Травница из Глухолесья 2

Глава 1

— Ну вот, опять реторту разбила!!! Да чтоб тебя! — зелье для снижения агрессии оборотников, тех оборотней, кто делал это не по зову Луны, а по своему разумению и на благо страны, опять не получилось, и Лия раздосадованно всплеснула руками.

Осколки стекла разлетелись по каменному полу, зелёная шипящая жидкость растеклась лужей, и уже через мгновение из лабораторной аудитории пятого корпуса Академии Светлых Магов имени Великого Князя Святослава потянуло такой смесью болотной тины, тухлых яиц и горелой серы, что даже застоявшийся здесь, казалось бы, вечный запах магии отступил перед этим торжеством алхимического фиаско.

— Матерь Света, — прошептала Корелия, зажимая нос рукавом мантии и косясь на соседние столы, где её сокурсники уже оборачивались, кто с любопытством, кто с сочувствием, а кто и с откровенным злорадством. — Только этого мне не хватало.

Она уже знала, что сейчас последует. Через пару мгновений тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнется, и в аудиторию влетит невысокий, но очень шумный декан факультета Прикладной Алхимии магистр Аурелиус Ветрогон, которого за глаза называли просто «Котел» — за вечно взъерошенные седые волосы, напоминающие пар над кипящим зельем, и способность закипать буквально на пустом месте.

Она не ошиблась.

— Корелия! — голос магистра, тонкий и пронзительный, перекрыл даже шипение догорающей на полу смеси. — Опять?! Это уже седьмая реторта за месяц! Седьмая! Вы что, решили разорить казну Академии?! Или вы, как говорят на вашей родине, «растяпа», которую и к печке нельзя подпускать?!

По аудитории прокатились сдавленные смешки. Лия, чувствуя, как жар заливает щеки, уставилась в пол, на разлитое зелье, которое медленно, но верно разъедало кладку каменной плитки, оставляя на ней темные, невыводимые пятна.

— Я… я не понимаю, — пробормотала она, ненавидя себя за этот дрожащий голос, за неуверенность, за то, что не может, как другие, щелчком пальцев заставить ингредиенты подчиниться. — Вроде всё делала по инструкции: корень дягиля толкла семь раз по солнцу, добавляла по капле, выдерживала паузы…

— По инструкции! — магистр Ветрогон всплеснул руками, и его мантия, расшитая серебряными формулами, взметнулась, как крылья испуганной птицы. — По инструкции здесь учатся обычные студенты! А вы, Корелия, поступили к нам по личному распоряжению самого ректора, с пометкой «особо одарённая»! Особо! Одарённая! — он почти выкрикивал каждое слово, и с каждым выкриком Лия чувствовала, как проваливается сквозь землю всё глубже. — И что я вижу? Где ваши знаменитые способности, о которых судачит вся Академия? Где ваша связь с природой, ваше чутьё?

— Может, оно осталось в её Глухолесье, вместе с навозом которым от неё несёт? — негромко, но достаточно внятно, чтобы все услышали, бросил кто-то из-за спины.

Смех стал громче. Лия узнала голос — Аркадиоса, сын какого-то важного столичного чина, с первого дня занявший позицию главного насмешника над «дикаркой из леса». Она сжала зубы так, что заныли челюсти.

— Тихо! — рявкнул магистр, и смех мгновенно стих. Он тяжело вздохнул, потер переносицу и устало махнул рукой. — Ладно. Убирайте это безобразие и приходите завтра на пересдачу. Всё, Корелия, свободны. Остальные — продолжаем.

Лия, низко опустив голову, подхватила юбки и выскочила из аудитории, чувствуя на спине десятки взглядов. В коридоре она прижалась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза.

«Растяпа. Особо одарённая. Дикарка», — крутилось в голове. Ей хотелось плакать. Или выть. Или собрать вещи и бежать обратно в Глухолесье, где всё было ясным и понятным, где бабушка ворчала, но никогда не насмехалась, где Миросвят…

Она открыла глаза.

— Нет, — прошептала она. — Ты не для того сюда пришла, чтобы сбежать. Ты не для того столько вынесла.

Она оттолкнулась от стены и побрела по длинному, плохо освещённому коридору, мимо закрытых дверей, за которыми слышались голоса, звон колб, иногда — взрывы. Три месяца она здесь. Три месяца, а кажется, что три года. Три месяца ада.

Она знала, что поступила сюда не по праву сильнейшего. Веслав, когда вернулся после побега, правда так и не объяснивший где пропадал, перед тем как уехать по новому заданию Цитадели, замолвил слово перед ректором. «Она Хранительница, — сказал он тогда. — Ей нужно учиться. Ей нужно многое знать. Без этого она не сможет противостоять тому, что грядёт». Ректор долго смотрел на неё, а потом кивнул: «Пусть будет так».

И вот она здесь. И чувствует себя чужой каждый день, каждый час, каждую минуту.

Потому что здесь, в этих светлых, выбеленных магией стенах, всё было иначе. Здесь не было леса, который шепчет, не было трав, которые ждут твоего прикосновения, не было тишины, в которой можно раствориться. Здесь были формулы, которые она не понимала, символы, которые плыли перед глазами, и люди, которые смотрели на неё либо с презрением, либо с подозрением.

«Она ведьма, — шептались за спиной. — Причём тёмная. Слышали? В её деревне молчальника Света изгнали, а она с ним воевала. Своими руками, говорят».

«А ещё у неё фамильяр — пёс белый, огромный. Видели? На лекции с ней приходит. Где это видано, чтобы фамильяр на лекции ходил?»

«А что вы хотите? Лесная. Нелюдь. Ей не место среди нормальных магов».

Лия вздохнула и свернула в боковой коридор, где было тише. Здесь пахло старыми книгами, пылью и воском — запах, напоминающий храм Единого, но более приятный. Библиотека. Её единственное убежище в этом чужом мире.

Она толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла.

Внутри было полутемно и пусто. Только за дальним столом, уткнувшись в огромный фолиант, сидела фигура в серой мантии, но Лия даже не стала вглядываться. Она прошла к своему любимому месту — в самый дальний угол, у окна, выходящего во внутренний сад, — и рухнула на стул.

— И что мне делать? — спросила она у пустоты. — Как это всё понять?

Вместо ответа из-под стула раздалось тихое, прерывистое сопение. Лия опустила руку и нащупала тёплую, мягкую шерсть.

— Мирка, — прошептала она, и голос дрогнул.

Огромный белый пёс, лежавший у её ног, поднял голову и посмотрел на неё зелёными, глубокими, как лесные омуты, глазами. В них читалась бесконечная преданность и… вина. Словно он просил прощения за то, что не может помочь. Он тоже вернулся вместе с паладином, и тоже не сказал где они шлялись. И это ужасно злило.

— Ты-то здесь при чём, — Лия провела рукой по его голове, по длинной, чистой шерсти. — Ты делаешь всё, что можешь. Даже больше, чем можешь. Это я… я ничего не понимаю.

Миросвят ткнулся носом в её ладонь и тихонько лизнул. Потом, помедлив, поднялся, лёгким, почти неслышным движением положил голову ей на колени и закрыл глаза. Лия смотрела на него и чувствовала, как постепенно отпускает напряжение.

«Ты не одна», — словно говорила эта тёплая тяжесть. «Я с тобой».

— Я знаю, — тихо сказала Лия. — Просто… тяжело. Бабушка… я по ней скучаю. По лесу. По дому. И… я не могу. Не могу учиться так, как они. Не могу запоминать формулы, не чувствую эти ваши схемы плетения. Для меня магия — это когда трава шепчет, когда корень в руке теплеет, когда… когда ты рядом. А здесь…

Она не договорила. В дверях библиотеки послышались шаги, и знакомый насмешливый голос произнёс:

— А здесь, дорогая наша лесная принцесса, магия — это наука. И если ты не можешь её осилить, то, может, тебе стоит вернуться туда, откуда пришла? В своё Глухолесье, к своим… Свиньям?

Лия подняла голову и встретилась взглядом с Аркадиосом. Он стоял, облокотившись о книжный стеллаж, и улыбался — снисходительно, высокомерно. За его спиной маячили двое его вечных спутников: тощий, похожий на жердь, с вечно испуганным лицом, и плотный, с кулаками, которыми, казалось, можно гвозди забивать.

Миросвят мгновенно подобрался. Шерсть на его загривке встала дыбом, из горла вырвалось низкое, угрожающее рычание.

— Тише, — Лия положила руку ему на голову, успокаивая. — Не надо.

— Ого, — Аркадиос сделал вид, что испугался. — Какая свирепая зверушка. Прямо как его хозяйка. Только вот в алхимии ваша свирепость, дорогая, не помогает. А жаль. Я слышал, вы сегодня снова реторту разбили. Седьмую? Или уже восьмую?

— Какое тебе дело? — ровно спросила Лия.

— Да никакого, — он пожал плечами. — Просто думаю, может, вам стоит сменить факультет. На факультет Лесных Наук, например. Там хотя бы травы учат. А то, знаете, на факультете Алхимии высокие требования, не каждый вывозит. Не всем, знаете ли, место в Светлой Академии.

В его голосе было столько яда, что даже стены, казалось, покрылись инеем. Миросвят рыкнул громче, и Аркадиос, наконец, отлип от стеллажа.

— Ладно, ладно, не кипятитесь, — он поднял руки, изображая капитуляцию. — Я просто хотел как лучше. Думайте над моим предложением.

Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Его спутники последовали за ним, бросив на Лию быстрые, испуганные взгляды.

Лия сидела, не шевелясь, и чувствовала, как внутри нарастает глухая, беспомощная злоба. Не на Аркадиоса. На себя.

— Он прав, — прошептала она. — Что я здесь делаю? Я не маг. Я травница. Я умею лечить, умею слушать лес, умею… — она запнулась. — Умею делать печать на разломе, которую даже магистр не может повторить. Но я не знаю формул. Не знаю схем. Не знаю…

Она закрыла лицо руками. Миросвят заскулил, лизнул её мокрые пальцы, и вдруг — резко, всем телом — напрягся. Поднял голову, повёл ушами, а потом, прежде чем Лия успела что-то сказать, отпрянул и скользнул под стол, свернувшись в тугой, почти незаметный клубок. Здесь он никогда не принимал человеческого облика, стараясь казаться просто фамильяром. Оборотников Светлые рыцари от чего-то очень уж не любили.

Дверь библиотеки открылась снова.

На этот раз вошла женщина. Высокая, стройная, в тёмно-синей мантии, расшитой серебряными звёздами и лунами — символ декана факультета Высшей Магии. Её лицо, красивое и строгое, было ей незнакомо. Но глаза…

Лия замерла.

Глаза у женщины были странными: один — светло-карий, почти золотой, другой — тёмно-зелёный, как мох в глубине леса. И смотрели они на Лию так, словно видели её насквозь.

— Корелия из Глухолесья? — голос у неё был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

— Да, — Лия встала, одёргивая мантию. — А вы…

— Меня зовут Амели, — женщина подошла ближе, и Лия почувствовала слабый, едва уловимый запах — полынь, чабрец и ещё что-то… знакомое. Что-то, что пахло лесом и домом. — Декан факультета Высшей Магии. И ваш новый наставник.

Лия моргнула.

— Мой… что?

— Наставник, — повторила женщина. — Ректор посчитал, что вам нужна дополнительная помощь. И я с ним согласна. — Она окинула взглядом стол, заваленный учебниками, чернильницу, опрокинутую в спешке, и, кажется, улыбнулась. — К тому же, я слышала, что вы сегодня разбили седьмую реторту. Это, знаете ли, достижение.

— Да уж, достижение, — буркнула Лия, опуская глаза. — Мне все говорят.

— Все, — согласилась Амели. — А я говорю: не переживайте. Я в первый год обучения разбила девятнадцать.

Лия подняла на неё удивлённый взгляд. Женщина смотрела серьёзно, без тени насмешки.

— Девятнадцать, — повторила она. — И чуть не взорвала лабораторию на третьем курсе. И никто не называл меня особо одарённой. Называли «лесной дурой» и «дикаркой», которая не умеет отличить корень мандрагоры от корня петрушки. Знакомо?

— Очень, — прошептала Лия.

— Я знаю. — Амели сделала ещё шаг, и теперь они стояли совсем близко. — Потому что я тоже была из леса. Не из вашего, но… тоже. И тоже ничего не понимала. А потом поняла, что не нужно ничего понимать. Нужно чувствовать. Только чувствовать иначе, чем в лесу. Там ты слышишь деревья. Здесь ты должна научиться слышать… формулы. Звучит глупо?

— Звучит невозможно, — честно сказала Лия.

— Возможно, — Амели улыбнулась, и её разноглазое лицо стало почти красивым. — И я вам помогу. Если вы, конечно, готовы учиться.

Лия смотрела на неё, на странную женщину с разноцветными глазами и запахом леса, и чувствовала, как внутри что-то — что-то, что сжималось три месяца, что боялось и не верило, — начинает потихоньку отпускать.

— Я готова, — сказала она. — Только… я ничего не понимаю. Совсем.

— Это и есть начало, — Амели протянула руку, и на её ладони, вспыхнув, загорелся маленький, тёплый огонёк. — Ну что? Начнём?

Лия посмотрела на этот огонь, потом — под стол, где Миросвят, высунув нос, следил за происходящим зелёными, настороженными глазами. Он коротко, едва заметно кивнул. Или ей показалось?

— Начнём, — сказала она, и впервые за три месяца её голос прозвучал твёрдо.

Они вышли из библиотеки вместе. В коридоре было пусто — занятия уже закончились, и только где-то далеко слышались голоса и смех. Амели шла быстро, уверенно, и Лия едва поспевала за ней.

— Я слышала о вас, — сказала наставница, не оборачиваясь. — О Чёрном Камне. О Никоде. О том, что вы смогли то, что не смогли многие.

— Я ничего не смогла, — Лия нахмурилась. — Он сбежал.

— Сбежал, — кивнула Амели. — Но вы остались живы. И он не вернулся. Это уже много. А то, что вы сейчас здесь, учитесь, пытаетесь, разбиваете реторты — это ещё больше. Потому что это значит, что вы не сдались. А магия, Корелия, — она, наконец, обернулась, — она не в формулах. И не в ретортах. Она в том, чтобы не сдаваться. Даже когда всё против тебя. Даже когда кажется, что ты ничего не умеешь. Даже когда над тобой смеются.

Они остановились перед высокой, резной дверью в конце коридора. Амели коснулась её рукой, и та бесшумно отворилась.

— Добро пожаловать на мой факультет, — сказала она. — Здесь вы будете учиться настоящей магии. Той, что не в учебниках. Той, что… — она чуть наклонилась, и в её разноцветных глазах заплясали отблески свечей, горящих внутри, — что течёт у вас в крови.

Лия сделала шаг вперёд и замерла на пороге.

Комната была большой, круглой, с высоким куполообразным потолком, расписанным звёздами и картами созвездий, которые медленно, едва заметно двигались. Вдоль стен стояли стеллажи, полные не книг, а странных предметов: засушенные травы в склянках, коренья, камни, какие-то амулеты, старые карты и — Лия не поверила своим глазам — на одном из стеллажей, в большом глиняном горшке, рос куст… голубого папоротника.

— Это… — она обернулась к Амели. — Откуда?

— Это? — женщина подошла к горшку, провела рукой по нежным, серебристо-сизым листьям. — Это подарок.

Лия смотрела на папоротник, и сердце её колотилось где-то в горле. Такая же ветка — в её сундуке в Глухолесье. Такая же, только живая, настоящая, цветущая.

— Светлый, этого не может быть, — прошептала она, и огромный белый пёс, до этого молча следовавший за ней, тихо, едва слышно гавкнул.

Амели улыбнулась.

— Да, и я когда-то была хранительницей, — сказала она. — Но это в прошлом, так вышло, — Она помолчала. — Хороший у вас Проводник. Верный.

Лия молчала, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на голубой папоротник, который покачивался в неподвижном воздухе, словно от ветра.

— Я… — начала она и запнулась.

— Не надо, — Амели мягко коснулась её плеча. — Всё, что нужно сказать, вы скажете сами. Когда будет время. А сейчас… — она хлопнула в ладоши, и в воздухе закружились, засверкали тысячи маленьких светлячков, рассыпаясь по комнате, как звёздная пыль. — Начнём наше первое занятие.

— Но я… — Лия оглянулась на дверь, за которой остались её учебники, формулы, страх и неуверенность. — Я ничего не понимаю. Я правда ничего.

— Знаю, — Амели улыбнулась. — Поэтому я здесь. Садитесь, Корелия. И закройте глаза.

Лия послушно опустилась на пол, скрестив ноги, и закрыла глаза. Миросвят тут же устроился рядом, положив тяжёлую голову ей на колени. От него пахло лесом, смолой и чем-то далёким, родным.

— Что вы чувствуете? — спросила Амели.

— Собаку, — честно ответила Лия.

— Это же не собака и вы это знаете, — в голосе женщины прозвучала усмешка. — Это часть вас. То, что всегда с вами. Что ещё?

Лия прислушалась. Воздух в комнате был тёплым, неподвижным, но в нём, казалось, плавали какие-то… нити. Тонкие, едва заметные, тянущиеся отовсюду: от стеллажей, от папоротника, от самой Амели, от Миросвята.

— Нити, — сказала она. — Я чувствую нити.

— Это и есть магия, — тихо сказала Амели. — Не та, что в учебниках. Та, что вокруг нас. Она всегда была. Вы просто не замечали. А теперь… откройте глаза.

Лия открыла. И ахнула.

Вся комната была пронизана золотистым, мерцающим светом. Нити тянулись отовсюду, сплетались в сложные, невероятно красивые узоры, пульсировали в такт её дыханию. А в центре, прямо перед ней, вился клубок самых ярких, самых живых нитей — там, где лежал Миросвят.

— Это… это магия? — прошептала она.

— Это мир, — ответила Амели. — Его настоящая ткань. То, что вы — Хранительница — должны видеть всегда. То, чему я вас научу.

Лия смотрела на золотые нити, на своего белого пса, на женщину с разноцветными глазами, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается.

— Я научусь, — сказала она.

— Я знаю, — ответила Амели. — Потому что вы — Хранительница. А Хранительницы не сдаются. — Она протянула руку, и одна из золотых нитей, тонкая, трепетная, скользнула к её пальцам, обвилась, как живая. — Ну что, начнём?

Лия кивнула, и впервые за долгое время на её лице появилась улыбка.

— Начнём.

За окнами Академии гасли последние лучи осеннего солнца, окрашивая стены старинного замка в багрянец и золото. В лабораториях догорали свечи, в библиотеках стихали голоса, и только в одной, самой высокой башне, в комнате декана факультета Высшей Магии, горел свет.

Там, среди звёзд, нарисованных на куполе, и голубого папоротника, цветущего в горшке, сидела девушка с тёмными волосами и смотрела, как в её ладонях, следуя древнему, забытому ритму, сплетаются в сложный узор золотые нити магии. Рядом с ней, положив голову на лапы, лежал огромный белый пёс и смотрел на неё зелёными, полными преданности и надежды глазами.

А впереди была долгая ночь учёбы. И завтрашний день, полный насмешек и непонимания. И новые реторты, которые, возможно, будут разбиты. И формулы, которые пока не укладываются в голове.

Глава 2

Дождь начался ещё на рассвете.

Это был не тот злой, осенний ливень, что хлещет по стёклам и сбивает с ног, а мелкий, нудный, пронизывающий. Он моросил уже несколько часов, и воздух за окном стал тяжёлым, насыщенным влагой, пахнущим мокрой листвой и холодным камнем. Капли ползли по мутному стеклу, оставляя за собой неровные, извилистые дорожки, и Лия следила за ними рассеянным взглядом, невидящим и пустым.

Она стояла у подоконника в своей комнате уже бог знает сколько времени. Ноги затекли, спина ныла, но сил оторваться от этого серого, плачущего заоконья не было.

Вчерашний провал в алхимии всё ещё сидел в ней занозой.

Она прокручивала в голове тот момент снова и снова — как треснула реторта, издав тонкий, жалобный звон, как из образовавшейся щели с тихим шипением потекла мутная, пузырящаяся жидкость, пахнущая тухлыми яйцами и болотной тиной. Как магистр Ветрогон смотрел на неё — не зло, нет, хуже — с усталой, выжженной безнадёгой, словно ставил на ней крест. Как смеялись за спиной. И так ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом нудном, противном дожде.

«Седьмая за месяц», — сказал тогда кто-то, и голос этот до сих пор звенел в ушах.

Она провела ладонью по лицу — пальцы были холодными, сухими. Слёз не было. Они кончились ещё месяц назад, когда она поняла, что плакать бесполезно, что это никому не нужно, что она здесь чужая и жалеть её никто не станет.

Только бабушка. Но бабушка далеко. Да и та сказала

В комнате было тихо. Соседка-теург, как всегда, ночевала неизвестно где — то ли в библиотеке, то ли у своего молодого человека, — так что Лия наслаждалась одиночеством. Хотя какое там наслаждение? Скорее, привыкла. К одиночеству, к пустоте, к тому, что по утрам никто не спросит, как спалось, и не предложит горячего чая.

Она огляделась.

Комната была маленькой, метра три на четыре, с низким, чуть нависающим потолком, на котором в одном месте расплылось жёлтое влажное пятно, похожее на карту неведомой страны. Стены, когда-то белые, теперь приобрели оттенок грязного молока — местами облупились, открывая тёмный, ноздреватый камень. Пол был сложен из каменных плит, выложенных ещё при основании Академии; они казались ледяными даже летом, а сейчас, в промозглую осень, ступать на них босыми ногами было сущим наказанием.

Обстановка тоже была поистине спартанская: две железные кровати с продавленными матрасами, два стула с расшатанными ножками, один общий стол под окном и платяной шкаф, чья дверца никак не закрывалась, упираясь в выщербленный пол. На подоконнике — глиняная кружка, подаренная бабушкой на прощание. Простая, некрашеная, с трещиной на дне, которую Агнесса замазала воском, приговаривая: «Ничего, внучка, трещина — это не беда. Главное, чтобы душа целой была».

На стене, прямо над изголовьем, висела небольшая связка трав. Полынь, зверобой и чабрец — три защитника, три хранителя, которые она привезла из дома, тщательно завернув в льняную тряпицу и спрятав на дне дорожного мешка. Травы уже почти потеряли цвет, стали серыми и ломкими, но запах… запах всё ещё был. Горьковатый, терпкий, щиплющий ноздри. Запах дома.

Она подошла к связке, провела пальцами по сухим, шуршащим листьям, и где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке души, разжался тугой, холодный ком. На миг ей показалось, что она снова в Глухолесье, в своей маленькой тёплой избушке, что сейчас скрипнет дверь, и войдёт бабка с вязанкой хвороста, кряхтя и вздыхая, и скажет: «Чего сидишь, неприкаянная? Иди-ка лучше травы перебери, а то совсем захирели без присмотру».

Но дверь не скрипнула. Бабка не вошла.

Только дождь всё стучал и стучал, и где-то внизу, во внутреннем дворе, студенты в мокрых плащах бежали к главному корпусу, пряча лица под капюшонами. Их голоса долетали сюда приглушённо, смазанно, как сквозь толщу воды.

— Я справлюсь, — прошептала она себе под нос, и голос прозвучал глухо, чуждо. — Я должна.

Она отошла от окна, села на кровать и уставилась в стену. Тишина давила. И в этой давящей, вязкой тишине она вдруг с особой остротой осознала — Миросвят не пришёл сегодня.

Ни ночью, ни под утро.

Обычно он появлялся, когда все засыпали, — крадучись, бесшумно, как тень. Открывал дверь мягким толчком носа, скользил в комнату и ложился у ног, свернувшись тугим клубком. Лия просыпалась от его тёплого, прерывистого дыхания, от запаха леса и сырой шерсти, гладила его по голове, и тревога отступала, растворялась в этой живой, такой родной теплоте.

Но сегодня он не пришёл.

Она ждала. Час, два, три.

А потом услышала шаги.

Тяжёлые, уверенные, с лёгким металлическим отзвуком — так стучат сапоги, подбитые стальными пластинами. Такие сапоги носили только паладины Цитадели Солнечного Щита. И шаги одного из них она узнала бы из тысячи.

