транзит

1

(Киселева О./ko_mon

транзит

суперобложка и обложки © MON

« Мокрый асфальт, Меркнущий свет фонарей. Я бы хотел Добраться домой поскорей,

Но я боюсь, что мне не дойти.

Я собьюсь нарочно с пути

В мой дом…»

Илья Кормильцев из песни «Призрачный гость»

(альбом «15», 1982 г.) группы Урфин Джюс (1)

1. Вера: вторник, 7-00

Вера проснулась за полчаса до сигнала будильника. Было удивительно тихо. Обычно в это время в квартире над ними кто-то уже вовсю суетливо метался, роняя что-то тяжёлое. Ей казалось, что этот человек, там, наверху, просыпается каждое утро только для того, чтобы бегать над её головой, попутно роняя всё, что подвернётся под руку, а потом, грохнув входной дверью, уехать на дребезжащем лифте.

Но не в этот вторник. Сегодня из верхней квартиры не доносилось ни звука. И вчера, ведь, тоже там не шумели, вспомнила Вера. «Привыкну так к хорошей жизни». Кисло улыбнувшись, она осторожно вылезла из-под одеяла и сутуло поплелась в ванную.

Методично орудуя щёткой, Вера привычно старалась не смотреть в зеркало, где увидит помятое заспанное лицо со щёлочками подпухших глаз. Это всегда неприятно — вот так, сразу с утра, получить столь безжалостное напоминание, что не красавица, прямо скажем. Ничего тут не поделаешь…

К тому же, у неё была своя примета: если до завтрака не удавалось избежать зрительного контакта со своим отражением, то день выходил совсем гадостным. Не то, чтоб она была суеверна, но к своим собственным приметам относилась с боязливым уважением. Сегодня удалось благополучно избежать «зеркального проклятия». Хорошо…

Это зеркало в ванной, залитой ярким беспощадным холодным светом, Вера ненавидела. Прежде, когда она жила одна, у неё в ванной зеркал не было. Никогда. Не было зеркала в ванной и в её детстве, в квартире родителей. Отец брился в прихожей, уютно жужжа электробритвой перед большим зеркалом у входа, и пока она верила в сказки, она думала, что именно так жужжит моторчик Карлсона. Мать тоже в зеркале в ванной не нуждалась, потому что дома она не красилась, предпочитая сделать это уже на работе, вместе со всем женским коллективом их бухгалтерии, без спешки, а в трамвае можно ехать и так, без косметики — всё равно никто с утра ни на кого не смотрит.

Вера же красилась дома, на кухне, глядя в маленькое зеркальце, чтобы лицо было видно фрагментарно, это намного спокойнее, чем всё целиком, это вселяет уверенность. Там, на кухне, и свет был мягче, и на столе можно было симметрично разложить всё нужное в правильном порядке. А уже потом, одевшись, причесаться перед зеркалом в прихожей.

Она вообще не понимала, зачем нужно это претенциозное зеркало в ванной… Да ещё и с подсветкой мертвенным сероватым светом.

Зеркало повесил Митя, когда они стали жить вместе, и настаивал на его необходимости для качественного бритья. Он брился какими-то затейливыми станками, с обилием вонючей пены, с сосредоточенностью священнодействия, неотрывно глядя в зеркало, словно ожидая оттуда некоего важного знака, предназначенного только ему.

«Было бы на что смотреть» ехидно думала Вера, однако Митя так не считал. Он никогда не сомневался в своей безоговорочной привлекательности и не упускал возможности полюбоваться своим отражением в каждой глянцевой поверхности. Глянцевых поверхностей у них дома было много. Впрочем, красавцем он не был, особенно сейчас, когда спал, развалившись на всю ширину кровати, лёжа на спине, с приоткрытым ртом, выпростав из-под одеяла в клетчатом пододеяльнике волосатые синюшные ноги, с которых давно сошёл летний отпускной загар.

Будить его Вера и не подумала — сам встанет, если ему нужно, а если не нужно, то отключит будильник и снова уснёт.

Наверху было всё так же тихо.

Так, теперь чайник на плиту (обязательно вытащить свисток, чтобы не разбудить Митю!) и быстренько накраситься.

Те времена, когда она, встав пораньше, варила им с Митей кофе в итальянских кофейничках (купленных по случаю в бутике «Окно В Европу») давно прошли. Теперь она заваривала себе чай в пакетиках. Только себе. Не то, чтоб она любила чай, просто он дешевле, да и возни с ним меньше. Митя по утрам пил растворимый кофе из тех же соображений. Ему было всё равно что пить, лишь бы горячее (хоть он, пожалуй, предпочёл бы какао со взбитыми сливками, но только если бы готовил кто-то другой… однако, на такие подвиги с утра ни он, ни Вера готовы не были). Поэтому кокетливые кофейнички пылились на длинной полке над столом вместе с привезённой из отпуска большой витой ракушкой (которой, по большому счёту, на кухне было совсем не место).

