, что ты ушла оттуда с пустыми руками.

Энифер потупилась. Медленно вытащила из сумки обгоревший, погнутый бронзовый шар на цепочке – жреческий символ веры и хранилище силы. Шар еще слабо пульсировал остатками энергии.

– Символическое присутствие... – прошептала она. – Это... это может сработать. Он может считаться юридическим представителем сословия Веры. Но это безумие, Гервант! Мы рискуем жизнями ради бюрократической лазейки!

– В этом мире нет ничего ценнее бюрократических лазеек. Начинай!

Энифер встала в центре библиотеки, подняла бронзовый шар одной рукой, создала магический сгусток силы в другой. Гервант встал справа, обнажив серебряный меч.

– Именем Вечного Пламени! По праву Меча, Магии и Веры! Мы призываем тебя, Гость, к ответу по обязательствам!

Пространство разорвалось. Джинн материализовался мгновенно, заполнив собой всё пространство библиотеки. Он был огромен и переливался всеми цветами безумия. Но не нападал – контракт сейчас сковал его волю правилами, которые были старше этого города и, возможно, самого джинна.

Гервант и Энифер переглянулись. В их глазах была общая, злая решимость. Они вдохнули в унисон, чувствуя, как реальность вокруг них стонет и рвется.

– Наше объединённое желание! – выкрикнула Энифер и в два голоса, сливающихся в один юридически безупречный приговор, они рявкнули: – Изыди!

Наступила тишина. Миг, когда казалось, что джинн сейчас схлопнется и исчезнет в небытии.

А затем он захохотал и его пасть заполнила комнату.

***

Ощущение падения длилось не дольше мгновения и закончилось мягким плюхом во что-то тёплое и вязкое.

Гервант открыл глаза и тут же зажмурился от мертвенно-белого сияния – что-то было в нём такое мерзостное, отчего в первый миг закружилась голова. Воздух, густой, как кисель, на вкус отдавал медью и старым пергаментом.

Они стояли на поверхности, которая прогибалась под ними, как студень. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные ряды пульсирующих жил, по которым лениво перетекали искры света. Стены тоже пульсировали ритмичными, едва заметными волнами. Влажная полупрозрачная кишка, выстланная пульсирующими ворсинками. Под ногами хлюпало, поверхность чавкала и выстреливала тонкими нитями розоватой слизи. Сверху нависали своды из полупрозрачной розовой плоти.

Рядом со стоном поднялась Энифер. Её тугие кудри обвисли от влаги, на щеке красовался след от жреческого шара.

– Прекрасный план... – она закашлялась. – «Юридическая лазейка», говоришь? «Символическое присутствие»?

– Жрец был ненастоящий, – хрипло отозвался Гервант, ощупывая целые, к счастью, ребра. – Джинн не принял его шар за полноценного представителя Веры. Мы не связали его контрактом, Энифер. Мы просто... постучали ему в зубы. И он открыл.

Энифер обернулась, оглядывая их пристанище.

– Мы внутри него, – констатировала она, и в её голосе впервые за всё время прозвучал настоящий, холодный ужас. – Он нас… переваривает. Он всасывает нас.

Вдруг чародейка рассмеялась, отрывисто, зло, истерически, но быстро взяла себя в руки. Тряхнула головой и попыталась сплести заклинание, но искры гасли, едва сорвавшись с пальцев.

– Портал… – прохрипела, вытирая лицо от липкой слизи. – Я должна… создать… выход.

– Как хорошо, что магички любят порталы, – с чувством произнёс Гервант.

Внезапно пространство содрогнулось. Энифер покачнулась, вцепилась в локоть Герванта. Раздался звук, похожий на стон, своды плоти начали сжиматься.

– Он заканчивает с Рындой. Он сворачивается. Если я сейчас не пробью выход, мы навсегда останемся в истории как пара непереваренных специй.

Она снова сделала пасс, словно пытаясь разорвать ткань реальности, и воздух затрещал, и на мгновение вспыхнула фиолетовая искра – но погасла с жалким «пшик».

Руки Энифер бессильно опустились.

– Здесь нет доступа к магии. Только он.

Оседая на колени, которые тут же погрузились в вязкую плоть «пола», чародейка прошипела:

– Если я выберусь, клянусь богами, если выберусь…

Гервант медленно достал из ножен меч. Серебро в этом месте выглядело тусклым и грязным. Он с разворота всадил клинок в ближайшую «стену» – меч вошел в плоть по самую рукоять, но вместо того, чтобы разрезать её, просто увяз. Сталь облепило плотной, горячей субстанцией, и возьмак почувствовал, что клинок засасывает внутрь, как в трясину.

– Зараза! – Гервант уперся ногой в пульсирующий бугор и с трудом выдернул оружие. – Он не режется.

Вдруг вспомнил, как джинн испугался его прикосновения в ратуше.

Обеими ладонями вцепился в ближайшую жилу, и всё пространство вокруг них мгновенно отреагировало – но не так, как ожидал Гервант. Джинн не принялся их выплёвывать, стены не раздвинулись, напротив – они начали возбужденно, почти лихорадочно вибрировать. Весь «коридор» наполнился глубоким, утробным гулом, а розоватые ворсинки на стенах встали дыбом и начали ритмично подергиваться, выделяя еще больше скользкой жидкости.

– Прекрати! – истошно закричала Энифер. – Прекрати немедленно, возьмак!

– Я пытаюсь заставить его выплюнуть нас! В прошлый раз он испугался, когда я дотронулся до него!

– Ну, сейчас он явно не испуган! Хватит того, что я заперта внутри джинна, только не хватало, чтобы от твоих прикосновений он начал трахать себя сам!

Гервант отпустил жилу, и сладостная вибрация разочарованно утихла.

– Погоди-ка, – его голос стал странно спокойным. – Наш план не сработал, потому что с нами не было жреца. Но что если джинн сожрал Дормидонта? Ты же не видела его тела в храме?

Энифер проследила за его взглядом. Её глаза расширились.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, – медленно проговорил Гервант, – что сейчас, вероятно, мы все трое находимся внутри него. Тогда технически представители Магии, Меча и Веры здесь: ты, я и, вероятно, останки жреца. Юридически кворум соблюден! Мы не снаружи договора, Энифер, мы – его начинка! Пусть жрец по-прежнему не может высказать своё желание… но нигде не написано, что джинн не должен выполнить два других!

– А если я пожелаю, чтобы ты заткнулся?

– Это не желание. Это молитва. И тут её некому услышать.

– Нет, Гервант.– Энифер поправила разорванный рукав, озираясь на смыкающиеся розовые своды. – Всё не так. Мы внутри него. Мы часть его самого. Если мы чего-то потребуем, то… произойдет инверсия.

– Инв… что?

– Он не исполнит наши желания, он их отвергнет. А вместе с желаниями, возможно… отвергнет источник. Нас.

Они стояли друг напротив друга в пульсирующих влажных внутренностях джинна. Время густело.

– Нам нужно навсегда отдать ему желание, Гервант. В этом месте желание, высказанное по праву контракта, «сгорит». Оно не исполнится. Мы можем только принести его в жертву, чтобы выкупить себя, чтобы он выплюнул нас. Но желание должно быть…

– …сокровенным, – скривившись закончил возьмак. – Иначе джинн не почувствует его веса.

Её лицо, лишенное магического лоска, казалось старше. В глазах застыла горькая, застарелая какая-то ярость.

– Сокровенным! – она рассмеялась, и её голос эхом отозвался в розовой плоти монстра. – Ты хочешь правды, джинн? Такая цена свободы? Скормить тебе заветное желание в обмен на жизнь? Чего она будет стоить без него?

Она шагнула к пульсирующей розовой стенке, прижала к ней ладони.

– Хорошо, тварь. Жри. Я хочу ребенка! – выплюнула, как проклятие. – Хочу вырастить нового, лучшего человека, как цветок в пустыне, отдать ему всё светлое, что во мне осталось, прежде чем я окончательно превращусь в паршивый кусок мрамора! Я пропустила все сроки, когда ещё была человеком, я поздно начала учиться магии, невозможно восстановить мои железы, пусть я могу выглядеть на тридцать, но мне… Не так важно сколько лет. Я отдаю это желание тебе, тварь! Сжигай его! Оно и не могло исполниться!

Она замолчала, тяжело дыша и ожидая, что Гервант сейчас расхохочется. Ждала издевки над хамской чародейкой, которая вдруг заныла о пеленках. Но Гервант смотрел на неё с тяжелым, глубоким уважением. В признании чародейки было больше силы, чем во всех её заклинаниях.

Возьмак шагнул вперед и положил свою руку поверх её ладоней.

– Моя очередь.

Он закрыл глаза, и Энифер улыбнулась уголком рта, ожидая услышать заветное желание о мешках золота и смерти всех монстров на континенте. Во благо всех людей, гномов и эльфов, разумеется. А может, даже полуэльфов.

– Я хочу человеческую жизнь, – произнес возьмак, и каждое слово будто вырывал из горла с корнем. – Чтобы суставы болели от старости, а не от зелий. Чтобы был дом. Чтобы мне можно было умереть не в зубах у жляга, а в сединах и… тишине.

Энифер смотрела на этого «бесчувственного чурбана» и видела невыносимую тоску по обычности – самому недоступному дефициту для него. Для неё. Для их вида нелюдей.

Прошёл миг. Потом другой и третий. И не было ничего, помимо тишины.

Джинн из не выплюнул. Стены не разверзлись. Сияюще-влажное обиталище продолжало безразлично вибрировать.

– И это всё? – хрипло спросила Энифер, глядя на свои изломанные ногти. – Я только что отдала своё заветное желание за этот паршивый спецэффект?

Гервант сплюнул на склизкий пол.

– Да что ж такое, Эни. Даже сдохнуть красиво не смогли.

Они стояли посреди органического ада, злые, опустошенные – и до боли, до крика живые. И Энифер вдруг поняла, как пронзительно она чувствовала возьмачьи эманации только что, когда он держал свою руку на её руках. И коснулась его пальцев снова.

И была ярость обречённых, и была жажда жить. Мир и джинн могли не принимать жертву, сокровенные мечты двух нелюдей могли быть мусором – но пока что они были живыми, они ещё состояли из плоти, крови… и желания.

Энифер вцепилась в его воротник, Гервант сгреб её в охапку. Среди вихрей хаоса, на обломках смыслов, внутри магического террориста и под аккомпанемент его урчащего желудка два нечеловека, не сумевшие даже красиво умереть, занимались самым человеческим делом на свете.

