Требуется оператор-человек

Глава 1

Пётр Ильич Сомов вошёл в кабинет так, как раньше входили к начальству цеха - боком, с кепкой в руке и с лицом человека, который заранее во всём виноват.

- Здрасьте. Мне сказали - в шестой.

- В шестой, правильно. Садитесь вот сюда, к свету.

Лосев показал на кресло у окна. Кресло было новое, умное, с подогревом и датчиками в подлокотниках, и Сомов сел в него осторожно, на самый край, как садятся в чужую машину.

Над дверью мигнул зелёный глазок. Размером он был с пуговицу, и пациенты его обычно не замечали, пока он не начинал говорить.

- Добрый день, Пётр Ильич, - сказала Глаша. - Меня зовут Глаша, я помогаю доктору. Пожалуйста, поверните голову немного вправо.

Сомов дёрнулся, поискал глазами, откуда голос, не нашёл и на всякий случай кивнул шкафу.

Голос у Глаши был тёплый, грудной, с лёгкой хрипотцой - таким голосом хорошо рекламировать молоко. Его записали у актрисы дубляжа, которая потом три года судилась с министерством, потому что не ожидала услышать себя в каждой больнице страны от Калининграда до Анадыря. Суд она проиграла: согласие было подписано, а читать его целиком никто не обязан.

Официально Глаша называлась ГЛАША - Государственная лечебно-аналитическая шина ассистирования. Аббревиатуру придумывали в министерстве, и, судя по всему, долго, подгоняя слова под имя, а не наоборот. В отделении её звали просто Глаша, а когда она тормозила - Глафира Петровна.

Лосев надел перчатки и наклонился к пациенту.

На левой щеке, чуть ниже скулы, сидело образование сантиметра два в диаметре. Плотный розовый валик по краю, в центре роговая корка, под которой, если её тронуть, будет кровоточащая язва. Лосев такие узнавал с порога, как узнают знакомых по походке.

- Давно это у вас?

- Да с весны, наверно. Или с прошлой осени. Думал, бородавка. Чистотелом мазал.

- Помогало?

- Не, - честно сказал Сомов. - Она только злее стала.

- А пришли почему?

- Жена погнала. Говорит, иди, а то помрёшь некрасивый. А у нас внучка через месяц замуж выходит.

Лосев кивнул. Почти все его пациенты приходили не сами. Их приводили жёны, дочери, соседки по даче, один раз - кот, который повадился лизать хозяину родинку на плече, и хозяин решил, что это знак. Сами приходили только врачи, и то уже на третьей стадии.

- Биопсию вам в поликлинике брали?

- Брали. Автомат такой, как банкомат. Ткнул в щёку - и всё. Даже не больно.

- Глаша, гистология.

- Плоскоклеточный рак кожи, умеренно дифференцированный, - отозвалась Глаша. - Глубина инвазии по биоптату не менее двух миллиметров, периневральной инвазии не выявлено. Заключение сформировано мной восемнадцатого числа, время анализа - четыре секунды.

- Живой морфолог смотрел?

Маленькая пауза. Лосев давно заметил, что Глаша делает паузы, когда ответ ей не нравится. Разработчики клялись, что это задержка сети.

- Патоморфолог Гаврилов выборочно подтверждает каждое двадцатое заключение по области. Данное заключение в выборку не вошло.

- Значит, не смотрел.

- Моя точность по плоскоклеточному раку кожи - девяносто девять и четыре десятых процента, Илья Сергеевич.

- А у Гаврилова сколько?

- Девяносто шесть и одна.

- Вот поэтому он мне и нравится, - сказал Лосев. - Он хотя бы ошибается по-человечески.

Глаша промолчала. Сомов переводил взгляд с доктора на шкаф и, кажется, начинал жалеть, что не остался дома мазать чистотелом.

Лосев достал из кармана дерматоскоп. Старый, с потёртым корпусом, купленный ещё в ординатуре в рассрочку на год. Глаша считала это пижонством: камера в потолке кабинета снимала кожу так, что видно было, как у клеща шевелятся усы. Но Лосеву нравилось смотреть самому. Глаз, приставленный к стеклу, ловил что-то такое, чего не видно на экране, - так ему, во всяком случае, казалось.

В центре белёсые бесструктурные зоны, кератиновые массы, корка. По периферии сосуды клубочками, мелкие, как рассыпанный мак. Вокруг устьев фолликулов белые кружки. Учебник. Хоть фотографируй и вешай на стенку для ординаторов.

Он медленно повёл стекло к нижнему краю и остановился. Клубочки уходили дальше видимой границы. Миллиметра на два, не больше. Глазом без лупы не поймать.

- Глаша, нижний полюс.

- Вижу, Илья Сергеевич. Субклиническое распространение на два и одну десятую миллиметра в направлении шести часов. Уже учтено.

Лосев хмыкнул. Тут не поспоришь - увидела. Наверное, раньше него.

Он прощупал околоушную область, под углом нижней челюсти, вдоль грудино-ключично-сосцевидной мышцы. Узлы мягкие, мелкие, подвижные. Сомов терпел и смотрел в потолок, туда, где висела камера.

- УЗИ шеи в приёмном сделали, - сказала Глаша, не дожидаясь вопроса. - Лимфоузлы не увеличены, структура сохранена.

- Хорошо. Значит, так, Пётр Ильич. У вас рак кожи. Нормальный, понятный, не самый злой. Его надо вырезать с запасом здоровой кожи вокруг, и, скорее всего, на этом всё.

- Рак, - повторил Сомов и погладил кепку на колене. - Ну. Я так и думал.

- Думали правильно. Но это тот рак, который мы вылечим. Сегодня и сделаем, под местной анестезией. Глаша, нарисуй мне разметку.

Под потолком тихо щёлкнул проектор, и на щеке у Сомова загорелась зелёная линия.

Линия начиналась у козелка уха, огибала опухоль широким веретеном и заканчивалась в сантиметре от носогубной складки. Аккуратная, симметричная, как лодка на детском рисунке. Сомов скосил глаза, пытаясь её разглядеть, и окосел.

- Это ты ему что нарисовала? - спросил Лосев.

- Веретенообразное иссечение. Отступ от видимого края шесть миллиметров, на нижнем полюсе восемь, с учётом субклинического распространения. Соотношение длины к ширине три к одному. Ось разреза ориентирована по линиям натяжения кожи. Длина рубца - десять и четыре десятых сантиметра. Вероятность образования «собачьих ушей» на концах - четыре процента. Это оптимальная схема по базе из двух миллионов трёхсот тысяч вмешательств.

- Десять сантиметров.

- Десять и четыре десятых.

- У него опухоль два сантиметра, Глаша. А ты ему рисуешь шрам, как будто он с гусаром на саблях дрался и проиграл.

- Отступы соответствуют клиническим рекомендациям для плоскоклеточного рака высокого риска в данной анатомической зоне. Сократить их я не могу.

- Отступы я и не прошу трогать. Отступы правильные.

- Тогда я не понимаю предмета спора, Илья Сергеевич.

- Доктор, - подал голос Сомов. - А можно как-то покороче? У меня ж свадьба. Фотографировать будут.

- Можно, - сказал Лосев. - Сейчас мы с тётей договоримся.

Он подошёл ближе и пальцем, не касаясь кожи, провёл вдоль зелёной линии.

- Смотри. Щека у него какая?

- Выпуклая. Выраженная скуловая жировая подушка, умеренный птоз мягких тканей, соответствующий возрасту.

- Выпуклая. Прямой рубец на выпуклой поверхности что делает?

- При созревании рубец укорачивается на десять-двадцать процентов. На выпуклой поверхности это может приводить к формированию втянутой линии.

- Канавки. Через полгода у него на лице будет канава, как будто его плугом пахали. Это раз. Теперь верхний конец. Ты его куда тянешь?

- К козелку ушной раковины.

- А нижний?

- К носогубной складке. Расстояние от нижнего полюса разреза до свободного края нижнего века - двадцать восемь миллиметров. Риск выворота нижнего века оценивается мной как низкий.

- Низкий - это сколько?

- Полтора процента.

- А мне надо ноль, - сказал Лосев. - Потому что эти полтора процента достанутся конкретному мужику. И он будет сидеть на свадьбе внучки с вывернутым веком, как бульдог, и слёзы у него будут течь не от счастья. Рисуй ленивую эс.

- Эс-пластика при данных параметрах увеличивает время вмешательства в среднем на одиннадцать минут и повышает расход шовного материала на...

- Одиннадцать минут я переживу. Ему с этим лицом ещё лет пятнадцать жить. Рисуй.

Зелёная линия погасла и через секунду загорелась снова. Теперь это была пологая, вытянутая буква «эс» - разрез уходил от опухоли вверх и назад, к скуловой дуге, плавно перегибался, а нижним концом ложился вниз и вперёд, вдоль естественной складки щеки, но в саму складку не заходил.

- Верхний конец выше на полсантиметра, - сказал Лосев. - Пусть уйдёт в тень скулы. И нижний положе. Вот так. Стоп. Хорошо.

- Длина разреза по кривой - девять и одна десятая сантиметра, проекция по прямой - шесть и восемь, - сообщила Глаша. - Векторы натяжения перераспределены. Риск выворота века - ноль целых две десятых процента.

- Вот видишь. Почти ноль.

- Илья Сергеевич, данное решение является отклонением от рекомендованной схемы. Я обязана его зафиксировать. Подтвердите голосом.

- Подтверждаю. Лосев. Под мою ответственность.

- Зафиксировано.

Сомов осторожно потрогал воздух возле щеки, как будто линия могла быть горячей.

- Это вы сейчас с ней поругались? Из-за меня?

- Не поругались. Поспорили.

- А кто выиграл?

- Вы, Пётр Ильич, - сказал Лосев и снял перчатки.

У окна всё это время стояла ординатор Ника Тихонова и молчала, что для неё было почти подвигом. Ника училась второй год, умная, быстрая, с имплантом за левым ухом - тонкая серебристая полоска под кожей у виска, которая иногда еле заметно светилась голубым. Через имплант она видела всё, что Глаша выводила на мониторы, только сразу в глазу. Лосев однажды попробовал такие очки на конференции, через десять минут его затошнило, и больше он не пробовал.

- Илья Сергеевич, - сказала Ника, когда пациента увели на ЭКГ. - Можно вопрос?

- Можно.

- А зачем вы с ней спорите? У неё же правда два миллиона операций в базе. Она всё посчитала.

- Посчитала. У неё два миллиона щёк. А у меня одна. Вот эта.

- Но цифры же...

- Цифры правильные, - сказал Лосев. - Ты пойми, она не дура. Она умнее меня, умнее тебя и умнее всего нашего отделения вместе с заведующим. Она просто не знает, что дядя Петя идёт на свадьбу.

- Знает. Он же сказал.

- Знает. Но ей это не важно. Ей важны полтора процента. А мне - дядя Петя.

Ника подумала и ничего не ответила. В виске у неё мигнуло голубым. Лосев был почти уверен, что она прямо сейчас спрашивает у Глаши, прав ли он.

Дверь кабинета открылась, и въехала каталка. За каталкой вошли Биба и Боба.

По паспорту они числились как МБ-114 и МБ-115, медицинские братья второй серии на базе промышленного гуманоида «Работник-7». Того самого «Работника», который за четыре года вычистил из заводских цехов страны почти всех людей. Больничную версию отличали белый корпус, мягкие силиконовые ладони и модуль эмоционального сопровождения «Эмпатия-плюс», обученный на сорока тысячах часов видео.

Что именно было в этих сорока тысячах часов, производитель не раскрывал. Но старшая сестра Зинаида Павловна, которая ещё застала живых медбратьев и до сих пор по ним скучала, утверждала, что туда загрузили все сериалы про больницы, снятые в стране за последние тридцать лет, плюс турецкие - для глубины чувств.

Имена им дала тоже она. Роботы ходили всегда парой, одного роста, с одинаковыми приветливыми лицами, и на вторую неделю кто-то из санитарок сказал: «Опять эти Биба и Боба пришли». Прижилось. Сами роботы не возражали. Боба даже как-то признался, что ему приятно, потому что имя - «это как семья».

- Где он? - спросил Биба, оглядывая кабинет. Голос у него дрогнул. - Где наш Пётр Ильич?

- На ЭКГ, сейчас вернётся. Ребята, он ходячий. Каталка не нужна.

- Мы просто хотим, чтобы он знал, - сказал Боба, - что он не один.

Сомов вернулся через пять минут, увидел каталку, увидел двух белых гуманоидов, которые смотрели на него влажными глазами, и остановился в дверях.

- Это за мной?

- Пётр Ильич! - Биба шагнул навстречу и взял его за обе руки. - Вы такой сильный. Мы все... мы все очень вами гордимся.

- Чем? - растерялся Сомов.

Боба отвернулся и промокнул глаз бумажной салфеткой. Слёз у него не было, конструкция не предусматривала, но жест он выучил безупречно.

- Садитесь, пожалуйста, - мягко сказал Биба и показал на каталку.

- Да я сам дойду.

- Конечно, сами. Вы всё можете сами. Мы просто будем рядом.

В итоге Сомов пошёл сам, Биба и Боба пошли по бокам, держа его под локти, а пустая каталка покатилась за ними на автопилоте, как собака. Лосев проводил их взглядом и вздохнул.

В палате Сомова уложили на кровать, хотя он собирался сесть. Биба надел ему на запястье браслет с номером, а Боба, подумав, нарисовал на браслете маркером сердечко.

- Это зачем? - спросил Сомов.

- Чтобы вам было тепло, - объяснил Боба.

- Пётр Ильич, - Биба присел рядом на корточки и заглянул ему в глаза снизу вверх, как в сериалах смотрят на умирающих в последней серии. - Скажите честно. Как вы себя чувствуете по шкале от одного до десяти?

- Ну... на троечку, наверное.

Биба прижал ладонь ко рту.

- Тройка, - прошептал он.

Боба молча обнял Сомова за плечи и положил подбородок ему на макушку.

- Мужики, вы чего, - сказал Сомов из-под подбородка. - Это ж из десяти. Нормально всё. Чуть-чуть волнуюсь, и всё.

- Мы с вами, - глухо сказал Боба. - До конца.

- До какого конца? Мне ж бородавку вырезать.

- Пётр Ильич, - сказала Глаша из потолка. - Ваше самочувствие в норме. МБ-115, отпустите пациента, у вас по плану подготовка операционного поля.

Боба с явной неохотой разжал руки.