После того, как косметика разложена на столе, а пакетик залит кипятком (вот и весь завтрак), смотреться в зеркало уже становилось безопасно. Недолгое треньканье будильника в спальне, и снова тихо. Теперь поскорее одеться — и на выход. Может, хватит времени пройти пешком, выйдя из автобуса хотя бы за пару остановок до трамвайного кольца.

И тут в верхней квартире грохнула входная дверь, и кто-то, стуча каблуками, забегал туда-сюда и что-то забубнил женским голосом, сначала, будто, собачась, а потом скиснув до нытья с причитаниями.

«Вот и кончилось моё тихое счастье…», грустно вздохнула Вера. Почему-то от вздоха в крошечной гардеробной, переделанной из узкой кладовки и стенного шкафа около ванной, стало ещё теснее.

В открытую дверь заглянул Митя.

— Ты чё м’ня не разбудила?! — визгливо спросил он. — У м’ня же п’каз с утра! — Спросонок получилось невнятно.

С тех пор, как после скандала с потерянными документами его выперли из адвокатской конторы, и ему просто чудом повезло устроиться риелтором к своему бывшему однокласснику, Митя вставал так рано только в редком случае, подавая свой утренний подъём, как акт непомерного героизма. Судя по злобному сопению, сегодня был такой случай.

Вера молча продолжала одеваться, скукожившись в тесноте гардеробной.

— Неймётся на работу? Чё так рано-то? — с ехидной претензией спросил Митя.

В последнее время, особенно по утрам, не выспавшись, он говорил нарочито по-хамски, бравируя безнаказанной наглостью, словно боясь впустую израсходовать обаяние с показной интеллигентностью прежних лет. С клиентами, по крайней мере, по телефону (Вера случайно слышала несколько раз), он был вежлив, даже приторно угодлив.

— Заявку старшей на замену подъездного ключа ты, что ли, понесёшь? — равнодушно огрызнулась Вера.

— Ну да, всё брошу и понесу… — буркнул Митя и, приосанившись, заявил, — У меня сегодня важный клиент. Прям с утра. Сделка Века будет, жопой чую!

Вера брезгливо поджала губы. Грядущую «сделку века» он «чуял» с первого дня своей риелторской карьеры, но всё как-то не получалось.

— Я в душ, а ты найди мне те ботинки со шнурками и рубашку новую… Совсем новую! Чтоб я не выглядел, как лошара в старье, — распорядился Митя и резво юркнул в ванную.

Наверху уже бесновались вовсю. К женскому скулящему голосу добавился ещё один решительный, а потом и мужской, и тут же кто-то что-то шумно уронил с матюками (их было отчётливо слышно даже сквозь шум воды).

«Дом, милый дом…(2)» проворчала Вера, выложив на коробку с ботинками рубашку в шуршащем пакете и синий, самый лучший, галстук.

В ванной, а потом и на кухне Митя громко сетовал на небывало холодную весну таким обиженно-плаксивым тоном, словно хляби небесные разверзлись исключительно ради того, чтобы отравить жизнь лично ему. Под его монотонное брюзжание Вера, уже в пальто, старательно накрутила шарф, буркнула «до вечера» и вышла из квартиры, держа наготове ещё с вчера написанное заявление, чтобы сразу сунуть листок в руки старшей по дому и тут же уйти, не дав втянуть себя в разговоры.

* * *

Оба лифта оказались заняты, пришлось подниматься по незадымляемой тёмной лестнице, всё ещё пахнувшей строительной пылью. Ладно, хоть всего на этаж… Старшая по дому жила рядом с Вериным шумным соседом.

Дверь в его квартиру была распахнута настежь, а в коридоре, переминаясь, стояла заплаканная женщина в чём-то ворсисто-бежевом, затравленно глядя на растерянного полицейского в форме. Старшая по дому в своём неизменном ядовито-жёлтом спортивном костюме с чёрными лампасами, заглядывала с площадки в квартиру, жадно наблюдая за происходящим. Заметив Веру, она ринулась к ней с хищным задором. Та сунула старшей в руки заявление и, быстро зыркнув в шумную квартиру, отступила к лифтам.

— А сосед-то наш пропал! — рявкнула старшая по дому Вере в лицо, напирая на неё округлым животом. Та отступила ещё на шаг, до самой стены. — Представляешь?! Вон, сестра его! — старшая кивнула брылястым, как у бульдога, лицом на заплаканную женщину. — Ищут уж третий день! С поли-ци-ей! — Она выразительно вытаращила глаза и, повернувшись, заорала ещё громче. — Вот! Его соседка снизу! Под ними они живут! У них лучше слышно, чем у меня! — в голосе проскользнула недодавленная досада. — Вы, вот, спрашивали, так вот!