Веслав.

Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, глухо, где-то в горле. Лия вскочила, одёрнула платье, провела ладонями по волосам — хотя какой в этом смысл? Он видел её и в худшем виде.

Шаги стихли у двери.

Пауза — короткая, напряжённая. Потом дверь отворилась без стука.

Он стоял на пороге, заслоняя собой узкий дверной проём. Высокий, широкоплечий, закутанный в тёмный, промокший плащ, который тяжело свисал с плеч, собирая на полу маленькие лужицы. С плаща стекала вода — кап, кап, кап — и каждый звук отдавался в тишине, как удар метронома.

Лия не видела его почти месяц. В последний раз они встретились, когда он заезжал в Академию проездом — передал ей мешочек с травами от бабки, пожелал удачи и ускакал, даже не слезая с коня. И конечно же не объяснил куда они тогда пропали на целых полгода. Она тогда ещё подумала, что выглядит он усталым, но сейчас поняла: то была цветущая бодрость по сравнению с тем, что она видела.

Веслав осунулся. Так сильно, что это пугало. Скулы заострились, щёки ввалились, под глазами залегли глубокие, синеватые тени — не просто следы бессонницы, а какая-то выжженная, почти болезненная пустота. В углах рта залегла жёсткая, горькая складка, которой раньше не было. И глаза — светло-серые, обычно спокойные, почти ледяные — сейчас казались тёмными, почти чёрными, с каким-то лихорадочным, нездоровым блеском.

Он не спал. Возможно, несколько суток. А возможно, и больше — по его лицу нельзя было понять.

Он был в дорожной одежде: кожаный дублет, весь в потёртостях и застарелых пятнах, под ним — кольчужная рубаха, тускло поблёскивающая в свете магического светильника, единственной роскоши в комнате. На поясе — меч в простых, добротных ножнах, рукоять которого была обмотана потёртой, промасленной кожей. Сапоги — высокие, с железными набойками, — заляпаны грязью, на левом, у каблука, засохла тёмная, бурая корка, похожая на кровь.

— Веслав? — Лия шагнула к нему, чувствуя, как внутри нарастает холодная, липкая тревога. — Что случилось? Ты…

Он вошёл, не спрашивая разрешения, и тяжело опустился на стул у стены. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. Плащ он снимать не стал, только откинул капюшон, и Лия увидела, что волосы его, всегда такие аккуратно зачёсанные, сейчас спутаны, слиплись от дождя, и в них застряли мелкие веточки, хвоя и даже какой-то бурый, сморщенный лист, прилип к виску.

Он не обратил на это внимания. Или не заметил.

Он сидел, тяжело дыша, и смотрел в пол. Руки его — большие, с длинными пальцами, унизанные мелкими шрамами и мозолями — лежали на коленях, бессильно, тяжело. На правой, у самого запястья, Лия заметила свежую, ещё не зажившую рану — длинный, неровный порез, края которого покраснели и припухли. Не перевязано. Даже не промыто.

— Тебе нужно… — начала она, но он перебил.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала, — сказал он, и голос его был хриплым, с сорванными нотками, будто он долго кричал или не пил несколько дней. — Желательно без лишних расспросов, — таким она его ещё не видела.

Он полез за пазуху — движение было медленным, неуклюжим, словно каждое движение давалось ему с трудом, — и достал небольшой, туго завязанный мешочек из чёрной, промасленной ткани. Мешочек был тяжёлым — внутри что-то позвякивало, как мелкие камешки или кусочки металла, — и пахло от него сыростью и… железом. Кровью? Нет, скорее чем-то похожим, но более едким, металлическим.

Он положил мешочек на стол. Старая, исцарапанная столешница, и без того испещрённая следами чернил и ножей, приняла его с глухим, тяжёлым стуком.

— Что это? — Лия подошла ближе, взяла мешочек в руки. Ткань была шершавой, промасленной, холодной. Она повертела его — он был завязан сложным узлом, который она не смогла бы развязать и за час. — Откуда он у тебя?

— Неважно, — отрезал Веслав. — Спрячь. В такое место, где никто не найдёт. И не открывай, что бы ни случилось. Поняла?

— Не поняла, — Лия покачала головой, чувствуя, как тревога перерастает в страх — липкий, холодный, сосущий под ложечкой. — Веслав, ты меня пугаешь. Что происходит? Ты где был? Почему ты так выглядишь…

— Я выгляжу так, как выгляжу, — он провёл рукой по лицу, словно прогоняя усталость, и по его пальцам потекла вода — дождевая или пот, непонятно. — Потому что последние две недели я провёл в седле. И не спал. И не ел. И… — он замолчал, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки.

Он смотрел в стену, невидящим, пустым взглядом, и Лия вдруг заметила, что его глаза — не просто усталые. Они были… разбитыми. Так смотрят люди, которые видели что-то, что перевернуло их мир, но не могут об этом рассказать, потому что нет слов. Или потому что слова — слишком хрупки для такой правды.

— Я не могу тебе сказать, — наконец выдохнул он, и голос его дрогнул, сорвался на шёпот. — Не сейчас. Может, никогда. Но то, что я нашёл… оно опаснее, чем мы думали. Никод это не главная угроза как мы думали. Он просто… пешка. Орудие. Кто-то стоит за ним. Кто-то большой и очень сильный. Я искал его всё это время. И кажется наконец нашёл…

Лия почувствовала, как по спине пробежал холодок — от копчика до самой шеи, заставляя волоски на руках встать дыбом.

— И ты хочешь, чтобы я спрятала… это? — она кивнула на мешочек, который всё ещё сжимала в руке. — И ждала?

— Да, — Веслав поднялся, и стул снова жалобно скрипнул. Он стоял, чуть пошатываясь, и Лия не была уверена — от усталости или от слабости. — Ждала. И училась. И не лезла туда, куда не надо. Твоё дело сейчас — Академия. Твои травы. Твои… — он запнулся, подбирая слово, — …твои новые знания. Они нужнее, чем мой меч. Поверь мне. Просто поверь…

Он подошёл к окну, встал, глядя на серое, плачущее небо. Стекло было мутным, в разводах, и его отражение — бледное, расплывчатое — казалось что там стоит призрак, а не живой человек.

— Я боялся, что не успею, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Что тебя уже… — он не договорил, только покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что у Лии перехватило дыхание. — Но ты здесь. Ты цела. Слава Свету.

— А ты? — Лия подошла к нему, остановилась в шаге. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. — Ты вернёшься?

— Не знаю, — честно ответил он. И его голос — обычно такой твёрдый, уверенный — сейчас звучал потерянно, как у ребёнка, который заблудился в лесу. — Постараюсь.

Они стояли так несколько мгновений — он, высокий, измождённый, пахнущий конским потом и дорожной пылью, и она, маленькая, растерянная, сжимающая в руке чёрный мешочек, внутри которого звенела чья-то тайна. Дождь стучал в окно. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса — студенты возвращались с утренней лекции. Обычные, будничные голоса. Обычная, будничная жизнь.

Которая не имела к ним никакого отношения. Их жизнь была полна другого, но теперь её оставляли не у дел.

— Я не один, — сказал Веслав, отступая на шаг. — Он тоже здесь.

Он кивнул на дверь.

Миросвят ждал в коридоре.

Пёс сидел у стены, поджав лапы, и его белая шерсть ярким, почти светящимся пятном выделялась на тёмном, обшарпанном фоне. Коридор был узким, плохо освещённым — единственная магическая лампа под потолком мигала и шипела, то разгораясь, то почти угасая, — и в этом неровном свете он казался призраком, явившимся из другого мира.

Когда дверь отворилась, он поднял голову. Его зелёные глаза — такие же, как у Веслава, уставшие и встревоженные — встретились с её взглядом. И в них, в этих глазах, было столько тоски, столько боли, что у Лии перехватило дыхание.

Она опустилась на корточки прямо на холодный, каменный пол, не чувствуя, как плиты впиваются в колени через тонкую ткань платья. Провела рукой по его голове — шерсть была сухой и тёплой, в отличие от плаща паладина, и пальцы утонули в мягкой, густой пушистости.

— Ты тоже уходишь, — сказала она.

Миросвят не издал ни звука, даже не кивнул, не шелохнулся. Только закрыл глаза, и по его белой, идеально чистой шерсти пробежала мелкая, едва заметная дрожь.

— Я знаю, — Лия обхватила его морду обеими руками, заглянула в глаза. Они были влажными — или это ей только показалось? — и в глубине их, где-то на самом дне, горел маленький, тёплый огонёк. Огонёк, который она так любила. Огонёк, который был с ней всё это время. — Ты нужен ему. Ты сильнее, чем кажешься. И вы оба… вы оба что-то задумали. Но мне вы конечно не скажете…

Миросвят молчал. Только дышал — ровно, глубоко, и его дыхание мягко касалось её холодных пальцев. А потом, помедлив, он ткнулся носом в её ладонь — нежно, почти робко, как в первый раз.

— Возвращайся, — прошептала она. — Пожалуйста. Возвращайся скорее. И ты, — травница подняла глаза на паладина.

Он лизнул её ладонь — шершавым, тёплым языком — и это прикосновение обожгло, как огнём. Потом ещё раз, уже в щёку, мокро, тепло, по-собачьи преданно. И отступил.

Веслав, стоявший в дверях, кашлянул — коротко, сухо.

— Нам пора, — сказал он. — Световой день стал короток, а дорога дальняя.

Он шагнул в коридор, но на пороге остановился, обернулся. В его глазах, мелькнуло что-то невысказанное, сожаление? надежда? прощание? — и исчезло, спряталось за привычной маской спокойствия.

— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь. Ты справишься. И мы… мы вернёмся. И расскажем всё что будет нужно.

Потом развернулся и зашагал прочь — быстро, широкими шагами, не оглядываясь. Его сапоги стучали по каменному полу — гулко, тяжело, и этот звук отдавался в груди, как удары колокола.

Миросвят постоял ещё мгновение. Смотрел на неё своими зелёными, полными какой-то щемящей, безмолвной грусти глазами. Потом тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и скользнул следом — бесшумно, как тень.

Лия смотрела им вслед, пока их фигуры не растворились в сумраке коридора. Слушала, как стихают шаги — тяжёлые, уверенные Веслава и мягкие, почти неслышные Миросвята. Потом закрыла дверь, привалилась к ней спиной и сползла на пол.

Пол был холодным. Каменные плиты леденили сквозь тонкую ткань платья, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только пустоту — огромную, зияющую, которая разверзлась у неё внутри.

Она сидела так долго, не в силах пошевелиться, и сжимала в руке чёрный, пахнущий кровью мешочек. Внутри что-то позвякивало — тихо, жалобно, как колокольчик на шее у заблудившейся в лесу овцы.

В комнату она вернулась только через час.

Всё это время — после того, как ушли Веслав и Миросвят, — она бродила по Академии, не зная, куда деть себя. Зашла в библиотеку, но не смогла читать — буквы расплывались перед глазами, строчки плыли, как в тумане. Свернула в боковую галерею, вышла во внутренний сад, посидела под старой яблоней, но и там не нашла покоя — ветер задувал под плащ, дождь мочил лицо, и холод пробирался под одежду, заставляя зубы стучать.

Она смотрела на мокрые, голые ветки, на чёрную, размокшую землю, на лужи, в которых отражалось серое, низкое небо, и думала о том, что лес здесь — не её лес. Он чужой, молчаливый, равнодушный. Он не шепчет, не утешает, не говорит с ней. Он просто есть — и ему всё равно.

Она вернулась в комнату, скинула мокрый плащ на пол, не глядя, и тяжело опустилась на кровать. Пружины жалобно скрипнули.

Мешочек она сунула под подушку, туда же, где хранила бабкины обереги и как оказалось всё таки прихваченную с собой, видимо впопыхах, засушенную ветку голубого папоротника. Ветка давно уже потеряла свой цвет, стала серой и ломкой, но Лия не могла её выбросить — слишком многое с ней было связано. Теперь тайн стало больше. Мешочек, который нельзя открывать. Слова, которые нельзя произносить вслух. Обещания, которые, возможно, никогда не сбудутся.

Она лежала на спине, глядя в потолок, на жёлтое, расплывшееся пятно, и слушала, как дождь барабанит по крыше. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса — студенты возвращались с вечерней лекции. Смех, шутки, звон ключей. Обычная, будничная суета.

Обычная жизнь, в которой для неё больше не было места. А ещё совсем недавно она гадала в бане и мечтала выйти замуж.

— Что мне делать? — спросила она у пустоты.

Пустота не ответила.

Только дождь всё стучал и стучал, и где-то далеко, на колокольне, пробило полночь.

Письмо бабушке она начала писать глубокой ночью, при свете почти потухшего светильника.

Он был была маленький, с тусклым светом, купленный в академической лавке за три медяка — дешёвый, слабый, но других здесь не держали. Он висел в специальном горшочке из почерневшего серебра — единственной ценной вещи в комнате, доставшейся от прежней соседки, — и его жёлтый, неровный свет выхватывал из темноты то угол стола, то край бумаги, то дрожащие, усталые пальцы.

Чернила ложились на бумагу неровно — перо дрожало в пальцах, и строчки получались корявыми, с кляксами. Но она не переписывала. Пусть будет так, как есть.

«Здравствуй, бабушка Агнесса, — вывела она, и буквы получились крупными, неровными, как у первоклашки. — Прости, что долго не писала. Всё как-то не было времени. А может, и духу не хватало»

Она отложила перо, посмотрела в окно. Там было так темно — хоть глаз выколи. Только изредка, когда ветер разгонял тучи, проглядывала луна — бледная, холодная, похожая на застывшую слезу.

«Сегодня уехал Веслав. И Миросвят ушёл с ним. Они сказали, что так надо. Что я должна остаться и учиться. Что моё дело сейчас — Академия, а их — что-то другое, опасное, о чём они не могут мне рассказать».

Она закусила губу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Нет. Она обещала себе не плакать.

«Я не стала спорить. Я устала спорить, ба. Устала доказывать, что я чего-то стою, что я не просто дикарка из леса, которая не умеет варить зелья и бьёт реторты. Устала от их взглядов, от их шёпота, от их смеха за спиной. Иногда мне кажется, что я здесь чужая. Всегда была чужой и всегда буду».

Она помолчала, сжимая перо так, что пальцы побелели.

«Я скучаю, ба. По дому. По лесу. По твоим пирогам с морошкой. По Жулику, который вечно лезет в мои травы. По запаху печного дыма и сушёных грибов под потолком. По вечерам, когда мы сидим у печи и ты рассказываешь истории — те, что я слышала сотни раз, но каждый раз слушаю как в первый. Иногда мне кажется, что я никогда к этому не привыкну — к этим каменным стенам, к этим чужим, холодным лицам, к этой вечной спешке и суете. Но я стараюсь. Я правда стараюсь».

Она хотела добавить ещё что-то тёплое, домашнее, но слова не шли. Вместо этого она быстро вывела: «Целую, твоя Корелия», свернула лист, запечатала сургучом — красным, как капля крови, — и надписала адрес: «Деревня Глухолесье, изба знахарки Агнессы».

Письмо она отправит завтра. А сейчас — спать.

Она задула свечу и легла, укрывшись колючим, казённым одеялом. Одеяло было тонким, старым, в нескольких местах протёртым до дыр, и она натянула его до самого подбородка, пытаясь согреться.

В окно стучал дождь.

— Возвращайтесь, — прошептала она в темноту. — Пожалуйста. Возвращайтесь оба.

А дождь всё стучал и стучал, и где-то далеко, на колокольне, пробило час ночи.

Глава 3

Лия проснулась от того, что кто-то громко спорил за стеной — соседка-теург, оказывается, вернулась и теперь выясняла отношения со своим молодым человеком. Голоса были приглушёнными, но от этого ещё более раздражающими: то взлетали до визга, то падали до шипящего шёпота, сквозь который прорывались отдельные слова: «ты обещал», «я не могу больше», «какая ещё библиотека».

Лия полежала немного, глядя в побеленный потолок, туда где расплылось жёлтое влажное пятно. Потом села, свесила ноги кровати и уставилась на пустой угол у двери.

Там, ещё вчера, лежал Миросвят. Она могла поклясться, что до сих пор чувствует запах его шерсти — тёплый, с лёгкой горчинкой сухой коры и чем-то неуловимо лесным, напоминающим черничник после дождя. Но сейчас в углу было пусто. Только пыльный луч света пробивался сквозь мутное стекло и ложился на пол неровным, дрожащим прямоугольником.

Она натянула чулки — грубые, шерстяные, связанные бабкой на прощание, — и поёжилась от холода. Пол был ледяным. Каменные плиты, выложенные ещё при основании Академии, казалось, впитывали в себя весь холод осени и теперь щедро отдавали его почти босым ступням.

Лия взяла кружку висевшую у кровати в руки, провела пальцем по шершавой, чуть шероховатой поверхности, по застывшей восковой капле, на которой отпечатался бабкин палец.

Кружка была пуста, но ей всё равно казалось, что она чувствует запах травяного чая — мяты, иван-чая и сушёной малины, который бабка заваривала по утрам, ворча и грея озябшие руки о горячие бока.

Она поставила кружку на место, провела ладонью по стене — штукатурка была шершавой, местами отваливалась целыми кусками, открывая тёмный, ноздреватый камень, — и подошла к окну.

Окно было узким, стрельчатым, как и все окна в старом крыле. Стекло — мутным, в мелких разводах, оставшихся после вчерашнего дождя. Лия протёрла его рукавом и прижалась лбом к холодной поверхности.

Внизу, во внутреннем дворе, уже кипела жизнь. Студенты в мантиях разных цветов — синих, зелёных, бордовых — сновали туда-сюда, кто-то спешил на завтрак, кто-то — к выходу, кто-то просто стоял, кутаясь в плащи, и о чём-то спорил, размахивая руками. Их голоса долетали сюда приглушённо, смазанно, как сквозь толщу воды.

Лия заметила знакомую фигуру — высокий парень в тёмно-синей мантии, с рыжими, торчащими в разные стороны волосами. Она не помнила его имени, но знала, что он учится на факультете Боевой Магии и что его все зовут «Рыжий». Сейчас он стоял, прислонившись к колонне, и о чём-то оживлённо говорил с круглолицей девушкой, которая что-то записывала в блокнот, не поднимая головы.

Обычная, будничная суета. Мир, в котором у неё не было места.

Лия вздохнула, отодвинулась от окна и принялась одеваться.

Платье — простое, домотканое, с длинными рукавами — она тоже привезла из дома. Оно уже поистрепалось на локтях, и в одном месте распоролся шов, но Лия не решалась его зашить — боялась, что вместе с нитками уйдёт и память о бабушкиных руках, которые ткали эту ткань. Поверх платья — мантия. Тёмно-синяя, форменная, с вышитым на груди гербом Академии: раскрытая книга, над которой парит солнце. Мантия была великовата — доставшаяся от прежней студентки, которая перевелась на заочное отделение, — и болталась на плечах, как мешок. Принять новую от Веслава она так и не решилась.

Волосы она заплела в косу — туго, по-деревенски, как учила бабка, — и уложила вокруг головы короной. Тяжело, непривычно, но так меньше шансов, что кто-то дёрнет за хвост, решив подшутить.

В комнате было тихо. Соседка ушла ещё затемно — Лия слышала, как хлопнула дверь и затихли шаги в коридоре. Теперь осталась только она и этот странный, чужой запах казённых стен: известка, старый воск и что-то кисловатое, сладковатое, напоминающее прокисшее молоко.

Она сунула ноги в сапоги — мягкие, на толстой подошве, купленные на базаре в столице за полцены, потому что продавец сказал, что «девке с такой худой ногой всё равно ничего больше не подойдёт», — и вышла в коридор.

Коридор был длинным, плохо освещённым и пах так же, как комната, — известкой, воском и прокисшим молоком. Половицы скрипели под ногами, кое-где прогибались, и Лия уже знала, где нужно наступать, чтобы не попасть в ловушку из расшатанных досок.

Она спустилась по узкой каменной лестнице, держась за шершавые, холодные перила. На стенах, на уровне второго этажа, висели портреты — старые магистры, ректоры, герои давно минувших дней. Они смотрели с высоты своих позолоченных рам строго, осуждающе, будто знали, что она здесь чужая, и не одобряли этого.

Корелия отвела взгляд и пошла быстрее.

В вестибюле было людно. Студенты, преподаватели, служители — все куда-то спешили, и каждый знал, куда и зачем. Лия пробиралась сквозь толпу, стараясь ни с кем не сталкиваться взглядами, и чувствовала, как на неё оборачиваются. Шёпот, взгляды, быстрые, колючие, как осенние иглы. «Вон та, из Глухолесья». «Слышали, у неё фамильяр — оборотень». «Говорят, она ведьма, настоящая, лесная».

Она опустила голову и пошла быстрее.

Столовая находилась в подвале — большом, сводчатом помещении с низким потолком, от которого даже в самый солнечный день веяло сыростью и холодом. Здесь пахло варёной капустой, дешёвым мясом и пережаренным маслом. За длинными, грубо сколоченными столами сидели студенты, громко переговариваясь и стуча ложками.

Травница взяла поднос, получила порцию — жидкая каша, кусок серого хлеба и кружка кислого компота — и села в углу, у стены, где было темно и почти никто не садился.

Каша была безвкусной, хлеб — чёрствым, компот — приторно-сладким, с привкусом железа. Она ела медленно, без аппетита, размазывая ложкой по тарелке, и думала о доме. О бабушкиных пирогах с морошкой, о парном молоке, о свежем хлебе, который Ероха приносил каждое утро, ещё тёплый, с хрустящей корочкой.

— Место свободно?

Она подняла голову. Перед ней стояла девушка — невысокая, круглолицая, с рыжими, собранными в два хвоста волосами и большими, чуть испуганными глазами. В руках она держала поднос, который заметно дрожал.

— Да, — Лия кивнула на место напротив.

Девушка села, поставила поднос и выдохнула, словно только что пробежала марафон.

— Я Марика, — сказала она, и голос её был звонким, как колокольчик. — Марика Ветрова. С факультета Общей Теории. А вы — Корелия, да? Та самая, из Глухолесья?

Лия кивнула, ожидая привычной насмешки. Но Марика смотрела на неё с неподдельным интересом, без тени злорадства.

— А я вас сразу узнала, — продолжала она, размешивая кашу ложкой. — У вас же фамильяр — белый пёс, правда? Огромный такой. Я видела его однажды в библиотеке. Он такой красивый! А правда, что он…

— Правда, — перебила Лия, не желая обсуждать Миросвята. Но Марика, казалось, не обиделась.

— А я мечтаю о фамильяре, — сказала она, вздыхая. — Но у меня пока нет дара. Вообще никакого. Я только теорию учу, а практика… — она махнула рукой. — В общем, никак.

Она говорила без остановки, перескакивая с темы на тему: о погоде, о преподавателях, о том, что на ужин сегодня обещают рыбу, а она рыбу терпеть не может, потому что в детстве подавилась косточкой и теперь её тошнит от одного запаха. И в этой болтовне, в этой обычной, ни к чему не обязывающей суете было что-то такое… успокаивающее.

И Корелия слушала, кивала, иногда вставляла короткие фразы, и чувствовала, как внутри тает лёд.

— Знаете, — сказала она, когда Марика на минуту замолчала, чтобы перевести дух, — а рыбу я люблю.

— Правда? — Марика просияла. — Тогда, может, сходим вместе на ужин? А то я одна, а в столовой так шумно… Я теряюсь, честно говоря. Я отдам вам свою порцию.

Лия помедлила. Одна. Она тоже всегда одна. Может, пришло время что-то изменить?

— Хорошо, — девушка кивнула наконец приняв решение. — Давай сходим.

После завтрака у неё был перерыв — почти три часа до следующей лекции. И Корелия, решив не сидеть в комнате, накинула плащ и вышла во двор.

Плащ тоже был старый, бабкин, из грубой, промасленной ткани, которая не промокала даже в самый сильный ливень. Он был велик, сползал с плеч, и воротник вечно лез в лицо, пахнув дымом и шерстью. Но Лия не меняла его на новый, казённый. В этом плаще было тепло. В этом плаще словно бы был заключён её дом.