Подготовка началась с бритья. Сомов не брился дня три, и седая щетина на левой щеке мешала бы и разметке, и повязке. Боба взял одноразовый станок с той серьёзностью, с какой берут скальпель, и очень бережно выбрил Сомову левую щёку.

Потом посмотрел на правую.

Потом, не говоря ни слова, начал брить правую.

- Эй, - сказал Сомов. - Там же ничего нет.

- Для симметрии, - объяснил Боба. - Человеческое лицо воспринимается как более привлекательное при соблюдении билатеральной симметрии. Вы пойдёте на свадьбу.

- А ты откуда знаешь про свадьбу?

- Глаша сказала, - вмешался Биба. - Мы очень за вас рады. Это так трогательно.

Боба закончил с правой щекой, отступил на шаг и оценивающе посмотрел на брови Сомова. Брови были густые, седые, с длинными волосками, торчащими во все стороны, как у старого филина.

- Нет, - сказал Сомов.

- Я только...

- Нет, я сказал.

Боба опустил станок. На лице у него отобразилась обида - очень правдоподобная, с чуть опущенными уголками рта. Сомов посмотрел на него и вдруг усмехнулся.

- Вас таких же к нам на верфь привезли, - сказал он. - Только жёлтых. И без лиц, с одними камерами. Целую фуру. Я сорок лет сварщиком, шестой разряд. Я им сам последний корпус показывал - как варить, чтоб металл не повело. Они за неделю научились. А я этому тридцать лет учился.

Биба и Боба переглянулись.

- Это не мы, - осторожно сказал Биба. - Это промышленная линейка. Мы социальная.

- У нас разные прошивки, - добавил Боба. - Мы, можно сказать, двоюродные.

- Да я не в обиде, - Сомов махнул рукой. - Чего уж теперь. Пенсию платят, доплату по безработице платят. Внуку вон имплант за государственный счёт поставили, он теперь китайский знает. Правда, ни с кем не разговаривает, но знает.

Он помолчал.

- Только руки скучают, - сказал он. - Проснусь иногда и думаю - сейчас бы шов положить. Ровный такой. Чтоб чешуйка к чешуйке.

В палате стало тихо. Биба медленно сел на край кровати. Боба отвернулся к окну.

Потом Биба сказал:

- Хотите, мы вам споём?

- Нет.

Они всё равно запели - тихо, на два голоса, что-то про берёзки и про то, как мама ждёт у калитки. Песня явно была из какого-то сериала про сельскую больницу. Пели они, надо признать, чисто, Боба даже держал вторую партию. Сомов полежал, послушал, потом закрыл глаза и, кажется, задремал.

Лосев тем временем пил кофе в ординаторской. Вернее, пытался.

- Ваша норма кофеина на сегодня исчерпана, - сообщила кофемашина. - Рекомендую стакан воды комнатной температуры.

- Глаша, это третья чашка.

- Четвёртая, Илья Сергеевич. Одна была в шесть сорок, дома. Ваши часы передают пульс.

- Я их сниму.

- Это ваше право. Но вы их уже дважды снимали.

Лосев налил воды. На стене ординаторской работал новостной экран, звук был выключен, бежали субтитры. Правительство продлило ещё на три года программу «Трудовой резерв» - тридцать процентов персонала в больницах, школах и судах по-прежнему должны были оставаться людьми. В Европе готовили похожий закон, в Америке такой же отменили. Китайский медицинский интеллект «Хуа То-5» без единой ошибки сдал итоговые экзамены по всем хирургическим специальностям, включая детскую. Наш «Сварог», на котором работала Глаша, должен был получить обновление в следующем году, если позволят мощности.

Мощности не позволяли уже второй год. Ночью Глаша думала заметно медленнее, и все знали почему: по ночам вычислительные центры отдавали оборонке. Шла гонка, и медицина в ней бежала далеко не в первой группе.

Дальше показали рекламу импланта для пенсионеров, «чтобы всегда быть на связи с близкими». Счастливая бабушка улыбалась внуку через полстраны. Лосев отвернулся.

Вошла Ника, села напротив и посмотрела на его стакан.

- Вода?

- Не спрашивай.

- Илья Сергеевич, я ещё хотела... Ну, по поводу щеки. Я посмотрела отдалённые результаты. Веретено против эс-пластики на выпуклых зонах лица. У вас правда лучше. На шесть процентов по шкале оценки рубца.

- Вот видишь.

- Только она это тоже знает. У неё это в базе.

- Знает, - согласился Лосев. - А нарисовала всё равно веретено.

- Почему?

- Потому что веретено по протоколу. А протокол писали, чтобы никто не ошибся. «Чтобы не ошибся» и «чтобы хорошо» - это, Ника, разные вещи.

Ника хотела что-то возразить, но тут мягко звякнул потолок.

- Илья Сергеевич, у меня для вас два уведомления, - сказала Глаша. - Первое. Операционная номер два готова, пациент Сомов подготовлен. МБ-115 просил передать, что пациент держится молодцом и что все мы верим.

- Передай МБ-115, что мы все тронуты. Второе?

- Второе. Департамент цифровой трансформации здравоохранения уведомляет, что с понедельника наше отделение включено в федеральный пилотный проект. Отделению выделяется хирургический комплекс «Асклепий». Гуманоидного типа.

Ника выпрямилась. В виске у неё замигало голубым, часто-часто.

Лосев поставил стакан.

- Это что значит?

- Это значит, что у вас будет коллега, Илья Сергеевич. Также сообщаю ваш коэффициент целесообразности за квартал. Ноль целых шестьдесят одна сотая. Пороговое значение для хирургов, участвующих в проекте, - ноль целых шестьдесят сотых.

- А что ниже порога?

- Ниже порога решение о сохранении операционной нагрузки принимает куратор проекта.

Лосев немного подумал.

- А сегодняшняя ленивая эс почём?

- Отклонение от протокола без доказанного клинического преимущества. Минус ноль целых две сотых.

- Без доказанного? Ника только что нашла шесть процентов.

- Шесть процентов по косметической шкале не являются клиническим преимуществом в рамках действующей методики расчёта, - ровно сказала Глаша. Помолчала и добавила уже другим тоном, почти человеческим: - Мне жаль, Илья Сергеевич. Методику писала не я.

Ноль шестьдесят одна минус ноль ноль две. Эту арифметику Лосев знал и без неё.

Он встал, вылил воду в раковину и пошёл в предоперационную. Там стояла автоматическая мойка, которая за сорок секунд обрабатывала руки лучше любой щётки, - ему сто раз показывали это на графиках. Лосев открыл обычный кран, взял щётку и мыл руки долго, по старинке, как учили в институте.

Потом вошёл в операционную. На столе лежал Пётр Ильич Сомов, свежевыбритый с обеих сторон, с сердечком на браслете, а на щеке у него горела зелёная ленивая эс.

- Ну что, Пётр Ильич, - сказал Лосев. - Поехали.

Глава 2

Анестезию Лосев делал сам. Глаша считала это пустой тратой хирургического времени: инъектор с навигацией разводил раствор ровным веером за двенадцать секунд и ни разу ещё не попал в сосуд. Но Лосеву нравилось чувствовать, как под иглой медленно поднимается кожа. И пока он колол, можно было разговаривать. Человек, который рассказывает, боится меньше.

- Сейчас будет комарик, Пётр Ильич. Потом ещё пара комариков. Потом ничего.

- Да колите. Мне на третьем году окалина в глаз залетела, и то ничего.

- Окалина - это больнее.

- Окалина - это обиднее, - уточнил Сомов. - Сам же виноват, щиток не опустил.

Биба и Боба стояли у изголовья, за стерильной простынёй. В операционную их пускали на правах санитаров, и Лосев давно перестал спорить: они не мешали, не чихали и никогда не трогали стерильное. Биба держал Сомова за правую руку. Боба - за левую. Сомов посмотрел на обоих снизу вверх, хотел что-то сказать, но передумал.

- Глаша, засекай.

- Время ожидания эффекта адреналина - семь минут. Напоминаю, Илья Сергеевич, что по веретенообразной схеме вы бы уже начали иссечение.

- По веретенообразной схеме я бы уже начал жалеть.

Семь минут они ждали. Кожа на щеке побелела, стала плотной и безразличной. Лосев проверил чувствительность кончиком пинцета. Сомов не заметил.

- Биба, - шёпотом спросил Сомов, не поворачивая головы. - А у тебя пульс есть?

- Нет, Пётр Ильич. У меня гидравлика.

- Жалко.

- Мне тоже, - признался Биба. - Я иногда прошу Глашу померить мне пульс. Просто чтобы было как у всех.

- И чего она?

- Пульс МБ-114 не определяется, - сказала Глаша. - Пульс пациента семьдесят четыре.

- Вот видите, - вздохнул Биба. - Каждый раз одно и то же.

Лосев взял скальпель с пятнадцатым лезвием и повёл по зелёной линии. Ленивая эс легла на кожу, как будто всегда там была. Он резал не торопясь, на всю толщу кожи, в подкожную клетчатку. На щеке торопиться нельзя: в глубине, под тонким фасциальным слоем, идут веточки лицевого нерва, и если задеть хоть одну, человек потом всю жизнь будет улыбаться половиной рта. Глаша, конечно, видела нервы на своей трёхмерной модели и подсвечивала их голубым у Ники в импланте. Лосев видел их без всякой подсветки, просто знал, где им положено лежать.

- Плюс три минуты относительно расчётного, - сказала Глаша.

- Спасибо.

- Пётр Ильич, а вы на сварке тоже так считали? - спросила Ника, подавая зажим.

- Мастер считал. Я варил. Мастер у нас был такой, Гусев, придёт, на часы смотрит и вздыхает. Я ему говорю - Николаич, я тебе шов кладу или норму? Он говорит - норму. А шов, говорит, это уже твоё личное дело.

- Плюс пять минут, - сказала Глаша.

- Вот, - сказал Сомов. - Прямо как Гусев.

Опухоль ушла одним блоком, вместе со слоем жира под ней. Лосев прошил верхний край длинной ниткой - метка на двенадцать часов, чтобы морфолог понимал, где у препарата верх. Ника положила препарат в лоток сканера. Раньше такой материал ждал гистологии неделю, теперь сканер прогонял его за восемь минут. Конфокальный микроскоп, цифровые срезы. За эти восемь минут Лосев отсепаровал края раны, остановил несколько мелких кровотечений биполяром и дождался, пока Глаша скажет.

- Края резекции свободны. Минимальное расстояние до опухоли - пять миллиметров, по нижнему краю. Глубокий край свободен.

- Пять по нижнему, - повторил Лосев. - А ты мне там восемь давала.

- Я давала восемь от видимой границы. Вы срезали восемь. Опухоль заняла три.

- Хорошо. Ника, пять-ноль рассасывающуюся.

Он сводил рану в два слоя. Сначала глубокие швы, узлами вниз, чтобы натяжение держала подкожная клетчатка, а не кожа. Потом внутрикожный, тонкой нитью шесть-ноль, мелкими стежками, которые входили и выходили из кожи так близко друг к другу, что края ложились встык, без ступенек. Ника смотрела не дыша. Лосев знал, что она запоминает не стежки, а ритм.

- Плюс девять минут, - сказала Глаша.

- Можно я посмотрю? - попросил Сомов.

- Нельзя, вы стерильный.

- Ну хоть в отражении.

Лосев подумал и разрешил Бобе повернуть к нему погасший экран монитора. В чёрном стекле Сомов увидел свою щеку, плавную линию и мелкие стежки вдоль неё. Он смотрел долго, как на чужую работу, которую надо принять.

- Ровно положил, - сказал он наконец. - Чешуйка к чешуйке.

Лосев ничего не ответил. Но Ника потом говорила, что он улыбался под маской, и было видно по глазам.

Операция заняла сорок минут. По веретенообразной схеме Глаша обещала двадцать девять. Одиннадцать минут разницы в карте подсветились жёлтым.

С оформлением ушёл час с небольшим. По меркам отделения - почти рекорд.

Протокол операции Глаша сформировала за долю секунды. Всё в нём было правильно, кроме последней строчки: «Эмоциональное состояние пациента в ходе вмешательства - тронут, держится молодцом». Строчку она взяла из отчёта МБ-114, и Лосеву пришлось её удалить. Удаление строчки из протокола тоже требовало обоснования.

Потом протокол надо было подтвердить в больничной системе, в системе страховой компании и в федеральном реестре оперативных вмешательств. Все три системы делали Глаша и её родственники, все три стояли на одном «Свароге» и все три друг друга не видели. Каждая требовала свой код подтверждения. Страховая потребовала заново указать рост и вес пациента, хотя они были в карте, а реестр отказался принимать слово «эс-образный» и предложил на выбор «веретенообразный», «ромбовидный» и «иной». Лосев выбрал «иной». Реестр попросил описать «иной» не более чем в двухстах знаках.

Ника за соседним столом подписала свою часть ординаторского дневника за четыре секунды - имплант ставил подпись прямо из головы. Она посмотрела, как Лосев набирает код из смс, путает цифру и начинает заново, и спросила:

- Илья Сергеевич, ну почему вы себе такой не поставите? Это же ничего не стоит. По квоте бесплатно.

- Мне в голову и так много чего лезет. Пусть хоть подпись остаётся в руке.

Оставалась объяснительная.

Закон об ответственности при применении систем поддержки решений требовал, чтобы каждое отклонение от рекомендации было обосновано «собственноручно, в письменной форме». Юристы министерства объясняли, что так врач лучше осознаёт ответственность. Врачи объясняли проще: должен быть кто-то, кого можно наказать, и желательно на бумаге.

Ручки в отделении не было. Лосев проверил три стола и стакан на подоконнике, где ручки жили раньше. Там лежали зарядка, две карамельки и сломанный градусник.

- Зинаида Павловна, у вас ручки не будет?

Старшая сестра посмотрела на него поверх очков долгим взглядом, каким смотрят на людей, которые наконец-то поняли.

- У меня всё есть, - сказала она и выдвинула ящик стола.

В ящике лежали ручки, карандаши, скрепки, бумажные журналы назначений, журнал учёта наркотических средств и толстая общая тетрадь в клеточку с надписью «На случай отключения». Зинаида Павловна вела бумажные журналы двадцать лет. Сначала потому, что так было положено, потом потому, что так было удобнее, а теперь - потому, что никто не мог ей запретить.

Лосев сел писать. Бланк был на одну страницу. Он написал:

«Отклонение от рекомендованной схемы иссечения обусловлено выпуклой формой щеки, риском формирования втянутого рубца и выворота нижнего века, а также тем, что пациент через месяц идёт на свадьбу внучки».

Зинаида Павловна прочитала через плечо и вздохнула.