Она ловко ухватила Веру за руку и, как ребёнка, потащила к квартире, размахивая листком, словно боевым штандартом. От неё остро пахло чем-то химическим и будто даже неживым.

Растерянный молодой полицейский, оглушённый воплями, усиленными гулким эхом, удрал в комнату, пискнув:

— Антон Сергеич, тут соседка снизу…

Вера, решительно стряхнув старухину руку, быстро заглянула в прихожую. Пол (»… тоже надо было плитку положить, а не ламинат, лучше смотрится…», мельком подумала Вера) был усыпан белыми перламутровыми бусинами, а в открытую комнатную дверь (судя по всему, спальня, как и у них, и мебель тоже IKEA, отметила Вера) было видно большое зеркало в раме, разбитое так, будто кто-то со свей силы жахнул молотком в самый центр. Осколки валялись рядом. «К несчастью», автоматически огорчилась Вера.

Перед зеркалом стоял невысокий грузный мужчина в штатском. Он резко обернулся и пошёл навстречу.

— Не на что тут смотреть, — устало сказал он, закрыл за собой дверь и, стараясь не наступить на бусины, вышел в прихожую. — Подождите на кухне, — начальственно велел он бежевой женщине и буркнул Вере — следователь Бург, Антон Сергеевич. Вы кто?

Вера представилась, уточнив, что спешит на работу.

— Это недолго, — неубедительно соврал Бург.

— А что случилось? — спросила Вера, скорее с раздражением, чем с интересом.

— Я ж говорю, пропал он! — Рявкнула ей в ухо старшая, с цепкой бдительностью обшаривая взглядом прихожую.

— Сластин, займитесь, — обратился Бург к полицейскому, и, указав на старшую по дому, кивнул головой вбок.

Сластин властно оттеснил старуху, бормоча что-то про протокол, понятых и документы.

— В последние дни, с пятницы по сегодняшнее утро вы слышали отсюда что-то подозрительное? Из этой квартиры? — скучным голосом спросил Бург, разглядывая Веру.

— Да вроде… Сегодня с утра было тихо… — неуверенно начала она. Сейчас ей подозрительным казалось всё, даже тишина.

— Может, вы слышали крики, шум борьбы или что-то ещё? В выходные, например?

Издалека он почему-то решил, что Вера намного старше, смело за сорок, и теперь с удивлением отметил, что эта рыженькая остроносая соседка на самом деле — молодая женщина, даже, можно сказать, симпатичная. Не в его вкусе, но вполне ничего.

— Ну, в общем… Я же специально не прислушиваюсь, — смущённо уточнила Вера. — У нас тут слышимость такая, что… Дом как балалайка…— она умолкла.

Бург понимающе кивнул:

— Сам в таком живу, — он доверительно улыбнулся. — Не хочешь, а услышишь.

— О, да! — Вера картинно закатила глаза. — Особенно по утрам. Хотя, вчера, ведь, был тихо, знаете. И в воскресенье, — она удивлённо подняла брови. — А что, убили его, что ли? — она подозрительно огляделась. — Кровищи, вроде, не видно, только бусы, вот…

— Разбираемся, — устало сказал Бург.

— Надеюсь, ничего ужасного, как бы, не случилось, — сладким голоском проворковала Вера с фальшивой улыбочкой.

— Разберёмся, — заверил её Бург и уточнил — А в субботу?

— В субботу…— Вера помешкала. — В субботу там так топали вечером! Не как обычно, а как-то… Знаете, как будто лошадь там… Туда-сюда, с ума можно сойти! И стоны тоже какие-то, как бы… Или не стоны… Фырканье ещё… И, знаете, как бы ржание…

Бург недоверчиво улыбнулся.

— Эти… Как бы… Звуки… Фильм про природу, очевидно, — с апломбом продолжала Вера. — У нас слышно соседский телевизор, знаете… Особенно когда свой не включен. Мы всегда включаем, чтоб соседский не слышать, — Бург недоверчиво ухмыльнулся. — Про природу, да… Или исторический. Про лошадей. Наверное, поэтому я и подумала, как бы, про ржание… И про лошадь… — она неловко хихикнула. — Откуда тут лошадь, на двенадцатом этаже… Просто топали там, на каблуках, может… А потом разбили что-то и всё. После этого стало тихо, как будто там никого нет… Это зеркало было, да? — спросила она по-бабьи плаксиво.

Ей вдруг стало жалко этого неловкого, всё роняющего соседа, которого она ни разу не видела. А, может, и видела в лифте, только не знала, что это он, из этой квартиры.

Бург молча смотрел на Веру.

— Вообще-то он не особо шумный, только по утрам… Или они… Я же не знаю, кто тут жил… Живёт, — поправилась Вера. — Просто у нас слышимость…

— Ясно, — сказал Бург. — Что-то ещё?