Она свернула в боковую галерею, туда, где было темно и тихо. Здесь, в отличие от главных коридоров, стены были сложены из грубого, тёмного камня, кое-где поросшего мхом. Мох был бурым, жёстким, на ощупь — как старая щётка. Лия провела по нему рукой, и пальцы вспомнили лес, деревья, тишину.

Это была старая часть Академии, та, что построили ещё до Великого князя, когда на этом месте стоял лишь небольшой монастырь. Студенты сюда почти не заглядывали — слишком сыро, слишком мрачно, да и, поговаривали, здесь по ночам бродили призраки бывших наставников, которые никак не могли найти покой.

Лия не боялась призраков. В Глухолесье их было не меньше, и она привыкла к их тихому, тоскливому присутствию. Здесь же, в этой мрачной, сырой тишине, она чувствовала себя почти как дома.

Она прошла до самого конца галереи, где в стене была узкая, почти незаметная дверь. Дверь была обита железом, проржавевшим в нескольких местах, и ручка — холодная, шершавая — едва поворачивалась. Лия нажала плечом, и дверь, жалобно скрипнув, поддалась.

Внутренний сад.

Это было её тайное место. Маленький, заросший кустами дикой смородины и шиповника клочок земли, обнесённый высокой, сложенной из тёсаного камня стеной. Здесь не было ни аккуратных клумб, ни подстриженных газонов, ни мраморных скамеек, как в других садах Академии. Здесь росло то, что росло само: крапива — высокая, жгучая, до пояса; лопухи с широкими, шершавыми листьями; полынь, горькая и терпкая; и несколько старых, корявых яблонь, которые, несмотря на запустение, каждую осень щедро одаривали мелкими, кисло-сладкими плодами.

Лия опустилась на траву, прямо на землю, не боясь испачкать мантию. Трава была влажной, холодной, пахла прелью и чем-то сладковатым, напоминающим поздние яблоки. Она прислонилась спиной к шершавому стволу яблони, закрыла глаза и вздохнула.

Ветер, гулявший над стенами, доносил обрывки голосов, звон колокола, призывающего к полуденной молитве, и далёкий, едва слышный лай собаки. Но здесь, в этом маленьком, забытом всеми саду, было тихо. Тихо и спокойно.

Она сидела так, наверное, с час, пока солнце не поднялось выше и не заглянуло в сад, окрасив листья яблонь в золотисто-жёлтый цвет. Потом встала, отряхнула юбку от прилипших травинок и сорвала одну веточку полыни — самую верхнюю, самую пахучую. Сунула её за пояс, под мантию, чтобы запах остался с ней на весь день.

Лекция по травоведению должна была начаться в полдень, и Лия, надеясь успеть, вышла из сада за полчаса до звонка. Туда её записали по настоянию ректора.

Факультет Природной Магии располагался в самом дальнем крыле Академии, почти у крепостной стены. Туда нужно было идти через весь двор, мимо конюшен, мимо кузницы, мимо старого, полуразрушенного амфитеатра, где по вечерам собирались студенты и жгли костры.

Воздух здесь был другим — не таким спёртым, как в главном корпусе, а свежим, пахнущим землёй, прелыми листьями и лошадиным потом. Лия шла по узкой, выложенной булыжником дорожке, и каждый шаг отдавался в спину приятной, успокаивающей тяжестью.

Аудитория, куда она в конце концов попала, оказалась большой, светлой комнатой с высокими окнами, выходящими в ботанический сад. За окнами виднелись аккуратные грядки, теплицы с мутными, запотевшими стёклами и несколько фигур в холщовых фартуках, которые копошились в земле.

Внутри пахло землёй, торфом и чем-то зелёным, живым. Вдоль стен стояли стеллажи с горшками, в которых росли самые разные растения: от привычных ей подорожника и ромашки до странных, светящихся в полумраке цветов, которых она никогда не видела.

В центре комнаты, за массивным дубовым столом, сидел преподаватель — невысокий, кругленький мужчина с лысиной и смешными, торчащими в разные стороны усами. На нём был простой холщовый фартук, весь в земляных пятнах, и такие же перчатки, испачканные чем-то зелёным.

— А, вот и новая студентка! — он поднял голову и окинул Лию быстрым, оценивающим взглядом. — Корелия, если не ошибаюсь?

— Да, — Лия слегка поклонилась. — Простите, я, кажется, рано…

— Рано — это хорошо, — мужчина усмехнулся и махнул рукой, приглашая её сесть. — Значит, серьёзно настроена. А я, знаешь ли, устал от этих столичных неженок, которые приходят на лекции с маникюром и брезгливо нюхают каждый горшок. Садись, садись. Меня зовут магистр Ферапонт, но студенты обычно называют меня просто «Дед». Или «Пень», — он хмыкнул. — За то, что я старый и нерасторопный.

Корелия села за ближайший стол. Дерево было тёплым, гладким, с прожилками, похожими на карту рек. Она провела по нему пальцами, чувствуя, как успокаивается сердце.

— Я слышал, у тебя проблемы с алхимией, — Ферапонт откинулся на спинку стула, и стул жалобно скрипнул. — Реторты бьёшь, зелья не варятся, преподаватели ругаются. Так?

— Так, — тихо ответила Лия.

— А я тебе что скажу, — он наклонился вперёд, и его усы забавно шевельнулись. — Плюнь ты на эту алхимию. Она не для тебя. Ты — травница. Ты чувствуешь растения ведь, да?

Лия кивнула.

— Покажи, — Ферапонт кивнул на стеллаж слева. — Вон там, на третьей полке, стоит горшок с засохшим базиликом. Студенты забыли полить, бестолочи. Посмотри, может, сможешь его оживить?

Она встала, подошла к стеллажу и взяла горшок в руки.

Тот был глиняным, тяжёлым, с трещиной на боку, заклеенной смолой. Земля — сухой, потрескавшейся, серой. Стебли базилика — жёлтыми, ломкими, почти рассыпающимися в труху при малейшем прикосновении.

Лия закрыла глаза.

Сначала она ничего не чувствовала. Только холодную, мёртвую пустоту. Потом — едва уловимый, слабый, как дыхание спящего ребёнка, шёпот. Растение звало её. Не словами — нет. Оно было слишком слабо для слов. Оно просто тянулось к ней. И кажется плакало, тоненько, жалобно, как птенец, выпавший из гнезда.

— Тише, — прошептала Лия, проводя пальцами по сухим, шершавым листьям. — Тише, я здесь. Я помогу.

Она не знала, откуда берутся эти слова. Они приходили сами, рождаясь где-то глубоко внутри, в том месте, где лес встречался с её душой. Она шептала о воде, о свете, о том, что весна обязательно придёт, что нужно потерпеть, что она, Лия, здесь, рядом, и она поможет. Шептала, пока горло не пересохло, пока не закружилась голова.

Когда она открыла глаза, базилик был зелёным. Живым, сочным, пахнущим свежестью и солнцем.

— Вот, — Ферапонт подошёл к ней и взял горшок в руки, с удовлетворением разглядывая каждую веточку. — Вот что значит настоящий дар. А формулами, дитя моё, мы успеем выучить. Они нужны для диплома, не для жизни.

После занятий, уже в сумерках, Корелия вернулась в комнату. В коридоре было темно — кто-то выкрутил все магические лампы, то ли экономя энергию то ли из вредности, — и она шла на ощупь, придерживаясь рукой за стену.

В комнате было пусто. Соседка не вернулась. На столе, там, где она оставила письмо, лежал новый лист бумаги — чистый, нетронутый. Она села, взяла перо и долго смотрела в окно, на тёмное, звёздное небо.

Потом макнула перо в чернильницу и начала писать заново, скомкав старый лист и бросив его в сторону.

«Здравствуй, бабушка Агнесса…»

Перо скрипело по бумаге, оставляя неровные, дрожащие строчки. Она писала о холоде, о тоске, о том, как скучает по лесу, по дому, по бабушкиным пирогам. Писала о Марике — «она говорит без остановки, и у неё рыжие волосы, как хвост у белки». Писала о магистре Ферапонте — «он похож на старый пень, ба, честное слово, и у него смешные усы, но он понимает. Он сказал, что у меня дар. Настоящий».

Она писала долго, пока не свело пальцы и не заныла спина. А когда закончила, свернула письмо, запечатала сургучом и бросила на подоконник.

Завтра отправит. А сейчас пора спать.

Она задула свечу, легла и укрылась колючим одеялом. В окно стучал дождь. Где-то далеко, на колокольне, пробило полночь.

«Я справлюсь, ба, — подумала она, закрывая глаза. — Ты же меня такой воспитала».

Глава 4

Утро было лучше чем вчера, и сквозь облака пробивались первые лучи солнца. С неохотой Лия откинула одеяло, поёжевшись от утренней прохлады. Взгляд метнулся к окну, туда где лежало ее письмо и на душе стало, отчего-то легче. Настроение немного улучшилось и она быстро собралась. Сегодня лекция начиналась в десять. Надо успеть. Лия нежно провела рукой по теплым гольфам, шерсть отдавала воспоминаниями и теплом. Собравшись за десять минут, девушка покинула свою комнату, бросив вновь взгляд на письмо.

Она уже знала где располагался Факультет Природной Магии и уже знакомой тропой она направилась с надеждой, что и сегодня всё будет хорошо. Проходя мимо конюшни ее узнал конь и весело заржал. Лия не смогла пройти мимо и подошла к животному. Бархатистый гнедой нос ткнулся ей в плечо, а лиловые глаза, казалось, смотрели прямо в душу. Лия тут же вспомнила про яблочки, кисло-сладкие из тайного сада, у нее в кармане и сунув руку в карман мантии, нащупала одно. Протянув гнедому угощение на ладони, второй рукой погладила по мощной шее коня.

— Красавец какой! — умилалась она, когда конь аккуратно взял яблоко с ладони.

Она бы еще задержалась, но опаздывать она не любила. Поэтому, пообещав коню в следующий раз выйти пораньше, и побыть с ним подольше, поспешила на лекцию.

Она ускорила шаг, придерживая капюшон мантии, но осенний ветер так и хотел сорвать его с головы. Пробегая мимо кузницы, она поздоровалась с кузнецом, тот поднял руку в приветственном жесте. А вот мимо амфитеатра она старалась чуть ли не бежать, так как ей казалось, что от этого места веет холодом. И лишь заметив очертания факультета, смогла выдохнуть спокойно. Восстановив дыхание, и сделав глубокий вдох, зачем-то отряхнула свою мантию.

Вчерашняя встреча с Амели всё ещё не укладывалась в голове.

«Декан факультета Высшей Магии», — думала Лия, обходя большую лужу, в которой отражалось серое, низкое небо. — «Мой наставник. И она… она тоже была Хранительницей».

Голубой папоротник в её кабинете. Подарок. От кого? От такого же помощника как Миросвят? Или от той, прежней Хранительницы, которая жила до неё? Мысли путались, и Лия тряхнула головой, отгоняя их. Сейчас не время. Сейчас нужно думать о травоведеним. Единственный предмет, который она, кажется, понимала.

За дальним столом, уткнувшись в раскрытую тетрадь, сидела девушка в зелёной мантии — факультет Природной Магии, значит. Её лицо скрывали густые, русые волосы, рассыпавшиеся по плечам, и Лия не стала вглядываться. У окна, прислонившись к подоконнику, стоял парень в такой же зелёной мантии — высокий, худой, с длинными, спутанными волосами и рассеянным взглядом. Он смотрел в сад, на фигуры в фартуках, и, кажется, не замечал ничего вокруг.

А за массивным дубовым столом в центре комнаты как обычно сидел преподаватель.

Когда Лия вошла, он поднял голову от бумаг, которые разглядывал, и окинул её быстрым, цепким взглядом. В этом взгляде не было ни надменности, ни снисходительности — только живое, неподдельное любопытство.

— А, вот и вы, сегодня последняя! — голос у него был низкий, раскатистый, с хрипотцой, как у человека, который много времени проводит на ветру. — Как добрались?

— Да, — Лия слегка поклонилась, чувствуя, как уши начинают гореть. — Простите, я, кажется и правда опоздала…

— Вы пришли и это уже хорошо, — мужчина усмехнулся и махнул рукой, приглашая её сесть. — Присаживайтесь на своё место.

Лия села за ближайший стол, чувствуя как краска смущения заливает лицо и уши. Казалось бы, всего пара минут у гнедого, а опоздала на пять минут.

— Как успехи, — прервал ее мысли Ферапонт откидываясь на спинку стула, и стул жалобно скрипнул. — всё также? Но ничего, это не страшно.

— Наверное, — тихо ответила Лия, опуская глаза.

— А я тебе знаешь что скажу, — он наклонился вперёд, и его усы забавно шевельнулись. — То же самое что и раньше, плюнь на это и будь собой. И прекрати уже краснеть.

Лия подняла на него удивлённый взгляд.

— Вы так думаете? — сказала она.

— Да, ты же травница. Вот и покажи нам это, — Ферапонт кивнул на стол в центре аудитории, где под стеклянным колпаком стояла небольшая деревянная шкатулка. — Вон там. Не подходи, не трогай. Просто посмотри.

Лия посмотрела.

Шкатулка была старой, из тёмного, почти чёрного дерева, с потускневшей медной пряжкой. Ничего особенного. Но внутри, чутьё подсказывало, лежало что-то... живое.

— Что там? — спросила она.

— Угадай, — Ферапонт усмехнулся в усы. — Не нюхай, не трогай, не слушай. Просто... почувствуй.

Она закрыла глаза.

Сначала ничего. Потом оттуда потянуло теплом. Совсем слабое, как дыхание на замёрзшие пальцы. И запах. Горьковатый, терпкий, с ноткой мёда и ещё чего-то неуловимого, знакомого. Из детства. Из леса. Из бабушкиной избы, где на печи всегда сушились травы.

— Зверобой, — сказала она, не открывая глаз. — И... чабрец. И ещё что-то. Сладкое. Малина? Нет. Черника?

Она открыла глаза.

Ферапонт смотрел на неё с интересом.

— Не угадала, — сказал он. — Но близко. Там не черника. Там — кора калины. Настоянная на мёде. А теперь скажи: сколько там ингредиентов?

— Пять, — не задумываясь, ответила Лия. — Зверобой, чабрец, кора калины, мёд и... — она запнулась, прислушиваясь к себе, — ...и ещё что-то. Острое. Полынь?

— Полынь, — Ферапонт кивнул. — Но не сушёная, а свежая. Лист. Один. Добавлен в последний момент, чтобы сбить сладость. Откуда знаешь?

— Чувствую, — Лия пожала плечами. — Как будто... они сами говорят.

— Вот, — Ферапонт откинулся на спинку стула, и стул снова жалобно скрипнул. — Это и есть дар. Не оживлять засохшее — это любой дурак с каплей магии сможет. А различить по запаху пять ингредиентов, не нюхая, не трогая... — он покачал головой. — Это редкость.

Он повернулся к остальным студентам, которые теперь уже не скрывали интереса.

— Запомните, — сказал он, и голос его звучал непривычно торжественно. — Я уже это много раз говорил, вы можете выучить все формулы в мире. Можете заучивать наизусть свойства каждой травы, каждый корень, каждый лист. Но если вы не чувствуете — вы никогда не будете настоящими травниками. А она, — он кивнул на Лию, — чувствует. Учитесь как нужно!

— Матерь Света, — выдохнула девушка за дальним столом, и голос её дрожал от восхищения. — Ты… ты это сделала? Сама?

— Вот, — Ферапонт подошёл к ней, взял её за руки, и его пальцы, запачканные землёй, осторожно, почти нежно, коснулись её пальцев. — Вот что значит настоящий дар. А формулы, дитя моё, мы успеем выучить, успеем. И это я буду напоминать тебе часто.

Он повернулся к остальным студентам, которые теперь уже не скрывали интереса.

— Запомните, — сказал он, и голос его звучал непривычно торжественно. — Вы можете выучить все формулы в мире. Можете заучивать наизусть свойства каждой травы, каждый корень, каждый лист. Но если вы не чувствуете — вы никогда не будете настоящими травниками. А она, — он кивнул на Лию, — чувствует. Учитесь как нужно!

Лия стояла, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как сердце колотится где-то в горле. Слова Ферапонта, его тон, взгляды студентов — всё это было так не похоже на вчерашний провал в алхимии, на смешки Аркадиоса, на шепотки за спиной.

— Садись, Корелия, — Ферапонт указал на место рядом с девушкой, которая смотрела на неё теперь с открытым, неподдельным восхищением. — Ты сегодня у нас главная героиня.

Занятие пролетело незаметно.

Ферапонт оказался тем редким преподавателем, который не заставлял заучивать формулы, а рассказывал — увлечённо, с примерами, с историями из собственной практики. Он говорил о том, как отличить ядовитый корень от целебного по одному только запаху, как понять, что растение болеет, ещё до того, как это станет видно, как лес может быть другом, а может стать врагом, если с ним не уметь говорить.

— Многие думают, — говорил он, расхаживая между столами и поглаживая усы, — что магия растений — это просто. Налил воды, поставил на солнце, подождал — и оно вырастет. Нет. Растение — оно как человек. С ним нужно разговаривать. Спрашивать, что ему нужно. И слушать ответ. Потому что ответ — он всегда есть. Просто не все умеют его слышать.

Лия слушала, и ей казалось, что она слышит голос бабушки. Те же слова, та же интонация, та же уверенность в том, что природа — не просто материал для зелий и приворотов, а живая, дышащая, мыслящая субстанция.

Девушка, сидевшая рядом, всё время порывалась что-то спросить, но каждый раз, поймав взгляд Лии, смущалась и отворачивалась. Только когда Ферапонт объявил перерыв, она наконец решилась.

— Это правда, что ты из Глухолесья? — спросила она, и голос её был тихим, немного испуганным.

— Правда, — Лия кивнула.

— А там… там правда водятся лешие? И русалки? И…

— И кикиморы, — Лия не удержалась от улыбки. — И болотники. И лесовички. И много кого ещё. Но они не страшные, если с ними правильно разговаривать.

Девушка округлила глаза.

— А ты умеешь?

— Умею.

Восхищение во взгляде девушки стало таким явным, что Лия почувствовала себя неуютно. Она не привыкла к такому. Привыкла, чтобы её боялись или презирали. Но чтобы смотрели с таким открытым, детским восторгом…

— Я Вельма, — сказала девушка и протянула руку. — Вельма Скорикова. С факультета Общей Теории. Меня сюда записали, потому что я… ну, в общем, я ничего не умею, а на травоведении хоть оценки хорошие. А ты… ты правда умеешь разговаривать с растениями?

Лия пожала её руку — ладонь была тёплой, чуть влажной.

— Я не знаю, как это объяснить, — сказала она. — Я просто… чувствую. Когда им хорошо, когда плохо, когда нужно воды, когда — солнца. Они сами говорят. Не словами, конечно, но…

— Но ты слышишь, — закончила Вельма, и в её глазах зажглось что-то похожее на… надежду? — А меня можешь научить? Я тоже хочу слышать. Я всю жизнь мечтала, чтобы растения со мной говорили, а они молчат. Может, я просто не умею слушать?

Лия посмотрела на неё. В этой девушке — наивной, круглолицей, с большими, чуть испуганными глазами — было что-то такое… родное. Что-то, что напомнило ей Анку.

— Попробую, — сказала Лия. — Не знаю, получится ли, но попробую.

И девушка просияла.

После занятий Лия задержалась в аудитории — хотела ещё раз посмотреть на тот странный, светящийся цветок. Ферапонт, собиравшийся уже уходить, заметил её интерес.

— Это ночецвет, — сказал он, подходя к стеллажу. — Редкое растение, привозят его с южных островов. Цветёт только в темноте, питается лунным светом. Говорят, если настоять его корни на полночной росе, можно увидеть чужие сны. Но я не пробовал, так что врать не буду.

Он погладил мясистый лист, и растение, кажется, чуть склонилось к его руке.

— Ты ему понравилась, — сказал Ферапонт, кивнув на цветок.

Лия хотела ответить, но в этот момент дверь аудитории с грохотом распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся студент в синей мантии — факультет Боевой Магии, судя по цвету. Лицо его было бледным, на лбу выступила испарина.

— Магистр Ферапонт! — выдохнул он. — Вас просят… в главный корпус… там… там что-то случилось. Беда, со студентами.

Ферапонт нахмурился.

— Что случилось?

— Они… — студент запнулся, сглотнул. — Они не просыпаются, трое студентов, они не проснулись, лежат и не двигаются. Лекари не могут понять, что с ними.

Лия почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Я сейчас приду, — сказал Ферапонт, снимая фартук и бросая его на стул. — Корелия, вам стоит вернуться в комнату.

Но Лия уже не слушала. Она смотрела на ночецвет, на его пульсирующее, зеленоватое свечение, и думала о том, что Тьма, возможно, уже очень близко.

В комнату она вернулась уже в сумерках.

В комнате было пусто. Соседка не вернулась. Мешочек, который оставил Веслав, всё так же лежал под подушкой, Лия проверила. Ветка голубого папоротника — тоже.

Она села на кровать, скинула сапоги, и усталость навалилась сразу, как накинутый на плечи тулуп. Тело ныло, голова гудела, а перед глазами всё ещё стоял зелёный, живой базилик, который она оживила сегодня.

«Я могу, — подумала она. — Я правда могу».

Она легла, не раздеваясь, и закрыла глаза.

Она стояла в комнате.

Стены были белыми, гладкими, без единой трещины. Вместо свечей и магических светильников — плоские, белые панели на потолке, излучающие ровный, холодный свет. В углу — большое, тёмное окно, за которым не было ни звёзд, ни луны, только чёрная, бездонная пустота.

Она уже была здесь. В этих снах, которые не были её снами.

Девушка сидела на краю широкой, низкой кровати, застеленной гладким, блестящим покрывалом. Её волосы, каштановые, с красивым блеском, были распущены, падали на плечи, и она машинально накручивала прядь на палец — жест тревожный, детский. На ней была простая, серая футболка и мягкие, домашние штаны, и вся она казалась маленькой, беззащитной, потерянной.

Перед ней, на низком столике, стоял ночецвет.

Лия узнала его сразу — такие же мясистые листья, такой же длинный, изогнутый стебель с поникшей головкой. Только свечение у этого было не зелёным, а багровым, тяжёлым, и пульсировало оно не в такт дыханию, а в такт чему-то другому, тёмному, далёкому.

Рядом с ночецветом лежал чёрный, плоский предмет — такой же, как в прошлых снах. Экран его горел тусклым, синеватым светом, и на нём, в маленьком, прямоугольном окошке, двигалось лицо.

Лия узнала его сразу, и сердце её упало куда-то в пятки.

Никод.

Только не в тёмной рясе молчальника, не в балахоне Отступника, каким она видела его у Чёрного Камня. Здесь он был другим. На нём был тёмный, строгий костюм, галстук, затянутый тугим узлом, и волосы — седые, аккуратно зачёсанные — блестели в холодном, искусственном свете. Он сидел в большом, кожаном кресле, и за его спиной, в огромном, во всю стену окне, виднелся город — невиданный, чужой, с башнями из стекла и камня, вздымающимися к низкому, серому небу.

— Вы хорошо подумали? — голос его был таким же, как там, в Глухолесье, — тихим, вкрадчивым, полным непоколебимой уверенности в своей правоте. Только слова были другими. — Это не игрушки. То, что вы начали, уже не остановить. Но я могу помочь. Я всегда помогаю тем, кто готов платить.

— Чем платить? — голос девушки был хриплым, сорванным, будто она долго кричала или плакала. — У меня ничего нет. Я всё уже отдала. Всех, кто мне был дорог, я… я прокляла. Я…

— У вас есть вы, — Никод улыбнулся, и в этой улыбке, холодной, благочестивой, не было ничего человеческого. — Ваша боль. Ваше отчаяние. Ваша ненависть. Это топливо. Самое чистое, самое сильное топливо. А я — я просто помогаю ему найти выход.

Он протянул руку к экрану, и его пальцы, длинные, бледные, коснулись стекла. Лия увидела, как девушка вздрогнула, как сжалась, как закрыла глаза.

— Не бойтесь, — сказал Никод. — Я никому не желаю зла. Я просто… открываю двери. Для тех, кто готов войти.