Они любили друг друга с первобытной яростью, будто пытаясь пробить саму ткань этого нелепого измерения. Показать пустоте, что есть ещё что-то, кроме неё. Каждый толчок отдавался в стенках джинна болезненной вибрацией. Под ними чавкала и содрогалась живая плоть монстра.

Существо, окружающее их, начало ворчать в унисон их стонам – не от страсти, а от ужаса и недоумение. В нём происходило нечто слишком животное, буйное и неконтролируемое.

Пространство вдруг начало лихорадочно мерцать. Стены «желудка» пошли конвульсиями.

СЛИШКОМ. ОТЯГОЩЁННЫЕ. ЛИЧНОСТИ.

В момент высшего, дикого человеческого торжества джинн не выдержал. Плотское, яростное и абсолютно нелогичное человеческое действие внутри эфирной сущности вызвало локальный коллапс.

И в тот момент, когда Гервант и Энифер достигли пика своего счастья и отчаяния, джинн просто... лопнул.

***

В Рынде шёл дождь. На том месте, где еще недавно стояла ратуша, зияла внушительная воронка, заполненная грязью, битым кирпичом и ошметками иномирной слизи. Гервант, тяжело дыша, нащупывал в этой каше свои штаны, чувствуя, как холодный дождь помалу остужает разгоряченную кожу. Энифер пыталась с достоинством завернуться в остатки тяжелых бархатных штор, прежде украшавших кабинет Борислава.

– «Отягощенные»! – Фыркала она, вытирая ошмётки плоти со лба. – Знаешь, если твой бард об этом узнает, он напишет, что это было слияние двух душ в экстазе предназначения.

Гервант наконец нашел пояс.

– Да, Люцик сложил бы балладу о том, как мы принесли в жертву свои сокровенные желания ради жизни и любви. Хотя мы принесли в жертву свои сокровенные желания, чтобы просто продолжить делать свою паршивую работу.

– Ты всё-таки прекрасен, Гервант, – рассмеялась вдруг Энифер, и в её голосе не было ни капли сарказма.

– Не говори так, – буркнул он. – Я ведь запомню.

Осадок смысла 5

ВЫПИСНОЙ ЭПИКРИЗ №771

Пациент: Гервант из Кривии

Профессия. Возьмак (Ликвидатор биомагических угроз. Лиц. №007-ШВ/105)

Состояние при поступлении. Инфекционное заражение крови (трупный яд, отравление остаточными взвесями эликсиров). Множественные соматические повреждения. Последствия травм ОДА средней и тяжёлой степени. Признаки хронического реактивного психоза. Хроническая интоксикация алхимическими препаратами II ст.

Объективный статус. Пациент выписан с улучшением. Рефлексы в норме, физико-магические реакции специфические (обусловлены мутагенезом). Повреждённые ткани регенерировали, цинизм стабильный, обострённое чувство справедливости восстановлено до референсных значений.

Рекомендовано плановое обследование через 6 мес.

Штамп «Годен без ограничений»

Подпись: Нянике, старшая жрица храма Мелиталь

Гервант сжимал справку, щурился на солнце и осторожно потирал шею. Рана от когтей сострыги зажила, но шрам еще покалывал.

– Наконец-то! – восклицал совершенно счастливый Люцик. – Твой официальный пропуск в мир живых! Возвращение, Гервант, какое это будет возвращение!

Нянике наблюдала, сложив руки под передником и стараясь сохранять строгое выражение лица. Иоля стояла на крыльце почти рядом – и бесконечно далеко, смотрела на Герванта так, словно хотела что-то сказать – но, конечно, не говорила. Её взгляд больше не жёг и не требовал ответов, за что возьмак был безмерно признателен.

– Мы едем покорять горизонты! Я уже чувствую, как рифмы ложатся в строку! Нянике, я пришлю тебе свои новые стихи первой же почтовой каретой!

Люцик взбежал на крыльцо, обнял Нянике, расцеловал её в обе щёки, а жрица шлёпнула барда по руке и поправила ему шейный платок. Люцик просиял и бросился обнимать Иолю.

– Всё, идите уже! – прикрикнула Нянике, пряча улыбку. – Люцик, паршивец, мы ждём твои новые стихи, но если посмеешь снова описывать жриц Мелиталь как «сестёр милосердного принуждения», я тебя поколочу!

– Ах, милая Нянике, но как я мог сопротивляться этим пылким образам, когда мой разум был поглощён созерцанием влажных от росы пальцев, собирающих в утреннем саду бутоны…

– Люцик, ты меня слышал! Гервант, а ты только посмей где-нибудь снова сломаться. Я не хочу тебя видеть раньше следующего года!

– По коням же! – орал Люцик. – Нас ждет дорога, приключения и, надеюсь, хоть один приличный трактир с неразбавленным пивом!

– Гервант, – Нянике придержала его, когда он был уже на нижней ступеньке. – Постарайся больше не нарываться. Система всегда сильнее человека… или нелюдя. Я понимаю, что это разочаровывает, и ты то и дело пытаешься всё починить...

Он не отвёл взгляда.

– Я не разочарован, Нянике. Я в порядке и знаю, что мир нельзя починить, потому что он не сломан. Он просто такой есть.

Иоля вдруг сбежала с крыльца и порывисто обняла возьмака. Очень искренне и очень непрофессионально.

– Ну, если знаешь, – вздохнула Нянике, – то постарайся следовать правилам.

Гервант отпустил Июлю, усмехнулся и поправил перевязь.

– Я чту правила, Нянике. Просто мне больше по душе исключения.

Цена вопроса

К носу Герванта был приставлен ёж.

– В знак тардционального нашего бескрайнего признания, – елейным голосом пропел кастелян.

Лицо его напоминало пергамент, с которого трижды стирали долговое обязательство. Ежа так начинили чесноком и розмарином, что у возьмака на миг заслезились глаза. Но традиция есть традиция. После того как десять лет назад другой возьмак спас дочь короля от мутировавшего ежа-монстра, в Цинтаврии возьмакам выносили печёного ежа вместе с хлебом и солью.

Ёж смотрел в вечность пустыми глазницами. Возьмак порадовался, что десять лет назад его наставник не спасал королевство, положим, от нашествия саранчи.

– Благодарю, – вежливо наклонил голову Гервант, отщипнул от каравая, от ежиной щёчки, макнул всё в соль и старательно прожевал.

Между прочим, вкусно.

– А теперьча банька! – просиял кастелян, увлекая возьмака за собой по бесконечным коридорам, выложенным безупречно чистым мрамором. – Ничего нет хорошее баньки с дороги, мастер Герлянд…

– Гервант.

– Прощенья просим. Всё готово-с!

Возьмак не сомневался. В Цинтаврии порядок был превыше всего: нигде, во всяком случае, на виду, не встретишь ни лишней пылинки, ни призрака несанкционированного, и даже сорняки на полях растут ровно, словно их ночами стригут. Впрочем, может, и стригут. И крысы в подвалах ежемесячно сдают отчётность по съеденному зерну.

Внебрачная беременность принцессы в таком королевстве – это как горный тролль на осеннем балу в Винтесале.

Они миновали анфиладу залов и стали спускаться по лестнице с высокими резными окнами. В низине, под замком виден был город, который с высоты казался объёмным чертежом картографа-перфекциониста. Идеально прямые улицы, одинаково свежие черепичные крыши, одноразмерные деревья в садах.

– А что вы не один такой… за Предназначенным приехали, так не обессудьте и не серчайте, – кастелян понизил голос. – Время нонечки такое, мастер Гервант, тяженькое. Куды ни плюнь – попадешь иль в того, кому корона должна, иль в того, кто задолжал короне.

– Что значит «не один»? – перебил Гервант.

Первенец принцессы давно был предназначен Школе Волка, хотя не с кастеляном такие вопросы обсуждать, но…

– В главной зале друид Мышебор с архипелага Скелта, – ещё понизил голос кастелян. – Со вчера ракушки сушит. Уж не знаю я, по какой надобности друид тута, то не моего ума дело, а тока вид у него сурьёзный и думается мне, имеет Мышебор виды на… меланхолию принцессы. Вы на всяк случай запомните, мастер, что у принцессы меланхолия, а не чего-нибудь такое, про что в голос говорить не треба, ежели не хотите, чтоб её величество Калáнча дуже осерчала.

Кастелян остановился у входа в мыльню, откуда уже валил густой, ароматный пар.

– И ещё гномы из клана Ду Понти уже почитай месяц тут трутся, и они-то, мастер, в своём праве, пока стоит на дворе месяц Свинца.

– Что за…

– Но что-то я разбалакался сверх всякой приличности, – спохватился кастелян и выпрямился, словно меч проглотил. – Вещички ваши будут в покоях покойные, а вы себе парьтесь, смывайте дорожное. Мыло у нас расчудеснейшее, «Лавандовый стандарт», с самого Винтесаля…

Гервант открыл дверь в предбанник. На скамье свежая льняная рубаха, выбеленная до рези в глазах.

Кастелян отвесил церемонный поклон и исчез в глубине коридора.

Гервант разделся и прошёл в парную, пахнущую хвоей и лавандовым мылом, Сел на полку, и пар тут же его окутал, дисциплинированный, как и всё остальное в Цинтаврии: не обжигал, не застилал глаза, обволакивал строго по регламенту. Вскоре дверь скрипнула, и в облако пара вошел банщик – сухой, жилистый эльф в набедренном платке. Его движения были точными и скупыми, а лицо выражало ту степень покорности, за которой обычно скрывается очень хорошая оплата и достойная медицинская страховка.

Молча плеснул на камни настойкой из крапивы, взялся за березовый веник. Гервант смотрел на банщика, гадая, знает ли тот, что гость – возьмак. Наверняка да.

Подмывало отчебучить дурацкую шутку.

– Давно здесь? – спросил Гервант, подставляя спину.

– Четвертый год, мастер возьмак.

Веник мерно охаживал плечи. Гервант прикрыл глаза.

– Говорят, в замке нынче много гостей? Друид с архипелага Скелта, гномы… откуда из Броггальда? Что их привело в ваши славные места? Что про них болтают в замке?

Рука эльфа на мгновение дрогнула, сбив ритм.

– В Цинтаврии не болтают, мастер, в Цинтаврии информируют согласно уровню допуска. Мой уровень – пар, веники… и сопутствующие пожелания гостей.

Гервант слегка повернул голову. Эльф смотрел безмятежно.

– По ушам вижу, ты из лесного клана. Вы слышите звук падения до того, как предмет коснётся земли. Вы знаете, что возьмаки когда-то извели гнилопухов и прельников, которые распространяли морочные поветрия в ваших краях. Обычно твои сородичи не отказывают уронить мне на ухо слово-другое из обычного нелюдского чувства солидарности и уважения к возьмакам, конечно.