— Всё! — твёрдо сказала Вера. — Я пойду? А то на работу опоздаю.

— Да, конечно, — ответил Бург, внезапно окаменев лицом.

— А твой-то, поди, слышал что?! — рявкнула за спиной старшая по дому, успевшая незаметно вернуться к месту потенциальной драмы.

От старухиного вопля, такого неожиданного, Вера резко дёрнулась и выронила сумку.

— Откуда я знаю, — окрысилась она, быстро наклонилась, сгребла сумку, случайно прихватив потной от испуга рукой пару бусин.

— Сами у него спросите! — отбрила она старшую. — Это мой, как бы, муж, он сейчас дома, — объяснила она Бургу сладким голоском, злорадно представив, как Митя будет униженно блеять перед следователем. Полицию Митя всегда недолюбливал, а вылетев из адвокатской конторы, стал испытывать непонятную робость при контактах с представителями исполнительной власти.

— Спросим, — заверил её Бург. — Если что-то вспомните, то вот, — он вручил ей визитку. — Звоните.

— Хорошо… — с сомнением сказала Вера. — Я пойду?

— Да, конечно. Можете быть свободны… Пока. — Бург саркастично ухмыльнулся. — Спасибо за сотрудничество.

— Провожу тебя! По заявлению тут!.. — Старшая крепко взяла Веру под локоть и потащила к лифтам.

Впихнув Веру в лифт, она горячо зашептала, едва дождавшись, когда закроются двери:

— Паренёк этот, Вячеслав… Сосед-то наш… Он же один жил. Сестра его, ну да ты её видела там, она по другому адресу проживает… И вот… Откуда бусы-то?! — старшая требовательно зыркнула на Веру. — Бусы!!!

— Откуда я знаю? — растерялась Вера. — При чём тут бусы?

— Вот и я об том! — ещё больше оживилась старшая. — Девок он, вроде, не водил, я б услышала… Всегда один… Ну как — всегда… Одна такая с ним приходит иногда, из себя вся… Но я её с неделю, что ли, уж не видела. И сам он не той ориентации, чтобы при бусах-то… — она задумчиво покачала головой. — Не-е-ет… Тут другое, тут криминал! Точно! Видела, сколько на полу-то навалено?! Жемчуг!!! — Визгнула старшая, вытаращив глаза с видом знатока. — А теперь прикинь, сколько это по деньгам!

— Да какой жемчуг, просто белые перламутровые бусы, может пластмасса, — разозлилась Вера. «Мало мне своих проблем, что ли?! Дура старая!»

Старшая по дому, словно уловив её мысль, вдруг тоже обозлилась:

— Вот привыкли вы, ваше поколение, об людя́х хорошо думать, а зря! Он тебе драссте-драссте с улыбочкой, а вы и повелись: мол, приличный человек… Не-е-ет! Тут точно криминал! Контрабанда ювелирных ценностей, точно!

— Откуда контрабанда, Наталья Григорьевна? Мы же не в сериале, не в кино же.

— Да хоть откуда! Может, перевалка у тут была, у контрабандистов. И это точно жемчуг, что б ты ни говорила… Пластмасса! Как же! Я в скупке когда работала, так всякого насмотрелась! — старуха, вцепившись в Веру, уже почти висела на ней. — Или подпольный ювелир он! А то, что бедно жил, так шифровался! Ну точно, криминал! Но сколько верёвочке ни виться… Дошифровался, — она драматично поджала щёки. — Сестра его с утра сегодня прибежала, ищут всей семьёй, все выходные… Должен был быть у матери ихней в субботу, а нет его и нет! Мать в шоке… А с чего бы? — старшая хитро сощурилась. — Ну загулял сынок, дело молодое… С чего-то панику подняли, давай в понедельник на работу ему звонить, мне сеструха его рассказала, пока полицию ждали… И на работе не было его, прогулял вчера. Работа-то, как прикрытие, поди… Для конспирации контрабанды… Вот она и прибежала сюда, зашла… И обмерла вся! Бусы!!! Везде бусы эти жемчужные! Ну, ты ж видела… И побито всё! Зеркало хорошее такое побили… Дорогое, сразу видно… Ну она, конечно, полицию вызвала, а кто б не вызвал?! При таких-то делах! И я тут подошла, услышала… Вот поди ж ты! — заметила старшая по дому с мрачным удовлетворением.

Вера наконец-то вырвалась из узилища лифта, но бойкая старуха не отставала. Вцепившись в рукав, хищно поблёскивая почти бесцветными глазами, она захлёбывалась от радости смакования чужой беды.