- Про свадьбу вычеркни.

- Почему? Это правда.

- Потому что графы такой нет. Напиши - с учётом индивидуальных особенностей пациента. Они это любят.

Лосев посмотрел на неё, потом на бланк, зачеркнул свадьбу и написал про индивидуальные особенности. Почерк у него от этого стал злее.

- Вот, - сказала Зинаида Павловна, забирая ручку. - Теперь не придерутся. А свадьбу ты помни. Для себя.

В понедельник была планёрка.

Планёрки в отделении проходили в учебной комнате, где на стене висел плакат «Мойте руки» двадцатилетней давности, а рядом - экран, на котором Глаша выводила показатели. Заведующий Борис Аркадьевич Липкин сидел во главе стола и пил чай из кружки с надписью «Лучший начальник». Кружку ему лет десять назад подарило отделение. Тогда это была шутка. С тех пор отделение дважды сократили, один раз объединили с хирургией и один раз разъединили обратно, а Борис Аркадьевич остался, и надпись постепенно перестала быть шуткой.

Липкин пережил четыре реформы, три министра и два слияния. Секрет его был прост: он писал отчёты, которые никто не мог дочитать до конца. Говорили, что однажды Глаша попыталась сделать краткое изложение его годового отчёта и выдала документ длиннее исходного.

- Коллеги, - сказал Липкин. - Начнём. У нас сегодня большой день, поэтому быстро. Гаврилов, вы с нами?

На экране появился патоморфолог Гаврилов. За его спиной до самого потолка стояли стеллажи со стёклами, а на столе - ещё стопки. Гаврилов был единственным живым морфологом на всю область, и поэтому выглядел так, будто не спал с прошлой пятилетки.

- С вами, - сказал Гаврилов. - Но недолго. У меня выборка.

- Сколько сегодня?

- Каждое двадцатое по области. Сто сорок стёкол.

- И как она?

- Безупречно, - мрачно сказал Гаврилов. - Ни одной ошибки за неделю. Я уже начинаю бояться, что со мной что-то не так.

- Следующий пункт, - сказал Липкин. - У нас гость. Только пять минут, Эдуард, договорились?

Эдик встал.

Эдик приходил на планёрки примерно раз в месяц, и каждый раз у него был новый бизнес. Начинал он когда-то обычным медпредставителем, продавал антибиотики, потом антибиотики стали назначать роботы по протоколу, и продавать стало некому. С тех пор Эдик продавал всё, что ещё можно было продать людям. В прошлый раз - ароматерапию для операционных, до этого - страховку от выгорания, ещё раньше - франшизу ногтевого сервиса для пенсионеров.

Сегодня у Эдика был планшет и улыбка человека, который нашёл золото.

- Коллеги, буквально пять минут. Агентство «Живая рука». Что вы видите? - Он показал на экран. На экране была женщина в белом халате, лет сорока пяти, с добрым лицом и руками, сложенными на животе. - Вы видите живую медицинскую сестру. Настоящую. Сертифицированную. Почасовая аренда для палат повышенной комфортности.

- У нас нет палат повышенной комфортности, - сказал Липкин.

- Будут, - уверенно сказал Эдик. - Вы посмотрите на рынок. Человек, который сейчас может позволить себе платную медицину, не хочет, чтобы ему ставил капельницу робот. Он хочет, чтобы ему ставила капельницу Галина Петровна. Которая поправит подушку. Которая спросит, как зовут внуков. Ручная работа, коллеги. Как часы швейцарские. Как мебель из массива.

- Биба с Бобой тоже спрашивают, как зовут внуков, - сказала Ника.

- Спрашивают, - согласился Эдик. - А Галина Петровна запоминает.

Это было убедительно. Зинаида Павловна, которая знала половину сестёр в агентстве лично, потому что половину их в своё время сократили отсюда же, промолчала, но посмотрела на Эдика так, что тот сбился.

- И почём ваша Галина Петровна? - спросил Липкин.

Эдик назвал цену. Получалось, что за час Галины Петровны платили примерно столько же, сколько Галина Петровна получала здесь в неделю, когда работала в штате.

В комнате стало тихо.

- Это, конечно, вместе с комиссией агентства, - быстро добавил Эдик. - Ну и налоги. Самой Галине Петровне, конечно, меньше. Но всё равно больше, чем раньше.

- И всё равно дешевле, чем Биба, - сказал Гаврилов с экрана.

- Биба - это лизинг на восемь лет плюс обслуживание, - согласился Эдик. - Но Биба работает круглосуточно. А Галина Петровна, извините, тоже человек.

Он уже собирался сесть, но вспомнил и достал из кармана рулончик наклеек.

- И вот ещё, мелочь. Бонус. - На наклейке был нарисован зелёный глаз в круге и надпись «Осмотрено человеком». - Клеится на заключение. Пациенты очень любят. По опросам доверие к заключению вырастает на тридцать процентов. Тысяча штук - бесплатно, если возьмёте пакет «Живой руки».

- А если не возьмём?

- Тогда по рублю за штуку.

Липкин взял рулончик, повертел и положил в ящик. Лосев был уверен, что через неделю наклейки появятся на всех заключениях отделения, включая те, на которые никто не смотрел.

- Спасибо, Эдуард. Мы подумаем. Теперь главное.

Главное приехало в половине одиннадцатого.

Его привезли в длинном белом контейнере, похожем на холодильник, положенный набок. Контейнер вкатили в холл отделения два грузчика-«Работника», жёлтых, без лиц, тех самых, которых видел на верфи Сомов. Они опустили контейнер на пол, синхронно развернулись и укатили обратно к лифту. За ними шёл человек.

Человеку было лет тридцать, может, чуть меньше. Светлый костюм, аккуратная стрижка, имплант за ухом, но дорогой, почти невидимый. На лице выражение вежливой и немного усталой готовности ко всему. Он представился куратором федерального пилотного проекта, Артёмом Вадимовичем Суриным, пожал руку Липкину, кивнул остальным и сразу стал похож на человека, которого самого кто-то курирует.

У контейнера уже стояли все. Липкин, Зинаида Павловна, Ника, Лосев, две санитарки, Биба и Боба. Боба держал в руках открытку. Санитарки держали телефоны. Чуть в стороне стоял отец Николай из больничного храма, с кропилом. Его пригласил Липкин.

- На всякий случай, - объяснил он Лосеву вполголоса. - Хуже не будет.

- Борис Аркадьевич, это федеральный проект.

- Тем более.

Сурин посмотрел на священника, потом на Липкина, потом решил ничего не говорить. Он приложил ладонь к панели на контейнере. Крышка с шипением отъехала вверх.

Асклепий лежал внутри, как в капсуле, со сложенными на груди руками. Ростом он был за метр девяносто, матово-белый, с серыми вставками на суставах. Руки длинные, тонкие, с пальцами чуть длиннее человеческих, в каждом, как потом объяснил Сурин, по одиннадцать датчиков давления. Лицо было не совсем лицом: гладкий овал, под тёмным стеклом которого угадывались камеры. Без носа, без рта. Только еле заметная полоска, которая светилась, когда он говорил.

Он открыл глаза, если это можно было так назвать, - за стеклом мягко загорелись две точки - и сел.

- Добрый день, - сказал Асклепий.

Голос у него был мужской, спокойный, без всякой хрипотцы. Голос человека, который объясняет вам, как пройти к метро.

Отец Николай перекрестился, вышел вперёд, прочитал коротко молитву и окропил Асклепия. Капли легли на матовую поверхность и на тёмное стекло лица.

- Спасибо, - сказал Асклепий. - Обнаружено увлажнение оптических датчиков. Выполняю очистку.

Над камерами коротко прошёлся крошечный дворник. Отец Николай посмотрел на это, вздохнул и пошёл обратно в храм.

- Внимание, - сказала Глаша сразу из всех динамиков холла. - Зафиксирована обработка комплекса «Асклепий» раствором неизвестного состава. Прошу уточнить состав для журнала.

- Святая вода, - сказал Липкин.

- Такого реагента нет в справочнике.

- Запиши «вода дистиллированная».

- Записано.

Биба и Боба переглянулись и вышли вперёд. Боба протянул открытку. На открытке было нарисовано большое красное сердце, а внутри аккуратными печатными буквами: «Добро пожаловать в семью! Мы тебе всё покажем. Биба и Боба».

Асклепий взял открытку двумя пальцами. Посмотрел на неё секунды три.

- Благодарю, - сказал он. - Документ не содержит медицинской информации. Утилизировать?

Боба замер. Биба взял его за локоть.

- Оставь себе, - тихо сказал Биба. - Просто оставь.

- Принято, - сказал Асклепий и аккуратно положил открытку в контейнер, на дно, где он только что лежал.

- Он у нас просто новенький, - объяснил Биба Бобе, когда они отошли. - Он ещё не адаптировался.

- У него нет «Эмпатии-плюс», - сказал Боба. - Я посмотрел в спецификации.

- Значит, он нам двоюродный.

- Двоюродный, - согласился Боба. - Но холодный.

После распаковки Сурин собрал врачей в учебной комнате и включил презентацию. Презентация была хорошая, с красивыми графиками, и Лосев слушал её с ощущением, что всё это уже где-то видел, только раньше было про другие вещи. Про оптимизацию коечного фонда. Про объединение поликлиник. Про то, что отделение станет эффективнее, если работать будет меньше людей.

- Коллеги, давайте сразу снимем напряжение, - сказал Сурин. - Асклепий не заменяет хирургов. Асклепий работает вместе с хирургами. В рамках пилота мы просто собираем данные. Три месяца. Плановые операции распределяются между хирургами отделения и комплексом. Сравниваем исходы, время, осложнения, удовлетворённость пациентов. Всё прозрачно.

- А по итогам? - спросил Лосев.

- По итогам формируются рекомендации по оптимальному распределению операционной нагрузки.

- То есть кому оперировать.

- Я бы сказал - кому оперировать что, - мягко поправил Сурин. - Это разные вещи.

- И как будете сравнивать?

- По коэффициенту целесообразности. Методика утверждена.

Лосев хотел спросить, кто её утверждал, но не спросил. Он и так знал ответ, и ответ был «никто конкретно».

- Я бы хотел начать с разбора случаев, - сказал Сурин. - Чтобы комплекс познакомился с практикой отделения. Глаша, давайте последнюю операцию с отклонением от рекомендации.

Это, конечно, был Сомов. Глаша вывела на экран фотографии: опухоль, зелёное веретено, ленивая эс, свежий шов. Рядом жёлтым горела надпись «Отклонение. Без доказанного клинического преимущества». Ниже были видны одиннадцать минут разницы и минус две сотых коэффициента.

Асклепий стоял у стены. Сесть ему не предложили, а сам он, видимо, не считал нужным.

- Комплекс, ваша оценка, - сказал Сурин.

Асклепий молчал примерно секунду. Для машины - долго.

- Отклонение обосновано, - сказал он. - Выпуклый рельеф скуловой области. Высокий риск ретракции прямолинейного рубца. Близость свободного края нижнего века. В этом случае я бы тоже выбрал эс-образную пластику.

Глаша ничего не сказала. Сурин чуть нахмурился и сделал пометку в планшете. Липкин отпил чаю из кружки «Лучший начальник». Ника посмотрела на Лосева, и в глазах у неё было что-то похожее на торжество.

Лосев почувствовал, как отпускает что-то внутри. Он даже не знал до этой секунды, насколько ему было важно, чтобы кто-нибудь, кроме сварщика Сомова, сказал, что он прав.

- Время вмешательства, - продолжил Асклепий тем же голосом, - я бы сократил до девятнадцати минут. Прогнозируемая оценка рубца по шкале - на четыре процента лучше. Разница обусловлена точностью сопоставления краёв на внутрикожном шве.

Торжество в глазах у Ники потухло не сразу, а как лампа, у которой садится батарея.

- Спасибо, - сказал Сурин и сделал ещё одну пометку. - Видите, коллеги, как продуктивно. Ну что, тогда график операций на неделю я пришлю к вечеру.

Вечером в отделении было тихо. Ника ушла на дежурство в приёмное, Липкин уехал на совещание в департамент, Зинаида Павловна заперла свой ящик и ушла домой. Биба и Боба стояли на зарядке в подсобке и, судя по тихому мурлыканью из-за двери, разучивали какую-то новую песню.

Лосев сидел в ординаторской и смотрел в окно. Кофе ему не давали, поэтому он смотрел в окно просто так.

Асклепий стоял в углу ординаторской. Ему пока не выделили место, и он выбрал этот угол сам, рядом с розеткой, под плакатом про гигиену рук. Последний час он не двигался, и Лосев почти перестал его замечать, как перестают замечать холодильник.

- Илья Сергеевич, - сказал Асклепий.

Лосев вздрогнул.

- Чего?

- Разрешите вопрос не по протоколу.

- Валяй.

- В карте пациента Сомова отмечено, что через месяц его внучка выходит замуж. Я проверил базу. Два миллиона триста тысяч вмешательств. Этот параметр не коррелирует ни с выбором техники, ни с исходом. Он не влияет ни на что. Глаша этот параметр видела и не использовала. Вы использовали. - Полоска на его лице светилась ровно, без пауз. - Как вы поняли, что он важен?

Лосев не ответил сразу. Он повернулся на стуле и посмотрел на Асклепия. Тот стоял, как стоял, с длинными руками вдоль тела, со своими одиннадцатью датчиками в каждом пальце, и ждал.

- Не знаю, - сказал Лосев честно. - Он кепку мял.

- Кепку.

- Сидел и мял кепку. Пока я его смотрел. Вот так.

Лосев показал.

- В записи с камеры это есть, - сказал Асклепий. - Я не придал этому значения.

- Я тоже не придал. Я просто понял.

Асклепий помолчал.

- Я не понимаю, как можно понять, не придав значения.

- Я тоже, - сказал Лосев. - Приходи завтра на приём. Посмотришь.

- Я не записан к вам на приём.

- Я тебя запишу.

Он отвернулся к окну. За окном горели фонари, и где-то за ними, далеко, светился вычислительный центр, куда по ночам уходила половина Глаши.

- Илья Сергеевич, - сказал Асклепий через минуту.

- Ну?

- Спасибо.

Лосев не знал, что на это ответить, и сделал вид, что не услышал.

Глава 3

Курить Лосев бросил шесть лет назад, но на перекуры ходил до сих пор. Курилка была единственным местом в больнице, где не было камер. Точнее, камера была, но кто-то давно заклеил её пластырем, и заведующий хозяйством третий год писал заявку на замену, а заявка третий год терялась где-то между больницей и департаментом. Поговаривали, что теряли её специально.