– Простите, мастер. В Цинтаврии за лишнее слово-другое можно попасть под полную дезинфекцию личного дела. Однако же вы правы, и мне, верно, стоит шепнуть вам про гномов из клана Ду Понти…

Но тут дверь в парную распахнулась с грохотом. С клубами холодного воздуха внутрь ввалились двое низкорослых коренастых существ, обернутых в огромные полотенца, напоминающие флаги. В руках у одного был деревянный тазик, у другого – увесистая папка в кожаном переплете.

– А я говорю, Ширль, если точка росы сместится на два деления, мы не сможем гарантировать соблюдение Броггальдского стандарта! – пробасил тот гном, что повыше, с такой волосатой грудью, что Гервант сначала принял её за продолжение бороды. – А без этого вексель можно использовать разве что как подтирку для казначея!

– Не ори, Игвар. Простите, мы не знали, что тут занято. И кто это у нас?

Гномы остановились перед Гервантом. Тот, что с папкой, бесцеремонно оглядел нагого возьмака, внимательно изучил шрамы, вперился взглядом в серебряные глаза.

– Возьмак, – констатировал не то с удовольствием, не то с досадой. – Прибыл по случаю «ежового Предназначения»? Пойдёшь ты со своим Предназначением к ежу под лапки, вот что я скажу, потому как наше – свежее и главнее.

– Хотя, конечно, возьмак – серьёзный силовой фактор непредсказуемости, – уважительно добавил второй гном, но тут же выражение его лица стало ехидным и нахальным. – Подвинься-ка, фактор.

Гномы полезли на верхнюю полку. Эльф-банщик тихонько слился из парной.

– Зачем вы её притащили сюда? – Гервант взглядом указал на папку. – Она ж расклеится!

– Клан Ду Понти использует бумагу с пропиткой из горного воска, – отрезал гном Ширль. – Она держит форму при стопроцентной влажности и прямом попадании арбалетного болта. Она прочнее некоторых государственных границ!

– Кстати о границах, – Гервант вытер пот со лба. – Про внебрачную беременность принцесс не кричат глашатаи на площадях, официально Павеся отягощена меланхолией. Откуда в Броггальде узнали о ребенке и про какое другое Предназначение вы громыхаете?

Гномы переглянулись. Бородатый издал не то смешок, не то кашель.

– Надо знать, с кем бухать, возьмак. В Цинтаврии всё блестит, но швы-то между камнями не затрёшь. Наши ребята из стройбригады «Камень и труд» меняли плитку на городской площади, ну и там в корчме прослышали, что принцессу по утрам тошнит в эльфийский фарфор. Слово за слово, пиво за пиво с дворцовым интендантом – и вот уже в Броггальде знают, что Цинтаврия скоро прирастет королевским бастардом. А у нас на детей урожая этого месяца – право Предназначения.

– С чего вдруг?

– С того, что наш клан спас это вылизанное королевство в обмен на королевскую – гы-гы! – ему же услугу!

– Можно сказать, – добавил Игвар, – построили тут социальный лифт! Ты расскажи, Ширль, расскажи, а то по глазам его возьмачьим вижу: не верит! Ни единому слову не верит!

Ширль важно надул щёки и принялся рассказывать:

– Дело-то, по правде, простое. Пять лет назад на Цинтаврию попёрла южная коалиция, очень им захотелось нашего выхода к морю! И пока местные корольки жевали сопли да прикидывали риски, стоит ли им объединиться и вписаться за Цинтаврию или пусть её жрут, клан Ду Понти пришёл на помощь! Да! Мы почти забесплатно и, почитай, мгновенно поставили Цинтаврии двенадцать штурмовых мортир серии «Гром-М» и парк тяжелых баллист с гидравлическим натяжением!

– Битва при Чучубуже, – кивнул Гервант. – В ней Цинтаврия потеряла короля.

– Так и есть. Короля потеряли, но королевство отстояли, да так с нашими мортирами надавали южанам по зубам, что сидят они теперь в своих гамнолиевых садах и пернуть боятся, чтоб, не приведи боги, про них тут никто не вспомнил! Так что, Гервант, клан Ду Понти спас суверенитет сего королевства, а может, и парочки ближних впридачу!

– Но сначала вы заключили уговор Предназначения?

– Ну, – кивнул Ширль. – Уговор тоже простой, мы не мастера громозденья громоздить. В следующие семь лет, тоисть те пять, что уже прошли да ещё два следующих года, все тутошние первенцы, рождённые в месяц Стали, отправляются к нам на воспитание. Для Цинтаврии это, между прочим, охренительная честь! Не всякий человек может похвалиться, что видал кузни Броггальда и выжил! Это ж лучшее техническое образование на континенте! Мы делаем людей из этих людей! Они растут в честных гномских традициях, учат математику, взрывотехнику, механику, литейное дело, рудознавство, основы права и сметного дела…

– А когда вы возвращаете их в мир людей? – вкрадчиво спросил Гервант.

Гномы уставились на него.

– Ты чё, ку-ку? Зачём нам их возвращать? Живут себе у нас в человечьих кварталах, невыездные, правда, но довольные очень!

– И теперь вы хотите туда же забрать королевского внука.

– Не хотим, а заберём, – рыкнул Игвар. – Сошьём ему красивый рабочий комбинезон и дадим лучшую в мире профессию. И хер нам то помешает, ты слышишь, возьмак? Мы в своём праве. С Предназначением не спорят, это тебе не драка трактирная!

– У меня тоже договор Предназначения, не ёжик в тапочках мимо пробежал, – заметил возьмак.

Гномы смутились, но Ширль тут же стукнул кулаком по лавке:

– Ничё не знаю! Месяц Стали – наш месяц.

– Он на исходе, – хмыкнул Гервант. – Скоро начнётся месяц Ласточки.

– Эт да, – Ширль помрачнел. – Ласточки не наши, на них мы ресурсы не выделяем. Так что, если корона желает, чтоб королевский бастард стал человеком, то пусть Каланча молится, чтобы принцесса поднажала!

Гервант встал.

– Социальный лифт, значит, – пробормотал он.

– Единственный, который работает! – поднял палец Игвар.

Гномы остались в парилке спорить о допусках и присадках, а Герванта уже ждал кастелян с выражением лица человека, который только что замаскировал трещину в мироздании свежими обоями. Возьмака облачили в дублет – убийственно чистый, пахнущий фиалками – и Гервант почувствовал себя чучелом на выставке достижений санитарии.

***

Ужин давали в малой столовой – помещении, где уют принесли в жертву симметрии. Стол, накрытый на шестерых, казался операционным полем, на котором вместо скальпелей разложили серебряные приборы. Королевы на ужине не было. Беременной принцессы – разумеется, тоже. Гномы всё ещё блаженствовали в парной, потому ужинали вчетвером. Кроме возьмака, был старый друид Мышебор, который выглядел здесь донельзя чужеродно – ни его манеры, ни расшитая островная туника, ни борода, в которой запутались крошки сухарей и, кажется, пара рыболовных крючков, категорически не вписывалась в цинтаврийский стандарт.

Гервант тут же почувствовал себя легче.

Напротив, прямой и холодный, как ледяная клизма, восседал маг, который отрекомандовался как Арто Кривель. Четвертой была магичка, она представилась так тихо, что возьмак не расслышал имени.

Говорили о погоде. О климате на островах. О сезоне дождей в Кривии.

Арто морщился, как от зубной боли. Мышебор хлебал лёгкое вино, блаженно сёрбая. Магичка крошила хлеб и смотрела то на одного, то на другого выжидательным и тревожным взглядом, словно в любой момент ожидала ссоры, а то и драки.

Гервант отметил, что после ужина стоит перехватить Мышебора. У островитянина за пазухой явно была фляга с чем-то явно более забористым, чем цинтаврийское белое. Но этому дивному плану не суждено было сбыться: стоило возьмаку устремиться из малой столовой вслед за Мышебором, как путь ему преградил кастелян. Возник из тени гобелена с пластикой хорошо смазанного шарнира, чопорно поклонился.

– Прошу извинения, мастер Гервант, вас поджидает всеобязанная процедура вечернего моциона.

Друид весело помахал:

– Если выживешь в этих коридорах – заходи, обсудим, почему море нынче пахнет просроченными контрактами!

И Мышебор исчез в боковом переходе. Кастелян же повел Герванта не к лестницам, а к узкой нише за статуей Справедливости, у которой были завязаны глаза и уши.

– Мастер возьмак, – прошептал он, и в его глазах отразился какая-то сложная, многоуровневая мольба не задавать вопросов. – Процедура моциона отменена. Вам назначена аудиенция.

– Каланча? – спросил Гервант с надеждой.

– Её высочество Павеся.

Кастелян простёр руку к неприметной двери, замаскированной под панель из мореного дуба.

– Благоволите двигаться прямо, на третьем стыке – вниз по лестнице, потом через старый архив. Ежли увидите что-то, не впиханное в реестр, благоволите не приглядываться.

И Гервант нырнул в чрево замка. Тайные переходы Цинтаврии были чище, чем многие парадные залы, в которых ему доводилось бывать, но изрядно несли неотработанной магической гарью, которая остается после плохой дезактивации.

Возьмак заблудился почти сразу. Внутренняя архитектура Цинтаврии, лишенная внешнего блеска, напоминала лабиринт в голове у параноика. Коридоры то сужались, то внезапно расширялись, уходя в слепые ниши.

На втором уровне, прямо за стеллажами с отчетностью по вылову сельди за прошлый век, на Герванта вывалилось нечто.

Это был главоглаз-переросток, покрытый клочьями пыли и старыми инвентарными бирками, которые звенели при каждом движении. На самой большой значилось: «Объект №402. Статус – вредитель. Оформляется акт на уничтожение».

Монстр стоял в темноте, переминаясь на дрожащих лапах, и смотрел на Герванта множеством глаз, в которых читалась бесконечная, многолетняя тоска. Он явно жил в этих архивах десятилетиями, питаясь заблудшими посыльными и бумажной пылью.

– Кххх…

Существо медленно и как будто без особой уверенности стало заносить лапу для удара. Гервант, оставивший мечи в покоях, однако, не обеспокоился. Главоглаз скорее развлекал его и вызывал даже сочувствие.

– Устал, бедолага? Акт так и не выписали?

Монстр издал звук, похожий на всхлип. Он потянулся к горлу Герванта столь медленно, что возьмак успел бы затянуть шнуровку. Гервант перехватил суставчатую конечность, вздохнул и коротким, тяжелым ударом кулака проломил хитиновый щиток твари между средними глазами.

Главоглаз рухнул, судорожно дернув лапами. В его последнем вздохе слышалось отчетливое облегчение.