Экран погас.

А девушка всё сидела, неподвижно, глядя в чёрное стекло, и пальцы её, лежащие на коленях, дрожали. Ночецвет пульсировал багровым светом, и в его пульсации было что-то торжествующее, хищное.

Лия хотела крикнуть, хотела предупредить, хотела сказать, что Никод лжёт, что он предаст, как предал всех, кто ему верил. Но она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Она была здесь только наблюдателем, призраком, запертым в чужом сне.

Девушка подняла голову и посмотрела прямо на неё. А потом, потом ночецвет вспыхнул ярко, багрово, и свет этот залил всё вокруг, стирая комнату, лицо девушки, чёрный экран.

Лия проснулась от того, что сердце колотилось где-то в желудке, а на лбу выступила холодная, липкая испарина.

В комнате было темно. Дождь за окном кончился, и в наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, на колокольне, бьют часы. Раз, два, три…

Она села, обхватила колени руками, прижалась лбом к костяшкам пальцев. Перед глазами всё ещё стояло лицо девушки.

— Я не знаю, как, — прошептала она в темноту. — Я не знаю, как тебе помочь.

Ночецвет. Он был здесь, в Академии. И там, в том, другом мире. Он связывал их, тянул нити, и эти нити вели к Никоду.

Лия встала, подошла к окну, распахнула его настежь. Холодный, сырой воздух хлынул в комнату, пахнущий мокрым камнем и увядающими листьями. Где-то внизу, во внутреннем дворе, горел одинокий фонарь, и его жёлтый, неровный свет выхватывал из темноты мокрую брусчатку, скамейку, клочья тумана.

Она стояла так долго, пока дыхание не выровнялось, пока сердце не перестало колотиться, пока сны не отступили.

— Я справлюсь, — сказала она себе. — Я должна.

Утром, когда она вышла в коридор, чтобы идти на завтрак, её остановила Марика. Девушка была бледной, под глазами залегли тени, и волосы, обычно аккуратно заплетённые, торчали в разные стороны.

— Ты слышала? — спросила она, и голос её дрожал. — Про тех студентов? Их трое. Они не просыпаются. Лекари говорят, что их сны… их сны кто-то украл. Выпил. И ещё… — она оглянулась по сторонам, понизила голос до шёпота, — …говорят, что это не первый раз. Что в прошлом году было то же самое. Только тогда никто не понял, что случилось. Списали на нервное истощение, на экзамены, на… на всё что угодно. А теперь — снова.

— Кто это сделал? — спросила Лия, хотя уже знала ответ.

— Не знаю, — Марика покачала головой. — Но говорят, что это кто-то из своих. Кто-то, кто может проникать в сны. Кто-то, кто… — она запнулась, посмотрела на Лию с внезапным, острым интересом, — …кто-то, кто связан с тем миром. С тёмным. Как тот молчальник из твоей деревни. Как…

— Не надо, — Лия перебила её, чувствуя, как внутри нарастает холод. — Не надо об этом. Не здесь.

Марика кивнула.

— Я хочу помочь, — сказала она. — Я не умею чувствовать растения, как ты. Не умею воевать, как твой палладин. Но я умею думать.

Она протянула руку, и Лия, помедлив, пожала её.

Глава 5

Ферапонт отсутствовал почти три часа.

Лия узнала об этом от Вельмы, которая встретила её в коридоре с круглыми от страха глазами и пачкой свежих сплетен, собранных по дороге от столовой до аудитории. Вельма была вся какая-то взъерошенная — волосы выбились из косы, мантия на плече расстегнулась, а на щеке темнело пятно от чернил, будто она прижималась лицом к только что написанной странице.

— Говорят, они лежат как мёртвые, — шептала она, прижимая к груди стопку листов пергамента так сильно, что казалось скоро вдавит их в себя. — Глаза открыты, дышат, но не просыпаются. Лекари уже всё перепробовали — и зелья, и наговоры, и даже водой из светлого источника кропили. Ничего не помогает. Совсем ничего.

Голос её дрожал, и Лия заметила, как Вельма то и дело оглядывается через плечо, будто ожидала, что из-за угла выскочит что-то страшное. В коридоре было пусто, только далеко в конце, у лестницы, маячила чья-то фигура в синей мантии — студент с факультета Боевой Магии, который тоже, кажется, ждал новостей.

— А кто хоть уснул то? — спросила Лия, хотя холодок уже полз по спине — медленно, от копчика к шее, заставляя волоски на руках встать дыбом.

— Двое с Боевого факультета и одна девушка с Теургии, — Вельма говорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась, что её перебьют. — Староста группы, говорят, очень способная была. Милана, она с южных земель, из-под самого Китежа. Все говорили, что у неё дар — видеть чужие сны. Не то чтобы читать мысли, а так… чувствовать, что человеку снится. А теперь она сама лежит, и лицо у неё… — Вельма запнулась, сглотнула, и кадык её дёрнулся, как у испуганной птицы. — Лицо как у покойницы. Серое. И улыбается.

— Улыбается? — Лия нахмурилась.

— Страшно так. Будто видит что-то очень хорошее. Или… — Вельма понизила голос до шёпота, почти беззвучного, — …или не знаю даже, но страшно…

Лия вспомнила лицо девушки из своего сна. Ту, из чужого мира, с каштановыми волосами и серой футболкой. Ту, что смотрела в чёрный экран и слушала Никода. Та не улыбалась. Та сжималась, как от удара, и пальцы её, лежащие на коленях, дрожали мелкой, противной дрожью.

— А Ферапонт? — спросила она. — Зачем его позвали?

— Он же травник, — Вельма пожала плечами, и жест этот был каким-то беспомощным, детским. — Говорят, у него есть снадобье от любого забытья. Или он умеет читать сны. Я не знаю точно, но все говорят, что если кто и может помочь, то только он. Только «Пень». Он же старый, он всё знает. Он…

Она не договорила, только вздохнула и поправила сползающую с плеча мантию.

Они шли по длинному, плохо освещённому коридору, и эхо их шагов гулко отдавалось от каменных стен. Где-то наверху, в башне, пробили часы. Лия посчитала удары: двенадцать. Полдень.

— Ты его видела? — спросила она, сворачивая в боковую галерею, где пахло старой бумагой и пылью. — Ферапонта?

— Нет, — Вельма покачала головой. — Но слышала, как он вышел из лазарета. Я как раз мимо проходила, в библиотеку шла. Он был… злой. Не на кого-то, а так, вообще. Будто увидел что-то, что его рассердило. Или напугало. Лицо красное, усы дыбом, а глаза… глаза у него были бешеные. Я такого никогда не видела. Он всегда такой спокойный, даже когда студенты травы жгут или горшки бьют. А тут — нет.

Они остановились у окна, выходящего во внутренний двор. Там было пусто — только вороны сидели на брусчатке, чистили перья и каркали, перекликаясь хриплыми, надсадными голосами. Небо было серым, низким, и где-то на западе сгущались тучи, предвещая дождь.

— Он что-то говорил? — спросила Лия.

— Не-а. Прошёл мимо всех, даже не поздоровался. А он всегда здоровается, ты заметила? Всегда. Даже с теми, кто ему не нравится. Даже с Аркадиосом, который его «Пнём» обзывает. А тут — нет. Прошёл, как сквозь стену. И дверью хлопнул так, что картины посыпались.

Вельма замолчала, и в тишине было слышно только вороньё да далёкий, едва уловимый звон колокола.

— Я боюсь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Если такое повторится… если это не случайность… нас же могут закрыть в Академии. Или хуже — распустят по домам. А я не хочу домой. Дома меня замуж выдадут за соседского сына, а он заикается и потеет, когда рядом девушки. Я не хочу за него. Я лучше здесь, даже если здесь страшно.

— Не выдадут, — Лия коснулась её плеча, почувствовав под пальцами холодную, чуть влажную ткань мантии. — Никого не распустят. И не закроют.

— Откуда ты знаешь? — Вельма подняла на неё глаза — серые, большие, полные страха и надежды.

— Чувствую, — Корелия улыбнулась, хотя внутри у самой всё сжималось от тревоги.

На самом деле она не знала. Но Вельме нужно было что-то сказать, чтобы та перестала дрожать.

После занятий, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли на мостовую, Лия и Марика вышли в сад.

Тот самый, тайный, заросший дикой смородиной и крапивой. Марика удивилась, когда Лия привела её сюда, но не стала задавать вопросов — только огляделась, хмыкнула и сказала:

— Уютно. Как в деревне у бабушки. У неё тоже такой сад был — запущенный, дикий, но яблоки самые вкусные в округе.

Они сели на траву, прислонившись спинами к старой, корявой яблоне. Кора была шершавой, покрытой глубокими трещинами, в которых копошились муравьи. Земля под ногами была влажной, пахла прелью и поздними яблоками, которые лежали в траве, подгнившие, сладкие, привлекающие ос. Где-то в ветвях шуршала белка — Лия видела её рыжий хвост мелькнул среди листьев.

Марика достала из кармана небольшой, завёрнутый в тряпицу свёрток. Тряпица была льняной, выцветшей, с вышитым по углу узором — кривыми ромашками, которые вышивала, наверное, ещё её бабушка. Она развернула её бережно, как сокровище — внутри оказались два куска ржаного хлеба с хрустящей корочкой, горбушка сыра, такого жёлтого, что казалось, он светится в сумерках, и несколько вяленых яблок, сморщенных, тёмных, пахнущих мёдом и корицей.

— Украла из столовой, — призналась Марика с виноватой улыбкой, и на щеках её выступил лёгкий румянец. — Но не просто так, а для дела. Мы же чай пить будем? А чай без хлеба — не чай. Так бабушка говорила. И сыр без хлеба — тоже не сыр.

Лия улыбнулась. Достала из-за пазухи небольшой глиняный чайник — смешной, пузатый, с отбитым носиком, который она купила на базаре за три медяка у старухи, которая торговала битой посудой. Старуха тогда сказала: «Девонька, ты не смотри, что носик отбит, зато он самый правильный, самый добрый чайник. Я из него сорок лет чай пила». И две кружки. Простые, глиняные, с трещинами, заклеенными смолой. Одна была с синей полоской, другая — с зелёной.

— Ты всегда носишь с собой чайник? — спросила Марика, округлив глаза.

— Всегда, — Лия кивнула, устраивая чайник на ровном камне. — Бабушка научила. Говорила: «В любом месте можно устроить привал, если есть огонь, вода и заварка. А если есть ещё и хлеб — то это уже не привал, а праздник».

Она наколдовала маленький огонёк — совсем слабый, едва тёплый, такой, что его можно было разглядеть только если смотреть прямо. Пламя было бледно-жёлтым, почти белым, и оно лизало дно чайника, не давая копоти. Она подвесила чайник на двух рогатинах, которые нашла тут же, под яблоней, и бросила внутрь щепотку сушёного иван-чая и мяты.

— А ты умеешь колдовать? — спросила Марика, наблюдая за огнём. В её глазах отражались жёлтые блики.

— Немного. Это не магия даже, так, баловство. Любой первокурсник с каплей дара сможет.

— А я не смогу, — Марика вздохнула, и вздох этот был глубоким, с надрывом, будто она выдыхала что-то тяжёлое, давно копившееся внутри. — У меня нет дара. Совсем. Я вообще не должна была попасть в Академию. Но отец настоял. Сказал, что если я не поступлю, то выдаст меня замуж. А я не хочу замуж. Я хочу учиться.

— Ты умеешь думать, — сказала Лия. — Это дорогого стоит.

— Думать? — Марика усмехнулась, но усмешка получилась кривой, грустной. — Это умеют все.

— Не все. Некоторые умеют только повторять. А ты — ищешь. Спрашиваешь. Сомневаешься. Это и есть умение думать. Моя бабушка говорила: «Глупый тот, кто не сомневается. Умный тот, кто сомневается, но ищет ответ».

Марика посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, потом кивнула и откусила кусок хлеба. Хлеб хрустнул, крошки посыпались на колени.

Чай закипел быстро. Лия разлила его по кружкам — тёмный, пряный, пахнущий мятой, мёдом и чем-то ещё, неуловимым, напоминающим лес после дождя. Они пили молча, глядя, как солнце садится за стену, окрашивая небо в багрянец, золото и фиолетовый, который постепенно темнел, переходя в синеву.

— Красиво, — сказала Марика. — Как в деревне. Я скучаю по деревне. По лесу. По запаху дыма по утрам, когда печи топят. По росе на траве, по тому, как петухи орут, когда ты ещё спишь, а уже надо вставать. А ты? Скучаешь?

— Скучаю, — Лия кивнула, глядя на закат. — Очень. Иногда так сильно, что хочется выть. Как волк на луну.

— А почему не уезжаешь? — Марика повернулась к ней, и в её глазах отражалось багровое небо.

— Не могу. Я здесь нужна.

— Кому?

Лия не ответила. Только посмотрела на закат и допила чай. Кружка была тёплой, почти горячей, и тепло это разливалось по пальцам, по ладоням, по всему телу, согревая изнутри.

Вечером, когда она уже собиралась ложиться спать, в дверь постучали.

Стук был негромким, но настойчивым — три коротких удара, пауза, ещё три. Она замерла, прислушиваясь. Соседка не вернулась, и в комнате было тихо, только за стеной кто-то кашлял — глухо, надсадно, как больной.

Она подошла к двери, отодвинула щеколду. На пороге стоял Ферапонт.

Он был не в своём обычном фартуке, а в простой, выцветшей рубахе из грубого, домотканого льна, подпоясанной верёвкой. Рубаха была расстёгнута на две пуговицы, и видна была седая, курчавая поросль на груди. Волосы на голове — там, где они ещё оставались по бокам, — были взъерошены, будто он всё время проводил по ним рукой. Лицо его было бледным, под глазами залегли глубокие, синеватые тени, и усы, всегда такие задорно торчащие в разные стороны, теперь поникли, обвисли, как мокрая трава.

— Корелия, — сказал он, и голос его был хриплым, с сорванными нотками, будто он долго кричал или спорил. — Вы не спите?

— Нет, — она отступила, пропуская его в комнату. — Что случилось? Как студенты?

— Студенты пришли в себя, — Ферапонт вошёл, огляделся. Комната была маленькой, тесной, и он, невысокий, кругленький, всё равно казался в ней лишним, как гриб в чистом поле. Он сел на стул, стоявший у стены, и тот жалобно скрипнул под его весом. — Отвар помог. Они очнулись. Сказали, что ничего не помнят. Но я видел… — он запнулся, провёл рукой по лысине, и жест этот был каким-то беспомощным, детским. — Я видел их лица, когда они просыпались. Они были… напуганы.

— А что им снилось? — спросила Лия, садясь на кровать напротив.

— Не знаю. Не говорят. Или не помнят. Или боятся говорить. — Ферапонт посмотрел на неё, и в его глазах, обычно таких весёлых, с хитринкой, теперь была только усталость. — Мне нужна ваша помощь, Корелия. Не отказывайтесь, прошу.

— И как я могу помочь?

— Завтра утром я иду в лес. За травами, что нужны для отвара от беспамятства, который я сегодня дал студентам, они к сожалению закончились. Нужно собрать новые. Я знаю, где они растут, но… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Я стар. Глаза уже не те. Могу перепутать. А перепутать — значит, сделать отвар, который не поможет. Или, того хуже, навредит. А вы… вы молоды. Вы не перепутаете.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу.

— Спасибо, — Ферапонт кивнул и, помедлив, добавил: — Я зайду за вами на рассвете. И возьмите тёплую одежду — в лесу сейчас холодно, роса густая, можно промокнуть и заболеть.

Он повернулся и вышел, тихо притворив дверь. Лия осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руке край кушака.

Они вышли из Академии, когда небо только начинало светлеть на востоке — бледно-серое, с едва заметной розовой полоской у самого горизонта. Звёзды ещё не погасли, и Венера висела низко, яркая, как маленькая лампада. Ферапонт шёл впереди, опираясь на посох, простой, берёзовый, с вырезанной на набалдашнике руной. Руна была древней, стёртой от времени, но Лия узнала её — «защита». Бабушка такие же на дверях рисовала.

Трава была мокрой, роса оседала на сапогах, на подоле мантии, на рукавах. Лия зябко поёжилась и запахнула плащ плотнее.

Лес за Академией был не таким, как в Глухолесье. Здесь не было вековых сосен и замшелых валунов — только молодые берёзы с белой, ещё гладкой корой, осины, чьи листья дрожали и шелестели при малейшем ветре, и редкие кусты орешника, усыпанные прошлогодними, пустыми орехами. Земля под ногами была мягкой, пружинистой, пахла прелыми листьями, грибами и чем-то кисловатым, напоминающим мочёные яблоки.

— Мы ищем смолянку, — сказал Ферапонт, не оборачиваясь. Его голос в утренней тишине звучал глухо, приглушённо, будто он говорил из-под воды. — Знаете такую?

— Нет, — честно ответила Лия. — В Глухолесье такой нет. У нас больше зверобой, чабрец, душица. Смолянку я не знаю.

— Редкая трава, — Ферапонт замедлил шаг, пропуская её вперёд, и указал посохом на старую, корявую берёзу, у корней которой темнела небольшая, замшелая ложбинка. — Растёт на корнях старых берёз, в тени, где солнце почти не заглядывает. У неё листья мелкие, сероватые, похожие на чешую, а стебель — липкий, как смола. Отсюда и название. Если сорвать такой стебель, пальцы склеятся. Но мы не будем рвать стебли, только листья. Самые верхние, молодые. Они самые сильные.

Лия присела на корточки, раздвинула мох. Под ним, среди сухих, прошлогодних листьев и мелких веточек, пробивались маленькие, сероватые листочки, покрытые тонким, блестящим налётом. Она коснулась их пальцем — и палец прилип. Липкость была лёгкой, приятной, как от свежей смолы.

— Зачем она нужна? — спросила Лия, осторожно срывая листья.

— Отвар из смолянки возвращает память. Понимаете? — Ферапонт опустился на корточки рядом с ней, и его колени хрустнули. — Боюсь что студенты не забыли свои сны. У них их украли. А смолянка… она восстановит.

Он помолчал, глядя на её пальцы, которые работали быстро и ловко, отщипывая только нужные листья и оставляя стебли нетронутыми.

— Вы знаете, кто это сделал? — спросила Лия, не поднимая головы.

Ферапонт долго молчал. В тишине было слышно, как где-то в ветвях чирикает птица — тоненько, неуверенно, будто просыпается. Потом ещё одна, вторая. И вот уже весь лес наполнился птичьим гомоном, звонким, радостным, совсем не похожим на вчерашнюю тишину.

— Не уверен, — сказал он наконец, и голос его был глухим. — Да и если бы знал, всё равно бы промолчал.

— Почему?

— Потому что стены Академии не способны спасти от Тьмы, — Ферапонт посмотрел на неё, и в его глазах, обычно таких спокойных, мелькнуло что-то похожее на страх. — Она может быть где угодно. Даже там, где мы её не ждём. Даже среди тех, кому мы доверяем.

Они пошли дальше. Лес становился гуще, деревья — старше. Здесь берёзы сменились соснами — высокими, прямыми, с красноватой, шелушащейся корой. Воздух пах смолой. Земля была устлана мягким, пружинистым ковром из рыжей хвои, и шаги стали бесшумными.

— Вот, — Ферапонт остановился у большой, раскидистой сосны, у корней которой темнела целая россыпь сероватых листьев. — Здесь много. Собирайте. Но помните — только верхние, молодые. И не все подряд. Оставьте что-то для семян, чтобы на следующий год выросло новое.

Лия принялась за дело. Пальцы её работали быстро и ловко — она отщипывала только нужные листья, осторожно, не повреждая стебли и не вырывая корни. Ферапонт стоял рядом, смотрел, и на его лице появилась тёплая, почти отеческая улыбка.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Вы настоящая травница, Корелия. Не забывайте об этом. Ваша бабушка, наверное, гордится вами.

— Надеюсь, — тихо ответила Лия, и в горле у неё запершило.

Она не знала, гордится ли бабушка. Но очень хотела в это верить.

Отвар сварили в тот же день, к вечеру.

Ферапонт возился у печи в своей маленькой, заваленной склянками лаборатории, которая находилась в подвале факультета Природной Магии. Там пахло травами, сушёными грибами и чем-то кислым, бродильным. Вдоль стен стояли шкафы с бесчисленными банками, бутылками, коробками, на потолке висели связки каких-то кореньев, похожих на спутанные бороды.

Лия сидела в углу на низкой табуретке, перебирая остатки смолянки и раскладывая их по холщовым мешочкам — на будущее. Пальцы её уже привыкли к чуть липковатым листьям, и она работала механически, почти не глядя, думая о своём.

Печь была старой, сложенной из тёмного, обожжённого кирпича, и огонь в ней гудел ровно, спокойно, освещая лицо Ферапонта красноватыми, пляшущими бликами. Он помешивал варево в большом, чугунном котле длинной деревянной ложкой, иногда пробовал, морщился и добавлял то щепотку чего-то, то каплю.

— Готово, — сказал он, когда часы на башне пробили восемь. Голос его звучал устало, но довольно. — Теперь осталось только напоить больных.

— Можно мне пойти с вами? — спросила Лия, вставая и отряхивая колени.

— Нельзя. Там посторонним не место. Лекари не пускают никого, кроме преподавателей. Но я расскажу, как всё пройдёт. Обещаю.

Он ушёл, забрав с собой глиняный горшок, плотно закупоренный деревянной пробкой и обёрнутый тряпицей, чтобы сохранить тепло. Лия осталась ждать.

Ждала она долго. Сидела на табуретке, сжимая в руках мешочек с травами, и слушала, как за окном шумит ветер, как где-то далеко лает собака — тоскливо, надрывно, будто чует что-то недоброе. Потом послышались шаги. Ферапонт вошёл, опустился на стул.

— Они пришли в себя, — сказал он. — Все трое. Сначала ничего не помнили, потом — начали вспоминать.

— Что они видели? — спросила Лия.

— Тьму, — Ферапонт посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Они видели Тьму. И того, кто её призвал.

— Но кто он? — тихо спросила она.

— Они его не знают, — он поднял руку, останавливая её. — Но, дитя моё, нужно быть осторожнее.

Он помолчал, потом добавил:

— Вы должны быть осторожны, Корелия. Вы — не просто студентка. Вы — Хранительница. Она охотится за вами. И те студенты… они были лишь пробой.

— И что теперь? — спросила Лия.

— Теперь мы будем готовиться. Учиться. И ждать. Она вернётся.

Ферапонт встал, опираясь на посох, и направился к двери. На пороге остановился, обернулся.

— Спасибо вам, — сказал он. — За помощь. За то, что не отказались.

— Не за что, — ответила Лия.

Он ушёл. А она осталась сидеть, сжимая в руках мешочек с травами, и думая о том, что впереди — долгая, трудная зима. Затем встала, подошла к окну. За стеклом было темно — только редкие звёзды пробивались сквозь тучи, и месяц, тонкий, как серп, висел низко, почти над самой стеной. Где-то внизу, во внутреннем дворе, горел одинокий фонарь, и его жёлтый, неровный свет выхватывал из темноты мокрую брусчатку, скамейку, клочья тумана.

«Я справлюсь, — подумала она. — Я должна».

Глава 6

Напряжение в Академии висело в воздухе, как грозовая туча, которую не разгонял даже самый сильный ветер. Оно было осязаемым казалось его можно было потрогать, как мокрую простыню. Оно давило на плечи, заставляло говорить шёпотом и оглядываться через плечо.

Студенты в коридорах теперь не останавливались поболтать — они скользили вдоль стен, прижимаясь к ним спинами, будто боялись, что кто-то выскочит из темноты. В столовой опустели три места — за столом факультета Боевой Магии, где раньше сидела Милана со своими соседками по комнате. Никто не занимал эти стулья. Они стояли пустые, отодвинутые от стола, и казалось, что вокруг них образовалась невидимая, но плотная стена отчуждения.

Лия заметила, как изменились взгляды. Если раньше на неё смотрели с презрением или любопытством — кто-то кривил губы, кто-то, наоборот, вытягивал шею, чтобы получше разглядеть «дикарку из Глухолесья», — то теперь во взглядах появилась опаска. Словно она была причастна к тому, что случилось. Словно её связь с лесом, с тем, что скрывалось за стенами Академии, делала её подозреваемой. Или сообщницей.