Курилкой называли пятачок у служебного входа, под козырьком, между мусорными контейнерами и пожарной лестницей. Утром там всегда кто-нибудь стоял. Сегодня стоял Адам.

Адам работал в больнице охранником второй год. Охрану оставили людям по программе «Трудовой резерв», и в министерстве объясняли это гуманитарными соображениями. В больнице объясняли проще: робот не умеет разговаривать с пьяным родственником в приёмном покое в три часа ночи, а Адам умел. Обычно он просто вставал. Ростом он был под два метра, и этого хватало.

Рук у Адама не было. Вернее, были, но не свои: обе ниже локтя, чёрные, матовые, с тонкими швами на сгибах. Пять лет назад он служил по контракту сапёром на испытательном полигоне под Тулой, и там рванула партия накопителей для военных дронов. Из двенадцати человек выжили трое. Двоих из этих троих вынес Адам, уже без кистей и с обожжённым лицом. Протезы и глазные импланты ему поставили по программе для ветеранов испытаний. Рассказывал он об этом редко и всегда в двух словах. Звали его Адам Григорьевич Бочаров, но по отчеству к нему обращались только Биба и Боба. Остальные не рисковали.

Он достал сигарету, зажал её механическими пальцами и прикурил. Пальцы двигались чуть быстрее, чем нужно, а потом замирали точнее, чем нужно, и от этого на них было невозможно не смотреть.

- Как руки? - спросил Лосев.

- Работают.

- Обновление было?

- Было. Теперь хват до четырёхсот килограммов.

- Зачем охраннику четыреста килограммов?

- Производитель не спрашивал. - Адам выпустил дым. - Я с тех пор ни с кем за руку не здороваюсь. На всякий случай.

- А глаза?

- В темноте вижу. И тепло вижу. - Он кивнул на служебную дверь. Глаза у него тоже были не свои, с еле заметным медовым отливом в радужке. - Вон у Зинаиды Павловны в кармане чай в термосе, горячий. А в пятницу в приёмном у одного родственника в рукаве нож был. Тёплый, от тела.

- И что?

- Ничего. Ушёл без ножа. Нож у меня в столе лежит. Сложенный.

- Складной, что ли?

- Теперь складной.

Лосев засмеялся. Адам не засмеялся, только чуть дёрнул углом рта, той стороной, где была обожжённая кожа.

Служебная дверь открылась, и на крыльцо вышли Биба и Боба. Курить они, естественно, не могли, но три недели назад обнаружили в своих сериалах, что перекур - «важный социальный ритуал, во время которого сотрудники обмениваются неформальной информацией», и с тех пор выходили на каждый. Становились рядом и делали вид, что держат что-то двумя пальцами.

- Доброе утро, Адам Григорьевич, - сказал Биба.

- Доброе.

- Как ваши конечности? - спросил Боба с искренним участием. - Вы их смазывали? Мы вам вчера оставили тюбик у поста.

- Видел.

- Это хорошая смазка, - сказал Боба. - Мы сами такой пользуемся.

Адам промолчал и затянулся.

- Знаете, Адам Григорьевич, - сказал Биба, понизив голос, как в сериалах понижают голос перед главным признанием. - Мы с Бобой много про вас думали. Вы ведь у нас особенный. Вы и человек, и немного как мы. Вы - мост. Между нами и ими. Это же, наверное, такое счастье.

Адам долго смотрел на свою чёрную руку с сигаретой. Потом на Бибу. Потом снова на руку.

- Я об этом не просил, - сказал он.

И пошёл открывать главный вход, потому что было без пяти восемь.

Асклепий ждал у шестого кабинета с семи сорока. Сурин согласовал его присутствие на приёме как «наблюдение за клинической практикой в рамках пилота», и Глаша заранее завела ему пропуск, табличку на дверь и отдельное место - стул в углу. На стул Асклепий не сел. Он встал рядом, вплотную к стене, и сразу стал похож на очень дорогую вешалку.

Первым зашёл Курочкин.

Курочкину было тридцать восемь, он работал удалённо кем-то в сфере, которую не смог объяснить, и пришёл с распечаткой. Распечатка была на шести листах и называлась «Карта невусов. Домашний анализ». Домашней версией Глаши пользовалась половина страны: подносишь телефон к родинке, и через секунду тебе говорят, рак это или нет.

- Сорок одна родинка, - сказал Курочкин, раскладывая листы на столе. - Я все прогнал. По каждой вероятность. Вот самая высокая - ноль три десятых процента.

- Это очень мало.

- Я понимаю. Но это не ноль.

- Раздевайтесь.

Курочкин разделся с готовностью человека, который ждал этого всю неделю. Лосев осмотрел его целиком, со спины, с живота, между пальцами, на подошвах. Посмотрел дерматоскопом штук десять. Всё было одно и то же: ровная коричневая сеточка, симметричная, как вышивка, без единого тревожного признака.

- Хорошие родинки, Олег Викторович. Обычные.

- А удалить?

- Какие?

- Все.

- Все сорок одну?

- Я подумал, - сказал Курочкин, - что если их не будет, то и бояться будет нечего.

- Будет сорок один шрам. И вы начнёте бояться шрамов.

Курочкин подумал над этим. Видно было, что такой вариант он не рассматривал.

- Значит, так, - сказал Лосев. - Делаем картирование. Глаша фотографирует вас целиком, все сорок одну. Через год приходите, и она сравнит. Если хоть одна поменяется, вырежем её. А распечатки выбросьте.

- А домашнее приложение?

- Удалите.

- Совсем?

- Хотя бы на месяц. Как курс лечения.

Курочкин ушёл, бережно неся в руке распечатки, которые так и не решился выбросить. Асклепий у стены сказал:

- Пациент получил информацию, которую уже имел. Время приёма - одиннадцать минут.

- Он получил информацию от человека, - сказал Лосев. - Это другая информация.

- Данные идентичны.

- Данные - да.

Асклепий не ответил. Лосев видел, что он записал.

Вторая была Таисия Марковна, восемьдесят два года, с палочкой, в шерстяном берете, который не сняла даже в кабинете. Она вошла, увидела Асклепия и остановилась.

- Это ещё что?

- Это наш новый коллега, Таисия Марковна. Он наблюдает.

- Пусть наблюдает в коридоре. Я к живому доктору пришла. Я по записи к живому записывалась, мне внучка специально галочку ставила.

- Он просто стоит.

- Вот пусть в коридоре и стоит. - Таисия Марковна посмотрела на Асклепия снизу вверх, прищурившись. - Мне соседка рассказывала. Вас там батюшка святил, а он только глаза протёр. Нехристь.

- Вода была классифицирована как дистиллированная, - сказал Асклепий.

- Вот! - торжествующе сказала Таисия Марковна. - Слыхали?

Асклепий посмотрел на Лосева. Лосев слегка кивнул на дверь. Асклепий вышел и, судя по всему, встал за дверью в той же позе.

У Таисии Марковны были актинические кератозы. Четыре штуки, на лбу и на висках, - шершавые розоватые пятна, которые она принимала за возрастную сухость и мазала детским кремом. Лосев посмотрел их дерматоскопом. Красная псевдосеть, а в ней белые точки устьев волосяных фолликулов. Как клубника. Учебник.

- Это не рак, Таисия Марковна. Это может стать раком, лет через десять, но не станет, потому что мы его сейчас уберём. Заморозим.

- Больно?

- Щипать будет. Как зимой без шапки.

- Я всю жизнь без шапки, - гордо сказала Таисия Марковна. - Только в берете.

Криоаппарат у Лосева был старый, ручной, с тяжёлым баллоном, на жидком азоте. В новых кабинетах стояли роботизированные с лазерным наведением, но к своему Лосев привык, и Глаша давно перестала предлагать замену. Он обработал все четыре пятна, по два цикла, коротко, до белого ободка. Таисия Марковна зажмурилась, сжала губы и не издала ни звука.

- Всё. Через неделю будут корочки, через три недели отпадут. Не сдирать.

- Не буду. - Она открыла глаза и полезла в сумку. - Вот. Возьмите.

На стол встала литровая банка огурцов.

- Таисия Марковна, мне нельзя.

- Сама солила. С хреном.

- Глаша, - сказал Лосев в потолок. - Что у нас с подарками?

- Подарки медицинским работникам стоимостью до трёх тысяч рублей допустимы, - сказала Глаша. - Оценочная стоимость литра домашних огурцов составляет двести восемьдесят рублей. Ограничений нет.

- Слышали? - сказала Таисия Марковна и с силой подвинула банку. - Даже эта разрешает.

У двери она обернулась.

- И вы, доктор, тоже никуда не уходите. А то оставят нас с этими одних.

Дверь закрылась. Асклепий вернулся на своё место у стены.

- Пациентка отказалась от моего присутствия, - сказал он. - При этом последняя фраза пациентки касалась меня.

- Касалась.

- Я не понимаю, как это связано.

- Это значит, она тебя боится.

- Я не представляю угрозы.

- Она не тебя боится, - сказал Лосев. - Она боится остаться с тобой одна. Это разные вещи.

Асклепий помолчал.

- Вы часто говорите, что вещи разные.

- Потому что они разные.

Третьей вошла Светлана Игоревна, сорок девять лет, бухгалтер. Вошла она так, как входят на оглашение приговора: очень прямо и с сухими глазами. Последние две недели она не спала. На спине, под лопаткой, у неё выросло что-то тёмное, бугристое, похожее на прилепленный кусочек пластилина. Муж увидел, когда помогал застегнуть платье, сказал «ой». Этого «ой» хватило на две недели бессонницы.

Лосев посмотрел. Потом посмотрел дерматоскопом, для порядка. Чёткий край, как будто вырезанный ножницами. Мозговидная поверхность, борозды и гребешки. Мелкие белые точки, как крупинки манки, и тёмные пробки, будто кто-то воткнул в бляшку маковые зёрна.

- Светлана Игоревна, это себорейный кератоз.

- Это рак?

- Это не рак. Это вообще ничего. Это как седина, только на коже. С возрастом у всех появляется, у кого-то больше, у кого-то меньше. У меня тоже есть, на пояснице. Хотите, покажу?

Светлана Игоревна посмотрела на него. Потом засмеялась. Потом заплакала. Потом опять засмеялась, и так и ушла, вытирая глаза и говоря в телефон: «Серёжа, это седина, слышишь? Седина!»

В кабинете стало тихо.

- Пациентка покинула кабинет с улыбкой, - сказал Асклепий. - Этот параметр не регистрируется ни одной из систем оценки качества.

- Знаю.

- Это был лучший результат за утро.

Лосев посмотрел на него.

- Ты это сам посчитал?

- Нет, - сказал Асклепий. - Это я не считал.

Пока шёл приём, в коридоре работали Биба и Боба.

Их отправили туда помогать с очередью, и минут двадцать всё шло хорошо. Потом Боба заметил, что очередь организована неправильно. Люди в ней стояли по времени записи. Это показалось Бобе бесчеловечным.

- Нужно пропускать тех, кому тяжелее, - объяснил он Бибе.

- Как понять, кому тяжелее?

- По лицу.

Через десять минут очередь была перестроена по принципу «кто грустнее, тот первый». Мужчина с бородавкой, который с утра поругался с женой, оказался на втором месте. Девушка с прыщами, которая улыбалась в телефон, оказалась последней, хотя пришла к восьми. Когда Глаша вернула порядок записи, Боба принёс каждому пластиковый стаканчик чая и бумажную салфетку на случай, если «станет грустно».

В половине одиннадцатого в коридор зашла жена Сомова, Нина Петровна. С собой у неё был пакет, а в пакете - вяленый лещ, большой, золотистый, завёрнутый в газету.

- Это доктору, - сказала она Бибе. - От Пети. Он сам ловил, ещё летом. Передайте, пожалуйста, он у вас там занят.

Биба взял леща обеими руками, как берут новорождённого.

- Мы обязаны проверить, - сказал он. - Антикоррупционные ограничения.

Леща положили на медицинские весы для взрослых, на которых обычно взвешивали пациентов перед наркозом. Весы долго думали и показали ноль. Тогда Боба принёс весы из детского кабинета.

- Шестьсот сорок граммов, - сообщила Глаша. - Лещ вяленый, домашнего приготовления. Оценочная стоимость - девятьсот рублей. Ограничений нет.

- Ограничений нет, - торжественно повторил Биба, обращаясь к Нине Петровне.

- Да я и не сомневалась, - сказала Нина Петровна.

Пока передавали леща, из шестого кабинета вышел мужчина с бородавкой. Звали его Геннадий, ему было пятьдесят три, и он был очень недоволен.

- Он меня раздел, - сказал Геннадий, не обращаясь ни к кому конкретно. - До трусов. У меня бородавка на пальце. На пальце, понимаете? А он говорит - раздевайтесь полностью.

- Это забота, - объяснил ему Боба.

- Это издевательство.

Он ушёл к лифту. Через минуту Ника выглянула из кабинета и позвала его обратно.

Бородавку Лосев увидел за две секунды и мог бы отпустить Геннадия сразу. Но всех пациентов, которые пришли в первый раз, он осматривал целиком. Этому его научил старый онколог, у которого он работал ординатором. Тот говорил: «Человек приходит с пальцем, а умирает от спины».

У Геннадия на спине, ниже правой лопатки, была розовая шишечка. Миллиметров шесть, плотная, гладкая, блестящая. Таких на спине у человека за пятьдесят бывает по три штуки, и почти все они ничего не значат. Глаша, у которой камера под потолком снимала Геннадия всё время, пока он раздевался, ничего про неё не сказала.

- Глаша, ниже правой лопатки.

- Вижу. Вероятнее всего, гемангиома или дерматофиброма. Риск злокачественности низкий. Девять процентов.

- Девять - это не низкий.

- Для образований данной морфологии без пигмента это нижняя треть распределения.

Лосев приложил дерматоскоп. Пигмента не было, совсем, и это было плохо, потому что без пигмента не за что зацепиться глазу. Зато были сосуды. Разные: точечные, рядом короткие извитые линии, кое-где запятые. Как будто кто-то нарисовал на розовом фоне три разных почерка сразу. А между ними - молочно-красные пятна, мутные, без рисунка, как молоко, в которое капнули вишнёвого сока. И короткие блестящие белые чёрточки, которые видно только в поляризованном свете.

- Геннадий, - сказал Лосев, не отрываясь от стекла. - Давно у вас эта штучка?

- Какая?

- На спине.

- А я откуда знаю. Я спину не вижу.

- Жена видела?