– Работа такая, – развёл руками Гервант.

Вытер руку о шкуру монстра и двинулся дальше, не очень понимая, где находится он и где – «дальше».

Ему уже казалось, что он стал следующим существом, обречённым вечность шататься по потайным ходам внутри цинтаврийского замка, когда наконец уперся в тяжелую дверь.

Медальон на груди дёрнулся, словно пытаясь покачаться из стороны в сторону.

Постучал. После краткой заминки чей-то звонкий голос сказал:

– Оставь-ка меня, милая. Иди посмотри, не перекипела ли коллективная вина в котле на кухне.

Спустя ещё какое-то время дверь открылась, и возьмак вошёл.

Судя по всему, это был кабинетик принцессы, а может, читальня.

Павеся сидела у окна, сложив на коленях руки и внимательно глядя на Герванта. Принцесса была очень похожа на свою мать, насколько возьмак помнил Каланчу: та же статная фигура, длинная изящная шея, ярко-голубые пытливые глаза, тёмно-каштановые кудри и типичный для Цинтаврии орлиный нос, который, впрочем, не портил ни Каланчу, на Павесю. Гервант поклонился, прижав руку к тому месту дублета, которое носило наиболее заметные следы встречи с вековой архивной пылью.

– Ой, я вас умоляю, присядьте, – принцесса махнула рукой. – Так напряжённо стоите, будто ждете, что я сейчас начну рожать или, не дай бог, цитировать дедушкины указы о престолонаследии.

– Ваше высочество, – Гервант сел в кресло напротив.

Наверняка не случайно сюда притащили именно одно из этих мерзких глубоких кресел, в которых возможно сидеть либо на самом краю, либо безобразно развалившись. Гервант сел на край, но обивка оказалась, разумеется, скользкой, и кресло принялось затягивать возьмака в себя.

Медальон всё дёргался. Сам Гервант не чувствовал пока ничего особенного: возьмаки не реагировали на Старшую Кровь так, как маги, а сила Павеси пребывала в покое. Хорошо бы так оно и осталось на протяжении всего разговора.

Павеся взялась за шитьё.

– Мастер Гервант, я пригласила вас, чтобы задать несколько вопросов. Но сначала хочу услыхать из первых уст историю моего спасения от того ужасного монстра. Я знаю, что обязана жизнью Школе Волка, потому что десять лет назад один из ваших выковырял меня из лап какого-то ежа-переростка. Но я тогда была маленькой и почти ничего не помню. Только что чудовище кололось, пахло тухлой рыбой и вопило нечеловеческим голосом.

Гервант с трудом зафиксировался в недосплозшей позе.

– Монстр был результатом нарушения санитарных норм в зоне сферического сопряжения. Такое случается. Неосторожное обращение с экспериментальными удобрениями – и обычный лесной ёж мутировал в крупного и крайне агрессивного монстра. Он, видимо, метался по лесу, а потом застрял в живой изгороди, он был зол, а вы оказались единственным доступным источником… питания.

– И тут появились вы? – подсказала Павеся, совершенно забывшая про шитьё.

– Не я. Мой наставник. Он был в Цинтаврии для подписания контракта на дератизацию подземелий. У вас там завелись главоглазы.

– И когда ваш наставник меня спас, мой первенец стал предназначен вашей школе.

– Верно. По договору с вашим отцом, заметьте, постфактум. Не думайте, что мой наставник вытащил вас из ограды лишь после того, как хорошенько поторговался.

Павеся помолчала, тыкая иглой в шитьё. Насколько мог видеть со своего места возьмак, рукодельница из принцессы была как из жляга плясунья.

– Мне скучно, возьмак, – сказала наконец Павеся. – Развлеките меня неприятной беседой.

– Отчего неприятной, ваше высочество?

– Оттого, что я хочу послушать о Предназначении.

Он растерялся.

– Наверняка вашему высочеству и так многое известно, и я не вполне…

– А вы мне не рассказывайте сказки, – принцесса улыбнулась совсем так же, как улыбалась, бывало, её мать – солнечно и очень, очень неприятно. – Расскажите мне правду, мастер возьмак.

Он вздохнул и решительным рывком выдернул себя из глубоких объятий кресла. Как мог, зафиксировался на краю и негромко начал:

– В сказках, которые, быть может, рассказывали ваши няньки, Предназначение – это золотая нить. Она ведет героя к принцессе, несчастного ребенка – к любящему приёмному родителю, справедливого правителя – к славе. В сказках у предназначенного всегда есть выбор, потому что сказки – красивая ложь для тех, кто хочет верить, будто мир в целом добр.

– Хотите сказать, что мир в целом зол?

– Вовсе нет. Мир в целом просто есть. В этом мире Предназначение – контракт, долг, зафиксированный на уровне самой ткани мира. Обычно он возникает в момент нарушения равновесия. Когда кому-то грозит смертельная опасность или когда нужно сделать невозможный выбор. Бывает, что тот, кому грозит опасность или тот, кто не хочет делать выбор, обещает что-то кому-то за избавление. Возникает магическое обязательство, которое визирует сама ткань мироздания.

– «Отдашь мне того, кого первого встретишь в доме», «Отдашь мне то, чем уже владеешь, но о чём не знаешь»…

– Не обязательно. Обычно требования более предметны. Например, – возьмак криво улыбнулся, – отдашь в школу возьмаков первое дитя своей дочери, чтобы мы сделали его одним из нас. Предназначение может касаться королей, нищих, имущественных прав или определённых действий, но обязательно связанных с другим существом.

Возьмак рассказал Павесе историю охотника Дезмода, который заблудился в болотах Переплюта. Его вывел оттуда старый травник, потребовав отдать ему того, кто первым встретит Дезмода дома. Первым его встретил любимый и лучший охотничий пёс. Как ни жаль было Дезмонду лишаться друга, он честно выполнил сделку и отдал пса травнику. Казалось бы, мелочь – но через двадцать лет потомки этого пса спасли жизнь сыну Дезмода, когда на него напали лесные разбойники.

Павеся долго молчала, потом сообщила доверительно, будто маленькую тайну:

– Моя нянька говорила, Предназначение – как пуповина.

Гервант пожал плечами.

– Наверное. Только её нельзя перерезать. Это магический контракт вне власти кого-либо из живущих.

Возьмак рассказал принцессе историю герцога Дагорада. По договору Предназначения его титул должен был отойти бастарду, но Дагорад приказал зарезать мальчика и сжечь все записи об этом. Мальчик спасся благодаря череде необъяснимых случайностей, а в королевстве Дагорада перестали рождаться дети, перестали всходить посевы, перестал плодиться скот. Через два года все законные наследники Дагорада умерли от голода и болезней, а сам он сошел с ума и бросился грудью на копьё каменной статуи. И тогда… тогда его бастард взошёл на трон.

– Значит, Предназначение – это то, что в любом случае исполнится? Любым способом отыщет для себя путь, как вода протечёт через камни?

– Обычно да. Но бывает, объект погибает. В любом случае, попытки увернуться от Предназначения приводят к ужасным последствиям.

Павеся сердито смяла шитьё.

– Звучит так отвратительно, будто Предназначение – это злой банкир, который вынуждает платить по счетам!

– Он не злой, – терпеливо повторил возьмак. – Но вшит в саму структуру мира. Если отказаться от своих обязательств, то вместо вышибал приходит хаос. Верно, что от истребованного Предназначения нельзя отказаться, передумать, изменить или передать его. Оно исполнится так или иначе и жестоко покарает того, кто пытался его обмануть.

Он рассказал про герцога Вальдо, который обезножел после того как отказался отдать любимого коня степному клану в благодарность за спасение. А конь убежал в степь.

После этого принцесса ушла в свои мысли настолько глубоко, что возьмак стал подумывать, как бы поделикатней покинуть её кабинетик. Но когда он решился и издал первое «Гхм», принцесса посмотрела на него и спросила:

– Как человек становится возьмаком? Правда ли, что многие мальчики умирают при трансформации?

– Ваше высочество, – с чувством ответил Гервант, – не слушайте байки пророка Лабуды. Разумеется, это неправда. Если бы, как он утверждает, лишь три мальчика из десяти проходили трансформацию, наши меценаты давно бы пошли по миру. Это было бы потрясающе нецелевое использование ресурсов.

Павеся молчала, смотрела, ждала.

– Несчастные случаи бывают. Бывают болезни, аллергические реакции на мутагены. Мы меняем биохимию организма, это верно. Правда также, что после трансформации технически мы перестаём быть людьми. Некоторые дети… становятся дисфункциональными, это тоже правда. Но не намного чаще, чем в магических школах. Однако, ваше высочество, у возьмаков тяжелая работа. Тяжёлая, грязная и очень опасная. Куда опаснее, чем всё, что можно слышать в байках о том, как мы измываемся над детьми.

Павеся вздохнула, и вода в графине на столе пошла мелкой рябью. Гервант чуть подобрался.

– И вот такую жизнь матушка хочет для моего ребёнка. Что же, спасибо и на том, что он, вероятно, не погибнет в ближайшие годы… чего нельзя сказать, если он просто останется жить в этом замке или окрестностях. Ведь здесь его бы непременно отравил мой будущий муж, кто бы им ни стал, верно? Не отвечайте, знаю, что верно, все так поступают с «династическими рисками». Знаете, Гервант, матушка считает, что если ребенок станет возьмаком, то и мы, и он будем в безопасности. Никакого имени. Никакой политики, прав крови, никаких претензий на престол. Никаких наследников. Это правда, что у вас не бывает детей?

– Правда, – ровным голосом ответил Гервант. – Ведь мы уже не люди, потому женщины или эльфийки не могут иметь от нас потомства.

– А возьмачки?

– Не слушайте также байки заррикальских воительниц, ваше высочество. Возьмачек не существует. Наши методы трансформации годятся только для мужчин.

– Вот почему матушка считает, что ваш Хель Моргер – лучший способ обнулить мою… историю меланхолии.

Гервант молчал. Она подалась вперед.

– Мастер возьмак, а вы сами-то что думаете? Что вы чувствуете, когда собираетесь за столом, чтобы решить судьбу человека по ведомости? Что вы чувствуете, когда идёте на поводу у печати Предназначения, которая появилась из-за какого-то бешеного ежа?

Гервант молчал.

Не то чтобы у него не было ответа – не было ответа, который стоило дать принцессе. Тем более не было ответа, которого она ждала.

Который стоило произносить при носительнице древней и неуправляемой Старшей Крови.

А главное – у Герванта не было ответа, который хоть что-нибудь менял.