Особенно старались первокурсники. Они перешёптывались, когда она проходила мимо, и тут же замолкали, стоило ей повернуть голову. Их взгляды были колючими.

— Не обращай внимания, — сказала Марика, когда они шли на занятие к Амели. Она говорила тихо, почти шёпотом, хотя в коридоре никого не было. — Они просто боятся. А когда люди боятся, они ищут виноватых. Им легче думать, что кто-то один — причина всех бед, чем признать, что беда может прийти откуда угодно и к кому угодно.

— Я знаю, — девушка кивнула, поправляя сползающую с плеча мантию. Мантия была великовата, и всё норовила сползти. — В Глухолесье было так же. Когда пропала Анка, многие смотрели на меня как на ведьму. Даже те, кто раньше приходил ко мне за травами и лечением.

— А ты ведь не ведьма, — Марика посмотрела на неё с вызовом, будто ждала, что Лия начнёт спорить. В её серых глазах горел огонёк. — Ты — травница. И Хранительница. Амели сказала. Это совсем другое.

— Для них — нет, — Лия покачала головой. — Для них любая сила, которую они не понимают, — это колдовство. А колдовство — это Тьма. А Тьма — это враг. И с врагом не церемонятся.

Она помолчала, потом добавила:

— В Глухолесье однажды сожгли старуху. Её обвинили в том, что она наслала порчу на коров. А она просто лечила их травами, как умела. Просто ошиблась в дозировке. А её сожгли.

— За что?

— За то, что была другой. За то, что умела то, чего не умели другие.

Марика замолчала, и в тишине было слышно, как где-то в башне бьют часы.

— А ты боишься, что здесь будет так же? — спросила она наконец.

— Не знаю, — честно ответила Корелия. — Но я не хочу проверять.

Они свернули в боковой коридор. Здесь было темнее, чем в главном корпусе, и лампы горели тут ярче обычного, словно желая разогнать темноту. В конце коридора висела табличка: «Факультет Высшей Магии. Аудитория 7».

Амели ждала их у окна, прислонившись к подоконнику и скрестив руки на груди.

Она была сегодня в своей обычной тёмно-синей мантии, расшитой серебряными звёздами и лунами, которые поблёскивали при каждом её движении, как настоящие. Волосы, седые, с единственной тёмной прядью, были собраны в высокий пучок на затылке, открывая шею с тонкой серебряной цепочкой. На цепочке висел маленький амулет — голубой папоротник, похожий на тот, что рос у неё в кабинете.

— Садитесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Сегодня у нас зельеварение. Не бойтесь, не то, что в пятом корпусе у Ветрогона. Здесь мы будем делать не алхимию, а травничество. Разница есть, и она огромная.

Лия и Марика сели за ближайший стол. Стол был дубовым, массивным, с тёмными потёками на столешнице — следы чернил, пролитых зелий, может быть, даже крови. Вдоль стен стояли стеллажи с горшками, в которых росли странные, незнакомые Лии растения. Одно из них — низкое, с мясистыми листьями, покрытыми мелкими колючками, — испускало слабое, красноватое свечение, пульсирующее в такт чему-то невидимому.

В аудитории было ещё несколько студентов. Лия узнала парня с факультета Боевой Магии, который всегда сидел у окна, — высокого, худого, с длинными, спутанными волосами и рассеянным взглядом. Рядом с ним сидели две девушки с Теургии, которые перешёптывались, поглядывая на неё. Их взгляды были осторожными, изучающими, но не враждебными. Просто любопытными.

— Зелье, которое мы сегодня будем варить, называется «Сон без снов», — Амели повернулась, и её разноцветные глаза — один золотой, другой зелёный — скользнули по лицам студентов. — Оно помогает тем, кто страдает от кошмаров.

Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как скрипит перо в чьей-то тетради — девушка с Теургии, та, что сидела ближе к окну, что-то быстро записывала, не поднимая головы.

— Вы знаете, о ком я говорю. Три студента до сих пор не пришли в себя полностью. Они помнят, что им снилось, но не могут рассказать. И их до сих пор мучают кошмары. И наша задача им помочь.

Она подошла к столу, на котором стояли склянки с травами, ступки, пестики и небольшие глиняные горшочки с плотными, притёртыми крышками. Всё было разложено аккуратно, с любовью, как на алтаре.

— «Сон без снов» не вернёт им украденное. Но он поможет им спать спокойно. Без страха. Без видений. Без того, чтобы просыпаться в холодном поту, не помня, что приснилось, но чувствуя, что это было что-то очень плохое.

— А что с ними будет дальше? — спросила Марика, и её голос дрогнул. — С теми студентами? Они… они поправятся?

— Не знаю, — честно ответила Амели. — Никто не знает. Тьма не похожа на болезнь, которую можно вылечить одной пилюлей. Тьма — это как яд, который проникает в кровь и остаётся там навсегда. Но мы можем облегчить их страдания.

Она раздала ингредиенты, и Лия принялась за дело.

Корень валерианы нужно было истолочь в мелкую пыль, но не слишком, чтобы он не потерял силу. Девушка взяла ступку — тяжёлую, каменную, с выщербленными краями, — насыпала туда коричневых, сморщенных кусочков корня и принялась толочь. Пестик был гладким, отполированным до блеска, и она чувствовала его тепло под пальцами.

Листья пустырника — заварить отдельно, на слабом огне, не доводя до кипения. Она налила воды в маленький глиняный котелок, подвесила его над магическим огнём, который зажгла щелчком пальцев, и бросила внутрь горсть сухих, сероватых листьев. Вода замутилась, стала тёмно-зелёной, и по аудитории поплыл горьковатый, терпкий запах, напоминающий бабушкину избу.

Цветы ромашки — добавить в самом конце, чтобы они отдали свой аромат, но не сгорели. Лия ждала, помешивая отвар деревянной ложкой, и считала про себя удары сердца. Когда вода закипела, она бросила в котелок горсть мелких, белых цветов, пахнущих мёдом и солнцем.

— Чувствуете, — сказала Амели, проходя между столами и заглядывая в котелки. — Это зелье не для того, чтобы лечить тело. Оно для души. Оно для того, чтобы успокоить то, что болит внутри. И если вы не вложите в него свою заботу, свою нежность, свою жалость — оно не сработает.

Она остановилась у стола парня с Боевого факультета, посмотрела на его отвар — мутный, тёмно-бурый, с хлопьями — и покачала головой.

— Ты злишься, — сказала она. — Злость делает зелье горьким. Выливай и начинай заново.

Парень кивнул, выплеснул отвар в ведро и взял новые травы.

Амели подошла к Лии, наклонилась, посмотрела в котелок. Отвар был прозрачным, золотистым, пах ромашкой и мятой — свежо, чисто, как утро в лесу.

— У тебя хорошо получается, — сказала она.

— Стараюсь, — тихо ответила Лия.

— Всё получится, не переживай.

Она перелила зелье в маленькую, узкогорлую бутылочку из тёмного стекла, заткнула её пробкой и протянула Лии.

— Это тебе. На всякий случай.

— Спасибо, — Лия спрятала бутылочку за пазуху, и стекло приятно холодило грудь.

После занятий Марика догнала её в коридоре. Она была раскрасневшейся, запыхавшейся.

— Мы идём на базар, — сказала она, переводя дух. — Я, Вельма и ещё несколько девчонок с Теургии. Аглая и Злата. Хочешь с нами?

— Зачем? — спросила Лия, хотя внутри уже почувствовала знакомый зуд предвкушения.

— Затем, что нам нужны новые ленты для кос, — Марика дёрнула себя за рыжий хвост, перевязанный выцветшей, синей лентой. — В академической лавке одни верёвки, прости Господи. Серые, грубые, на них только мешки подвязывать. И ещё… — она понизила голос, оглянулась по сторонам, — …я слышала, что на базаре появился торговец диковинными травами с южных островов. Он приплыл на корабле из-за моря, везёт всякие редкости. Ты же у нас травница. Может, найдёшь что-то интересное.

Лия помедлила. В Академии было душно — пахло известкой, воском и конским потом, вчера приехали палладины Света. Хотелось свежего воздуха.

— Хорошо, — сказала она. — Пойду.

— Отлично! — Марика схватила её за руку выше локтя и потащила к выходу. — Вельма уже ждёт у ворот. И Аглая с ней. Злата сказала, что подойдёт чуть позже, она в библиотеке застряла, какую-то книгу ищет.

Они выбежали во двор, и холодный, сырой воздух ударил в лицо, пахнущий мокрыми листьями, дымом и лошадиным навозом. Небо было серым, низким, и где-то на западе сгущались тучи, но дождя пока не было.

Ворота Академии были открыты — днём их не запирали, только вечером, после отбоя. У ворот стоял стражник в кожаной куртке, с алебардой в руке, и лениво переговаривался с торговкой, которая устроилась тут же, на скамейке, с корзиной, полной румяных, дышащих паром пирожков.

— Девушки, на базар? — спросил он, окинув их равнодушным взглядом.

— На базар, — ответила Марика.

— Не опаздывайте. После заката ворота закрываются. Опоздаете — будете ночевать в городе.

— Не опоздаем, — пообещала Вельма, которая уже ждала их у ворот, кутаясь в свой старенький, выцветший плащ.

Аглая — высокая, стройная, с длинными русыми волосами и серьёзным лицом — стояла рядом и что-то читала в маленькой, потрёпанной книжке, не поднимая головы.

— Злата скоро придёт, — сказала она, не отрываясь от чтения. — Она просила подождать.

— А где она?

— В библиотеке.

Злата прибежала через десять минут — запыхавшаяся, с выбившимися из косы чёрными волосами и глазами, горящими от возбуждения.

— Там! — выдохнула она, едва переведя дух. — Я нашла! Там написано, что сны можно не только красть, но и… менять. Вкладывать чужие видения. Делать так, чтобы человек видел то, что хочет видеть тот, кто его усыпил.

— Тише, — Аглая подняла руку. — Не здесь.

Злата кивнула, перевела дух и, наконец, заметила Лию.

— О, ты тоже идёшь? Хорошо. Я хотела тебе сказать… — она запнулась, посмотрела на Аглаю, та покачала головой. — Потом. Всё потом.

Они пошли по дороге, ведущей к базару. Дорога была вымощена булыжником, неровным, скользким от вчерашнего дождя. По бокам тянулись заборы — деревянные, покосившиеся, за которыми виднелись огороды и низкие, почерневшие от времени избы.

— Далеко? — спросила Лия.

— Нет, — ответила Вельма. — Минут пятнадцать.

— А что там продают?

— Всё, — Вельма развела руками. — Овощи, фрукты, мясо, рыбу, ткани, ленты, посуду, скот. И травы, конечно. И всякую всячину — старые книги, амулеты, украшения.

— И пирожки, — добавила Марика. — Очень вкусные. С мясом, с капустой, с яйцом и луком. И с творогом. И сладкие — с яблоками, с вишней, с маком.

— У тебя только пирожки на уме, — усмехнулась Аглая.

— А что? Еда — это важно. Голодный студент — злой студент.

— А счастливый — сытый, — закончила Злата, и все рассмеялись.

Базар шумел, пестрел и пах — так сильно, что у Лии закружилась голова.

Он располагался на большой, открытой площади у самой реки, и представлял собой хаотичное скопление палаток, навесов, телег и просто разложенных на земле одеял. Торговцы выкрикивали товары, перебивая друг друга, покупатели толкались, торговались, смеялись, ругались. Где-то блеяла коза, где-то кудахтали куры, где-то плакал ребёнок, которого мать тащила за руку мимо прилавка со сладостями.

Лия шла, разглядывая всё это разноцветье, и чувствовала, как внутри отпускает напряжение. Здесь не было мрачных коридоров, здесь не было шепотков за спиной, здесь не было Академии с её правилами и запретами. Здесь была жизнь.

— Смотри, — Марика дёрнула её за рукав и указала на палатку, где на верёвках висели ленты — шёлковые, льняные, с вышивкой, с бусинами, с кистями, с маленькими колокольчиками, которые звенели при малейшем ветре. — Какие красивые! Я возьму синюю, к моим глазам подходит.

— А я красную, — сказала Вельма, подходя с другой стороны. — К моим волосам. И ещё зелёную.

— А я возьму жёлтую, — сказала Аглая. — Как солнце. Чтобы в пасмурные дни напоминала, что оно всё равно есть.

— А ты? — спросила Марика, поворачиваясь к Лии.

Травница посмотрела на ленты, но ничего не выбрала. У неё и так была одна, которую бабушка подарила на прощание. Она не хотела её менять.

— У меня есть, — сказала она. — Спасибо.

— Как хочешь, — Марика пожала плечами и принялась торговаться с продавцом — высокой, костлявой женщиной с острым носом и живыми, чёрными глазами.

— Три ленты — два медяка, — сказала та.

— Дорого, — Марика покачала головой. — Два медяка — две ленты.

— Две ленты — два медяка, — согласилась женщина. — Но только если возьмёте ещё одну в придачу за половину цены.

— Идёт.

Марика отсчитала монеты, спрятала ленты за пазуху и довольно улыбнулась.

— Есть!

Они пошли дальше. Мимо палатки с кожаными сапогами, где продавец — коренастый мужчина с окладистой бородой — нахваливал свой товар: «На любой вкус, на любой размер, на любой кошелёк!». Мимо прилавка с мёдом в сотах, где толстый, румяный торговец отрезал кусочки и давал пробовать: «С липы, с гречихи, с разнотравья, с южных трав, язык проглотить можно какой сладкий». Мимо телеги, на которой лежали горы румяных яблок, пахнущих так сладко, что у Лии заурчало в животе.

— Хочешь? — спросила Вельма, заметив её взгляд.

— Не отказалась бы.

Вельма купила пять яблока — по одному на каждую. Яблоки были крупными, краснобокими, с тонкой, блестящей кожицей, покрытой мелкими, светлыми точками. Лия надкусила — сок брызнул, сладкий, чуть терпкий, с лёгкой кислинкой и тут же потёк по подбородку.

— Вкусно, — сказала она, вытираясь рукавом.

— Ещё бы, — Вельма облизнула пальцы. — Это с южного берега, там самые сладкие. Говорят, их сажали ещё при старом князе, а он умер, а яблони остались.

— А кто теперь торгует?

— Внуки, наверное. Или правнуки. Кто ж их разберёт.

Они подошли к палатке с травами.

Она была небольшой, скромной, в отличие от соседних, где торговали яркими тканями, блестящей посудой и дешёвыми украшениями. Здесь пахло сушёными цветами, кореньями, смолой и чем-то далёким, морским, солёным. Палатка была сшита из грубой, серой ткани, навес держался на двух кривых шестах, а под ногами была разостлана мешковина.

Торговец — старый, морщинистый, с длинной седой бородой, заплетённой в косички, и живыми, чёрными глазами, которые смотрели на мир с хитринкой и печалью, — сидел на низкой скамеечке и перебирал какие-то корешки. Его руки были тёмными, узловатыми, с длинными, жёлтыми ногтями, и двигались они медленно, но уверенно, как у человека, который привык к этой работе.

— Доброго здоровья, девицы, — сказал он, поднимая голову. — Что ищете?

— Говорят, у вас есть диковинные травы с южных островов, — сказала Лия, приседая рядом с ним на корточки.

— Есть, — торговец кивнул и полез под прилавок. — Недавно привезли. Редкие и дорогие. На корабле через море, три недели плыли. Боялись, что испортятся, но ничего, довезли.

Он выложил на мешковину несколько пучков. Лия наклонилась, принюхалась.

Один пах морем и йодом — резко, свежо, как берег после шторма. Листья у него были мелкими, сероватыми, покрытыми белым, мучнистым налётом, похожим на соль.

Другой — перцем и чем-то сладким, похожим на мёд. Стебли были тонкими, красноватыми, листья — мелкими, блестящими, как лакированные.

Третий — горечью и свежестью, как после грозы. Листья у него были крупными, резными, тёмно-зелёными, с сизым отливом.

— Что это? — спросила Лия, указывая на первый пучок.

— Морская полынь, — торговец погладил сероватые листья, и они зашуршали, как сухая трава. — От кашля помогает. И от морской болезни, если кто в плавание собирается. Ещё от лихорадки и от жара. Заваривать как чай, пить по утрам, натощак.

— А это?

— Коричник. Для придания вкуса зельям. И для снятия жара. Добавлять по щепотке, не больше, а то горчить будет. Ещё помогает от бессонницы, если смешать с валерианой и мятой.

— А это?

Торговец помолчал, потом сказал тихо, оглянувшись по сторонам:

— А это — трава забвения. Не советую брать. С ней шутки плохи.

— Почему? — спросила Вельма, которая тоже наклонилась, чтобы рассмотреть.

— Потому что она крадёт память, — торговец понизил голос до шёпота. — Не всю, нет. А только ту, что хочешь забыть. Но если переборщить… — он покачал головой. — Можно забыть всё. И кто ты, и где ты, и как тебя зовут.

Лия взяла пучок, поднесла к носу. Запах был странным — сладковатым, дурманящим, похожим на запах ночецвета, только слабее, и с примесью горечи.

— Сколько за всё? — спросила она.

— За всё — дорого, — торговец назвал цену, и Лия присвистнула. Это была почти её месячная стипендия. — Морская полынь — пять медяков за пучок. Коричник — три. Трава забвения — десять.

— Дорого, — сказала Марика.

— Редкий товар, — торговец развёл руками. — Дёшевым не бывает.

Лия порылась в кошельке. У неё было пятнадцать медяков — всё, что осталось от бабушкиного подарка и стипендии.

— Возьму морскую полынь и коричник, — сказала она. — И немного той… травы забвения. Полпучка.

— Полпучка — пять медяков, — торговец кивнул, отсыпал полпучка и протянул ей.

Она заплатила, спрятала свёртки в сумку — кожаную, потрёпанную, с выцветшей пряжкой, — и они пошли дальше.

К вечеру они проголодались. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багрянец и золото, и тени стали длинными, тягучими.

— Давайте зайдём в таверну, — предложила Вельма. — Я знаю одну, недалеко. Там вкусно кормят и недорого. И хозяин свой — он моему отцу должен, так что, может, скидку сделает.

— Свой — это хорошо, — сказала Марика.

Таверна называлась «Уставший путник» и располагалась в подвале старого, каменного дома с низкими сводами и маленькими, закопчёнными окнами. Вход был с улицы, через низкую, дубовую дверь с железными петлями.

Внутри было темно, пахло жареным мясом, хмелем, дымом и чем-то сладковатым, похожим на мёд. Горели свечи — не магические, а настоящие, восковые, оплывшие, вставленные в простые, железные подсвечники. Свет их был жёлтым, неровным, и он плясал на лицах сидящих, делая их то молодыми, то старыми, то красивыми, то страшными.

За длинными, грубо сколоченными столами сидели люди. Кто-то ужинал, кто-то пил пиво, кто-то просто сидел, уставившись в стену.

Лия огляделась.

В углу, у самого очага, сидела компания торговцев в дорожных плащах — грубые, загорелые лица, мозолистые руки, громкие голоса. Они спорили о ценах на зерно и ругали сборщиков налогов. Один из них, толстый, с рыжей бородой, стучал кружкой по столу и кричал: «Я говорю — десять! А он — восемь! Где ты видел зерно по восемь? На том свете?».

За соседним столом устроилась семья — отец, мать и трое детей. Дети ели кашу, пачкались, смеялись, а мать вытирала им лица и ворчала: «Не маши ложкой, не маши, весь стол в каше!». Отец сидел молча, смотрел в кружку и иногда гладил жену по руке.

У стойки, прислонившись к бочке, стоял высокий, худой мужчина в поношенной мантии — видимо, студент или преподаватель, — и пил пиво маленькими, жадными глотками. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и он всё время оглядывался, будто боялся, что кто-то подойдёт.

— Садитесь сюда, — Вельма указала на свободный столик у стены, где было темно и никто не мешал.

Они сели. Стулья были скрипучими, с расшатанными ножками, и стол был шатким — стоило опереться локтем, как он начинал качаться.

К ним подошла служанка — полная, румяная, с волосами, собранными в тугой пучок, из которого выбивались мелкие, светлые кудряшки. Передник на ней был белым, но весь в жирных пятнах, а руки — красными, обветренными.

— Что желаете? — спросила она, вытирая руки о передник.

— Пять порций похлёбки, — сказала Вельма. — И хлеба. И квасу.

— И пирожков, — добавила Марика. — С капустой. И с мясом. И с вишней.

— А ещё три порции мяса, — поправила Аглая. — И пирожков по пятть. И чайник чаю. И мёду.

— Мёду? — служанка удивилась.

— Мёду, — твёрдо сказала Аглая.

Служанка пожала плечами и ушла.

Через несколько минут она вернулась с большим подносом. Похлёбка была густой, наваристой, пахла луком, мясом и лавровым листом. В ней плавали крупные куски картошки, моркови и сельдерея. Хлеб — свежим, с хрустящей корочкой, ещё тёплым. Мясо прожаренным, с хрустящей корочкой и луком. Пирожки — румяными, горячими, с капустой, которая таяла во рту, с мясом, которое было сочным и пряным, с вишней, которая была кисло-сладкой и пахла летом.

— Вкусно, — сказала Лия, откусывая очередной пирожок.

— Я же говорила, — Вельма довольно улыбнулась.

— Хорошо здесь, — сказала Марика, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Как дома.

— Ты часто сюда ходишь? — спросила Лия.

— Не очень, — Марика покачала головой. — Когда отец присылает деньги, я балую себя. А когда нет — сижу на казённых хлебах. Каша, кисель, каша, кисель.

— А твой отец кто?

— Купец, — Марика вздохнула. — Торгует скобяным товаром. Гвозди, молотки, пилы, топоры. Сказал, что если я не выучусь, то работать пойду в лавку, товар раскладывать. А я не хочу. Я хочу… — она запнулась, подбирая слово, — …я хочу быть кем-то другим. Не просто считать железки и отвешивать гвозди.

— Будешь, — сказала Вельма. — Мы все будем. Вот увидишь.

Она подняла кружку с квасом и провозгласила:

— За нас!

— За нас! — подхватили остальные.

Кружки звякнули, и квас — тёмный, пряный, с лёгкой горчинкой — обжёг горло.

Они вернулись в Академию затемно.

Ворота были закрыты, и пришлось стучаться — долго, настойчиво, пока стражник не выглянул, не осветил их фонарём и не проворчал:

— Поздно гуляете, девицы. Ректор будет недоволен.

— Мы знаем, — сказала Марика. — Простите, задержались.

— Задержались они, — стражник покачал головой, но ворота открыл.

В вестибюле их уже ждали.

Ректор стоял посреди зала, скрестив руки на груди. На нём была длинная, чёрная мантия, расшитая золотыми колосьями, и лицо его было суровым — брови сдвинуты, губы сжаты, глаза холодны, как зимнее небо.

Рядом маячил дежурный преподаватель — молодой, нервный, с блокнотом в руках. Он что-то быстро писал, не поднимая головы, и кончик его пера дрожал.

— Бубнова, Ветрова, Скорикова, — ректор перечислил их, будто зачитывал приговор. — И вы тоже, — он взглянул на Аглаю и Злату. — Вы знаете, который час?

— Знаем, — тихо сказала Марика.

— А знаете, что после отбоя выходить за пределы Академии запрещено?

— Знаем.

— А знаете, что за нарушение этого правила полагается выговор?

— Знаем.

— А знаете, что…

— Мы знаем, — перебила его Лия, и в голосе её прозвучало что-то такое, от чего ректор замолчал. — Мы виноваты. Простите.

Он помолчал, потом махнул рукой.

— Идите спать.

Они поклонились и быстро пошли к лестнице, ведущей в общежитие.

На полпути, когда они уже свернули в коридор, где не было видно ни ректора, ни дежурного преподавателя, Марика обернулась, посмотрела, не смотрит ли кто, и зашептала:

— Он был не так страшен, как я думала.

— А ты думала, он нас съест? — усмехнулась Вельма.

— Почти. У него такое лицо… будто он всю жизнь только и делает, что выговоры пишет.