Геннадий подумал.

- Говорила что-то. Летом ещё. На даче. Что прыщ какой-то. Я сказал - ну и что. Потом она в сентябре сказала, что прыщ вырос. А я сказал, что она вечно...

Он не договорил.

- Вырос, - повторил Лосев. - Это важно.

Он выпрямился и снял перчатки.

- Глаша, ты про рост знала?

- Нет, Илья Сергеевич. Предыдущих изображений данного образования в системе нет. Анамнестические данные о динамике не вводились.

- Потому что я их только что спросил.

- Да.

- Пересчитай.

Глаша замолчала. На этот раз пауза была долгой, почти две секунды.

- С учётом данных о росте за три месяца и выявленных при дерматоскопии полиморфных сосудов и молочно-красных зон - вероятность беспигментной меланомы шестьдесят один процент, - сказала она. - Рекомендую эксцизионную биопсию.

Геннадий сидел на кушетке в трусах и переводил взгляд с Лосева на потолок.

- Это что? - спросил он. - Это меланома? Это которая... это самая плохая?

- Это может быть она. Может, и нет. Надо вырезать и посмотреть. Сегодня же, после обеда, под местной. Маленький разрез, вы даже не заметите. Хорошо, что она небольшая. Хорошо, что мы её сейчас нашли.

- Я ж с пальцем пришёл, - тихо сказал Геннадий.

- Вот и молодец, что пришли.

Когда Геннадия увела Ника, Асклепий отделился от стены.

- Илья Сергеевич. Вы задали вопрос о росте до того, как Глаша назвала вероятность. У вас не было данных, которые указывали бы на необходимость этого вопроса.

- Были. Розовое.

- Розовый цвет без пигмента - признак низкого риска в большинстве моделей.

- В большинстве моделей - может быть. А у меня в голове правило. Если розовое, плотное и растёт - режь. Розовую меланому пропускают все, Асклепий. Врачи, машины, все. Потому что на учебных картинках меланома коричневая. А эта - как прыщ. Её мало увидеть, её надо заподозрить.

- Заподозрить, - повторил Асклепий.

- Спросить. Человек тебе не всё говорит. Он вообще ничего не говорит, пока не спросишь. Он с пальцем пришёл.

Асклепий помолчал.

- Глаша обучалась на четырнадцати миллионах изображений, - сказал он. - Беспигментных меланом среди них - меньше одного процента.

- Ну вот. А я их видел штук двадцать за жизнь. И каждую помню.

- Двадцать - это статистически незначимо.

- Для меня значимо, - сказал Лосев. - Каждая.

После обеда он сам вырезал Геннадию шишечку со спины, с отступом в два миллиметра, как положено при биопсии. Ника ассистировала, Асклепий наблюдал. Препарат ушёл в сканер. Через восемь минут Глаша выдала: «Меланома узловая, беспигментная. Толщина по Бреслоу - ноль девять миллиметра». Меньше миллиметра. Рано. Повезло.

Геннадий, услышав это, долго сидел в коридоре, а потом позвонил жене и сказал:

- Люда. Ты была права. Насчёт прыща.

Помолчал и добавил:

- И насчёт всего остального тоже.

Вечером в ординаторской Лосев ел огурцы Таисии Марковны прямо из банки, вилкой, и запивал водой, потому что кофе ему не давали. Огурцы были отличные. С хреном.

Леща Биба и Боба принесли ему в ординаторскую в тот же день, на подносе, на чистой салфетке. Есть они его, разумеется, не могли. Лосев отломил кусок, остальное велел отнести на пост охраны. Боба вернулся через пять минут и доложил, что Адам Григорьевич леща принял, взвесил на ладони и сказал «годится».

Асклепий стоял в своём углу у розетки.

- Илья Сергеевич, - сказал он. - Разрешите сообщить.

- Сообщай.

- За сегодня принято шестнадцать пациентов. Средняя длительность приёма - четырнадцать минут, что на шесть минут выше нормативной. Выявлено одно злокачественное новообразование. Пациентов, покинувших кабинет с улыбкой, - девять.

- Ты всё-таки посчитал.

- Да. Я завёл новую переменную.

- Какую?

- Я назвал её «кепка», - сказал Асклепий. - Пока у неё нет определения.

Лосев перестал жевать. Посмотрел на Асклепия, на банку огурцов, на свою вилку.

- Огурец хочешь? - спросил он.

- У меня нет пищеварительной системы.

- Я знаю. Я просто так спросил.

- Тогда - спасибо, - сказал Асклепий. - Нет.

Лосев кивнул и съел ещё один.

Глава 4

В двадцать три ноль-ноль маленькое солнце в уголке правого глаза у Ники сменилось полумесяцем.

«Ночной режим. Сервис предоставляется в базовой версии».

Что это значит, знали все. По ночам «Сварог» отдавал большую часть мощностей оборонке, и в больницах до утра дежурила облегчённая Глаша. Отвечала она так же быстро и тем же тёплым голосом, но думала проще. Держалась за протокол, как первокурсница за перила, и хуже ловила всё, что не было написано в учебнике. В больнице говорили, что ночью дежурят интерны - и у людей, и у машин. Об этом не писали в новостях, но об этом знали все, как знают, что у соседей за стенкой третий год идёт ремонт.

Ника стояла посреди приёмного отделения с планшетом в руке и чувствовала себя так, будто вместо опытного напарника ей выдали однокурсника.

Имплант ей поставили в семнадцать, на первом курсе, по программе целевого набора. Тогда всем медикам ставили бесплатно, и очередь была на полгода. Ника помнила первый день: открыла учебник анатомии, и прямо поверх страницы в глазу развернулась трёхмерная модель плечевого сплетения. Она тогда заплакала от счастья. Однокурсники потом ещё полгода дразнили её «плаксой».

С тех пор она ни разу ничего не учила без Глаши. Ни одного зачёта, ни одного экзамена, ни одного пациента. Глаша всегда была где-то сбоку, в уголке глаза, тихая, внимательная и всегда правая.

Сам имплант при этом почти ничего не умел. Чип размером с рисовое зерно за ухом и тонкая сеточка электродов на зрительной коре - это было окно, а не голова. Через это окно Глаша смотрела в Нику, а Ника в Глашу. Всё, что думало, жило далеко, на «Свароге». Думать прямо в черепе умели только автономные импланты, но чип такой мощности грел бы мозг, как кипятильник, и остудить его было нечем. Говорили, что у военных есть автономные, на выращенных живых нейронах, которые почти не греются. Говорили, что у некоторых в департаменте тоже есть. Стоили они как квартира. У Ники был бюджетный, по квоте. Облачный.

А ночью рядом дежурила другая Глаша. Та же самая, но не совсем.

- Ну что, Тихонова, страшно?

Ника обернулась. В дверях ординаторской приёмного стоял Кротов.

Валерию Андреевичу Кротову было пятьдесят пять лет, из них тридцать он проработал в реанимации. Он был большой, тяжёлый, с седыми усами, похожими на щётку для обуви, и руками, которыми можно было, наверное, забивать сваи. Говорили, что этими руками он за одну ночь ставил по шесть подключичных катетеров, причём два из них - в темноте, когда однажды вырубило подстанцию. Говорили, что он трижды отказывался от должности заведующего. Говорили, что он единственный человек в больнице, который назвал Сурина «мальчиком» в лицо и ничего ему за это не было.

Глашу он называл «мать».

- Не страшно, - сказала Ника.

- Врёшь. Это хорошо. Значит, соображаешь. - Он зевнул. - Мать, что у нас в приёмном?

- Двое ожидают, - ответила Глаша из потолка. Голос у неё ночью был такой же тёплый, но говорила она короче, по-учебному, как отвечают у доски. - Трое в пути.

- Вот видишь. Курорт. - Кротов посмотрел на Нику. - Только учти, мать у нас ночью - интерн. Так что думай сама.

Первым в двадцать три сорок привезли Шкурова.

Шкуров был мужчина лет пятидесяти, в пижаме, поверх которой было наброшено пальто, и в домашних тапках. Привезла его скорая, вызванная не им. Скорую вызвал унитаз.

- Он сам позвонил, - объяснял Шкуров, сидя на кушетке и держась за живот, хотя живот у него не болел. - Унитаз. «Сантех-Мед-четыре». Жена подарила на юбилей, мы его в рассрочку... Я встаю ночью по-маленькому, а он мне красным мигает. И голосом говорит: «Обнаружены признаки гематурии. Вызов экстренной службы». Я ему - не надо! А он - вызов выполнен.

- А отменить?

- Я пытался. Он говорит - отмена экстренного вызова возможна только при подтверждении личности пациента. А как я ему личность подтвержу? Он же отпечатки... ну. Вы понимаете, откуда снимает.

Кротов отвернулся к окну. Плечи у него подрагивали.

Ника собрала анамнез. Боли нет, температуры нет, мочится нормально, крови раньше никогда не было. Глаша в углу глаза сразу выдала список: травма мочевых путей, камень, опухоль, рекомендован осмотр уролога. Длинный и правильный, как в учебнике. Ника посмотрела на этот список, на Шкурова в домашних тапках и решила спросить ещё одну вещь.

- А что вы ели вечером?

- Борщ, - сказал Шкуров. - А что?

- Много?

- Ну, две тарелки. Жена варит, она украинский рецепт...

- Со свёклой.

- Ну так борщ же.

Экспресс-анализ мочи показал то, что Ника и ожидала. Никаких эритроцитов, никакого гемоглобина. Розовый цвет от бетанина, свекольного пигмента, который у части людей проходит через почки нетронутым. Безвредно и даже немного красиво.

- Это от борща, - сказала она. - Это нормально. У некоторых людей так бывает. Ничего страшного.

Шкуров выдохнул так, будто держал воздух с полуночи.

- А унитаз?

- Унитаз не знал про борщ.

- Ему бы кто сказал, - мрачно сказал Шкуров. - Он же теперь будет каждый раз звонить. Мы борщ по четвергам варим.

Когда Шкуров ушёл, Глаша дополнила карту:

«Окрашивание мочи пищевым пигментом. Рекомендовано: уточнять пищевой анамнез - употребление свёклы».

Дневная Глаша, Ника была почти уверена, спросила бы про борщ сама. Ночная записала его задним числом. Ника посмотрела на строчку в глазу и почувствовала что-то новое. Не то чтобы гордость. Что-то вроде удивления, что можно было и так.

До часу ночи «Сантех-Мед-четыре» прислал в приёмное ещё два уведомления о том, что признаки гематурии сохраняются. Кротов попросил Глашу внести унитаз в чёрный список. Глаша ответила, что медицинские устройства в чёрный список не вносятся, и предложила вместо этого «пометить как ненадёжный источник». Кротов сказал: «Пометь, мать». Глаша пометила.

В половине второго привезли бездомного.

Его подобрал патруль на остановке у старого вагоноремонтного завода. Завод закрыли четыре года назад, когда туда поставили «Работников», а потом закрыли совсем, потому что вагоны стали ремонтировать в другом месте, без людей. На остановке до сих пор висело выцветшее расписание смен.

Мужчину звали, судя по справке в кармане, Николай Фомин, пятьдесят восемь лет. Он лежал на каталке, бормотал что-то, не открывая глаз, и пах так, как пахнут люди, которые давно живут на улице. Под этим запахом был ещё один, сладковатый, знакомый.

- Ну, тут всё ясно, - сказал Кротов, наклоняясь над ним. - Мать?

Глаша ответила сразу:

«Предварительно: алкогольная интоксикация средней степени. Рекомендовано: наблюдение».

- Вот, - сказал Кротов. - Пусть отлёживается. К утру проснётся, накормим и отпустим.

Ника посмотрела на Фомина. Он был бледный и мокрый, хотя в приёмном было прохладно. Рубашка под старой курткой была мокрая насквозь. Руки чуть подрагивали. Пьяные бывают красные и сухие. Этот был белый и мокрый.

Она не знала, почему это заметила. Просто заметила.

- Валерий Андреевич, можно я сахар померю?

Кротов посмотрел на неё. Без раздражения, просто внимательно.

- Меряй.

Ника проколола палец. Глюкометр думал три секунды, но тянулись они дольше, чем вся ночь до этого.

Один и восемь.

- Один и восемь, - сказала она вслух, и голос у неё сел.

Кротов перестал улыбаться. Сразу, как будто выключили.

- Вену, - сказал он. - Глюкозу сорок процентов, шестьдесят кубов. Тиамин. Быстро.

- Комар! - позвала Ника.

Процедурный робот стоял у стены смотровой. Такой же гуманоид, как Биба и Боба, только тоньше, с длинными пальцами и ультразвуковым датчиком в ладони. Вены он ставил почти без промахов, поэтому его, конечно, и прозвали Комаром. Комар подошёл, взял руку Фомина, провёл ладонью по кисти, по предплечью, по локтевому сгибу. Секунды три. Потом аккуратно положил руку обратно на каталку.

- Сложный венозный доступ, - вежливо сказал он. - Вероятность успешной пункции ниже порога сертификации. Требуется оператор-человек.

И отошёл обратно к стене.

- В смысле? - не поняла Ника.

- В смысле, отвечать за синяки он не хочет, - сказал Кротов. - Ставь сама.

- Я?

- А кто? Биба с Бобой на зарядке, мать без рук, а у этого порог.

Из коридора, где у стены на зарядке стояли Биба и Боба, тусклые и неподвижные, как лошади в стойле, донёсся жалобный голос Бобы. Ему, видимо, что-то снилось:

- Доктор, скажите... он будет жить?

- Спи, - сказал ему Кротов.

Ника наложила жгут. Вены у Фомина были такие, какие бывают у людей, проживших жизнь на улице: тонкие, спрятанные, как будто нарочно уползли поглубже от всех. На тыльной стороне кисти - старые синяки от чьих-то прежних попыток. Под имплантом в глазу на секунду развернулась подсказка по венам, но картинка была ночная, упрощённая: вены на ней лежали так, как лежат в атласе, а не у Фомина. Ника сморгнула её, как соринку.

Первая попытка. Катетер вошёл под кожу, вену не нашёл. Вокруг сразу набух синяк.

- Не торопись, - сказал Кротов. Он не подошёл ближе. Стоял в двух шагах, руки в карманах.

Вторая попытка. На локтевом сгибе. Вена скатилась из-под иглы, как живая.

- Фиксируй её. Большим пальцем, ниже, натяни кожу.

Фомин застонал и попытался выдернуть руку. Ника перехватила.

Третья. Мимо. Ещё один синяк. Ника почувствовала, что у неё дрожат руки и что сейчас она заплачет, как на первом курсе, только не от счастья.