***

Ночь в Цинтаврии была такой тихой, что Гервант слышал, как на другом этаже дежурный писец перелистывает страницы. Кровать, застеленная плотным льном, пахла лавандовым мылом и дисциплиной. Почему-то, лёжа на ней, Гервант ощущал себя имуществом, ожидающим описи.

Он долго ворочался, пытаясь выкинуть из головы пытливые глаза Павеси.

Два претендента. Возможно, три, учитывая Мышебора. Возможно, четыре, учитывая магов.

Один ребенок. Ноль здравого смысла.

Как определять приоритетность прав? Предназначение фиксирует магический контракт, но не выступает арбитром, не делает выбор из нескольких претендентов. Не устраивать же аукцион над колыбелью? Не делить же ребёнка на части?

Гервант крепко подозревал, что Каланча попытается столкнуть претендентов лбами или вытащить из рукава еще карту-другую. Она не из тех людей, которые покорно следуют судьбе.

Впрочем, никакие интриги не отменят Предназначения. Оно должно будет реализоваться так или иначе, и Каланче сильно повезёт, если Предназначение не сочтёт, что она пыталась ему воспрепятствовать.

Гервант закрыл глаза и начал наконец сползать в сон, в котором рядом с ним плавал запечённый еж, укоризненно качал головой и приговаривал: «Зря ты в это ввязался», а Гервант тщетно пытался объяснить, что его никто не спрашивал.

Под утро, когда за окном запели первые птицы (так дружно, словно по расписанию, утвержденному магистратом), возьмак вынырнул из ежиных снов и понял, что нужно поговорить с Мышебором. И даже не ради его фляжки.

***

Гервант нашел друида в дальнем углу королевского сада, который, вопреки общему цинтаврийскому порядку, выглядел подозрительно живым. Здесь кусты и деревья росли как попало, цветы и ползучая трава нагло выбрасывали на дорожку листья и стрелки, на газоне рылись кроты. Мышебор сидел под старой бесплодной вишней и разговаривал сам с собой, а может, с белочкой, которая деловито проверяла бороду друида на наличие своих заначек.

– А, возьмак, – Мышебор расплылся в улыбке, а белка замерла, дрожа усами. – Я как раз гадал, не прислал ли тебе Кривель огненный шар в спальню. Как смотрел на тебя за ужином, а?

Друид выудил из-за пазухи затрёпанную, всю исписанную рунами флягу, хорошенько приложился к ней и, крякнув от удовольствия, протянул Герванту.

– «Скелтская роса». Хорошо помогает, когда действительность становится, – друид покрутил ладонью, – слишком структурированной.

Гервант сел рядом и сделал глоток. По горлу прокатилось что-то вроде горящего куска угля, обёрнутого мёдом, с лёгким ароматом торфа, морской соли и рыболовной сети.

– И правда, отлично… расструктурирует, – прохрипел, возвращая флягу. – Мышебор, откуда острова в этой истории? Есть причины считать, что это ваш бастард? И что вам до этого бастарда, своих не хватает?

Мышебор аккуратно закрутил крышечку, сунул флягу за пазуху, снял белку с плеча.

– Ну, никакой тайны тут нет, Гервант. Наш добрый ярл со свитой и младшим сыном гостил в Цинтаврии тойгод. Долго гостил. Крепко тогда наш ярл… подружился с королевой Каланчей, даже о браке разговоры говорили, но потом из-за одной некрасивой истории с товарной…

– Павеся, – напомнил Гервант.

– Ну а Павеся, кажется, столь же крепко… гм, сдружилась тогда с сыном нашего ярла. Сам он, как ты понимаешь, не признаётся, берегёт девичью, как бы сказать, честь. Но у нас есть основания полагать, что в бастарде Павеси аккурат половина островной крови, Гервант. Если это так – мы заявим своё право на этого ребёнка, заберём его на острова и наречём его именем нашего клана. Если Павеся пожелает, то сын ярла возьмёт её в жёны. У нас с законностью детей всё, как ты знаешь, проще.

– Так Каланча вам и отдаст Павесю, – покачал головой Гервант. – Или ребёнка. На него и так уже…

Мышебор тоже покачал головой – укоризненно.

– А какие причины не отдать этого ребёнка нам? У него будет другое имя и права на другой престол. Очень зыбкие, поскольку младший сын нашего ярла – двенадцатый на очереди, однако ж на трон Цинтаврии этот ребёнок претендовать не сможет. Всё устроится на-и-лучшим образом, Гервант. Если, конечно, в нём есть островная кровь.

– И как ты это узнаешь?

Мышебор вытащил из сумки ракушку. Вблизи она выглядела как окаменевшее ухо довольно крупного чудовища.

– Если в ребёнке течет кровь островов Скелта, ракушка запоет. Если звука не будет – значит, это не ребёнок моря.

– Мышебор, кровь кровью, а Предназначение Предназначением. Говорю тебе, на этого ребёнка и так уже есть не менее двух обременений…

Друид снова приложился к фляге.

– Не хочу тебя расстраивать, Гервант, но я тоже говорю о Предназначении. Причём засвидетельствованном лет эдак сто назад, когда твоя Школа Волка ещё молочные зубы растила. Пра-прабабка нашего ярла спасла цинтаврийского принца в море, а этот болван тут же влюбился в нашу ловкую стервь и пал на колено. Они поженились по велению, так сказать, сердца, что не помешало нашей ловкой стерви засвидетельствовать обязательство Предназначения. С тех пор один ребёнок в роду тутошней правящей династии, не являющийся наследником первой очереди и имеющий половину островной крови, принадлежит нам. Так что я тут в своём праве, Гервант. Бастард уж конечно не является наследником первой очереди, его именем разве что бунты поднимать.

Мышебор тряхнул флажку, прислушался к плюханью и с сожалением закрутил крышку.

– Но ты прав, что Цинтаврия нынче – прям перезрелый нарыв. На этого мальца уже столько Предназначений навешано, что боюсь, как бы его на части не разорвало, чтоб каждому по кусочку досталось но… Ты знай, возьмак: я буду бороться за этого мальца, если он наш.

– Все мы будем, – не впечатлился Гервант. – Как будто Предназначение оставляет выбор.

– Вот и учти себе, что Предназначений может быть не два, а три. Может, и четыре, если магов брать в расчёт, а они тут трутся не просто так. Или, – Мышебор вдруг посерьезнел и понизил голос. – Или даже пять. На рассвете в замок прибыла кучка каких-то малахольных в белых робах. Кричали что-то про хлад, их долго держали у ворот, но потом, я видел, потом их пустили, Гервант, и повели в гостевое крыло.

Теперь белка заинтересовалась возьмаком. Гервант бездумно наблюдал, как она пытается разгрызть пуговицу на его дублете.

– Знаешь, кто они такие? – проницательно прищурился друид. – Эти, в робах?

– Свидетели Белого Хлада.

Мышебор фыркнул.

– Это те, которые кричат, что мир замерзнет, если недостаточно усердно каяться в неуплате десятины?

Гервант покачал головой.

– Они не мелочатся. У них есть покрытое плесенью пророчество полуэльфийки Итты из Линии, которое говорит, что однажды зима перестанет быть временем года и обретёт сознание. В её холоде замёрзнут поля и перестанут рождаться новые дети, взрослые станут разменной монетой, а судьба – распиской. В общем, мир сначала замёрзнет, а потом закончится. По версии Итты, спасти нас всех может только ребенок с пепельными волосами и зелеными глазами, который родится у её потомков.

– О небо, море и все его твари, – вздохнул Мышебор. – Каланча ведёт свой род от полуэльфиской пророчицы?

– В них течёт Старшая Кровь, – кивнул Гервант. – Ты же знаешь, что её унаследовала Павеся? Ну и то хорошо, а то, я погляжу, ты маловато знаешь об этом семействе для того, кто пришёл требовать своё Предназначение.

Мышебор поскрёб бороду.

– Пожалуй. Никогда прежде не слыхал, чтобы в Цинтаврию являлись малахольные проповедники.

– Потому что дитя должно быть рождено в Год Пустого Круга и в месяц Ласточки, – неохотно уточнил Гервант, которому очень нравилось смущённое выражение лица друида. – Хотя месяц Ласточки ещё не наступил, что даёт надежду, как мы знаем, нашим приятелям гномам. Но я бы вообще не принимал в расчёт Свидетелей Белого Хлада. Как ты видел, и Каланча, и Павеся темноволосые, откуда тут ребёнок с пепельными волосами?

Заговаривая зубы друиду, Гервант положил себе добраться до цинтаврийских архивов и прочитать текст пророчества Итты из Линии. Не помешает в точности узнать, что там написано по поводу предназначенного ребёнка. Раз Итта была в числе предков этого рода, записи наверняка хранятся в архивах.

Он встал, отряхнул штаны. Белка чему-то неодобрительно трещала.

– Пойду я. А ты… береги белку, старик. Она тут, кажется, единственная, кто не пытается предъявить права на младенца.

***

У подножия парадной лестницы разыгрывалась сцена, достойная пера Люцика.

Друг перед другом в позах боевых петухов стояли два гнома и трое Свидетелей Белого Хлада. Гномы выглядели как лучшие в мире зачинщики кабацких драк по разнарядке, Свидетели – как ожившие сугробы: белые балахоны, бледные лица и глаза, светящиеся нездоровым блеском – такой и должен быть у людей, точно знающих дату конца света. Возглавлял их высокий немолодой человек с лицом, напоминающим посмертную маску.

– Ты, моль недотраченная! – орал Игвар. – Уйди с прохода, или я раздроблю твой череп в щебенку!

– Время – лишь иллюзия перед лицом Вечного Льда, – гудел старший Свидетель. – Твои механизмы гремят, как зубы грешника в лютую стужу. С дороги, отрыжка камня! Мы здесь по праву Белого Холода!

Игвар обернулся, услышав шаги Герванта.

– Возьмак, ты посмотри на них! Они приволокли в замок мешок соли и дохлую сову!

Из-за спин Свидетелей показался Арто Кривель.

– Господа, – ледяным тоном произнес он, – вы создаете недопустимую перегрузку фона. Ваша перебранка мешает мне настраивать резонансные кристаллы.

– Ширль, тащи таран! – гаркнул вдруг Игвар.

Свидетель Белого Хлада внезапно выхватил из-под полы длинный, тонкий нож, похожий на сосульку.

Воздух между ними задрожал. Кривель начал медленно поднимать руки, и на кончиках его пальцев заплясали искры. Игвар с достоинством потащил из ножен фамильный кинжал с гравировкой «Цена договорная».