— Может, так и есть, — сказала Аглая.

— Тише, — Злата подняла руку. — Нас услышат.

Они замерли, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко, на башне, били часы — глухо, размеренно.

— Да ладно тебе, — хихикнула Вельма.

Они поднялись на второй этаж, и когда дверь в общежитие закрылась за ними, Марика не выдержала — рассмеялась. Звонко, заливисто, запрокинув голову. Вельма подхватила, и даже Аглая, всегда такая серьёзная, улыбнулась.

— Выговор, — сказала Марика, вытирая слёзы. — Письменный. В личное дело. Боже мой, какой ужас!

— А что, — Вельма хихикнула. — Будет что внукам рассказать.

— Каким внукам? Я замуж не собираюсь.

— Тогда — племянникам.

— Тоже не собираюсь.

— А я расскажу и студентам, когда стану преподавателем.

— А ты станешь?

— А почему нет? — Вельма подняла бровь. — Я уже всё равно ничего не умею. Могу хоть этому учить. «Как не надо делать зелья», курс лекций.

— Твой котёл — это отдельный вид искусства, — сказала Аглая. — Его можно в музей сдавать.

— Вот видишь. Я уже известная.

Они разошлись по комнатам, всё ещё улыбаясь. Лия закрыла дверь, скинула сапоги, достала из-за пазухи свёртки с травами и положила на стол. Потом села на кровать, обхватила колени руками и посмотрела в окно.

Глава 7

Спустя неделю, на утренней линейке им объявили что в Академии собираются возродить традицию праздновать особо важные праздники.

Ректор Академии — высокий, сухой старик с бородой, в которой уже давно запутались седые нити, — стоял на ступенях главного корпуса и говорил о благодарности земле, о щедрости осени, о том, что даже в стенах, сложенных из камня, нельзя забывать о корнях. Голос его разносился по всему двору, заставляя студентов на задних рядах вытягивать шеи.

— Спожинки, — говорил он, и ветер трепал его мантию, расшитую золотыми колосьями. — Древний праздник. Праздник последнего снопа, праздник благодарения Матери-Земле за её труды. В этот день наши предки завивали «бороду» Велесу из несжатых колосьев, пекли первый хлеб из муки нового урожая и устраивали братчины — пиры на весь мир.

Он помолчал, обводя взглядом притихших студентов.

— В этом году Академия впервые за много лет возрождает традицию. В субботу будут устроены гулянья, песни, хороводы, состязания. И, конечно, угощение. Каждый факультет приготовит что-то на стол — пироги, каши, мёды, яблоки. Победителей ждёт приз.

По толпе прокатился одобрительный гул.

Лия стояла в заднем ряду, кутаясь в старый, бабкин плащ, и слушала вполуха. Праздник. Ещё один праздник, на котором она будет чужой. Как на Купалу, когда все девки водили хороводы, а она стояла в стороне, чувствуя на себе косые взгляды. Как на День Лешего, когда её не позвали в общую пляску. Здесь, в Академии она была чужой, не то что дома.

— Ну что, травница, — раздался знакомый, насмешливый голос за спиной. — Будешь нас пирогами кормить? Или, как всегда, в кусты спрячешься?

Аркадиос. Он стоял, облокотившись о колонну, и улыбался своей обычной, снисходительной улыбкой. Рядом с ним торчали двое его вечных спутников: тощий, похожий на жердь, с вечно испуганным лицом, и плотный, с кулаками, которыми, казалось, можно гвозди забивать.

— Отстань, Аркадиос, — сказала Лия, не оборачиваясь. — Это совершенно не твоё дело.

— Как скажешь, — он пожал плечами и, бросив на неё короткий, насмешливый взгляд, растворился в толпе.

Марика, стоявшая рядом, дёрнула Лию за рукав.

— Что ему надо?

— Не обращай внимания, — Лия покачала головой. — Он всегда такой.

Но в груди всё равно заскребло. Аркадиос никогда не упускал возможности уколоть, поддеть, выставить дурочкой. И праздник — отличный повод.

Подготовка к Спожинкам заняла три дня.

Каждый факультет готовил своë угощение. Факультет Боевой Магии — запечённое мясо и пироги с дичью. Факультет Общей Теории — каши и кисели. Факультет Алхимии — настойки и мёды. А факультет Природной Магии, к которому приписали Лию на травоведении, отвечал за хлеб.

— Мы испечём настоящий хлеб из муки нового урожая, — объяснял Ферапонт, почёсывая лысину. — Не тот, что в столовой подают, а приготовленный с душой. С правильным заговором. Так, как наши деды делали.

И вот теперь Лия стояла в большой, светлой кухне при факультете, заваленной мешками с мукой, кадками с мёдом и корзинами с яйцами. Рядом суетились другие студенты — кто-то просеивал муку, кто-то топил печь, кто-то спорил о том, сколько мёда класть в тесто.

— Ты умеешь печь? — спросила Марика, подходя к ней с миской в руках. На щеке у неё белело мучное пятно, а волосы выбились из косы и лезли в глаза.

— Умею, — Лия кивнула. — Бабушка учила.

— Тогда давай, — Марика сунула ей в руки миску. — Тесто будешь делать ты. А я пока пойду яблоки начищу. Мы хотим пирогов напечь.

Вельма же уже сидела в углу, окружённая горой румяных, пахнущих медом яблок. Её пальцы, короткие, пухлые, ловко орудовали ножом, и кожура падала на пол длинными, спиральными лентами.

— Ты так ловко их чистишь, — заметила Лия, подходя ближе.

— Дома помогала, — Вельма подняла на неё свои серые, чуть испуганные глаза и улыбнулась. — У нас яблоневый сад. Целых двадцать деревьев. Мать каждый год столько варит варенья, что на всю зиму хватает.

Она говорила просто, без хвастовства, и в этой простоте было что-то успокаивающее. Лия села рядом, взяла горсть яблок, уткнулась в них лицом, и их запах — сладкий, чуть терпкий, с горчинкой — напомнил ей о доме. О бабушкином саде, о старых, корявых яблонях, которые каждую осень щедро одаривали мелкими, кисло-сладкими плодами.

— Хорошо у вас наверное, — тихо сказала она.

Вельма ничего не ответила, только улыбнулась шире и протянула ей очищенное яблоко.

— Попробуй лучше, сладкие как мёд.

Проблемы начались на второй день подготовки.

Лия как раз замешивала тесто, в большой бадье, упругое, пахнущее дрожжами и мёдом, — когда в дверях кухни появился Аркадиос. На этот раз не один — с ним была компания парней с факультета Боевой Магии, все в синих мантиях, с наглыми, уверенными лицами.

— О, смотрите, — сказал он, обводя взглядом кухню. — Наши «хозяюшки» уже вовсю пекут. Только вот… — он подошёл к столу, где лежали готовые пироги, и брезгливо поморщился, — …выглядит это не очень. Может, вам помощь нужна? А то опозоритесь перед всей Академией.

Вельма покраснела и опустила глаза. Марика, наоборот, вскинулась, готовая броситься в спор. Но Лия опередила её.

— Уходи, Аркадиос, — сказала она спокойно, продолжая месить тесто. — У нас работы много.

— Я же помочь хочу, — он развёл руками, изображая искренность. — Правда. Мы тут подумали… может, вам мужики нужны? Мы месить всяко лучше умеем, — он изобразил жест который явно предполагал что пять р-н умеет не тесто.

Парень хотел сказать что-то ещё, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в кухню вошёл ещё один парень, его Лия раньше никогда не видела.

Вошедший был не просто высоким, он был огромным.

Соломенно-жёлтые волосы падали на плечи грубыми, спутанными прядями, и в них запутались мелкие щепки — то ли от дров, которые он колол, то ли от какой вывернутой с корнями коряги. Грубое, с тяжёлой, квадратной челюстью лицо было украшено широким, приплюснутым носом и глубоко посаженными глазами цвета неба — бледно-голубыми, почти белыми.

Он был одет не в форменную мантию Академии, а в простую, грубую рубаху из некрашеного льна, подпоясанную широким кожаным ремнём, и такие же штаны, заправленные в высокие сапоги, подбитые железными пластинами. На поясе висел тяжёлый, короткий меч в простых, добротных ножнах.

Свей или дан, а он точно был из этих воинственных северян был похож на ожившую скалу. Или на тролля, принявшего человеческий облик.

— Что ты тут забыл, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, как камнепад в горах. — Аркадиос?

Тот попятился.

— Трувор? Ты… ты тут откуда?

— Шёл мимо, — Трувор шагнул вперёд, и пол под его сапогами жалобно скрипнул. — Услышал, что ты тут девок обижаешь. Вот и заглянул.

— Я не… — Аркадиос попытался изобразить возмущение, но его голос сорвался. — Я помочь хотел!

— Помочь? — названный Трувором наклонил голову, и его соломенные волосы упали на лицо, закрывая глаза. — А выглядит это так, будто ты им пакость готовил. Знаешь, у нас в Тролльсгарде за такое…

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то зловещее.

— …бьют. По морде. Чтобы неповадно было.

Компания Аркадиоса мгновенно поредела. Парни в синих мантиях, ещё минуту назад такие наглые и уверенные, теперь смотрели на Трувора с уважением и страхом, а кто-то и вовсе удрал.

— Ладно, — Аркадиос поднял руки, изображая капитуляцию. — Ладно, понял. Уходим.

Он развернулся и почти выбежал из кухни. Его спутники потянулись следом, не поднимая глаз.

Трувор постоял ещё мгновение, глядя им вслед, потом повернулся к девушкам.

— Извините, — сказал он, и его голос стал тише, почти мягким. — Шумно было, вот я и зашёл. Я не помешал?

— Нет, — Марика шагнула вперёд. — Ты как раз вовремя. Давно пора поставить этих болванов на место.

Она говорила так, будто он совершил подвиг. И, глядя на её раскрасневшееся лицо, на её сияющие глаза, на то, как она смотрит на этого огромного, неуклюжего парня, Лия вдруг поняла что тут явно всё будет непросто.

Трувор смутился. Его грубое лицо пошло красными пятнами, и он опустил глаза.

— Да ладно, — буркнул он. — Не за что. Я не люблю, когда сильные слабых обижают. У нас в Тролльсгарде так не принято.

Он повернулся, собираясь уходить, но снова Марика окликнула его:

— Постой! Ты… ты как насчёт пирога? Мы тут их печём к празднику. Хочешь попробовать? Скажешь заодно, как тебе.

Он замер. Повернулся. Посмотрел на неё своими бледно-голубыми глазами — и в них, в этих глазах, мелькнуло что-то тёплое, живое.

— Пирог? — переспросил он. — С яблоками?

— С яблоками и корицей, — Марика кивнула и, не дожидаясь ответа, подбежала к столу, отрезала большой, ещё тёплый кусок и протянула ему. — Держи.

Он взял. Осторожно, двумя пальцами, будто боялся раздавить. Понюхал. И надкусил.

— Вкусно, — Трувор усмехнулся от чего крошки разлетелись во все стороны. — Очень. Я таких не ел.

— Приходи ещё, — Марика улыбнулась, и в её улыбке было что-то такое, от чего у Лии защемило сердце. — Мы ещё напечём.

Свей кивнул, сунул остаток пирога в карман и вышел, пригнувшись в дверях.

А Марика осталась стоять, глядя ему вслед, и щёки её горели румянцем.

После этого северянин стал появляться на кухне каждый день.

Он приходил после занятий, молча садился в углу и наблюдал, как девушки пекут пироги, чистят яблоки, заваривают мёд. Никто не звал его, но никто и не прогонял. Он просто приходил и садился в угол. А когда кто-нибудь просил помочь поднять тяжёлый мешок с мукой или достать что-то с верхней полки, он помогал. Совершенно без лишних слов.

— Он тебе нравится, — сказала Лия Марике, когда они остались вдвоём перебирать яблоки. Тут даже не нужно было спрашивать, всё было и так видно.

Та покраснела так сильно, что даже уши стали розовыми.

— С чего ты взяла? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Я вижу, — Лия улыбнулась. — Ты на него смотришь так… как смотрят на что-то очень дорогое.

Марика опустила глаза, и её пальцы, перебиравшие яблоки, замерли.

— Он странный, — тихо сказала она. — Не такой, как другие. Он не смеётся, не шутит, не говорит лишнего. Он просто… есть. И когда он рядом, мне спокойно. Как будто ничего плохого не может случиться.

Она помолчала, потом добавила:

— И он спас нас от Аркадиоса. Ты видела, как тот струсил? А Трувор даже не замахнулся. Просто встал. И все разбежались.

— Он из Тролльсгарда, — сказала Лия. — Я слышала, там суровые люди. Они не привыкли много говорить. Зато привыкли делать.

— Да, — Марика кивнула и улыбнулась — робко, счастливо, как девчонка, которая только что поняла, что влюбилась. — Наверное, поэтому он мне и нравится. Он настоящий.

На третий день подготовки Трувор пришёл не с пустыми руками. С собой он принёс огромный, тяжёлый свёрток, который развернул на столе с таким видом, будто доставал сокровище.

Внутри оказались мясо, дичь и рыба — накопченные, засоленные, завяленные.

— У нас в Тролльсгарде, — сказал он, отступая на шаг и скрещивая руки на груди, — на праздники мужчины приносят еду. Не женщины. Я подумал… может, и тут так можно?

Марика ахнула. Вельма округлила глаза. Лия улыбнулась.

— Можно, — сказала она. — Конечно, можно. Спасибо тебе. Мы обязательно всё попробуем. Оно так вкусно пахнет. Правда девочки?

Трувор кивнул и снова сел в угол — довольный, гордый, счастливый.

А потом, когда Марика поставила перед ним тарелку с горячими пирогами и кружку с мёдом, он сказал:

— Ты красивая. Как солнце.

И Марика, покраснев до корней волос, не нашла что ответить — только улыбнулась и опустила глаза.

Спожинки удались на славу.

Праздник начался после полудня, когда солнце уже клонилось к закату и золотило верхушки деревьев. Прямо на главном дворе Академии поставили длинные, грубо сколоченные столы, накрыли их белыми, вышитыми скатертями, и каждый факультет выставил свои угощения.

От факультета Природной Магии пахло так, что у проходящих мимо студентов начинали урчать животы. Пироги — с яблоками, с капустой, с мясом, с рыбой — лежали на больших деревянных блюдах, прикрытые вышитыми рушниками. Рядом — каша с мёдом в глиняных горшках, кисель овсяный, сбитень с пряностями. А в самом центре, на самом почётном месте, стоял каравай — большой, круглый, румяный, с выпеченным на корке узором из колосьев.

Лия выпекала его сама, вчера, глубокой ночью, когда все уже разошлись. Месила тесто, шептала заговоры, вкладывая в него всю свою тоску по дому, всю свою любовь, всю свою надежду. И теперь каравай стоял на столе, источая такой запах, что у неё самой перехватывало дыхание.

— Это ты сделала? — спросил Трувор, подходя к столу. В его бледно-голубых глазах горело восхищение. — Сама?

— Сама, — Лия кивнула.

— Красивый, — он покачал головой. — У нас в Тролльсгарде так не умеют. Мы больше по мясу.

Марика, стоявшая рядом, рассмеялась.

— Зато ты мясо принёс, — сказала она. — Без тебя у нас бы только пироги были.

— Это правильно, — Трувор наклонил голову, и его соломенные волосы упали на лицо. — Мужчина должен кормить. Женщина — хранить очаг.

— Это ты сейчас комплимент сделал? — Марика подняла бровь.

— Ага, — Трувор кивнул, не смущаясь. — Наверное.

Праздник шёл своим чередом.

Ректор произнёс речь, поблагодарил студентов за труды и объявил состязания. Кто дальше кинет мешок с зерном. Кто громче споёт. Кто быстрее съест пирог. Студенты соревновались, смеялись, шумели, и даже преподаватели, сняв мантии, участвовали в общих забавах.

Лия стояла в стороне, прислонившись к старой, каменной стене, и наблюдала. Ей было тепло и спокойно — впервые за долгое время.

— Ты чего одна? — раздался голос рядом.

Она обернулась. Рядом стоял Трувор — огромный, неуклюжий, сжимающий в руке кружку с мёдом.

— Привыкла уже как-то, — честно ответила Лия.

Он кивнул, как будто понял.

— Я тоже, — сказал он. — В Тролльсгарде я жил один. Родители умерли. Братьев нет. Друзей… — он помолчал, — …друзей у меня тоже нет. Я слишком большой. Люди меня боятся.

— А Марика не боится, — сказала Лия.

Трувор посмотрел в сторону, где Марика водила хоровод с другими девушками. Её рыжие волосы развевались на ветру, щёки горели румянцем, и она смеялась — звонко, заливисто, как колокольчик.

— Не боится, — повторил он, и в его голосе было что-то тёплое, благоговейное. — Она… другая.

— Она хорошая, — Лия улыбнулась. — И ты ей нравишься.

— Думаешь? — он повернулся к ней, и его бледно-голубые глаза расширились.

— Уверена.

Трувор постоял ещё мгновение, потом кивнул, отставил кружку и, сделав глубокий вдох, направился к хороводу.

Лия смотрела, как он подходит к Марике, как та поднимает на него глаза, как её лицо озаряется улыбкой. Смотрела, как он протягивает ей руку — огромную, грубую, покрытую шрамами и мозолями, — и как она вкладывает в неё свою маленькую, тёплую ладонь.

И на душе у Лии стало тепло и светло, как от бабушкиного очага.

К вечеру, когда солнце уже село и двор осветили магические фонари, Аркадиос попытался устроить очередную пакость.

Он подошёл к столу факультета Природной Магии, когда все отвлеклись на танцы, и уже протянул руку, чтобы опрокинуть каравай, — но не успел.

Трувор, стоявший рядом с Марикой, заметил это краем глаза. И через мгновение его огромная ладонь легла на запястье Аркадиоса, сжав его так, что тот вскрикнул.

— Опять ты, — сказал Трувор, и голос его был тихим, но в нём слышалась такая сила, что у стоящих рядом перехватило дыхание. — Ещё раз подойдёшь к этому столу — я тебя посажу на этот каравай. И будешь сидеть, пока он не испечётся заново у тебя под…

— Трувор! — Марика дёрнула его за рукав не дав договорить. — Хватит. Он понял.

Трувор помедлил, потом разжал пальцы. Аркадиос, белый как полотно, попятился и исчез в толпе.

— Не надо было, — сказала Марика, но в её голосе не было осуждения. — Он не стоит того.

— Знаю, — Трувор кивнул. — Но каравай жалко. Красивый.

Марика рассмеялась и, взяв его за руку, повела к хороводу.

А Лия осталась стоять у стола, глядя им вслед, и думала о том, что даже в этом чужом, холодном месте можно найти тепло.

Глава 8

Она проснулась от того, что кто-то дышал ей прямо в лицо.

Тёплый, прерывистый воздух касался щеки, пах лесом, смолой и чем-то ещё — знакомым, давним, от чего внутри разливалось тепло, похожее на то, что бывает, когда возвращаешься домой после долгой разлуки.

Девушка открыла глаза. В комнате было темно — луна спряталась за тучами, лишь единственный луч пробивался сквозь щель в ставне, тонкий, серебряный, похожий на лезвие ножа. В этом свете она разглядела силуэт.

Миросвят.

Он сидел прислонившись к стене у её кровати, и его лицо было так близко, что она могла разглядеть каждую морщинку у глаз, каждую трещинку на губах, каждую светлую ресницу. Он был бледным серым, как пепел, как зимнее небо перед снегопадом. Под глазами залегли глубокие, синеватые тени, а на левом виске запеклась тёмная, бурая корка.

— Ты… — Лия села, и одеяло сползло, открывая плечи в тонкой, льняной рубашке. — Ты ранен.

— Не сильно, — его голос был хриплым, сорванным. — Пустяки.

— Пустяки? — она протянула руку, коснулась его виска, и он не отстранился. Под пальцами кожа была горячей, шершавой от запёкшейся крови. — Ты весь в крови.

— Это не моя.

Он сказал это так просто, будто речь шла о погоде или о том, что на завтрак подают кашу.

— Веслав? — спросила она, и голос дрогнул. — Где Веслав?

Миросвят опустил глаза.

— А вот он ранен. Мы попали в засаду.

— Где он? Где вы были? Что случилось?

Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и в груди колотилось что-то огромное, тёмное, похожее на страх.

— Он в безопасном месте, — парень поднял голову, и его взгляд встретился с её. — Я пришёл предупредить. Никод знает о Печати. Он знает, что она здесь, в Академии. И ищет тебя.

— Ищет меня? — Лия почувствовала, как холодеют пальцы.

— Ему нужна твоя кровь, — Миросвят говорил тихо, почти шёпотом. — Кровь Хранительницы. Для ритуала. Чтобы открыть Разлом навсегда.

— Откуда ты…

— Мы следили за ним, — он провёл рукой по лицу. — У него есть пособники, здесь, в Академии.

— Кто?

— Не знаю. Но они точно есть. Так что будь осторожна.

Он хотел сказать что-то ещё, но его глаза закатились, и он начал заваливаться на бок. Лия едва успела подхватить его, прижать к себе, чувствуя, какой он горячий.

— Миросвят? Миросвят!

Он не отвечал. Она уложила его на свою кровать, скинув подушку и одеяло на пол.

Парень был тяжёлым — тяжелее, чем казался, — и она пыхтела, переворачивая его, снимая с него мокрый, промёрзший плащ. Тот был тёмным, почти чёрным, и когда она коснулась его, пальцы стали липкими от крови.

— Глупый, — прошептала она, расстёгивая пуговицы на его рубахе. — Глупый, глупый пёс. Зачем ты пришёл? Зачем не остался там, где тебя могли вылечить?

Он не отвечал. Девушка зажгла свечу — маленькую, оплывшую, стоявшую на подоконнике. Свет был жёлтым, неровным, и он выхватывал из темноты его лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными провалами под глазами.

Рубаха прилипла к телу, и Лия осторожно, боясь причинить боль, отдирала её сантиметр за сантиметром. Под тканью открылась рана — длинная, неровная, от плеча до ключицы. Края её покраснели и припухли.

— Чем же тебя ранили? — спросила она, хотя знала, что он не ответит.

Травница встала, подошла к столу, где лежали свёртки с травами, купленные на базаре. Руки её дрожали, и она никак не могла развязать узел — пальцы скользили по шершавой ткани, не слушались.

— Да чтоб тебя, — прошептала она, и в голосе её прозвучали слёзы. — Да чтоб тебя…

Наконец, узел поддался. Морская полынь. Кажется она что-то чувствовала когда решила их купить. Кора калины. Трава забвения. Она отодвинула последнюю — не сейчас. Достала маленькую, глиняную ступку, насыпала туда горсть сухих листьев полыни, добавила щепотку коры калины и принялась толочь. Затем докинула ещё немного трав которые должны были помочь, благо запас был.

Пестик стучал по глине. Она считала про себя: раз, два, три. Раз, два, три. Успокаивающий ритм. Бабушка учила: «Когда готовишь зелье, думай о том, кого лечишь. Вкладывай в него свою любовь, свою заботу, свою надежду. Без этого одна вода получится».

Она думала о Миросвяте.

О том, как увидела его на болоте, когда тонула. Как он протянул руку и вытащил её из трясины. Как подарил ветку голубого папоротника. Как стоял у озера в Купальскую ночь, и луна отражалась в его глазах, и ей казалось, что она видит в них весь мир.

Она думала о том, как он ушёл тогда, с Веславом, и как она осталась одна, и как тосковала, и как просыпалась по ночам, чувствуя пустоту в углу, где раньше лежал пёс.

Она думала о том, что, возможно, любит его.

Не так, как любят жениха или мужа. По-другому. Как любят дом, в котором выросла. Как любят лес, который знаешь с детства. Как любят часть себя — ту, без которой нельзя дышать.

— Глупости, — сказала себе, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Глупости.

Но сердце её колотилось так сильно, что она не могла его унять.

Зелье получилось тёмным, густым, пахнущим морем и лесом. Она намочила в нём чистую тряпицу — оторвала от подола рубахи, не жалея, — и приложила к ране.

Миросвят вздрогнул, застонал, но не проснулся.