— А полицай-то сначала один был, в форме, мальчонка этот… Молодой же совсем, а туда же — протокол-документы… Как зашёл, так и навернулся на жемчугах, так грохнулся, будь здоров! — старшая злорадно хихикнула. — Ну, хоть, не убился, и ладно… Вызвал этого, Бурова, что ли… Ну, следака этого, ты ж видела…

— Бурга, — машинально поправила Вера, во всём любившая точность. — Бург его фамилия

— Да какая разница, — отмахнулась старшая. — Ну Бурга, значит…

— А что с заявлением? — спросила Вера, уже устав и от говорливой старухи, и от этого странного утра, когда всё не так. Ведь, и в зеркало же не смотрелась, а всё равно…

— Да это я так, — заговорщицки ухмыльнулась старшая. — Просто для отвода глаз. Чтоб тебе рассказать. А то мало ли что, надо быть начеку! Времена-то, сама знаешь, какие. И криминал, вон, под боком…

— Обычные времена, нечего надумывать, — буркнула Вера. — Мне, как бы, пора, а то опоздаю.

Она с усилием выдернула руку из цепкой старушечьей хватки и шустро выскочила из подъезда. Ей было жаль потерянного времени, да и старушечьи домыслы оставили необъяснимое тягостное чувство. «Это не моя проблема!» раздражённо подумала Вера. И вправду, не её.

_______________________________

(1) Урфин Джюс — советская рок-группа из Свердловска (теперь — Екатеринбург), образованная в 1980 году. Названа в честь персонажа из книги А. Волкова «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Классический состав: Александр Пантыкин (вокал, бас-гитара, клавишные, автор музыки), Егор Белкин (гитара, вокал, автор музыки), Владимир Назимов (барабаны).

Автор всех текстов группы — Илья Кормильцев.

(2) «Home, Sweet Home» — английская песня XIX века, популярная в англоязычных странах (особенно в США) настолько, что слова, составившие её название, стали крылатым выражением.

2

2. Сосед сверху: среда — суббота

Лоб болел и чесался всю среду, а в четверг ровно посредине лба появилась припухлое малиново-красное пятно. Под ним, судя по всему, зрел вулканический прыщ внушительных размеров. Боль, словно, пульсировала. Вячик щедро намазал пятно мазью с антибиотиками («Хорошо, хоть, не выкинул тогда остатки, а мог же…», подумал он), залепил пластырем и осторожно надел шапку.

На работе коллеги косились на пластырь, а Ложкин, самоназначенный юморист их отдела, ехидно спросил:

— Что, порезался при бритье? Или третий глаз подбили?

— Типа того, — беспомощно скрипнул Вячик. В голове гудело, а за лбом продолжала плескаться боль. День тянулся бесконечно…

По дороге домой Вячик купил самый лучший комплекс витаминов, на всякий случай (тут уж не до экономии, решил он, будто символически принося эту жертву злобному божеству возможной страшной болезни), обезболивающее и упаковку пластырей. Завернув в магазин за продуктами, понял, что ничего этого ему не хочется, тошнит его уже от всего этого. Купил только хлеба и коробку геркулеса. Дома, наскоро перекусив хлебом и чаем, торжественно принял витамины, запил их чаем, по-гусарски далеко отставив локоть, и завалился спать.

В пятницу лоб болел по-прежнему. Вячик осторожно отлепил пластырь. Посредине лба высился малиновый бугор с чем-то внутри, отливающим под кожей жёлтым. Вячик слегка надавил пальцем рядом. Больно! Он снова помазал лоб мазью, едва касаясь, чтобы не усилить боль и залепил бугор пластырем.

«Надо бы в больницу пойти» обречённо подумал он. Мысль энтузиазма не вызвала. «Если завтра само не лопнет, точно пойду… Или врача вызвать?». Он рассеянно искал градусник, слоняясь по квартире, хоть и знал, что тот в аптечке на кухне, как всегда. Температура оказалась нормальной. Да и голова почти не болела, просто лоб зудел. «Ладно, завтра… Если не станет лучше… За выходные оклемаюсь».

На работе коллеги уже не косились, зато держались подальше от бледного, почти белого, как призрак, Вячика, соблюдая дистанцию, а начальник, проходя мимо, остановился и, стараясь не подходить вплотную, справился о здоровье.

— Ты бы лучше отгул взял, что ли, — с брезгливой назидательностью сказал начальник. — Или больничный. Вид у тебя не очень. Прямо скажем, больной у тебя вид, — он укоризненно глянул на Вячика. — Нечего тут изображать героя, перезаразишь мне весь отдел.

— Я в норме, — робко проблеял Вячик.

— Ну, смотри… — многозначительно заметил начальник, тоже соблюдая дистанцию, как и остальной коллектив. — Если что, то иди домой. Я не возражаю.