– А ну, разошлись! – Гервант поднял руку. Пальцы были сложены в знак Вяжь. – Хотите перебить друг друга – ступайте за пределы замка, имейте уважение к…

Его речь прервал слаженный грохот: из-за дверей появились стражники. Игвар, сектанты, Кривель – все сильно смутились, будто только теперь вспомнив, где находятся. Гервант опустил руку и сердечно улыбнулся:

– Это хороший момент, чтобы пожать друг другу руки, обняться и вместе спрыгнуть в пропасть.

Гномы, сектанты и маг, которые только что страстно желали набить друг другу лица, слаженно повернулись к возьмаку, стражники нерешительно бряцнули доспехами, а за их спинами появился бледный и запыхавшийся кастелян.

– Мастер Гервант... Хвала богам, вы тут! Её Высочество изволила начать метафизическую трансформацию пространства!

***

Медальон на груди возьмака дёрнулся, как забытая в клетке птица. Воздух загустел, вдавился в уши, наполнился треском.

Со двора ворвался Мышебор.

– Павеся?

Арто Кривель застонал, схватился за голову. Из его носа выплеснулась, точно под напором, яркая, водянисто-жидкая кровь, и таким же напором исторгся завтрак на башмаки Свидетелей Белого Хлада.

Друид и возьмак бросились к лестнице. Гервант на ходу крикнул кастеляну:

– Принцесса что-нибудь сказала перед тем, как это началось?

Кастелян скривил губы в вымученной улыбке:

– Ничего такого, что пишут в протоколах.

Гервант, не дожидаясь продолжения, рванул по ступенькам, на ходу перепрыгнув через стонущего, скрючившегося Арто. Мышебор с невероятной для его возраста прытью нёсся следом, размахивая выхваченным из-за пазухи посошком с голубым камнем. Камень пульсировал в унисон с гулом, заполнившим пространство.

Игвар бегал кругами, хватал за грудки всех, кто подворачивался, и с безумным лицом орал:

– Это роды? Роды?

Один из сектантов на миг бросил попытки оттереть ботинки о ковёр и ответил Игвару коротко, почти в рифму и даже довольно смешно, но совершенно не по существу.

В коридоре, ведущем к покоям Павеси, пространство плыло. Стены дрожали, как отражение в потревоженной воде. Портреты предков Каланчи на стенах зажимали уши руками.

– Это же не по стандарту! – орал кто-то в смежном коридоре.

В покоях стоял такой гул, что закладывало уши. Павеся босая, в просторном, расшитом жемчугом халате, висела над кроватью, её подсвеченные солнцем волосы каштановым ореолом торчали в стороны, как наэлектризованные, глаза сияли белизной.

– Павеся! – гаркнул друид, и его голос гулким билом заполнил комнату.

– Шо Павеся, шо Павеся! – завизжала вдруг принцесса, и от этого визга стала трескаться штукатурка. – Шо все думают, я им буду рожать по расписанию?! Гномы хочут проценты, море хочет соли, возьмаки хочуть видеть мой живот как мясную лавку! Не делайте мне нервы!

Зубы Герванта стали постукивать друг о друга, не то от резонанса, не то по какому-то внутреннему побуждению.

– Глуши её Мышебор! – рявкнул он, с трудом складывая пальцы в знак Вяжь. Тело двигалось, будто под водой.

– Легко сказать, – пыхтел друид, с трудом поднимая посошок. – Когда Старшая Кровь начинает говорить…

Возьмак наконец смог поднять руку, бросить Знак, и воздух между ним и Павесей разуплотнился. Вяжь пришпиливала беснующуюся энергию к физическому телу принцессы, но этого явно было недостаточно.

– Ты себе думал, шо то было сложно – выбросить в мусор надежду на домик с геранью? Таки тогда твои шрамы обделались лёгким испугом! Когда будешь нести Цилю через такие гангамы, шо я тебе не завидую…

– Фиксируй, Мышебор, фиксируй! Держи угол!

От визга принцессы где-то в столовой наверняка пошёл трещинами фамильный хрусталь:

– Закройте рот оба два и скажите мне медленно: вы сюда за ребенком пришли или за распродажей судьбы, шоб ви не были здоровые? В очередь, сучьи дети, в очередь!

Мышебор выхватил из сумки пучок сухой полыни и кусок морской губки, чиркнул огнивом и начал яростно размахивать задымившимся пучком.

– Я в ваши тухлые договоры рибу заворачивала, шоб она сильней воняла!

– Дыши, девочка! – орал друид, окуривая пространство вокруг кровати.

– Не смешите мои схватки, сначала дослушайте, потом будете жалеть! Я не имею вам сказать ничё хорошего! Я рожу вам такую проблему, шо ви будете бегать за ней с успокоительным и не догоните!

Пахло гарью, полынью, водорослями и аптекой. Гул в ушах сменился частым, прерывистым шипением.

– Пять претендентов на одного младенца, я вас умоляю, это ребёнок или штрудель? Кому оно так надо, шобы мне было так дурно?

Гервант создавал Знаки один за другим и уже основательно выдохся. Друид нараспев читал заклинания на неизвестном возьмаку языке.

Принцесса медленно, рывками, начала опускаться на подушки, в дверях появилась и тут же застыла перепуганная Каланча, отчего-то в короне, съехавшей набок. Павеся сбавила тон, закашлялась, но глаза её всё ещё были белыми, а голос чужим.

– Уберите этот веник, Мышебор, а ви, мама, не делайте такое столпотворение!

– Павеся, деточка, – выдохнула королева.

– Деточка будет в следующем месяце! – принцесса вдруг снова вскинулась, дернула плечом, и по стене за её спиной побежала трещина. – А в Эрленберге через двести лет закроют кафедру метафизики из-за недобора, и зря вы про это не плачете в своих планах!

Гервант из последних сил создал ещё один Знак.

– Павеся, заземляйся! – выдохнул он.

Она махнула рукой, всхлипнула. Пахнуло ароматом свежего хлеба.

– Уйдите. Все уйдите, пока я не вспомнила, как вам делается конец цвета.

Принцесса глубоко вздохнула, её тело обмякло, и она рухнула в подушки. Белое свечение в глазах погасло, сменившись обычной голубизной.

Гервант опустил руку. В комнате висела тишина, нарушаемая только треском догорающей полыни в руках Мышебора и далеким воплем Игвара из коридора: «Мои часы пошли боком! Кто ответит за искривление пружины?!»

– Дайте попить, – прошелестела Павеся. – Возьмак, друид, уходите из моей девичьей опочивальни, пока я испортила вам пророчества про пенсионные накопления.

Оба обернулись, поклонились Каланче.

– Ваше величество. – Обернулись к кровати: – Ваше высочество.

В коридоре Мышебор огладил бороду и полез за фляжкой.

– Похоже, пронесло.

– На этот раз.

***

Тронный зал Цинтаврии сейчас меньше всего напоминал место для принятия мудрых решений.

Каланча сидела прямая, как клинок, и такая же холодная. Маги пучились, словно старые жабы, при этом Арто Кривель всё еще прижимал к носу платок, магичка выглядело жутко из-за полопавшихся капилляров в глазах. Гномы раскладывали на столе чертежи, Мышебор прислонился к колонне, поигрывая посошком.

– Итак. – Каланча стала, кажется, ещё прямее. – Мы только что убедились, что моя дочь – потенциальный эпицентр магического коллапса. Если мы не договоримся сейчас, чьё право на... актив является приоритетным, замок может не простоять до того момента, когда повитухе доведётся перерезать пуповину.

Она обвела присутствующих тяжелым взглядом.

– Мастер Игвар гремит памятью о катапультах, уважаемый Мышебор ожидает услышать голос моря. Мастер Гервант молчит, но за его спиной – десятилетний вексель на ежа. Арто, – она повернулась к магу, – вы молчите хуже всех и громче всех.

– А что у магов за право? – влез Игвар.

Арто Кривель медленно убрал платок от лица.

– Пятнадцать лет назад. Серая хворь. Помните? Когда люди распухали и гнили изнутри, как… забытые на солнце баклажаны, когда каждый четвёртый умирал в муках, каждый пятый оставался калекой, а число слабоумных…

Маг обвел зал тяжелым взглядом.

– Мы очистили тогда многие города, провинции, королевства. Изобретали новые формулы магической защиты. Вместе с лекарями работали над микстурами и вакцинами. А Цинтаврия – ну что ж, она пострадала больше многих. Здесь была бы мёртвая пустыня, если бы не самоотверженность магиков, и многие из нас заплатили жизнью за спасение этого королевства. Но настоящей платой был договор Предназначения между конклавом и королём: первый ребенок, рождённый в правящей семье Цинтаврии, будет отдан на воспитание Конклаву.

– Даже если он не маг? – перебил удивлённый Игвар.

– Это не помешает нам воспитать его, положим, послом. Или исследователем. Или…

– И что же? – снова перебил гном. – Почему вы тогда не забрали Павесю?

– Договор заключили вскоре после её рождения, а других детей у Каланчи не появилось. Между прочим, Павеся – носитель активного изотопа Старшей Крови, который все мы могли наблюдать в действии буквально только что. В активном виде этот изотоп в последний раз встречался… кажется, у почтенной бабушки её величества королевы Каланчи. И вот в Павесе он проявился а активной форме. Если вы заметили наше состояние… его причина как раз в выбросе магической силы Павеси. Обычная магия несовместима с изотопом Старшей Крови. Сейчас Павеся повлияла на нас, поскольку произошёл мощный энергетический выброс, но в другом случае… Если бы мы заключили договор до её рождения, если бы мы вынуждены были её забрать, она бы умерла от внутреннего кровотечения, не успев доехать до обители. А не забрать её мы бы не смогли, вы понимаете.

Повисла мрачная, тяжкая тишина, во время которой наверняка каждый припомнил несколько историй про несчастных, которым достало безумия сопротивляться Предназначению.

– Надеюсь, в этот раз Конклав получит своё, – сухо закончил Арто.

Каланча с достоинством кивнула:

– Вовремя оплаченные долги – фундамент государства, а долги перед магами – фундамент самой реальности.

– Тока долгов накопилось многовато, – влез Игвар. – Ребёнок, насколько мы знаем, один, а Предназначений на него, выходит, аж четыре, если моя счётная доска мне ни с кем не изменяет.

– Пять, – Каланча улыбнулась до того естественно, точно не происходило решительно ничего неприятного.

– Пять?!

Королева сделала знак стражнику, и тяжелые дубовые двери в конце зала медленно, со стоном петель, начали расходиться.

В зал торжественно, в гробовой тишине, вошли трое Свидетели Белого Хлада. Их белоснежные робы казались вырезанными из вечного льда, а подолы даже не шуршали по каменным плитам.

– Что эти чокнутые тут делают?

Сектанты остановились в центре зала.