— Тише, — прошептала она, проводя рукой по его лбу. Он был горячим. — Тише, я здесь. Я помогу.

Лия ещё долго сидела рядом, меняя примочки, вливая ему в рот по капле отвар из морской полыни, и ждала. Ждала, когда спадет жар. Ждала, когда дыхание станет ровным. Ждала, когда он откроет глаза.

И дождалась.

Под утро, когда свеча догорела и в комнате стало светло от того серого, предрассветного света, он открыл глаза.

— Корелия, — сказал он, и голос его был тихим, слабым. — Ты здесь.

— А где ж мне ещё быть? — она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Ты приполз ко мне в полночь, весь в крови, без сознания. Я не могла тебя выгнать.

— Не могла?

— Не могла.

Он попытался сесть, но она положила руку ему на грудь, останавливая.

— Лежи. Тебе нужно отдыхать.

— Некогда, — он покачал головой, и жест этот был таким знакомым. — Никод…

— Никод подождёт, — твёрдо сказала Лия. — Ты не сможешь никому помочь, если умрёшь от заражения крови. Понял?

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, потом кивнул и откинулся на подушку.

— Понял.

— Вот и хорошо, — она выдохнула, и только сейчас заметила, как дрожат руки. — А теперь спи.

— Не хочу спать.

— Тогда лежи молча. Я буду говорить.

Он усмехнулся — слабо, уголками губ.

— Говори.

Она говорила долго. О том, как прошли эти месяцы. Об Амели, о Ферапонте, о Вельме, Марике, Аглае, Злате. О базаре, о таверне, о пирожках с капустой. О выговоре, который они получили от ректора, и о том, как смеялись потом, поднимаясь по лестнице.

Она говорила о том, как скучала.

Не сказала этого прямо, но он, кажется, понял. Потому что его зелёные глаза, когда он смотрел на неё, стали мягче, теплее, и в них появилось что-то такое, от чего у неё перехватывало дыхание.

— А ты? — спросила она, когда голос начал сдавать. — Что было с тобой?

— О, это долго рассказывать, — усмехнувшись ответил он. — Мы охотились за Никодом. Шли по следу. Он хитрил, петлял, водил нас по кругу. А потом… потом мы наткнулись на засаду.

— А кто её устроил, он?

— Не знаю. Но они знали, что мы идём. Знали, где мы будем. Кто-то их предупредил.

— Из Академии?

— Возможно. Или он был среди тех, кому мы доверяли.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как где-то за стеной просыпаются птицы. Сначала одна, потом вторая, третья. И вот уже весь мир наполнился их звонкими, радостными голосами.

— Веслав… — начала Лия и запнулась. — Он… он будет жить?

— Да, — Миросвят кивнул. — Он сильный. Он выживет.

— Ты уверен?

— Уверен. Он тоже нужен Никоду живым. Для ритуала.

— Для какого ритуала?

— Не знаю. Но Никод не стал его добивать. Он мог — но не стал. Значит, он нужен ему живым.

Лия почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Значит, он в опасности?

— Мы все в опасности, — тихо сказал Миросвят. — Все, кто связан с Печатью. Все, кто связан с тобой.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё замерло сердце.

— Ты должна быть осторожна, Корелия. Ты — цель. Самая главная. Если Никод получит твою кровь…

— Не получит, — перебила она. — Я постараюсь.

— Я очень в это верю…

Она хотела что-то ответить, но не успела. В коридоре послышались шаги.

— Спрячься, — прошептала Лия, скидывая одеяло с кровати.

Миросвят, не говоря ни слова, сполз на пол, скользнул под кровать и замер. Через мгновение его уже не было видно.

Дверь открылась и на пороге показалась соседка — девушка с факультета Теургии, которую Лия видела так редко, что уже забыла, как её зовут. Сегодня она была какой-то встревоженной, волосы растрёпаны, мантия накинута на плечи кое-как.

— Ты чего не спишь? — спросила она, щурясь от света.

— Не спится, — Лия пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ты?

— Голова болит. Хотела воды взять.

Она подошла к столу, налила воды из кувшина в кружку, выпила. Взгляд её скользнул по кровати, по скомканному одеялу, по подушке, лежащей на полу.

— У тебя кто-то был? — спросила она, и в голосе её прозвучало любопытство.

— Нет, — слишком быстро ответила Лия. — всю ночь не спала, ворочалась.

Соседка хмыкнула, но допытываться не стала.

— Ладно, — сказала она. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Шаги стихли. Лия выдохнула и опустилась на кровать.

— Ушла, — сказала она тихо.

Из-под кровати показалась рука. Миросвят выбрался, сел на пол, прислонившись спиной к стене.

— Ты вся дрожишь, — сказал он.

— Холодно, — ответила Лия, хотя внутри у неё всё горело.

— Ты врёшь.

Он сказал это просто, без осуждения, и от этого стало неловко.

— А ты не врёшь? — спросила она. — Ты сказал, что рана — пустяки. Но ты умирал.

— Это не считается.

— Считается.

Она замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не хотела плакать при нём.

— Иди ко мне, — сказал он вдруг.

Она подняла голову.

— Что?

— Иди сюда, — он протянул руку. — Сядь рядом.

Она послушалась. Села на пол рядом с ним, прислонилась плечом к плечу. Он был горячим — жар ещё не спал, — и тепло его разливалось по её телу, согревая изнутри.

— Ты не должна бояться, — сказал он. — Я рядом. Я всегда рядом.

— Знаю, — прошептала она. — Я знаю.

Они сидели так, пока не рассвело. Слушали, как за окном поют птицы, как где-то далеко лает собака, как просыпается Академия. И девушка сама не заметила как заснула.

Утром Лия проснулась одна.

Она лежала на кровати — кто-то укрыл её одеялом и подложил подушку под голову. Миросвята не было. На столе, там, где вчера лежали травы, стояла маленькая, глиняная кружка с остывшим отваром, а рядом — ветка голубого папоротника. Свежая, живая, пахнущая лесом и утренней росой.

Она взяла её в руки, провела пальцами по нежным, серебристо-сизым листьям, и на душе стало тепло.

«Я рядом, — словно говорила эта ветка. — Я всегда рядом».

Она спрятала её под подушку, туда же, где лежал мешочек, оставленный Веславом, и засушенная ветка из Глухолесья.

На занятия она естественно опоздала.

Магистр Ферапонт, увидев её на пороге, только покачал головой и махнул рукой: «Садись, садись». Она села на своё место, рядом с Вельмой, и уткнулась в тетрадь, делая вид, что записывает.

На самом деле она не слышала ни слова.

Перед глазами всё ещё стояло лицо Миросвята.

— Ты чего такая смурная? — спросила Вельма, наклонившись к ней. — Не выспалась?

— Не выспалась, — кивнула Лия.

— Соседка шумела?

— Соседка.

Вельма хмыкнула, но допытываться не стала. Только подвинула к ней свой конспект: «Перепиши, если хочешь. Я старалась, всё подробно записала».

Лия посмотрела на конспект. Аккуратные строчки, ровный почерк, детальные рисунки трав. Ничего лишнего.

— Спасибо, — сказала она и принялась переписывать.

Но мысли её были далеко.

После занятий девушка пошла в сад. Сегодня здесь было пусто — даже вороны не каркали. Только ветер шумел в ветвях старой яблони, срывая последние, пожухлые листья.

Она села на траву, прислонилась спиной к шершавому стволу и закрыла глаза.

— Что с тобой? — раздался голос.

Она открыла глаза. Перед ней стояла Марика — запыхавшаяся, с красными щеками.

— Ты как узнала, что я здесь?

— Догадалась, — Марика плюхнулась рядом на траву. — Ты всегда сюда ходишь, когда тебе плохо.

— Мне не плохо.

— Врёшь.

Лия вздохнула. Сегодня все обвиняли её во лжи.

— Я не могу тебе сказать.

— Почему?

— Потому что это не моя тайна.

Марика помолчала, потом кивнула.

— Ладно. Не говори. Если захочешь рассказать — я послушаю.

Они сидели молча, глядя, как ветер гоняет по саду сухие листья.

— Ты когда-нибудь влюблялась? — спросила вдруг Лия.

Марика удивилась, но ответила честно:

— Не знаю. А что? Может быть в северянина…

— Ничего. Просто… — она запнулась, подбирая слова. — Как понять, что ты влюблена?

— Не знаю, — Марика пожала плечами. — Наверное, когда думаешь о человеке всё время. Когда он снится тебе по ночам. Когда сердце бьётся чаще при одной мысли о нём. Когда…

— Хватит, — перебила Лия. — Я поняла.

— Поняла что? — Марика посмотрела на неё с любопытством. — Ты влюбилась?

— Не знаю. Может быть.

— В кого? В того парня с Боевого факультета? Или в…

— Не важно, — Лия резко встала, отряхнула юбку. — Пойдём. Нам ещё зелье варить на завтрашний урок

— Лия!

— Пойдём.

Марика вздохнула, но спорить не стала.

В следующие дни Миросвят не появлялся.

Она ждала его каждую ночь — лежала в темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Но в комнате было тихо. Только соседка иногда ворочалась за стеной, да мыши скреблись где-то под полом.

Лия тосковала.

Эта тоска была непохожей на ту, что она чувствовала раньше. Раньше она скучала по дому, по бабушке, по лесу. То была светлая, понятная грусть. Теперь же внутри поселилось что-то тёмное, тягучее, похожее на голод, который нельзя утолить.

Она думала о нём.

О том, как он смотрел на неё в ту ночь. О том, как его пальцы касались её плеча. О том, как он сказал: «Я всегда рядом».

И сердце её колотилось, и в груди становилось тепло, и хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Глупая, — говорила она себе. — Глупая. Он — дух. Он — пёс. Он не человек.

Но сердце её не слушалось.

Спустя неделю, возвращаясь с занятий, Лия увидела Веслава.

Он стоял у ворот Академии, опираясь на меч. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, а на левой руке белела свежая повязка.

Девушка замерла на месте.

Он был жив. Он вернулся.

— Корелия, — сказал он, когда она подошла. — Нам нужно поговорить.

— Ты ранен, — она посмотрела на повязку. — Миросвят сказал…

— Миросвят слишком много говорит, — перебил Веслав, и в его голосе прозвучала усмешка. — Идём.

Он повернулся и пошёл к старой, полуразрушенной башне, где когда-то была библиотека, а теперь хранились никому не нужные вещи. Лия последовала за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

В башне было темно и пахло пылью. Веслав прислонился к стене, скрестив руки на груди.

— Никод знает, где ты, — сказал он без предисловий. — Он знает, что ты в Академии.

— Я знаю, — тихо сказала Лия. — Миросвят говорил.

— Миросвят сказал не всё, — Веслав посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Никод собирается открыть Разлом в ночь зимнего солнцестояния. До этого осталось меньше пары месяцев.

— И что мне делать?

— Готовиться. Я останусь здесь, буду якобы помогать Амели. Миросвят же будет рядом с тобой.

— Он не появлялся уже несколько дней, — сказала Лия, и в голосе её прозвучало что-то такое, от чего Веслав нахмурился.

— Он приходил ко мне вчера, — сказал он. — Он не хочет привлекать внимание.

— Почему?

— Потому что за тобой следят. И если они узнают, что Миросвят рядом с тобой, они попытаются его убить.

Лия почувствовала, как холодеют пальцы.

— Его могут убить?

— В человеческом облике — да, — Веслав кивнул. — В облике пса — нет. Но он не может всё время быть псом.

— Почему?

— Потому что он теряет себя. Долго быть в зверином облике — значит, забывать, кто ты есть. Он не хочет забывать тебя.

Лия опустила глаза. В горле стоял ком, и она не могла его проглотить.

— Он хороший, — сказала она. — Он всегда был хорошим.

— Да, — Веслав кивнул.

Они стояли молча, и в тишине было слышно, как где-то далеко бьют часы.

— Я помогу, — сказала Лия. — Всем, чем смогу.

— Я знаю, — Веслав посмотрел на неё, и в его глазах — таких холодных, таких светлых — мелькнуло что-то тёплое. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что.

Он оттолкнулся от стены и направился к выходу. На пороге остановился, обернулся.

— Береги себя, Корелия. Ради всех нас.

Вернувшись в комнату, она села на кровать и долго смотрела в окно. За стеклом темнело небо, и месяц, тонкий, как серп, висел низко, почти над самой крышей.

Затем достала из-под подушки ветку голубого папоротника, поднесла к лицу.

— Я не боюсь, — прошептала она.

Глава 9

Слух о том, что Веслав остаётся в Академии, разлетелся быстрее, чем пожар в сухом лесу.

К утру следующего дня об этом знали уже все — от первокурсников, которые только-только освоились в стенах старинного замка, до старых магистров, которые помнили ещё основателей. Говорили разное. Кто-то шептался, что палладин будет преподавать боевую магию. Кто-то — что его назначили новым главой стражи. Но правда оказалась проще и неожиданнее.

— Тише, тише, — сказал ректор на утренней линейке, и голос его разносился по всему двору. — С этого дня палладин Веслав будет вести у вас фехтование. Для тех, кто готовится к службе в Цитадели, это обязательный предмет. Для остальных — факультатив.

Он сделал паузу, обводя взглядом притихших студентов.

— Палладин Веслав — один из лучших мечников Солнечного Щита. Он прошёл через десятки сражений. Собственноручно убил мантикору. И то, что он согласился учить вас огромное везение. Не опозорьте Академию.

И он ушёл, тяжело ступая по каменным плитам, оставив после себя тишину, которая длилась ровно до тех пор, пока его спина не скрылась за дверью..

— Мантикору? — выдохнула Вельма, хватая Лию за рукав. — Ты слышала? Мантикору! Это же почти невозможно!

— Слышала, — Лия кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он рассказывал.

— Он тебе что сам рассказывал? — Вельма округлила глаза. — Когда? Вы что, знакомы?

— Давно, — уклончиво ответила Лия. — Ещё до Академии.

Вельма хотела спросить ещё что-то, но её перебил громкий, насмешливый голос:

— О, наша лесная принцесса знакома с самим палладинном? Неудивительно. Она же у нас особенная.

Аркадиос. Парень стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, и как обычно улыбался мерзкой снисходительной улыбкой. Рядом с ним маячили двое его спутников.

— Отстань, Аркадиос, — сказала Лия, не поворачиваясь.

— Я ничего, я так, — он развёл руками. — Просто думаю, может, ты попросишь своего дружка поставить мне зачёт автоматом? А то я с мечом не очень.

— Обойдёшься.

— Какая ты злая, — он покачал головой и, бросив на неё короткий, насмешливый взгляд, растворился в толпе.

Вельма проводила его взглядом, полным презрения.

— Ненавижу его, — сказала она. — Как он тебя бесит, это просто...

— Я привыкла, — девушка пожала плечами. — Он всегда такой.

— Но теперь у тебя есть защитник, — Вельма подмигнула. — Палладин собственной персоной. Он же тебя в обиду не даст?

— Он не мой защитник, — Лия почувствовала, как к щекам приливает жар. — Он просто... знакомый.

— Конечно-конечно, — Вельма сделала вид, что поверила, но в её голосе прозвучала такая усмешка, что Лие захотелось провалиться сквозь землю.

Первое занятие по фехтованию назначили на пятницу, после обеда. Площадка для тренировок располагалась за главным корпусом, на вымощенном булыжником плацу, окружённом высокими каменными стенами. Здесь когда-то давно, ещё при основании Академии, упражнялись первые студенты.

К назначенному часу собралось почти полсотни человек — и те, для кого фехтование было обязательным, и те, кто пришёл из любопытства, и те, кто просто хотел посмотреть на знаменитого палладина.

Лия стояла в заднем ряду, рядом с Марикой и Вельмой, и старалась не выделяться. Волосы травницы выбились из косы и лезли в глаза, а на щеке темнело пятно от чернил — она забыла умыться после занятий.

— Ты выглядишь как чучело, — шепнула Марика.

— Спасибо, — так же тихо ответила Лия.

— Я это сказала не для того, чтобы обидеть. А чтобы ты знала. Вон сколько девок набежало. Все расфуфырились, как на смотрины.

Лия огляделась. И правда — многие девушки были в лучших мантиях, с аккуратными причёсками, в начищенных туфлях. Некоторые даже надели украшения — скромные, но заметные серёжки, браслеты, ленты в волосах.

— Глупости какие, — сказала Лия.

— Конечно, глупости, — согласилась Марика. — Но они так не думают. Они думают, что если палладин их заметит, то...

— То что?

— То не знаю. Может возьмёт в жёны?

— Ты бредишь, — Лия покачала головой.

— Возможно, — Марика вздохнула. — Но посмотри на Аглаю. Она даже губы накрасила. А она никогда не красится.

— Может, у неё просто губы замёрзли, — предположила Лия.

— В сентябре? — Марика фыркнула. — Ну-ну.

Разговор прервал звон колокола. Площадка затихла. Все повернулись к воротам, из которых вышел Веслав.

Он был без доспеха, в простой, тёмно-серой рубахе с длинными рукавами, заправленной в кожаные штаны, и высоких, мягких сапогах. На поясе висел меч. Волосы его, светлые, почти белые, были зачёсаны назад и открывали высокий, гладкий лоб.

— Здравствуйте, — сказал он, и голос его, низкий, спокойный, разнёсся по площадке. — Меня зовут Веслав. С сегодняшнего дня я буду вести у вас фехтование.

Он сделал паузу, обводя взглядом притихших студентов.

— Я знаю, что многие из вас никогда не держали меч в руках. Это не страшно. Страшно — не хотеть учиться. А вы хотите? — он поднял бровь. — Или вас заставили?

Никто ему не ответил.

— Я так и думал, — он усмехнулся. — Ладно. Посмотрим, на что вы способны.

Он хлопнул в ладоши, и из ворот вышли служители с деревянными мечами — лёгкими, хорошо сбалансированными, с округлыми наконечниками.

— Разбирайте, — сказал Веслав. — И встаньте в шеренгу.

Лия тоже взяла меч. Он был тяжелее, чем она ожидала, и пальцы её, привыкшие к ножу для трав, не сразу нашли удобный хват.

— Не сжимай так сильно, — раздался голос рядом.

Она подняла голову. Веслав стоял в двух шагах и смотрел на её руки.

— Ты же не дрова рубить собралась. Меч это продолжение руки. Если сожмёшь слишком сильно, он не будет слушаться. Расслабь пальцы. Вот так.

Он подошёл ближе, коснулся её ладони, поправил пальцы.

— Чувствуешь? — спросил он.

— Да, — прошептала она, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Хорошо, — он отступил, и его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на чернильном пятне. — Ты не умылась.

— Не успела, — ответила она, и внутри всё сжалось от смущения.

— Бывает, — он усмехнулся, и в его глазах, обычно таких холодных, мелькнуло что-то тёплое. — Потом сотрёшь.

Он повернулся к остальным.

— Итак. Сегодня мы будем учиться правильно стоять. Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Спина прямая. Меч — перед собой. Не опускайте, не поднимайте. Держите на уровне груди.

Он ходил между рядами, поправлял, подсказывал, иногда — ругался, но без злости, скорее с досадой.

— А, — он остановился перед Аркадиосом. — Ты что делаешь?

— Стою, — ответил тот с вызовом.

— Ты стоишь как корова, которую собрались доить, — спокойно сказал Веслав. — Ноги шире. Меч выше. И убери ухмылку с лица. Здесь тебе не будуар понравившейся девицы.

Аркадиос покраснел, но промолчал. По рядам прокатились сдавленные смешки.

Лия поймала себя на том, что улыбается. Было в Веславе что-то такое, что заставляло забыть о страхах, о тревогах, о том, что где-то там, за стенами Академии, охотится Никод. Когда он рядом, казалось, что всё будет хорошо.

— Весело? — спросил он, проходя мимо.

— Нет, — она опустила глаза.

— Врёшь, — он остановился, наклонился к её уху, и она почувствовала его дыхание — тёплое, с лёгким запахом хвои. — Но это ничего. Веселиться полезно.

И пошёл дальше. Слухи распространялись быстро.

К концу первой недели занятий все уже знали, что палладин Веслав неравнодушен к «дикарке из Глухолесья». Кто-то говорил, что он специально поправлял ей хватку дольше, чем другим. Кто-то — что видел, как они разговаривали после занятий, и Веслав смеялся, а он вообще никогда не смеётся. Кто-то — что он подарил ей цветок. Последнее было неправдой, но это никого не волновало.

— Ты слышала, что говорят? — спросила Вельма, когда они шли в столовую.

— Не обращай внимания, — ответила Лия.

— А зря. Говорят, что ты ему глазки строишь. А Аркадиос сказал, что ты охотишься за его деньгами.

— Какими деньгами? — Лия удивилась. — У него есть деньги?

— Палладины получают жалованье. Не маленькое. И у него, говорят, есть дом в столице. И земли.

— Откуда ты знаешь?

— Все знают, — Вельма пожала плечами. — Ты одна не знаешь, потому что тебе всё равно.

— Мне и правда всё равно, — Лия отмахнулась, и это была правда. Ей было всё равно на его дом и земли. Ей было важно другое — то, как он смотрит на неё, как поправляет выбившуюся прядь волос, как говорит: «Ты сильная. Сильнее, чем думаешь».

— Конечно, всё равно, — Вельма усмехнулась. — Так все влюблённые говорят.

— Я не влюблена, — девушка поспешила ответить и тем самым ещё больше укрепила подругу в её подозрениях.

— Ну-ну.

В следующий вторник, после занятий, Веслав догнал её у ворот.

— Корелия, — окликнул он. — Подожди.

Она обернулась. Он шёл к ней быстрым, широким шагом.

— Ты сегодня не пришла на фехтование, — сказал он, остановившись в двух шагах.

— У меня были занятия с Амели, — ответила Лия. — Она сказала, что это важнее.

— Важнее? — он поднял бровь. — Амели, конечно, умная женщина, но фехтование тоже важно. Особенно для тебя.

— Для меня?

— Ты та за которой охотится Тьма, Корелия. Ты должна уметь защищаться. Меч — не самое главное, но он может спасти тебе жизнь.

Она опустила глаза.

— Я умею обращаться с ножом. Бабушка учила.

— Нож — это хорошо. Но против меча он не поможет, — он помолчал, потом добавил: — Я могу научить тебя. Не на занятиях, а отдельно. Если хочешь.

Она подняла голову.

— Хочу, — это была правда.

— Хорошо, — палладин кивнул. — Тогда завтра вечером. В саду. Там, где ты обычно сидишь.

— Откуда ты знаешь, где я сижу?

— Миросвят рассказал, — он усмехнулся. — Он много болтает, я уже говорил.

— Да он очень болтливый для пса, — в голосе её прозвучала нежность.

— Болтливый, — согласился Веслав. — Но преданный.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь. А травница осталась стоять, глядя ему вслед, и чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, похожее на то, что она чувствовала, когда Миросвят клал голову ей на колени.

В саду было тихо. Луна висела низко, почти над самой стеной, и её холодный, серебряный свет заливал всё вокруг, делая тени длинными и причудливыми. Где-то в кустах стрекотал сверчок, и этот звук, монотонный, успокаивающий, смешивался с шёпотом ветра.

Веслав уже ждал её. Он сидел на траве, прислонившись спиной к старой яблоне, и в руках его был меч — не учебный, а настоящий, боевой, с тускло поблёскивающим лезвием. Рядом с ним, свернувшись клубком, лежал Миросвят. Пёс поднял голову, когда Лия подошла, вильнул хвостом, но вставать не стал.

— Ты пришла, — кивнул ей Веслав.

— Ты звал, — ответила Лия, садясь рядом.

Она была в простом платье, без мантии, и волосы, распущенные, чисто вымытые травами, падали на плечи. Палладин посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, потом отвел глаза.

— Хорошо выглядишь, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего девушка смутилась.

— Спасибо, — тихо ответила она.

Они сидели молча, глядя на луну. Миросвят вздохнул во сне, и это было единственным звуком, нарушавшим тишину.

— Расскажи мне о дальних странах, — попросила Лия. — Ты же много путешествовал.

— Много, — он кивнул. — Что ты хочешь знать?

— Всё. Как там? Какие люди? Какая природа?

Веслав помолчал, собираясь с мыслями, потом начал говорить.