К концу дня Вячику стало хуже, голова гудела, тело было как ватное, а пальцы неловкими — он всё время не попадал по нужным кнопкам клавиатуры, едва двигая потной рукой мышь. Оставшиеся два часа он точно не высидит. «Не хватало ещё грохнуться тут в обморок, как сраный герой» подумал Вячик.

— Ладно, — громко объявил он, выключая компьютер. — Я домой.

Коллеги сделали вид, что не слышат.

Уже дома он позвонил Юле, его официальной девушке последних пары лет, чтобы пожаловаться, что заболел, что сил просто нет, что коллеги — сволочи бездушные, а дома так холодно и пахнет какой-то псиной и сыростью…

— Вячеслав, ты как ребёнок, прям! — с нескрываемым раздражением фыркнула Юля. — Неужели нельзя было поберечься? Вызови врача завтра же.

— Завтра суббота, — обречённо вздохнул Вячик.

— Ну, в понедельник вызови! Что ныть-то? Температура раз нормальная, значит ничего страшного. Выпей витаминов… Есть у тебя витамины? — требовательно спросила Юля, Вячик отчитался, что есть, купил, вот, принимает по инструкции. Про бугор на лбу он не сказал, зная, какая Юля брезгливая. — Ну вот, и продолжай. Закутайся потеплее и поспи, сон помогает. И чаю с мёдом, прогреешься… У тебя же был, вроде? — Вячик наврал, что есть, хоть и не помнил, съел он его или нет. Он вообще многовато ест, почему-то подумал Вячик, устыдившись. — За выходные всё должно пройти. Я к тебе заскочить не смогу, мне сейчас нельзя болеть. По работе завал страшный, после слияния, сам понимаешь… Надо держаться, чтобы не выкинули под сокращение. Я даже домой работу взяла… Логистика вся поменялась же, и вообще… Все выходные просижу с бумагами, завал, короче, — по голосу было слышно, что врёт про завал.

— Да нет, я понимаю… Я просто… — начал Вячик, не зная, что сказать. Участия хотел? Размечтался… — Ладно, я пойду лягу, — буркнул он, стараясь не выдать обиду.

— Ты там давай, выздоравливай, — с деланной заботой сказала Юля. На заднем плане играла бодрая музыка, и кто-то дурашливо рассмеялся.

— Ага, — злобно ответил Вячик. — Пока.

А чего он ждал? Заранее же было понятно, что ничего хорошего не услышит.

Матери он звонить не стал, зная, что и там жалости не дождёшься, зато придётся долго объяснять, где и как его угораздило подцепить заразу, клясться в том, что всегда тепло одет, что не от этого, не продуло, что врача точно в понедельник вызовет, что понимает — болеть ей, матери, теперь никак нельзя, и оправдываться, оправдываться…

«Ну их на хер всех!» вздохнул Вячик. Следующие полчаса выпали у него из сознания. Опомнился он на кухне, с чавканьем жуя геркулес, неловко загребая его горстью прямо из надорванной коробки. Как ни странно, от овсяных хлопьев стало легче. Возиться с чаем не было сил, он добрёл до кровати и как был, в одежде, упал и уснул, завернувшись в одеяло.

* * *

Когда он проснулся, было сумеречно — не понятно, утро или вечер. За окном шёл дождь, и чувствовалось, что зарядил он надолго, на все выходные, а то и на всю следующую неделю. Пить хотелось страшно. Кое-как выпроставшись из одеяла (когда он успел раздеться… во сне, что ли?), автоматически включил свет в спальне и побрёл на кухню, громко шлёпая босыми ногами. Пошарахавшись и уронив табуретку, схватил чайник и жадно выпил всю воду.

В доме напротив горели окна, было слышно соседский телевизор. «Может, и утро», подумал Вячик, машинально почёсывая лоб. «Старуха врубает телек с утра на весь день, до ночи». Под пластырем нестерпимо зудело. Голова была тяжёлая, гулкая.

Включив свет в прихожей и проморгавшись перед зеркалом («Охренеть, какой бледный!» испугался Вячик), он боязливо снял пластырь, ожидая вспышки боли. Обошлось. Обомлев от удивления, он увидел посреди лба коротенький, сантиметра с полторы всего, конус золотистого цвета. Как будто бы металлический. Вместо ожидаемого прыща. Впрочем, ни о каком прыще не могло быть и речи — конус, бескровно прорвав кожу, гордо торчал наружу. Вячик ошалело колупнул его ногтем. Не больно, только немного кольнуло, словно лёгкий разряд тока.

— Что за… — дрожащим от ужаса голосом пискнул Вячик.

Он всмотрелся в зеркало. По конусу вились тоненькие бороздки, аккуратно-изящные, почти ювелирные. Он колупнул ногтем посильнее, разряд оказался ощутимее, в ушах зазвенело.