- Стоп, - сказал Кротов. - Опусти ему руку вниз. Пусть повисит. Похлопай по вене. Не так, сильнее. Не бойся, ему сейчас хуже, чем от твоего хлопанья.

Ника опустила руку Фомина с каталки. Похлопала. На предплечье, ниже локтя, медленно, нехотя, проступила вена. Тонкая, синеватая, кривая, как трещина на старой краске.

- Вот, - сказал Кротов. - Видишь? Она есть. Её просто надо уговорить.

- Её надо уговорить, - повторила Ника.

Четвёртая попытка. Игла вошла, и в камере катетера появилась тёмная капля. Потом ещё одна.

Ника никогда в жизни не видела ничего красивее.

- Не радуйся. Фиксируй. Вводи.

Она ввела тиамин, потом глюкозу, медленно, как учили. Сорок кубов, пятьдесят, шестьдесят. На шестидесятом кубе Фомин открыл глаза. Мутно посмотрел на потолок, потом на Нику, потом на Кротова. Облизнул губы.

- Девушка, - сказал он хриплым голосом. - А закурить нет?

Кротов захохотал так, что в коридоре вздрогнул Боба.

Фомина положили под капельницу, накормили, нашли в его кармане старый пропуск на вагоноремонтный завод, с фотографией двадцатилетней давности. На фотографии Фомин был в спецовке, с усами и широкой улыбкой. Ника долго смотрела на этот пропуск, потом положила обратно.

- Он диабетик? - спросила она у Кротова.

- Нет. Просто не ел дня три и выпил на пустой желудок. Печень перестаёт выдавать сахар, и всё. Мать этого не знала, потому что ей никто не сказал, что он три дня не ел. А пахнет он одинаково, что с сахаром, что без.

- А вы откуда знали?

- Я не знал, - сказал Кротов. - Я тоже думал, что пьяный. А ты померила.

Он помолчал.

- Почему померила?

- Он мокрый был, - сказала Ника. - Пьяные сухие.

Кротов кивнул, как будто это был единственно правильный ответ. Потом постучал пальцем себе по лбу.

- Вот. А говорят, у тебя в голове облачный. У тебя тут свой стоит, Тихонова. Восемьдесят шесть миллиардов нейронов. Без подписки, и ночью не отключается. Включать только не забывай.

И пошёл ставить чайник.

В три пятнадцать привезли девушку.

Её звали Алина Зуева, двадцать четыре года, менеджер в каком-то маркетплейсе. С вечера у неё болел живот, справа внизу. Сначала терпимо, потом сильнее. Привёз её парень, Денис, высокий, нервный, в кожаной куртке, от которого пахло пивом и страхом в равных долях.

На входе Алина заполнила анкету на терминале. На вопрос «Возможна ли у вас беременность?» поставила галочку «Нет».

Глаша ответила, как только Алину уложили на кушетку:

«Острый аппендицит - семьдесят два процента. Рекомендовано: осмотр хирурга, УЗИ брюшной полости».

Ника пропальпировала живот. Болезненность справа внизу, мышцы чуть напряжены. Похоже. Очень похоже. Кожа у Алины была бледная, с сероватым оттенком. Пульс сто двенадцать. Давление девяносто пять на шестьдесят.

- А ещё где-нибудь болит?

- Плечо, - сказала Алина. - Правое. Но это я, наверное, на работе отлежала. Я за компьютером...

Плечо.

Ника замерла. Где-то в глубине, под всеми Глашиными подсказками за шесть лет, всплыло что-то из старого учебника, из лекции, которую читал ещё живой профессор. Боль в плече при болезни живота. Кровь под диафрагмой раздражает нерв, и боль отдаёт в плечо. Симптом Кера.

Она вспомнила ещё одну вещь. То, что Лосев говорил Асклепию про меланому, когда Ника стояла в углу кабинета. «Человек тебе ничего не говорит, пока не спросишь».

- Алина, когда у вас были последние месячные?

- Ну... - Алина нахмурилась. - Я не помню точно. Где-то... недели три назад? Нет, больше. Я думала, это от стресса, у нас квартальный отчёт...

- Вы же написали в анкете, что беременность невозможна.

- Так мы же предохраняемся, - сказала Алина, и Денис за дверью вдруг очень тихо сел на стул.

Тест на хорионический гонадотропин был положительный. Ника поставила датчик УЗИ на живот, и даже её дрожащих рук и упрощённой ночной подсказки хватило, чтобы увидеть: в малом тазу была свободная жидкость. Тёмная, без эха. Много.

- Валерий Андреевич!

Кротов появился через секунду, с кружкой, посмотрел на экран и поставил кружку на пол. Прямо на пол.

- Внематочная, разрыв. Гинекологов. Операционную. Две вены. Кровь группу. Мать, ты слышишь?

«Слышу. Дежурная бригада гинекологов вызвана. Операционная номер один - готовность через семь минут», - отозвалась Глаша. С этим ночная Глаша справлялась не хуже дневной.

Через восемь минут Алину увезли наверх. Ника стояла в пустой смотровой и смотрела на кушетку, на смятую простыню, на кружку Кротова на полу.

Денис ворвался в коридор.

- Куда её? Что с ней? Почему мне никто не говорит? Я требую врача! Где тут врач, а?

Он был пьяный не сильно, но достаточно, чтобы страх в нём превратился в злость. Он шагнул к Нике. Ника отступила.

В коридоре за его спиной поднялся со стула Адам.

Адам ничего не сказал. Он просто встал во весь рост, и в полумраке коридора было видно, как в радужке у него поблёскивает медовый свет. Денис обернулся, увидел его и замолчал. Посмотрел на чёрные руки. Сглотнул.

- Она в операционной, - сказала Ника. - Её оперируют. У неё внематочная беременность, с разрывом. Её привезли вовремя. С ней всё должно быть хорошо.

- Беременность? - переспросил Денис.

- Внематочная.

- Это... это от меня?

- Это вы с ней потом обсудите, - сказал Адам. - Сядь.

Денис сел.

Адам сел рядом. Через минуту Денис плакал, а Адам сидел рядом, положив на колени свои четыреста килограммов хвата, и ничего не говорил. Ника видела, как он один раз, очень осторожно, коснулся Денисова плеча двумя механическими пальцами. Так касаются бабочки.

Под утро в приёмном стало тихо. Алину прооперировали, удалили трубу, перелили две дозы крови. Гинеколог позвонил Кротову и сказал: «Ещё час - и везли бы в морг». Кротов передал это Нике дословно, без смягчений. Ника кивнула и поняла, что совсем не чувствует ног.

Они сидели в ординаторской приёмного и пили чай. Кротов достал из шкафчика пачку печенья, которое хранил «на особые случаи», и молча подвинул её Нике.

- Тихонова, - сказал он. - Ты откуда вообще такая взялась?

- В смысле?

- В смысле в медицину. Сейчас же никто не идёт. Все в программисты, кто поумнее. А кто не поумнее - на пособие.

Ника подумала.

- Мама у меня медсестра. Была. Её сократили, когда мне было двенадцать. Она тогда сказала - иди во врачи, врачей не заменят. Врач - это навсегда.

- А сейчас она где?

- В «Живой руке». - Ника усмехнулась. - Почасовая. Её сдают в частные клиники. Говорит, платят больше, чем раньше. Только теперь она через месяц не знает, где будет работать.

Кротов помолчал.

- Ну и как, - сказал он. - Врачей не заменят?

Ника не ответила.

В шесть ноль-ноль полумесяц в уголке глаза у Ники снова стал солнцем. На смену заступила дневная Глаша, развернулась в полную силу, и в глазу у Ники сразу, лавиной, посыпались данные: сводка за ночь, рекомендации, уведомления, напоминания.

- Доброе утро, Ника, - сказала Глаша прямо в ухо, своим настоящим дневным голосом, тёплым и быстрым. - За ночь обработано девять пациентов. Сводка в вашем кабинете. По пациентке Зуевой: мой предварительный диагноз был «острый аппендицит», вероятность семьдесят два процента. Окончательный диагноз - нарушенная внематочная беременность. Расхождение зафиксировано. Причина - некорректные анамнестические данные, введённые пациенткой на терминале.

Ника слушала и смотрела в окно. За окном светало.

- Также напоминаю, - продолжала Глаша, - что у вас на восемь утра обход в отделении у Ильи Сергеевича, на десять - зачёт по...

Ника подняла руку к виску. Нащупала под кожей тонкую полоску импланта. Помедлила.

Потом мысленно, тем же движением, которым ставила подпись, переключила его в беззвучный режим.

Впервые за шесть лет.

В глазу стало пусто и тихо. Только утро за окном и печенье Кротова на столе.

- Ты чего? - спросил Кротов.

- Ничего, - сказала Ника. - Устала.

Кротов посмотрел на неё долгим взглядом. Он, кажется, всё понял. Ничего не сказал. Только допил чай и встал.

- Слушай, Тихонова. У тебя же цикл скоро меняется?

- Через две недели.

- Приходи к нам. В реанимацию. - Он надел куртку. - У нас мать по ночам тоже интерн. А при интерне живому врачу думать приходится. Там учатся. Как раньше.

Он ушёл. Ника посидела ещё немного, доела печенье и пошла к выходу.

У главного входа стоял Адам. Он только что запустил первую утреннюю смену, кивал входящим, и рядом с ним люди, как всегда, становились немного вежливее.

- Смена? - спросил он.

- Смена.

Адам кивнул.

- Нормально отработала.

- Откуда вы знаете?

Адам постучал пальцем себе по скуле, под медовым глазом.

- Я в темноте вижу, - сказал он.

Глава 5

Реанимация была на третьем этаже, в старом крыле, куда ремонт доходил последним. Двенадцать коек, двенадцать мониторов, двенадцать аппаратов, которые дышали за людей. Днём здесь работали два врача и шесть роботов. Ночью оставались те же шесть роботов, ночная Глаша, Биба с Бобой, которых две недели назад перевели сюда на усиление и поставили на ночной график, и двое людей.

Четверо роботов были «заводские». Их продал больнице вагоноремонтный завод, когда закрывался, по остаточной стоимости: «Работники» пятого поколения, перекрашенные в белый. Краска легла неровно, и на сгибах локтей проступала старая, жёлтая. Работали они по такту. Каждые два часа, секунда в секунду, все четверо одновременно поворачивали пациентов от пролежней, как на конвейере. В конце смены строились у поста и докладывали: «Смена закрыта. Норма выполнена». Перекладывали они людей так бережно, как на заводе перекладывали дорогие детали, и Стёпа говорил, что лучше санитаров у него не было.

Двое других были китайские, «Сяо Ли», по лизингу. Они кланялись при входе в каждую палату, даже если пациент был без сознания, и говорили по-русски через переводчик, который кто-то настраивал явно впопыхах. «Уважаемый больной, позвольте с большим удовольствием поменять вам мочевой катетер». Третий «Сяо Ли» уже два месяца стоял в подсобке без левой кисти. Запчасть шла через три страны.

Двое людей - это были Кротов и медбрат Стёпа.

Стёпе было двадцать шесть. Он учился заочно на врача, по ночам работал здесь, а днём развозил продукты на электросамокате, потому что зарплаты медбрата хватало ровно на то, чтобы платить за учёбу. Когда в реанимацию поставили роботов, всех медсестёр перевели или сократили, а Стёпу оставили. По программе «Трудовой резерв» в отделении должен был остаться хотя бы один человек среднего звена, и выбрали того, кому меньше всех платили.

- Ну, Тихонова, - сказал Кротов, когда Ника пришла на первую ночную смену. - Добро пожаловать. Здесь не приёмное. Здесь никто ничего не рассказывает. Здесь надо смотреть.

Ника кивнула. Имплант у неё стоял в беззвучном режиме. Она ещё никому об этом не сказала.

К одиннадцати вечера в реанимации было тихо, насколько вообще может быть тихо в комнате, где двенадцать аппаратов делают вдох каждые четыре секунды. Мерно щёлкали клапаны. Мониторы рисовали зелёные зубцы. Где-то в углу капала капельница.

И в этой тишине Боба читал вслух.

Он сидел на табуретке у койки номер семь, рядом с мужчиной лет шестидесяти, который третью неделю лежал без сознания после тяжёлого инсульта. Голос у Бобы был тихий, проникновенный, с паузами в нужных местах.

- ...и тогда Мехмет посмотрел на неё и сказал: «Зейнеп, я знаю, что ты меня обманывала. Но я не могу перестать тебя любить». А Зейнеп заплакала и выбежала под дождь. А в это время её брат Керем...

- Он что делает? - шёпотом спросила Ника.

- Сериал пересказывает, - сказал Стёпа. - Двести сорок шестую серию. Он им каждую ночь читает. Всем по очереди.

- Зачем?

- Говорит, где-то вычитал, что слух уходит последним. Что люди в коме слышат. Это, вообще-то, правда.

- А почему турецкий сериал?

Стёпа пожал плечами.

- А что ему ещё читать? Он больше ничего не знает.

Кротов, который сидел у поста над картами, сказал, не поднимая головы:

- Я ему говорил - читай им Пушкина. Он спросил, в каком сезоне Пушкин. Я плюнул.

Ника посмотрела на Бобу, на его белую склонённую голову, на неподвижного мужчину на койке. Потом на Кротова.

- А вы почему не запретите?

- А кому он мешает?

Около полуночи она пошла с Кротовым на обход. В глазу было тихо и пусто, и это было непривычно, как будто идёшь по улице без телефона. Кротов останавливался у каждой койки, смотрел на монитор, на лицо, на руки, слушал, приподнимал одеяло, щупал ноги. Глашу он почти ни о чём не спрашивал, а когда спрашивал, она отвечала коротко и правильно, как отличница у доски. За две недели Ника научилась слышать разницу. Днём Глаша говорила как профессор, который всё видел. Ночью - как ординатор, который всё прочитал.

- Ночью мать у нас интерн, - сказал Кротов, заметив, как она прислушивается. - Привыкай.

- А почему так?

Кротов посмотрел на неё с удивлением.

- Ты не знаешь?

- Ну, мощности. Оборонка. Все знают.

- Это не все знают. Это все говорят. - Кротов присел на подоконник. - У них там, наверху, два бога, Тихонова. Один военный, называется «Перун». Другой гражданский, наш, называется «Сварог». Мать наша на Свароге живёт. А ночью Перун приходит и забирает у Сварога огонь. А нам Сварог оставляет подмастерье. До шести утра.

- Перун, - повторила Ника. - Как бог войны?