– Протокол Десяти Печатей, – голос старшего Свидетеля был лишен обертонов, он звучал как хруст наста под сапогом. – Мы здесь, чтобы подтвердить закрытие цикла.

Каланча медленно кивнула.

– Объявите ваши права перед собранием. Чтобы потом не было... разночтений в отчетности.

– Триста лет назад, когда первые короли этой земли ещё не заложили замка… – завёл он.

Пока он излагал суть пророчества Итты, в зале висела тишина. И провисела после его речи ещё целое мгновение – ровно столько потребовалось Игвару Ду Понти, чтобы набрать в легкие побольше воздуха.

– Да я ваши белые холода об наковальню плющил! Ваши траченые пророчества – груда ржавого хлама! У нас тут реальный сектор экономики под угрозой! У нас в договоре прописано: месяц Стали! И если принцесса родит под лязг шестеренок – ребёнок будет наш!

– Ваши притязания – кучка ржавчины! Мы не позволим утащить спасителя мира в забытые богами гномские шахты!

– Я те покажу шахты, моль заледенелая…

– Ну-ка ша! – рявкнул вдруг друид. – Чего разорались? Ребёнок Свидетелей Хлада должен родиться в месяц Ласточки, а до него еще три дня. Договор гномов действует до конца месяца Стали. Вы друг другу не соперники. А вот о чём вам всей вашей куче забывать не стоит, – Мышебор обвел зал тяжелым взглядом, и его борода, казалось, немного вспучилась, – что если ребенок ответит на зов моря, я заберу его на острова.

В зале поднялся гул, который друид легко перекрыл своим мощным басом:

– И если кто-то из вас – будь то магик или сосулька в простыне – встанет на моем пути, я призову на ваши глупые головы гнев моря и бурь!

Никто, абсолютно никто не издал ни звука. А Мышебор, высказавшись, прочистил горло, поправил сумку и немного смущённо закончил:

– Конечно, если ребёнок ответит на зов моря, иначе регламент не позволит.

В зале снова поднялся гвалт. Гномы орали про пени и неустойки, Свидетели Белого Хлада монотонно цитировали пророчество: («Дитя разорвёт цепь или станет его последним звеном»), маги возбужденно шептались, друид отвернулся, чтобы приложиться к фляжке.

Каланча оглядела хаос совершенно невозмутимо и поманила Герванта пальцем. Он придвинулся к ней.

– Мастер Гервант, – прошептала королева, делая вид, словно очень внимательно слушает гномов. – У меня к тебе предложение, оно же повеление и решение. Когда дитя родится. Когда все эти люди и не люди вцепятся друг другу в глотки, пытаясь понять, чьё Предназначение тут самое значимое, ребенка заберёшь ты.

Возьмак помолчал.

– Почему? Думаете, так будет для него безопаснее?

– Разумеется, – нетерпеливо поморщилась Каланча. – Я бы, конечно, предпочла отправить его на острова, где у него была бы полноценная жизнь под фамилией ярла, но Мышебор его не заберет. В этом ребёнке нет островной крови.

Гервант смотрел на неё пытливо.

– Я знаю, кто его отец, – поморщилась королева. – К сожалению, это не сын ярла, потому из всех вариантов самым безопасным для моего внука будет возьмачество. Если он отправится к гномам или магам, то сохранит имя и сможет дать потомство, а значит, останется династической угрозой, и значит рано или поздно до него доберутся. Потому он станет возьмаком – таково, а не иное моё решение. Когда он родится, ты будешь в комнате неподалёку. Бери моего внука и уезжай, не прощаясь с остальными. Выберетесь из замка тайными переходами, через архив. У западной стены будет ждать твоя лошадь, снаряжение и подорожные документы.

Гервант посмотрел на неё, потом на разгорающуюся свару.

– Я понимаю, ваше величество, что возьмачья школа – идеальный контейнер, где люди теряют имена, права, происхождения. Не имеют потомства, что так важно в вопросах династических угроз. Люди перестают быть людьми, становятся функциями. Я понимаю, что ваше… предложение продиктовано заботой о безопасности внука.

– Ты еще забыл сказать, что так уже делали, – Каланча нетерпеливо перебрала пальцами.

– Но, во-первых, ваше величество, я дорожу репутацией своей Школы и не стану сбегать с ребёнком, пусть даже предназначенным нам. Особенно с предназначенным нам. А во-вторых... я уже погулял по вашим тайным ходам. Есть существенный риск, что мы с вашим внуком потеряемся внутри замковых стен на ближайшие триста лет, пока наши кости не откопают какие-нибудь Свидетели Великой Плесени.

Каланча едва заметно сжала пальцы.

– Что же, мастер Гервант, придётся сделать выбор: рискнуть заблудиться в тайных переходах замка или в истории. Полагаю, есть ещё несколько дней на размышления, что тебе нравится меньше.

***

Дни тянулись как смола. Павеся после приступа впала в состояние абсолютного спокойствия.

Гервант проводил время на тренировочной площадке и в архивах, стараясь не попадаться на глаза Каланче, потому обычно пропускал общие трапезы, отговариваясь режимом медитаций. Мышебор окончательно перебрался в сад, где организовал себе лежбище из старых веток и где пил, похоже, бесконечную «Скетлскую росу» в компании белок, с которыми достиг уже полнейшего взаимопонимания.

Больше всех нервничали гномы: месяц Стали неумолимо заканчивался. В его последний день, на рассвете, Игвар подкараулил Герванта у лестницы.

– Слышь, возьмак, – сделал знак пригнуться. – Мы тут прикинули дебет с кредитом.Если принцесса не разродится сегодня, наш вексель выйдет из игры, н-но! Правовая битва обещает стать жаркой! У нас есть силовая поддержка, оборудование и полное отсутствие совести в вопросах транспортировки.

– Понятия не имею, зачем ты мне это говоришь, – ледяным голосом ответил Гервант и прошёл мимо.

Два дня он рылся в библиотеке в поисках Пророчества Итты из Лины. Находил другие документы и даже пару уже сбывшихся пророчеств. Находил копии свидетельств о Предназначенных детях и не детях – большей частью уже исполненные или аннулированные за пресечением ветви рода, связавшего себя оным. Истории из этих и других земель.

Пергамент примерно двадцатилетней давности: «Подмена биологического материала. Барон (неразборчиво) подменил собственного сына, предназначенного ребёнка, сыном крестьянки. Земли барона уничтожены великим мором, судьба истинного сына неизвестна».

Прошитая книжица, написанная, видимо, в Винтесале: «О Предназначении по праву встреченного у порога. Разрешено в пользу заявителя, объект (ребенок, девочка) изъят, стороны претензий не имеют».

Сборник «Предназначение: применительное право» с различнейшими казусами из других королевств. Спаситель потребовал вознаграждения «тем, что уже имеешь, но о чём не знаешь». Предназначение не реализовано за отсутствием объекта либо субъекта, подходящего под условия.

Старый свиток, исписанный красными чернилами: «Использовано Право Неожиданности, Предназначение аннулировано. Последствия возложены на заявителя, неизбежны, неизвестны. Имя заявителя изъято из хроник». Гервант наклонился, вчитался, потом долго ходил туда-сюда по библиотеке, потом сделал себе списку. Тоже красными чернилами.

Ещё один старый свиток: «Коллизия Предназначения: пересекающиеся требования. Заявители: маги и дриады. Объект – младший сын принца (неразборчиво)… Приоритетно реализовано право магов как возникшее ранее. Право дриад отложено и в силе». Гервант старательно сделал ещё одни списку.

Ветхий пергамент: «Двойное Предназначение. Спор закрыт в пользу заявителя, по факту реализовавшего своё право первым»… – читай «хватать и тикать», как предложила Каланча. Наверняка тоже рылась в библиотеке. Возьмак не стал делать списку, обошёлся зарубкой в памяти.

Попытка сокрытия Предназначенного ребенка за церковными стенами, итог – война между королевствами, в результате которой ребёнок волей обстоятельств оказался у заявителя… Спор о приоритете Клятвы Крови над Предназначением… Спор о вопросах определения субъекта в случае спорного первенства при рождении двойни… Возьмак сделал списку.

Когда вышел из библиотеки с раскалывающейся головой, увидел Игвара – тот что-то втолковывал Арто в тени крылатой статуи. Гном был изрядно пьян и сжимал в кулаке полуобъеденную воблу. Гервант навострил возьмачий слух.

– …решишь, что Конклаву этот актив нужнее… парням в простынях… логистику за долю малую…

Маг с отсутствующим видом смотрел по сторонам, брезгливо подёргивая носом от запаха воблы, но потом пожал Игвару руку вполне по-деловому.

К вечеру нервозность гномов достигла апогея. Они всё чаще и с большой тоской смотрели на горизонт, который начинал уже понемногу окрашиваться розовыми лучами закатного солнца, когда…

«Схватки! – разнеслась по замку весть. Шепотками, записочками, вполголоса, во весь голос, в торжествующих воплях гномов: – Схватки!»

– Вина! – орал Игвар совершенно вне себя. – Всем вина! Где тот бочонок «Цинтаврийского золотого»?

Предводитель Свидетелей Белого Хлада, от которого несло Мышеборовой настойкой и белками, обнимал колонну и тихим, душевным голосом нашептывал ей:

– Конец… ик… близок. А мир-то… ик… хороший. Особенно в жидк-ком! виде.

К полуночи гномы, хоть и перепились изрядно, а поняли, что им, похоже, не суждено получить этого ребенка, и решили по такому случаю нанести максимальный урон запасам провизии.

Свидетели Белого Хлада становились всё веселее: месяц Ласточки неумолимо приближался.

К Герванту прибежал паж, передал записочку. Возьмак развернул. Записочка была от Павеси, написанная, видимо, в перерывах между схватками. Буквы дрожали, чернила местами расплывались: «Забери моего ребенка. Сделай это если не ради твоей Школы, то из сострадания. Сделай это, чтобы он жил. И передай Мышебору, что его пойло воняет через две каменные стены, пусть хоть сухариком закусывает».

В сопровождении того же пажа возьмак незаметно покинул общий зал и проследовал в комнату, где ему предстояло ждать разрешения принцессы.

– Заметьте, – процедил возьмак, закрывая дверь за пажом, – я ещё ничего, совсем ничего не решил, не говоря уж о том, чтоб обещать.

***

Рассвет пробился сквозь туман, серый и холодный. Гул в замке давно утих, сменившись пьяным храпом и тяжелым, нервным сопением.

Игвар Ду Понти спал в обнимку с пустым бочонком. Ширль тихо храпел под столом, изредка дергая ногой. Пришёл первый день месяца Ласточки.