— Что за нах! — взвизгнул Вячик, отшатнувшись от зеркала. Он побледнел ещё сильнее, до алебастровой белизны, только глаза, ставшие совсем круглыми от страха, сияли лилово-голубым, а в лице появилось что-то лошадиное.

— Чем я заболел-то?! — плаксиво спросил Вячик своё отражение.

За стеной деловито бубнил соседкин телевизор, где-то на другом этаже кто-то тусклым баритоном заунывно пел «Эх, дороги…», повторяя эту фразу снова и снова после короткой паузы. Задребезжал уезжающий вниз лифт.

Вячик, стараясь не смотреть на своё пугающее отражение с возмутительно нелепым золотым конусом посреди лба, бочком отодвинулся от зеркала. Заметив на кухонном столе початую коробку геркулеса, понял, что невыносимо голоден. Дожёвывая последнюю горсть сухих хлопьев (почему он никогда прежде их так не ел? Зачем-то варил… Очень вкусно!) он уже почти смог забыть про страшный конус, будто бы убедив себя, что всё это бред, это по болезни, температура, наверное, или от голода — бывают галлюцинации от голода, он читал… Методично жуя и вслушиваясь в звук своего ритмичного чавканья, Вячик почти успокоился. Пока не увидел, что и ногти у него тоже стали золотистыми, отливающими благородным металлом.

— Ну всё! Это полный писец! — завизжал Вячик, роняя изо рта недожёванные хлопья. — Всё!!! Скорую вызову! Скорую и…

А что «и…»? Что он им скажет? Температуры у него нет, какой-нибудь ужасной сыпи — тоже, есть золотые ногти и маленький золотой же рог во лбу. Он опасливо ощупал лоб (это не так страшно — на ощупь, это же не смотреть). Рог стал ощутимо длиннее, сантиметров десять, не меньше. И как-то зловеще заострился.

И что они там, в скорой, ему ответят? Пей меньше, алкаш… Или к жене по поводу рогов, не к нам, везде найдётся свой Ложкин с шуткой наголо… Или спросят «что употребляли из веществ»… Или ещё что, такое же обидное… Не приедет никто, не спасёт, понял Вячик.

Он обессиленорухнул мимо табуретки, больно ударившись локтем. «Всё равно вызову, пусть хоть за нарика примут, хоть за психа, всё равно!». Он вскочил и бросился в спальню за телефоном, идти было трудно, закружилась голова. Падая, он опёрся на руки… Почему руки такие длинные?! И резвым галопцем, на четырёх конечностях, бодро зрысил по коридору.

В спальне, мельком глянув в большое зеркало (сестрицин подарочек на новоселье), увидел, что всё тело покрыто клочковатым белым волосом, скорее даже шерстью, а сзади, над сползшими трусами задорно торчит коротенькая метёлка хвоста.

Вячик беззвучно заорал и потерял сознание, рухнув на кровать.

* * *

Очнулся он от ощущения безграничного счастья, которое, казалось, вот-вот разорвёт его на части. Голова не болела совсем. Он прекрасно выспался, чувствовал себя абсолютно здоровым, сильным, как никогда прежде.

«Весь день проспал», подумал Вячик, сладко потягиваясь. «Приснится же такая херня…». Он попытался встать, но, перекатившись, упал с кровати и тут же вскочил. На четыре ноги. Ноги были лошадиные, стройные мускулистые ноги, покрытые шелковистой белой шерстью. С золотыми копытами. Он задрожал и, часто переступая, попятился.

«Помогите!» хотел крикнуть Вячик, но только тоненько заржал. Он медленно повернул голову в сторону зеркала. Оттуда на него смотрел единорог. Белый. Очень красивый. Сказочно красивый. С золотым рогом. Длинным. Судя по всему, очень острым. На кончине рога задрожал блик.

— Нет! — фыркнул Вячик. — Не-е-е-е-ет!

Он затряс изящной головой, кося ярким, сияющим, как сапфир, глазом на отражение. Шелковистая грива картинно развевалась, хоть в комнате сквозняка не было (даже душновато, пожалуй, было в комнате, хоть и стыло, как обычно).

На секунду вспыхнула надежда, что это — не он, не его отражение, но тут же погасла. Сказочное животное грациозно повторяло все его движения. Он оскалился, зубы у единорога были большими, белыми. «Лучше, чем у меня» с завистью подумал Вячик. Только цвет глаз остался тем же, его цвет, голубой, но не сероватый, правда, а ярче, с лиловатым отливом.

Вячик попятился, сказочной красоты зверь в зеркале попятился тоже.

«Это я…» ошарашено понял Вячик. А он же всегда был обычным… Не урод, но и никак не красавец, такого увидишь и не вспомнишь через пять минут. Без особых примет, как говорится. Зато кепки ему всегда шли… Эта нынешняя сияющая красота пугала даже больше, чем-то, что он превратился в сказочное непарнокопытное с рогом во лбу.