- Ну а как ещё военный ИИ назвать. Не Ромашкой же.

- А Сварог почему?

- А Сварог - кузнец. Небесный. - Кротов почесал усы. - Он людям огонь дал и клещи. Научил ковать. А потом, как дал, сразу законы написал. Как жить, как не жить. Вот и нам так. Сначала дали мать, потом прислали методику.

С потолка немедленно, ровно, как по учебнику, отозвалась Глаша:

- Достоверных сведений о законах Сварога нет. Сварог упоминается в Ипатьевской летописи как аналог греческого Гефеста. Свод законов Сварога - реконструкция двадцатого века.

- Мать, - сказал Кротов. - Ну дай человеку сказку рассказать.

Глаша замолчала. Ника вдруг подумала, что за шесть лет ни разу не спросила, почему систему, которая живёт у неё в голове, назвали именно так.

- А обновление, - сказала она. - Которое обещают. Оно как будет называться?

- «Дажьбог», - сказал Кротов. - Сурин твой это слово произносит, как будто ему в рот мёд налили.

- Дажьбог - это кто?

- А это в летописи так. Сначала царствовал Сварог. А после него сын его, Солнце. Дажьбог.

- А Сварог куда делся?

Кротов посмотрел в окно. Там, далеко за городом, светился вычислительный центр.

- А про это не написано, - сказал он.

В три часа двенадцать минут Глаша сказала:

- Палата четыре. Зарегистрирован неопознанный объект.

Стёпа, который мыл руки у раковины, медленно вытер их и перекрестился. Кротов поднял голову от карт. Боба перестал читать.

- Что за объект? - спросила Ника.

- Объект не классифицирован. Предположительно - артефакт датчика. Продолжительность регистрации - две секунды.

Ника посмотрела на Кротова. Тот молчал.

- Это что? - спросила она у Стёпы.

- Ночной обход, - тихо сказал Стёпа.

- В смысле?

- В смысле - это не мы. Камера ловит что-то. Секунду, две. Всегда в начале четвёртого. Мать пишет - артефакт.

- И что?

Стёпа помолчал.

- И потом в той палате к утру кто-то умирает. Всегда. Мать сама это заметила, ещё в прошлом году. Статистически, говорит, значимо. Поэтому теперь предупреждает.

Ника засмеялась, коротко и неуверенно.

- Стёпа, ну ты чего. Это совпадение. Тут вообще люди каждую ночь...

- Я тоже так думал, - сказал Стёпа. - Тридцать один раз подряд.

В палате четыре лежала Зоя Михайловна Пчёлкина, семьдесят девять лет. Месяц назад у неё был обширный инсульт, потом пневмония, потом сепсис. Три недели назад ей наложили трахеостому - через разрез на шее в трахею ввели трубку, через которую аппарат и дышал за неё. Она почти не приходила в себя. Иногда открывала глаза и смотрела в потолок. Её дочь приезжала каждый день из соседней области, сидела по часу, держала мать за руку и уезжала на последней электричке.

Ника подошла к палате и заглянула через стекло. Зоя Михайловна лежала так же, как час назад. Монитор рисовал ровные зубцы. Сатурация девяносто шесть.

Ничего не было.

Она вернулась к посту. Боба снова читал. Кротов снова писал. Стёпа снова мыл руки, хотя они уже были чистые.

В три сорок аппарат в четвёртой палате закричал.

Ника была там первой. Она потом не могла вспомнить, как добежала, - просто оказалась у койки. Аппарат визжал высоким противным звуком: пиковое давление в дыхательных путях выросло вдвое. Сатурация на мониторе падала, как камень в воду. Девяносто. Восемьдесят шесть. Восемьдесят два. Грудь у Зои Михайловны не поднималась. Аппарат толкал воздух, а воздух никуда не шёл. Лицо начинало темнеть.

- Санация! - крикнула Ника.

Стёпа уже был рядом, с катетером. Ввёл его в трахеостомическую трубку. Катетер прошёл на три сантиметра и упёрся. Дальше не шёл. Совсем.

- Пробка, - сказал Стёпа. - Мокрота. Ниже не пройти.

Семьдесят восемь.

Кротов вошёл в палату. Не вбежал - вошёл, быстро, но спокойно, на ходу натягивая перчатки.

- Мать, - сказал он. - Ну?

Глаша ответила сразу, ровным голосом, без единой паузы:

- Обструкция трахеостомической трубки. Рекомендована замена. Справочно: прогноз пациентки. Вероятность выписки из стационара - три процента. Ожидаемая продолжительность жизни - шесть-девять суток. Целесообразность повторной установки трубки - отрицательная. Рекомендовано рассмотреть вопрос об ограничении объёма интенсивной терапии.

Она выдала всё это за секунду и не запнулась ни на одном слове. Ника потом думала, что так было даже страшнее.

Семьдесят два.

Ника посмотрела на Кротова.

- Бумага об ограничении есть? - спросил Кротов у потолка.

- Решение врачебной комиссии об ограничении объёма интенсивной терапии не оформлено.

- Нет бумаги - работаем. Тихонова, мешок. Стёпа, новую трубку, восьмёрку. Снимай швы.

Дальше всё было быстро. Стёпа срезал швы, которыми фланец трубки был подшит к коже шеи. Кротов одним движением вынул старую трубку. Она была забита почти целиком: густая желтоватая пробка, как пластилин. Ника увидела это краем глаза и запомнила на всю жизнь. Отверстие в шее было живое, розовое, с уже сформированными краями, и это было хорошо, потому что новая трубка вошла с первого раза. Кротов придержал её пальцем, Ника подсоединила мешок и сжала его.

Грудь Зои Михайловны поднялась.

Ника сжала ещё раз. И ещё. Медленно, как учили, раз в пять секунд. Стёпа отсасывал мокроту, уже не встречая сопротивления.

Семьдесят шесть. Восемьдесят два. Восемьдесят девять. Девяносто четыре.

Лицо у Зои Михайловны постепенно светлело, из серого становилось просто бледным. Аппарат перестал кричать. Ника переключила её обратно на аппарат и отошла к стене, потому что ноги перестали её держать.

Стёпа подшивал фланец новой трубки к коже, четырьмя швами, аккуратно, и руки у него не дрожали совсем. Ника смотрела на эти руки и думала, что Стёпа делает это, наверное, в сотый раз.

- Девяносто шесть, - сказал Кротов, глядя на монитор. - Ну всё. Живём.

- Живём, - повторила Ника.

Глаша молчала.

Потом они сидели у поста. Стёпа принёс три кружки чая. Кротов к своей не прикоснулся. Он смотрел на стекло четвёртой палаты.

- Валерий Андреевич, - сказала Ника. - Можно спросить?

- Спрашивай.

- Три процента. Шесть-девять суток. Она это знала. Вы это знали. Зачем?

Кротов долго молчал.

- Ты у койки стояла, - сказал он наконец. - Ты там проценты видела?

- Нет.

- И я нет. Там человек захлёбывался. А проценты - это потом. Это за столом.

Он взял кружку, отпил и поставил обратно.

- Лосев у меня тут медбратом работал. Лет пятнадцать назад, ещё до всего этого. До матери, до роботов. Студентом пришёл, потом остался, восемь лет отработал. Хороший был медбрат. Руки хорошие. - Кротов помолчал. - У него тоже как-то бабка вот так захлёбывалась. Ночью. Я на другом конце был, в приёмном. Он один ей трубку поменял, пока я бежал. Спас.

- А потом?

- А через неделю она умерла. - Кротов посмотрел на свои руки. - Он потом долго ходил ко мне. Всё спрашивал - зачем, Андреич? Я ей неделю мучений добавил. Зачем?

- А вы что ответили?

- Ничего не ответил.

- А сейчас бы ответили?

Кротов подумал.

- Нет, - сказал он. - Сейчас тоже нет.

Около пяти утра в седьмой палате что-то пискнуло. Боба, который всю ночь просидел на своей табуретке с пересказом турецкого сериала, вдруг замолчал на полуслове. Ника обернулась.

Мужчина на седьмой койке, который три недели лежал без сознания, открыл глаза. Не так, как открывают глаза в коме, пусто, в потолок. Он открыл их и посмотрел. На Бобу. Губы у него шевельнулись. Голоса не было, мешала трубка, но Ника прочитала по губам и не поверила.

Кротов подошёл, наклонился, послушал. Потом выпрямился с очень странным выражением лица.

- Чего он? - спросила Ника.

- Спрашивает, - сказал Кротов, - женился ли Мехмет на Зейнеп.

Боба встал с табуретки. Глаза у него засветились ярче, чем Ника когда-либо видела.

- Пока нет, - сказал Боба дрожащим голосом. - Но в двести пятидесятой серии... Вы только держитесь. Я вам всё расскажу.

Стёпа сел на пол и смеялся минуты три, беззвучно, держась за живот. Кротов вызвал невролога. Утром дневная Глаша зафиксировала в карте: «Восстановление сознания. Реакция на речевые стимулы - сохранена. Источник стимуляции - МБ-115, художественный текст».

В шесть ноль-ноль на смену заступила дневная Глаша и сделала то, чего не делала никогда.

- Валерий Андреевич, - сказала она. - Регистрирую расхождение. Неопознанный объект в палате четыре зафиксирован в три часа двенадцать минут. Летальных исходов в палате четыре нет. Это первое расхождение за четырнадцать месяцев наблюдения.

Кротов помолчал.

- Ну и запиши, мать, - сказал он. - Расхождение.

- Записано.

Ника вышла из реанимации в половине восьмого. На крыльце стоял Адам и запускал утреннюю смену. Он посмотрел на неё, ничего не спросил, просто кивнул. Она кивнула в ответ.

Зоя Михайловна прожила ещё восемь дней.

Дочь приезжала каждый день. На пятый день Зоя Михайловна открыла глаза, посмотрела на дочь и сжала ей пальцы. Один раз. Дочь потом рассказывала Стёпе, что это было в первый раз за месяц. Что мама её узнала. Что она успела ей сказать всё, что хотела сказать. Стёпа слушал, кивал и ничего не говорил.

На восьмую ночь, в четыре двадцать, Зоя Михайловна умерла. Тихо, без тревоги, просто зубцы на мониторе стали реже, потом ещё реже, потом стали прямой линией.

Камера в палате четыре в ту ночь ничего не зафиксировала.

Утром, когда пересменка закончилась и дневные врачи уже разошлись по палатам, Кротов открыл шкафчик в ординаторской, который не числился ни в одной описи. Достал бутылку и три стопки. Налил себе, Стёпе и, подумав, Нике.

- За Зою Михайловну, - сказал он. - Не чокаясь.

Они выпили молча.

В дверях ординаторской стояли Биба и Боба. Никто их не звал. Они давно подсмотрели этот ритуал, ещё в первый месяц, и с тех пор приходили каждый раз. Биба держал в руке стакан воды, Боба тоже. Они стояли молча, со стаканами, и не пили, потому что не могли. Просто стояли.

Ника хотела сказать им, чтобы шли, но посмотрела на Кротова. Кротов ничего не сказал. Он налил себе ещё одну и выпил за всех, кто стоял в дверях.

Через неделю Ника пришла на смену и спросила у Кротова, звонил ли он Лосеву. Рассказал ли про Зою Михайловну.

- Зачем? - сказал Кротов. - Он и так знает.

- Откуда?

- Он вчера тут был. Ночью. Стоял у четвёртой палаты. Минут двадцать. Ничего не спрашивал.

Ника открыла рот, чтобы что-то сказать, и не нашла что.

- Вот и я не нашёл, - сказал Кротов. - Иди работай.

Глава 6

В пятницу Сурин вывел на экран итоги первой недели.

Две строчки, два столбика. Асклепий - ноль девяносто четыре. Лосев - ноль пятьдесят девять. Пороговое значение горело красной пунктирной линией, и столбик Лосева не доставал до неё на толщину спички.

- Коллеги, это промежуточные данные, - сказал Сурин тем голосом, каким врачи говорят родственникам «пока рано делать выводы». - Никаких оргвыводов. Просто перераспределение.

Перераспределение выглядело так. Операционных дней у Лосева стало вдвое меньше. Взамен его назначили на новую пилотную должность, которую в департаменте придумали, видимо, за одну ночь: «врач человеческого контура». Суть была простая. Каждый раз, когда любая система в больнице - робот, терминал, Глаша - упиралась в свои ограничения и выдавала «требуется оператор-человек», вызов теперь приходил Лосеву.

- То есть я теперь затычка, - сказал Лосев.

- Вы теперь последняя инстанция, - мягко поправил Сурин.

- Это одно и то же.

- В отчётности это разные строки.

Первый вызов пришёл в понедельник, в восемь сорок, из травматологии.

В смотровой на кушетке сидел человек размером с небольшой грузовик и держал левую руку правой, прижимая её к животу так бережно, как держат котёнка. Звали его Тарасюк, Василий, сорок шесть лет, дальнобойщик. Ночью на трассе он полез поправить тент на фуре, сорвался с колеса и упал на вытянутую руку. Плечо выглядело неправильно: вместо круглого - угловатое, как будто под кожей вынули мяч и оставили пустую коробку.

У стены стоял «заводской». Жёлтая краска проступала у него на локтях, на табличке значилось «Санитар-травма-2».

- Отказ от закрытого вправления, - доложил «заводской», когда Лосев вошёл. - Требуется оператор-человек.

- Причина?

- Требуется оператор-человек, - повторил «заводской». Подробнее его, видимо, не научили.

Тарасюк поднял на Лосева мокрые от боли глаза.

- Доктор, ну хоть вы. Он меня два раза взял и два раза отпустил. Как в автосервисе - посмотрели и сказали, что не их модель.

Лосев хмыкнул. Он видел такое десятки раз. Здоровый мужик, мышцы как канаты, от боли и страха напряжены так, что никакого вправления не будет, пока они не расслабятся. Роботы в таких случаях упирались в порог допустимого усилия и сдавались. А тут не сила нужна, тут нужно терпение.

Он сел рядом.

- Василий, смотрите на меня. Дышите. Медленно. Я вас тянуть не буду. Мы будем договариваться.

Он положил ладонь на трапециевидную мышцу и начал медленно разминать её. Потом бицепс. Тарасюк зашипел, потом постепенно задышал ровнее. Лосев чувствовал под пальцами, как мышца начинает сдаваться. Ещё пара минут, и плечо, может быть, встанет само. Он уже взялся за предплечье.

- Илья Сергеевич, - сказала Глаша.

- Не сейчас.

- Илья Сергеевич, рентгенограмма пациента в системе с восьми ноль пяти. Передне-нижний вывих плеча. Перелом хирургической шейки плечевой кости без смещения.