Когда паж прибежал в зал, Каланча вскинула голову – заснула под утро прямо за столом, уткнувшись лбом в сложенные ладони. В её глазах, покрасневших от бессонной ночи, застыл немой вопрос. Паж замахал рукой, закричал: «Уже, уже!» и с топотом скрылся в коридорах.

– Итак, – Арто Кривель с достоинством поднялся, качнулся, икнул. – Время истины? Статус? Подписи, протоколы?

Каланча, не слушая, быстро вышла из зала, маги поспешили за ней. Неведомо как попавшая в замок белка сидела на груди храпящего друида и истошно орала ему в лицо. От вопля её проснулись Свидетели Белого Хлада, огляделись, смекнули, что происходит нечто, и гуськом высыпали из зала.

В маленькой комнате в маленькой колыбельке лежал ребенок. В изголовье колыбельки стояли кормилица, повитуха и возьмак. Лица у всех были сложные.

Каланча, увидев ребёнка и возьмака, застыла в ледяном недоумении, взглядом истребовала немедленных объяснений, но Гервант избегал взгляда королевы.

Свидетели Белого Хлада каким-то образом опередили магов, ворвались в детскую стаей голодных белых медведей – и тут же опали, словно подтаявшие сугробы.

– Волосы русые, – разочарованно проскрипел старший. – Глаза голубые. Обычные голубые глаза. Нет пепла, нет зелени. О Итта, сколько ещё испытаний предстоит преодо...

Он махнул рукой, обернулся к своим соратникам и все вместе вышли из комнаты. Видимо, отправились будить гномов и допивать что осталось: топить горе в бочонках вина всегда веселее вместе. Даже если тебе вовсе даже не весело.

Мышебор с удивительной прытью растолкал магов едва не на пороге. Лохматый и злой, он махал посошком и прижимал к груди свою ракушку.

– Дайте дорогу науке и соленой воде!

По движению брови королевы в коридорчике неведомо как образовался затор из слуг, стражников, пажей и, кажется, даже кухарок. Мышебор проскочил через него, не замедлив ход, а маги увязли.

Королева всё ловила взгляд Герванта, но тот смотрел теперь на Мышебора.

Друид, тяжело сопя, шел к колыбели, и вдруг особенно ясно в комнате стал ощущаться запах чистоты, молока и яблок.

В коридоре загудели голоса гномов. Видимо, когда Свидетели Белого Хлада их растолкали, гномы сперва пожелали узнать, чем всё-таки закончится битва Предназначений, а потом уже выпить за это.

Мышебор поднял ракушку над головой младенца.

– Ну, малыш, – проворчал он нежно. – Давай проверим, слышишь ли ты море и отзовётся ли море на твой зов.

Он закрыл глаза, и ракушка в его руках начала едва шуметь – ровно с таким звуком волны бросаются на скалы Скелта.

Друид бормотал над колыбелью. Вся его ворчливость слетела, как шелуха, он ворковал с младенцем, он осторожно, кончиками огрубевших пальцев проводил по его щекам и краю кружевного одеяла. В утреннем свете кожа младенца казалась фарфоровой, глаза неосмысленно таращились на друида и его ракушку, крохотные кулачки были крепко сжаты.

– Тише вы там... – Мышебор бросил суровый взгляд на прорвавшихся к комнате магов. – Дышите через раз.

Он поднял ракушку с трепетом, медленно поднес её к ушку ребенка.

– Слушай, – шептал он, и голос его был глубоким, как океан. – Твои предки пели гимны буре, когда этот замок еще был кучей камней. Твоя кровь – это соль, это шторм, это бездна. Откликнись. Узнай свой дом!

В детской воцарилась напряжённая тишина. Гервант не сводил глаз с ракушки.

Младенец зевнул. Лазурное свечение погасло. Друид медленно опустил ракушку.

– В этом малыше нет островной крови, – тяжело признал он.

Арто Кривель и его помощники наконец ворвались в детскую, открывая рты, чтобы хором провозгласить: этот ребёнок Предназна… и замерли, как вкопанные.

– Арто? – голос Каланчи прозвучал резко.

– Не может быть, – выплюнул маг. – Изотоп Старшей Крови. Второе поколение подряд! Вы издеваетесь?!

Тишина наполнилась гулом голосов, восклицаниями, хохотом гномов, и почти сразу их отсёк властный голос Каланчи:

– Ну что же, мастер Гервант, выходит, не будет никакой драки у колыбели. Выходит, вы можете соизволить наконец, – королева недобро прищурилась, – забрать ваше Предназначение!

– Тут есть нюанс, который до вас, видимо, в спешке не донесли, – медленно произнёс Гервант. – Это девочка.

На этот раз тишина повисла такая, будто само время споткнулось и застыло. Каланча пошатнулась. Арто Кривель выронил платок.

– Девочка? – переспросил Мышебор.

– Вот именно, – Гервант припечатал слова, как сургучную печать. – На случай, если кто не понял: у возьмаков нет протоколов для девочек. Нет возьмачек. Трансформация их убивает.

– Но… – Каланча пошатнулась. – По праву Предназначения она принадлежит либо магам, либо возьмакам. Кто-то из вас… должен её забрать. Вам же не обязательно проводить трансформации…

– В договоре сказано: «Дитя будет передано Школе Волка для последующего превращения в возьмака». Забрать её – убить её.

– «Дитя»? – злобно выплюнул Арто. – Почему возьмак, который заключил договор, не написал «мальчик»? Он что, настолько редко видит девочек, что вообще забыл об их существовании?

– А почему ваши магики не написали в договоре «ребёнок без изотопа Старшей Крови», если знали, что она есть в роду? – огрызнулся возьмак.

– Так, а ну все ша! – влез вдруг Ширль. – Давайте-ка, эт-та, музыкальную паузу! Я вам считаю до десяти, а вы в это время делаете вид, словно это охренеть какая новость – когда важные люди составляют договоры, а потом из-за этого дети помирают! Просто в другое время всем насрать, потому как это какие-то другие дети, а не тех, кто договорчики заключал, да?

Некоторое время все ошарашенно молчали, потом вдруг подал скрипучий голос один из сектантов:

– А поч… почему пауза музыкальная?

– Чё? – уставился на него Ширль.

– Ты сказал: музыкальная пауза, буду, мол, считать до десяти…

– Ну хочешь, могу пропеть до десяти.

– Вот так пердь-монокля, – протянул Игвар, – только что этого ребёнка чуть ли не рвали на части и каждый рвался определить его жизнь, а теперь… теперь чего, надо выбрать способ его убийства, чтобы отдачей не шарахнуло никого из вас? Кто ж его убьёт, возьмаки или маги?

Маги бледнели, Мышебор теребил бороду, сектанты переглядывались. Даже гномы для разнообразия замолчали. Обострённым слухом возьмака Гервант слышал, как в коридоре шепчутся слуги:

– О ти ж, страсти какие?

– Бедный младенчик!

– А еси её не заберут? От не заберут и всё?

– А еси заберет кто-то другой? Чего не отдать на воспитание?

Далее шёпот упал до придушенного – наверняка челядь принялась пересказывать истории о Предназначении, которое неизменно и больно карает каждого, кто пытается от него увернуться, но так или иначе исполняется всё равно.

Гервант стоял, прикрыв глаза, слушая этот гул, гам, шёпоты, восклицания, потом открыл глаза и отрезал:

– Хватит кудахтать. Все мы знаем, что Предназначение – не сделка на мешок семечек, это магический контракт с самой сутью мироздания. Мы знаем, что Предназначение сбудется так или иначе. Даже если никто из нас сейчас её не заберёт и понесёт за это кару, потом действительность всё равно извернётся так, чтобы Предназначение сбылось. Чтобы эта девочка оказалась либо у магов, либо у возьмаков, чтобы попасть под ломку трансформации. В один прекрасный день она решит искать убежища в магической школе и в результате истечёт кровью. Или она проберется с научным интересом в обитель возьмаков и упадёт в чан с реагентами… Все мы знаем, что Предназначение исполнится и от него не увернуться. Так что хватит кудахтать.

Мышебор тяжело вздохнул и опустил ракушку в сумку.

– Это верно. Уворачиваться от Предназначения – это как играть в картишки с морским диаволом, сидя посреди моря на гнилом бревне, но...

– Меня это достало, – доверительно сообщил Гервант. – Хватит.

Протянул руку, тронул крохотную ладошку младенца. Девочка тут же крепко схватила его за палец.

– Хватит, – повторил Гервант. – Никто тут не будет выбирать способ её убийства.

– Возьмак, но ведь Предназначение…

– Заткнись уже нахрен, Арто.

Гервант посмотрел на него тяжелым, немигающим взглядом. Не без труда забрал свой палец у младенца, достал из кармана списку, сделанную красными чернилами, развернул.

– Я провозглашаю Право Неожиданности.

Все в комнате удивленно заозирались, лишь Каланча пошатнулась да Мышебор вцепился в свою бороду и едва не вырвал из неё изрядный клок.

– С-у, с-у, с-ума сошёл? Ты аннулируешь её Предназначение?!

– Ты выводишь… мою внучку… из-под старейшего магического закона? – выдохнула королева. – Право Неожиданности! Ты объявляешь её Предназначение аннулированным и замыкаешь последствия на себя?!

– Да ты ополоумел, что ли?! Это не юридический финт, Гервант! Это игра с магической сутью мироздания! Откат ударит тебя, лично тебя, и ты не знаешь, как: болезнью, безумием, или ты просто сгоришь на месте прямо сейчас! Ты берешь на себя ответственность за всю силу нереализованного…

– Заткнись нахрен тоже, Мышебор, – отрезал Гервант. – Да, я вывожу этого ребенка из системы предназначенности, я становлюсь между ребенком и законом, который должен его перемолоть. Я знаю, что расплата будет. Но с этого момента девочка никто. Ничья. Чистый лист.

– Ты знаешь цену, Гервант? – Каланча смотрела на него потемневшими, грозовыми глазами.

– Никто не знает. – Возьмак помахал спиской. – Но последствия на мне, не на ней. Потому что меня достало. Достали интриги. Достали люди и нелюди, которые не могут сложить один и два, заключая магические контракты на чью-то жизнь. Достало, что меня вызывают, чтобы не пачкать руки, чтобы я был грязным вместо других. А больше всего на свете меня достало брать на себя ответственность за смерть – да, все мы знаем, что вероятность смерти всегда встроена в эти контракты так же, как в возьмачьи. А мне в кои-то веки хочется взять ответственность… за жизнь.

Гервант коротко зыркнул на собравшихся исподлобья.

– Теперь она – просто девочка. А я – её опекун по простому человеческому праву сострадания… и хаоса, который только что замкнул на себя. Кажется, только эти две вещи в нашем мире ещё не превратились в товар.