Он рассказывал о южных островах, где море такое прозрачное, что видно дно на глубине десяти саженей, и где рыбы плавают стаями, сверкая чешуёй на солнце. О том, как там пахнет — солью, водорослями и чем-то сладким, похожим на мёд. О том, как люди ходят в лёгких, ярких одеждах и никогда не надевают тёплых плащей, даже зимой.

— У них нет зимы, — сказал он. — Вообще. Только лето и сезон дождей. А когда идут дожди, вода заливает всё вокруг, и люди перебираются на лодках с одной улицы на другую.

— Как у нас весной, — сказала Лия. — Когда река выходит из берегов.

— Похоже, — он кивнул. — Но там теплее. И вода — солёная, настолько, что почти горькая.

Он рассказывал о западных горах, где живут племена, никогда не видевшие моря. Они пасут овец на высоких лугах, пьют кислое молоко и поют песни на языке, в котором нет слова «война».

— Они не воюют? — спросила Лия.

— Не воюют, — он покачал головой. — Говорят, что война — это глупость. Что есть вещи поважнее. Семья. Земля. Небо над головой.

— Мудрые люди.

— Да, — палладин с улыбкой посмотрел на неё. — Как ты.

Она смутилась и опустила глаза. Он рассказывал о северных лесах, где зима длится девять месяцев в году, а солнце не встаёт по нескольку недель. О том, как люди там живут в домах из брёвен, с низкими потолками и маленькими окнами, чтобы сохранять тепло. О том, как они топят печи жиром тюленей, а дома подпирают костями мамонтов, которых находят в вечной мерзлоте.

— Мамонтов? — Лия удивилась, заглядывая ему в лицо. — Они же вымерли?

— Давно, — Веслав кивнул. — Но кости остались. Огромные, белые, как снег. Из них делают амулеты, рукоятки для ножей, даже мебель.

— А мясо? — спросила она. В ее глазах был искренний интерес. — Его тоже находят?

— Находят. Но не едят. Говорят, оно пахнет землёй и уже совсем сгнило.

Он говорил, и голос его убаюкивал, как колыбельная. Девушка слушала, не перебивая, и думала о том, как много он видел, как много знает. И как мало она знает о нём.

— А ты? — спросила она, когда он замолчал. — Ты где вырос?

— В Цитадели, — ответил он. — Это крепость на юге, у самого моря. Там всё пропитано магией — стены, башни, даже земля. Говорят, если воткнуть в неё палку, она вырастет в дерево.

— Правда?

— Не знаю, — он усмехнулся. — Не пробовал.

Он рассказывал о Цитадели — о том, как проходил обучение, как учился владеть мечом, как впервые убил врага. О том, как ему было страшно, и как он плакал потом, в казарме, забившись в угол, чтобы никто не видел.

— Ты плакал? — Лия в удивлении подняла брови.

— Я был молод, — он пожал плечами. — И глуп. Думал, что война — это герои и подвиги. А оказалось — грязь, кровь и боль. Много боли. Чужой и своей.

Веслав замолчал, глядя в небо, и в его глазах мелькнула тоска.

— Ты скучаешь по дому? — прошептала Лия.

— Не по дому, — он покачал головой. — У меня нет дома. Есть Цитадель, но это не дом.

— А где твой дом? — она коснулась его руки, и он не отстранился.

— Не знаю, — голос чуть дрогнул. — Может, ещё не нашёл.

Они сидели молча, и луна медленно плыла по небу, освещая сад, деревья, их лица.

— Корелия, — сказал он вдруг. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что? — девушка повернулась к нему, и сердце её забилось чаще.

Веслав смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание.

— Ты... — он начал и запнулся. — Ты необычная. Не такая, как другие. Я это заметил ещё в Глухолесье.

— Брось, — щёки залил румянец. — Это не так.

— Так, — пальцы коснулись её щеки. — и ты это знаешь.

Она не знала, что ответить. Только смотрела на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как сердце колотится сильно-сильно и кажется вот вот выпрыгнет из груди. А внизу живота было странное ощущение, не то колючее, не то горячее.

— Ты красивая, — палец обвила прядь её волос. — Знаешь?

— Нет, — девичье сердце пропустило пару ударов и снова пустились в пляс.

— Зря, — он убрал руку и откинулся на ствол яблони. — Тебе стоит это знать.

— Расскажи ещё, — попросила она, чтобы избежать неловкой паузы.

— О чём?

— О чём хочешь.

Он подумал, потом начал рассказывать о пустыне, где песок такого цвета, что кажется, будто идешь по золоту. О том, как там днём жарко, а ночью холодно, и как люди спят в шатрах, сотканных из верблюжьей шерсти. О том, как они пьют чай с мятой и молоком, и как этот чай пахнет дымом и чем-то сладким.

— А ты был там? — спросила Лия.

— Был, — он кивнул. — Мы охотились за отступником, который скрылся в там. Он думал, что мы не пойдём за ним.

— Ты его нашёл?

— Нашёл, — Веслав помолчал. — И убил.

Он говорил это спокойно, буднично, и в его голосе не было ни гордости, ни сожаления.

— Тебе не нравится убивать, — сказала Лия.

— А кому нравится? — он посмотрел на неё. — Но иногда это необходимо. Чтобы защитить тех, кто не может защитить себя сам.

— Как меня? — спросила она.

— Как тебя, — мужчина кивнул. — И не только.

Он потянулся, поправил выбившуюся прядь её волос, и пальцы его задержались на секунду дольше, чем нужно.

— Ты волнуешься, — тёплая улыбка озарила его лицо. — Я вижу. Ты всё время о чём-то думаешь. О чём?

— О многом, — она замерла. — О Никоде. О Печати. О том, что будет, если...

— Не будет, — перебил он. — Я не допущу.

— Ты не можешь быть рядом всегда, — тихо сказала Лия.

— Могу, — Веслав посмотрел на неё, и в его глазах горело что-то такое, от чего у неё замерло сердце. — Если ты этого хочешь.

Она не знала, что ответить. Только смотрела на него, чувствуя, а внутри нее словно сжималась пружина, тугая и прочная, образуя приятное тепло.

— Веслав... — начала она, но он приложил палец к её губам.

— Не надо, — сказал он. — Не сейчас. Всему своё время.

Он убрал руку, и его пальцы скользнули по её щеке, оставляя за собой горящий след.

— Иди, — сказал он. — Уже поздно. Тебе нужно отдыхать.

— А ты?

— Я посижу ещё немного. Подумаю.

Она встала, отряхнула юбку. Миросвят поднял голову, посмотрел на неё своими зелёными глазами, потом снова уткнулся носом в лапы.

— Спокойной ночи, Веслав, — сказала Лия.

— Спокойной ночи, Корелия...

Она пошла к выходу, и на полпути обернулась. Он сидел под яблоней, глядя на луну. Сердце её забилось чаще, и девушка отвернулась, боясь, что он заметит её взгляд.

— Что со мной? — прошептала она, выходя из сада. — Что со мной происходит?

В комнате было тихо. Соседка не вернулась, и Лия осталась одна.

Она села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену. Перед глазами всё ещё стояло лицо Веслава, его глаза, его руки, его голос.

— Ты влюблена, — сказала она себе. — Влюблена в палладина.

Глава 10

Утро началось с того, что Амели разбила чашку.

Не специально, конечно. Просто рука преподавательницы дрогнула, когда она потянулась за кувшином с водой, и тонкий, расписанный синими цветами фарфор с тонким печальным звоном рассыпался на мелкие осколки. Чай растекся по столу тёмной, пахнущей мятой и мёдом лужей, и капли его, падая на пол, оставляли тёмные, быстро впитывающиеся пятна.

— Матерь Света, — выдохнула Амели, не отрывая взгляд от осколков и голос её был каким-то растерянным, почти детским. — Что это со мной сегодня? До этого чуть не сломала подсвечник, теперь вот чашечка. Это была моя любимая.

— Вы сегодня совсем не спали? — спросила Лия, наклоняясь, чтобы собрать осколки.

— Не спала, — Амели провела рукой по лицу, и жест этот был каким-то беспомощным, усталым. — Всю ночь думала. О Печати. О Никоде. О том, что будет, если… — она запнулась, не договорив и лицо её исказилось печалью и горечью.

— Всё будет хорошо, — Лия подняла на неё глаза. — Мы не допустим ничего плохого. Палладин Веслав тоже здесь, он поможет.

— Ты так в этом уверена? — в разноцветных глазах Амели — один золотой, другой зелёный — мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Иначе просто нельзя, — девушка пожала плечами, ссыпая осколки в ведро. — Иначе непонятно зачем всё это? Зачем Академия? Зачем учёба? Я трачу время на то чтобы уметь больше, чтобы противостоять Тьме. Зачем всё это если мы не справимся…

Амели посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, потом кивнула.

— Ты права, — сказала она. — Иначе зачем.

Она встала, поправила мантию — сегодня на ней была тёмно-зеленая, расшитая серебряными узорами трав, — и подошла к столу, где лежали склянки с травами, ступки, пестики и маленькие, глиняные горшочки с плотными крышками.

— Сегодня у нас зелье памяти, — сказала она, и голос её снова стал спокойным, ровным. — Точнее, зелье, которое помогает вспомнить то, что забыл. Не украденные сны, нет, это мы уже проходили. А то, что вытеснил сам разум. Защищаясь от боли.

— Зачем оно? — спросила Лия, садясь за стол.

— Затем, что иногда боль, которую мы забыли, важнее той, которую помним, — Амели взяла в руки склянку с мутной, желтоватой жидкостью, покачала её, посмотрела на свет. — Иногда, чтобы победить врага, нужно вспомнить, почему ты с ним сражаешься.

Она достала ингредиенты, и Лия принялась за дело.

Корень одуванчика нужно было истолочь в мелкую, жёлтую пыль. Листья розмарина порубить и заварить отдельно, на медленном огне, чтобы они отдали свой горьковатый, смолистый запах. Цветы лаванды, хорошо высушенные добавить в самом конце, чтобы зелье пахло не горечью утрат, а полем, летом, покоем.

Лия работала молча, сосредоточенно. Каждое движение руки и ритм был выучен годами, но девушка отсчитывала про себя, проверяла себя, чтобы не перепутать ничего. Амели стояла рядом, смотрела, иногда поправляла, иногда просто молчала.

— У тебя талант, — сказала она, когда Лия перелила готовое зелье в маленькую, узкогорлую бутылочку из тёмного стекла. — Настоящий. Не тот, который даётся от рождения и умирает вместе с телом. А тот, который растёт, развивается, становится сильнее с каждым днём. Странно, что другие преподаватели этого не замечали.

— Спасибо, — тихо сказала Лия. Ей и правда приятно было слышать такое.

— Не благодари, — Амели покачала головой. — Благодарность — это для тех, кто делает добро. А я просто делаю то, что должна. Это нужно нам всем.

Она помолчала, потом добавила:

— Береги себя, Корелия. Ты — наша надежда. Не только моя и Веслава. Всех, кто верит, что Тьму можно победить.

— Я постараюсь, — ответила Лия, и в голосе её прозвучала такая уверенность, что Амели, кажется, поверила.

После занятий девушка вернулась в комнату, чтобы переодеться. Платье было мокрым от пота — в лаборатории Амели всегда было жарко, печь топили не жалея дров, — и она поспешно стянула его через голову. Вздохнув с облегчением она бросила вещи на стул.

И тут заметила что на подушке лежала записка.

Маленький, сложенный вчетверо листок пергамента, запечатанный красным сургучом. Печати не было — только капля воска, примятая пальцем.

Она взяла записку в руки, повертела. Сургуч был ещё тёплым — значит, её написали и положили совсем недавно. Пока она была у Амели. Кто-то заходил в комнату. Кто-то, кто знал, что она вернётся именно сейчас.

Пальцы дрожали, когда она ломала воск.

«Корелия, — было написано неровным, торопливым почерком, буквы прыгали, будто писавший волновался. — Жду тебя сегодня вечером в таверне „Уставший путник“. Приходи одна. Это важно. Не говори никому. Веслав».

Сердце её забилось чаще. Веслав. Он звал её. В таверну. Туда, где они были с подругами. Туда, где пахло жареным мясом, хмелем и дымом. Туда, где можно было говорить не о битвах и заговорах, а просто — о погоде, о книгах, о пустяках.

Улыбка сама собой появилась на её лице, счастье согревало изнутри, руки дрожали от волнения.

Она перечитала записку ещё раз, потом ещё. «Приходи одна. Не говори никому».

Но, радость быстро сменилась подозрением.

Почему одна? Почему не рассказать бы девочкам? Почему записка, а не личный разговор? Почему почерк такой неровный, будто он боялся, что его увидят?

Но, она себя пыталась успокоить, ища логический ответ на его просьбу. Потом поняла, сплетен и так было слишком много, не стоит чтобы их стало больше.

Она отогнала сомнения. Веслав — воин. У него свои причины. Может, не хотел привлекать внимание. Может, боялся, что за ними следят. Может, просто хотел побыть с ней наедине.

От последней мысли щёки залились румянцем, и она поспешно отвернулась к окну, будто кто-то мог увидеть её смущение. Пальцы нервно теребили край бумаги. Вздохнув, она взяла себя в руки и поспешила собираться.

Наряжалась Корелия долго. Дольше, чем когда-либо в жизни.

Сначала перебрала всё, что было в сундуке — три платья, две юбки, четыре рубахи, один тёплый плащ. Выбрала самое лучшее — тёмно-зелёное, из мягкой, тонкой шерсти, с длинными рукавами и вышитым по вороту узором — маленькие, едва заметные листья папоротника. Бабушка сшила его на прощание, сказала: «В столице-то пригодится. Не всё же в старье ходить». И ведь права была.

Она надела платье, поправила ворот, затянула пояс — широкий, кожаный, с медной пряжкой, которую сама начистила пеплом до блеска. Волосы распустила — обычно она заплетала их в тугую косу, чтобы не лезли в глаза, но сегодня хотелось выглядеть иначе. По-женски мило, что ли. Причесала их длинным, костяным гребнем, провела пальцами — мягкие, шелковистые, пахнущие ромашкой и мятой.

Потом достала маленькое, мутное зеркало в потёртой деревянной раме — единственное своё сокровище, подаренное бабушкой, — и посмотрела в него.

Оттуда на неё смотрела незнакомка. Бледная, с тёмными, распущенными волосами, в красивом платье, с горящими глазами. Щёки горели румянцем, губы — приоткрыты, будто она хотела что-то сказать.

— Ты сошла с ума, — сказала она себе. — Ты идёшь на свидание. С палладинном. Но как это волнительно, — закружившись по комнате прижала к груди подушку и улыбнулась. Чувство, которое до этого ее не посещало, заставляло ее двигаться. Хотелось прыгать от счастья, танцевать или бежать. Бежать к нему. В таверну. Она остановилась и замерла посреди комнаты, стараясь выровнять дыхание и биение сердца. Затем поправила прядь что упорно лезла в глаза и вышла.

В коридоре было пусто. Только где-то далеко, в конце галереи, маячила чья-то фигура в синей мантии — студент с Боевого факультета, который спешил, низко опустив голову. Лия проводила его взглядом и пошла к выходу. На всем пути ей никто не встретился, лишь издали маячили редкие студенты. На нее никто не обращал внимания, и это было хорошо. Не будет лишних вопросов.

Во дворе тоже было пусто и тихо. Лишь ветер заигрывал с ее распущенными волосами. Ей было непривычно с такой прической, поэтому весь путь она пыталась поймать волосы и убрать их с лица.

У ворот её остановил стражник.

— Поздно выходите, девица, — сказал он, подсвечивая фонарём. Жёлтый, маслянистый свет упал ей на лицо, и стражник, пожилой, с седыми усами и обветренным лицом, одобрительно крякнул. — Красиво выглядите. На свидание, небось?

— Нет, — слишком быстро ответила Лия. — Просто… в город.

— В город? — он поднял бровь. — Одна? В такое время?

— Меня ждут. — переминаясь с ноги на ногу, и заламывая руки, пробормотала девушка.

— Кто ждёт-то?

— Друзья.

Лия не умела врать, поэтому смотрела себе под ноги, боясь, что глаза выдадут ее. Хотя. Она спешила к другу. Она почти не соврала.

Стражник хмыкнул, но пропустил.

— Только не опаздывайте. После заката ворота закрываются. Опоздаете — будете ночевать в городе. А город ночью — не место для красивых девушек.

— Не опоздаю, — пообещала Лия и шагнула за ворота.

Улицы были пустынны. Луна ещё не взошла, и единственным источником света были редкие фонари — железные столбы с зажжёнными масляными лампами, которые отбрасывали на мостовую жёлтые, неровные круги. В этих кругах было видно, как ветер гоняет сухие листья, как в лужах отражается пламя, как чьи-то тени мелькают в переулках.

Девушка шла быстро, стараясь не оглядываться. Сапоги её — мягкие, на толстой подошве, купленные на базаре за полцены, — почти не стучали по булыжнику, и только юбка шуршала, задевая за брусчатку. Ветер все так же играл с ее волосами, мешая обзору.

Она думала о Веславе. О том, что он скажет. О том, что она ответит. О том, как они будут сидеть в таверне, пить чай или, может, вино — она никогда не пробовала вина, только бабушкин морс да квас в столовой, — и говорить о пустяках, и смеяться, и смотреть друг на друга. Будет ли он так же смотреть на нее, как в прошлый раз в саду? Дотронется ли до нее?

Она не заметила, как с главной улицы свернула в переулок. Хотя шла на автомате, ведь знала дорогу очень хорошо.

Было темно. Так темно, что она не видела своей вытянутой руки. Шум города стих, словно за ней закрыли двери. Вокруг небыло ни души. Только где-то далеко, в конце переулка, горел одинокий фонарь, и его свет, слабый, дрожащий, казался далёкой, недосягаемой звездой.

— Наверное, я ошиблась, — сказала она себе, останавливаясь. Голос её в этой темноте прозвучал глухо, как в вакууме. — Надо вернуться.

Она повернулась — и в этот момент что-то тяжёлое обрушилось ей на голову.

Боль была острой, но короткой. Потом навалилась темнота. Тёплая, бархатная, пахнущая сыростью и железом. Она упала, даже не вскрикнув.

В себя Лия приходила постепенно. Первое, что она почувствовала – холод.

Сырой, ледяной мороз пробирал до костей, заставляя зубы стучать, а тело — биться мелкой, противной дрожью. Где-то капала вода — кап, кап, кап — и этот звук, монотонный, бесконечный, отдавался в голове тупой, пульсирующей болью.

Сквозь шум в голове и боль, Лия попыталась открыть глаза. Она не сразу поняла, что глаза у нее открыты, просто вокруг темно.

Ничего не видно. Абсолютная, непроглядная тьма. Она не видела своей руки, даже когда подносила её к лицу. Паника и страх накатывали волнами, но Лия пыталась взять себя в руки, успокоить и понять ситуацию. Паника к хорошему не приведёт.

Девушка лежала на чём-то жёстком, холодном, пахнущем плесенью и сыростью. Камень. Пол был каменным. Она провела по нему ладонью — шершавый, неровный, с мелкими трещинами, в которых застоялась вода.

Она попыталась сесть, и голова закружилась, заныла, застонала. В ушах зашумело, перед глазами поплыли тёмные пятна — хотя там и так было темно. Она прижалась спиной к стене — та была такой же холодной, шершавой, — обхватила колени руками и закрыла глаза.

Голова болела. Там, где её ударили, пульсировала тупая, ноющая боль, и когда она касалась этого места пальцами, они становились липкими — кровь ещё не засохла.

— Где я? — прошептала Лия, и голос её, хриплый, сорванный, затерялся в темноте, не найдя отклика.

Только капала вода — кап, кап, кап.

Она сидела так долго. Не зная, сколько прошло — час, два, целая ночь. Без окон и часов невозможно было понять. Только боль в голове становилась тупее, а холод пробирал всё глубже, и страх сжимал сердце ледяными пальцами. Хотелось плакать, кричать и... Хотелось домой.

— Веслав, — прошептала она в темноту. — Миросвят. Где вы?

Никто не ответил.

Тогда девушка попробовала встать. Опираясь о стену, медленно, чувствуя, как кружится голова, как ноги подкашиваются, а желудок бунтует. Встала. Прислушалась.

Тишина. Только вода — кап, кап, кап.

Она сделала шаг. Потом другой. Двинулась вдоль стены, ведя по ней рукой. Шла медленно, боясь упасть, боясь провалиться в пустоту.

Стена оборвалась. Рука нащупала угол, повернула, пошла дальше. Потом ещё один угол. И ещё. Казалось что она шла по кругу, и с каждым шагом страх становился всё сильнее.

Она была в клетке. В каменном мешке, из которого не было выхода.

Лия остановилась, прислонилась спиной к стене и сползла на пол.

— Что же делать? — спросила девушка у пустоты. В ответ раздались шаги.

Они были тяжёлыми, уверенными. Не один человек — несколько. Они шли по коридору — она поняла, что это коридор, потому что звук отдавался эхом, — и с каждым шагом приближались.

Лия вскочила. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но она заставила себя стоять прямо, не сгибаться, не показывать страха.

Лязгнул замок. Дверь — она даже не заметила двери, такой тёмной была стена, — со скрипом отворилась. В проёме показался свет — тусклый, жёлтый, от масляного фонаря. Он ударил в глаза, и Лия зажмурилась, прикрываясь рукой.

— Выходи, — сказал голос. Низкий, грубый, безразличный.

Она открыла глаза. Перед ней стояли двое. Огромные, плечистые, в чёрных, кожаных доспехах. Лиц их не было видно — только тени под капюшонами. На поясах — короткие, кривые мечи.

— Кто вы? — спросила Лия.

— Выходи, — повторил первый, делая шаг вперёд. — Не заставляй нас применять силу.

Девушка вышла. Потому что спорить было бесполезно.

Коридор был узким, с низким, сводчатым потолком, по которому бежали трещины, похожие на карту неведомой страны. Вдоль стен горели факелы — редкие, чадящие, их дым стелился по полу, щипал глаза, пах горелым маслом и сыростью.

— Куда вы меня ведёте? — Лия присмотрелась к стражникам и задала свой вопрос, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Молчать, — ответил второй, толкая её в спину. Толчок был грубым, сильным, и она едва удержалась на ногах.

Они шли долго. Коридор петлял, сворачивал, уходил вниз по каменным ступеням, скользким от влаги. Лия считала шаги, чтобы не сойти с ума от страха. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять.

Потом они остановились. Перед ними была дверь. Не такая, как в темнице — большая, массивная, из чёрного, блестящего металла, с выкованными на ней символами, которых Лия не узнала. Змеи, сплетённые в клубок. Круги, пересечённые линиями. Глаз, смотрящий прямо на неё.

Один из стражников постучал. Три удара. Пауза. Два. Пауза. Один.

Дверь бесшумно отворилась. За ней была комната. Большая, круглая, с высоким, куполообразным потолком, расписанным звёздами. Вдоль стен стояли чёрные, каменные колонны, покрытые теми же символами, что и дверь.

В центре комнаты, на возвышении, стоял алтарь. Чёрный, отполированный до блеска, с углублением посередине, похожим на чашу. Рядом с алтарём — фигура в тёмном балахоне с глубоким капюшоном, скрывающим лицо.

— Оставьте нас, — сказала фигура, и голос её был тихим, вкрадчивым, но в нём чувствовалась сила.

Стражники поклонились и вышли. Дверь закрылась за ними с глухим, металлическим стуком.

Лия осталась одна с тем, кто её похитил.

— Кто вы? — спросила она и была довольна собой, от того что голос не дрогнул, не сорвался.

Фигура медленно повернулась. Бледные, длинные пальцы поднялись к капюшону, откинули его.

Лия узнала это лицо. Она видела его много раз. Сперва в деревне. Потом во сне. В том, другом мире. Холодное, правильное, с высокими скулами и тонкими, бескровными губами. Волосы — седые, аккуратно зачёсанные. Глаза — светло-серые, почти белые, без единого тёплого отблеска.

— Никод, — выдохнула она, и голос её дрогнул.

— Здравствуй, Корелия, — он улыбнулся, и в улыбке его не было ничего человеческого. — Мы наконец-то встретились.