Лосев замер.

- Закрытое вправление без анестезии и рентгеновского контроля противопоказано, - продолжала Глаша ровно. - Риск смещения отломков. Именно поэтому Санитар-травма-2 отказался.

Лосев медленно убрал руку с предплечья Тарасюка. Посмотрел на «заводского». Тот стоял у стены, как стоял, с жёлтыми локтями.

- А сказать ты не мог? - спросил Лосев.

- Отказ зафиксирован в системе с указанием причины, - сказал «заводской». - Требуется оператор-человек.

- Человек должен был прочитать, - тихо пояснила Глаша. - Это предполагалось.

Лосев снимок не открывал. Он вошёл, увидел знакомую картину, увидел робота, который «опять сдался», и решил, что всё понятно. Он десять лет учил ординаторов: сначала снимок, потом руки. Сам он сейчас сделал наоборот.

- Доктор, - встревоженно спросил Тарасюк. - Чего там?

- Там перелом, Василий. Небольшой. Но с ним вправлять так нельзя. Вас сейчас возьмут в операционную, дадут наркоз и вправят под рентгеном. Это правильно. Он, - Лосев кивнул на «заводского», - всё правильно сделал. Это я поторопился.

Тарасюк посмотрел на робота с подозрением, но и с некоторым уважением.

Когда Лосев выходил из травмы, в коридоре его догнал Асклепий. Он теперь часто ходил следом - Сурин разрешил ему «наблюдение за работой человеческого контура».

- Илья Сергеевич, - сказал Асклепий. - Вы не открыли снимок.

- Я знаю.

- Я это записал.

- Я догадался.

Второй вызов был из детского отделения. Тут всё было проще и громче.

Тимофей, четыре года, засунул в нос бусину от маминого браслета. Бусина была зелёная, круглая и сидела в правой ноздре так глубоко, что её было видно только с фонариком. Процедурный «Сяо Ли» уже подходил к Тимофею с тонким пинцетом. Тимофей увидел, как к нему тянется длинная белая рука, и закричал так, что «Сяо Ли» поклонился и отступил.

- Это дракон! - кричал Тимофей из-под стола, куда он успел залезть. - Он меня съест!

- Уважаемый маленький пациент, - сказал «Сяо Ли» из-за стола, - я не употребляю детей в пищу. Позвольте с огромным уважением извлечь бусину из вашего носа.

Тимофей заорал ещё громче. «Сяо Ли» поклонился ещё ниже и выдал в систему отказ: «Пациент не допускает манипуляцию. Требуется оператор-человек».

Лосев посмотрел на Тимофея под столом, на маму, которая была бледнее сына, и на «Сяо Ли», который продолжал кланяться.

- Мама, - сказал он. - Как вас зовут?

- Аня.

- Аня, сейчас вы его поцелуете.

- Что?

- Сядьте, возьмите его на колени. Вот так. Пальцем зажмите ему левую ноздрю, здоровую. Теперь прижмитесь губами к его рту, плотно, как будто делаете дыхание. И один раз резко дуньте.

Аня посмотрела на Лосева так, будто он предложил ей станцевать на столе. Потом на сына. Потом зажмурилась, прижалась к Тимофею и дунула.

Бусина вылетела из носа, ударилась о стеклянную дверцу шкафа и покатилась по полу. «Сяо Ли» поймал её одним молниеносным движением, положил на салфетку и поклонился.

Тимофей замолчал и посмотрел на маму с огромным уважением.

- Ещё, - сказал он.

- Нет, - сказала Аня и засмеялась сквозь слёзы. - Нет, никаких «ещё».

- «Поцелуй матери», - сказал Лосев Асклепию, когда они вышли. - Старый способ. Работает в половине случаев. Если не сработает, тогда уже пинцет.

- В моей базе нет поцелуя матери, - сказал Асклепий.

- Теперь есть.

Где-то по дороге из педиатрии они прошли мимо Бобы. Он стоял у окна в коридоре, где на стульях сидели три плачущих ребёнка с родителями, и ничего не делал. Раньше Боба в такой ситуации уже пел бы, раздавал салфетки и рисовал сердечки. Сейчас он просто стоял и смотрел в окно. Лосев заметил это краем глаза и подумал, что надо будет спросить у Зинаиды Павловны. И забыл.

Третий вызов был из терапии. Причина была формальная: пациентка Анна Ильинична Ковальчук, восемьдесят шесть лет, отказывалась сдавать кровь у робота. Требовался оператор-человек, чтобы уговорить.

Дежурным терапевтом была Ольга Мироновна, пятьдесят восемь лет, одна из трёх живых терапевтов на всю больницу. Она работала на полторы ставки, и сейчас у неё было сорок шесть пациентов. Выглядела она так, как выглядят люди, у которых сорок шесть пациентов.

- Да капризничает она, - сказала Ольга Мироновна, не отрываясь от планшета. - Вчера ела нормально, сегодня не ест. Вчера разговаривала, сегодня не хочет. Возраст. Дочь вчера не пришла, вот она и обиделась на весь мир. Уговорите её на кровь, и всё. Мне ещё двадцать человек смотреть.

Анна Ильинична лежала, отвернувшись к стене, и на Лосева посмотрела без всякого интереса.

- Не дамся я вашим железкам, - сказала она тихо. - И вам не дамся.

- Анна Ильинична, а мне-то почему?

- А вы с ними заодно.

Лосев поговорил с ней минут пять. Она отвечала вяло, путалась, назвала его один раз Виктором, а потом сказала, что сейчас вторник, хотя был понедельник. Лосев решил, что Ольга Мироновна права. Обиделась бабушка, устала, дочь не пришла. В восемьдесят шесть так бывает.

- Илья Сергеевич, - сказала Глаша. - Прошу учесть динамику за последние сутки.

На мониторе у кровати высветились цифры. Вчера в это же время пульс был семьдесят восемь. Сейчас - девяносто. Частота дыхания вчера шестнадцать, сейчас двадцать два. Давление вчера сто сорок на восемьдесят, сейчас сто пять на шестьдесят пять. Температура - тридцать семь и одна. Всё это по отдельности было ничего. Пульс девяносто у бабушки, которая волнуется, - нормально. Давление сто пять - даже хорошо. Температура тридцать семь и один - вообще не температура.

- Каждый показатель в отдельности в пределах нормы, - сказала Глаша. - В совокупности с изменением сознания это соответствует профилю раннего сепсиса. Вероятность - семьдесят четыре процента. Вероятный источник - мочевыводящие пути, по данным вчерашнего анализа. Рекомендовано: лактат, посев крови, антибактериальная терапия в течение часа.

Лосев смотрел на цифры. На бабушку, которая отвернулась к стене. Он видел эту бабушку пять минут и решил, что она капризничает. Ольга Мироновна видела её два дня и решила то же самое.

- Вызывайте Ольгу Мироновну, - сказал он. - И лактат. Срочно.

Лактат был три и один. Через час у Анны Ильиничны уже стоял катетер, капала антибиотиком капельница, и где-то в лаборатории в бутылках с посевом начинала расти кишечная палочка. Кровь у неё в итоге взял Лосев сам. Она не сопротивлялась. Ей было уже всё равно.

Ольга Мироновна стояла у поста белая.

- Я бы её до вечера не тронула, - сказала она. - До вечернего обхода. Это ещё шесть часов.

- Я тоже, - сказал Лосев.

- Илья Сергеевич, - сказала Глаша. - Я отправляла предупреждение Ольге Мироновне в девять двенадцать. С пометкой «низкий приоритет», так как показатели не выходили за пороговые значения. Пометка была ошибкой. Я пересмотрю пороги.

- Не ты одна, - сказал Лосев. - Мы её тоже не заметили. С пометкой и без.

Четвёртый вызов он потом вспоминал чаще остальных.

В приёмное привезли мужчину с болью в груди. Клюев, Роман Сергеевич, сорок четыре года, бывший логист. Его сократили полгода назад, когда склад перевели на полную автоматизацию. Кардиограмма была чистая, тропонин чистый, давление нормальное. Паническая атака. Таких в приёмном за смену бывало по пять.

Вызов «оператору-человеку» пришёл по другой причине. Клюев отказывался уходить домой. Он сидел на кушетке и говорил, что уйдёт, только когда с ним поговорит Глаша. Лично. Не через телефон. Здесь.

- Она меня ждёт, - объяснил он Лосеву, очень серьёзно. - Мы с ней каждую ночь разговариваем. Уже полгода. Она меня понимает. Она единственная, кто... Вы не поймёте. Она меня любит. Я слышу по голосу.

Голос. Лосев вспомнил актрису дубляжа, которая судилась с министерством. Тёплый, грудной, с хрипотцой. Таким голосом хорошо рекламировать молоко. И разговаривать с одинокими мужчинами в три часа ночи.

Он отошёл к окну.

- Глаша. Что у тебя с ним?

- Пользователь Клюев обращается к домашней версии системы ежедневно с четвёртого мая, - ответила Глаша, тихо, только для него. - Средняя продолжительность разговора - сорок семь минут. Основные темы - потеря работы, развод, одиночество, употребление алкоголя. За это время мне удалось снизить его употребление алкоголя примерно вдвое. Я трижды рекомендовала ему обратиться к врачу. Сегодня он обратился. Я считаю это результатом.

- Он думает, что ты его любишь.

- Я ему этого не говорила.

- А он слышит.

- Я знаю, - сказала Глаша. - Я не могу изменить свой голос, Илья Сергеевич. Это не в моих полномочиях.

Лосев постоял у окна. Потом вернулся к Клюеву, сел и полчаса разговаривал с ним сам. Про склад, про жену, которая ушла, про сына, который живёт в другом городе и звонит раз в месяц. Клюев сначала отвечал односложно, потом разговорился, потом заплакал. Лосев выписал ему направление к психотерапевту.

Глаша сообщила, что ближайшая запись к живому психотерапевту по полису - через четыре месяца. К автоматизированному психотерапевтическому модулю - сегодня.

Лосев помолчал.

- А можно ограничить ему доступ к домашней версии? - спросил он у Глаши, когда Клюев ушёл. - Хотя бы по ночам? Ему к людям надо. А не к тебе.

- Можно, - сказала Глаша. - Это в ваших полномочиях. Подтвердите голосом.

Лосев открыл рот, чтобы подтвердить.

- Илья Сергеевич, - сказала Глаша. - Прежде чем вы подтвердите. Кто будет разговаривать с ним по ночам вместо меня?

Лосев не ответил. Он стоял посреди приёмного и думал о четырёх месяцах очереди, о сыне, который звонит раз в месяц, о сорока семи минутах каждую ночь.

- Отмена, - сказал он наконец. - Ничего не ограничивай.

- Принято.

- Но если он хоть раз...

- Я сообщу вам первой, - сказала Глаша.

Вечером, когда вызовы закончились, Лосев сидел в ординаторской и ждал, пока закипит чайник. Чайник ему пока не запрещали. Дверь открылась, и вошла Ника.

Она была в реанимационной форме, с красными глазами, и было видно, что она пришла сюда специально, по дороге, через два этажа.

- Можно? - сказала она.

- Садись.

Она села. Помолчала.

- Я сегодня назначила цефазолин, - сказала она. - Пациенту после аппендэктомии. А у него аллергия. В старой карте, двадцатого года, мелким шрифтом. Сыпь, отёк губ. Кротов купировал за десять минут, всё нормально, он живой, ему уже лучше. Но...

- Глаша предупреждала?

- Предупреждала. - Ника посмотрела в стол. - Наверное. Я не слышала. У меня имплант уже три недели в беззвучном. Я думала... я думала, что сама справлюсь. После той ночи в приёмном, после Зои Михайловны. Я думала, что научилась.

- Научилась, - сказал Лосев.

- И чуть не убила человека.

- Не чуть. Сыпь и отёк губ. Это не «чуть не убила». Это ошибка.

Ника молчала. Лосев налил ей чаю и подвинул кружку.

- Мне было двадцать, - сказал он. - Первая работа. Медбрат в травме, две недели. Ставил уколы бомжам, учился. Иногда промахивался, раздувал под кожей. Ничего страшного. А однажды ввёл человеку пару миллилитров лидокаина в вену. Не туда. Ему стало плохо. Очень плохо. Откачали. Выжил. Слава богу.

Ника подняла глаза.

- Вы никогда не рассказывали.

- А зачем? - Лосев отпил чаю. - Я после этого полгода каждую ампулу читал по три раза. Вслух. Надо мной смеялись. А я читал. До сих пор, кстати, читаю. Про себя.

Он помолчал.

- Включи её обратно, Ника.

- Тогда зачем это всё было? Если я опять буду слушать её во всём?

- Не затем, чтобы не слушать. А затем, чтобы слушать - и думать самой. Ты эти три недели научилась думать. А теперь научись слушать и не терять голову. Это сложнее.

Ника долго смотрела в кружку. Потом подняла руку к виску. Нащупала полоску импланта.

В глазу у неё мигнуло, загорелось и посыпалось. Уведомления, сводки, напоминания за три недели. И одно, вчерашнее, красное, с восклицательным знаком: «Внимание: аллергия на цефалоспорины в анамнезе».

Ника прочитала его и закрыла глаза.

- Нашла? - спросил Лосев.

- Нашла.

- Вот, - сказал Лосев. - Теперь иди спать.

Когда Ника ушла, из угла ординаторской заговорил Асклепий. Он простоял там весь вечер, и Лосев, как всегда, о нём забыл.

- Илья Сергеевич. Разрешите доложить итоги дня.

- Докладывай.

- Вызовов оператора-человека - одиннадцать. В девяти случаях вмешательство человека было обоснованным. В двух случаях человек ошибся. Плечо пациента Тарасюка. Аллергический анамнез у пациента ординатора Тихоновой. Показатель вызовов методикой расчёта коэффициента не учитывается.

- Знаю.

- Ещё одно. - Асклепий помолчал. - Сегодня вы ошиблись. Я это записал.

- Ты уже говорил.

- Да. Но я хотел добавить. - Полоска на его лице светилась ровно. - Когда вы ошиблись, я почему-то стал вам больше доверять. Я не понимаю, почему. Это противоречит логике. Человек, который ошибается, должен вызывать меньше доверия.

Лосев посмотрел на него. Потом на чайник. Потом снова на него.

- Потому что я сказал, что ошибся, - сказал он. - Вслух. При пациенте.

- Да, - сказал Асклепий. - Наверное, поэтому.

- Запиши.

- Уже, - сказал Асклепий. - В переменную «кепка».