— За что?! — жалобно заржал Вячик и заплакал. Слёзы застучали по полу жемчужинами. От удивления Вячик перестал плакать. Присмотрелся — и вправду жемчуг.

Он попытался вспомнить всё, что читал о единорогах. На память пришло только что-то о чистоте помыслов и девственницах. Мысль о девственницах была, хоть, и приятной, но слегка тревожной. Он принюхался. Девственницами не пахло. Пахло пылью, серым холодным дождём и немного почему-то речной рыбой.

Чистота, значит… Что ж, возможно, это — ключ к спасению! Он стал старательно думать о сексе, о женщинах, грязно так думать, стараясь держаться в развратном ключе. Только теперь, вместо грудастых порно-тёлочек со сладкими личиками в голову лезли крепкозадые кобылки со стройными ножками… Не помогло. Судя по увиденному в зеркале, у единорогов с сексом проблем не было — встав на дыбы, Вячик скосил глаза на внушительные причиндалы.

Вероятно, чистота заключалась не в этом… «В помыслах?» невнятно вспомнилось ему нечто душеспасительное из занудной передачи о духовности. Он истово проклял все добрые деяния, совершённые им. И, на всякий случай, покаялся во всех плохих…

Не сработало. Из зеркала глуповато таращился всё тот же сказочный зверь.

Вячик снова разрыдался, хоть и не хотел засорять помещение жемчугами. «Животное… Я теперь животное… Навсегда!», обмирая от ужаса безысходности, подумал Вячик. Он расстроено попытался присесть на кровать, не по-человечески, а как собака. Неудобно.

Он вскочил и, осторожно переступая, вышел из комнаты. Вид в зеркале был невыносим. Побродив по квартире, снова зашёл на кухню. Очень хотелось пить. С трудом открыл кран, ткнув рукоять вверх своей лошадиной мордой. «Хорошо, что поставил рычаг, не вентили», похвалил себя Вячик. Напившись, потопал к холодильнику. Золотые копыта звонко цокали по синему кафелю. Приноровившись, губами, открыл дверцу. От вида сосисок его чуть не вывернуло. Откуда-то пришло понимание, что тошнить его будет радугой. «Лучше бы яблок купил, дурак!», подумал он, раздражённо махнув хвостом. «Или капустки, что ли… Морковочки… Огурчиков… Может, лапши сварить?.. Ага, копытами?!». Он жалобно фыркнул. Жрать хотелось зверски. Кое-как ему удалось добраться до остатков хлеба, разодрав пакет. Хлеб он с удовольствием съел.

«Как жить-то теперь?», ворочалась в голове тяжёлая мысль. «Через какое-то время меня тут найдут и… В зоопарк сдадут? Или в цирк?». Он представил, как под оглушительную бодренькую музыку приседает и кланяется перед глумливыми рожами зрителей или гарцует под лихим джигитом-клоуном. «Лучше сдохнуть!» с отчаянием подумал Вячик.

Он вернулся в спальню к большому зеркалу. Ничего не изменилось: всё та же искрящаяся белоснежная шерсть, всё то же лучистое золото витого рога и глянцевых копыт, всё та же реющая грива. Обратного превращения ничто не сулило. Он злобно фыркнул и ткнул рогом в ненавистное отражение. В зеркале что-то замерцало, и от места удара сверкнули блики.

«Разбил!», привычно испугался Вячик за сестрицин подарок, оправдывайся потом, почему не сберёг.

Блики закружились, круг ширился, а в центре стал виден идиллический пейзаж с изумительно-зелёным лугом под нереально сияющим небом яркого рекламного вида. От изображения тянуло тёплым душистым ветерком с ароматом дивных трав и свежести, не «идентичным», а одуряюще натуральным.

Вячик трусливо попятился, чуть не поскользнувшись на наплаканном жемчуге. Волшебная картинка всё ширилась. Вячик вытянул шею и жадно принюхался. Пахло летом, счастьем, и чем-то щемяще родным, хоть и незнакомым.

Мелко переступая, дробно постукивая копытами, он подошёл поближе и опасливо ткнулся мордой. Голова прошла сквозь зеркало, словно никакой преграды и не было. Его оглушил птичий щебет, летние запахи закружили голову, а солнце сияло вовсю.

«Как в кино вообще!», с восторгом подумал Вячик.

Он задрожал и подался назад. Потаращившись на портал, уже более уверенно подался вперёд, просунув голову и переднюю правую ногу. Топнул. Намного приятнее, чем по кафелю и ламинату.

«Портал в зеркале… как банально», ехидно сказал кто-то в его голове юлиным голосом."Да пошла ты,» фыркнул Вячик. «Свалить туда, что ли?» спросил он себя.

«Свалить! Свалить!» дрожало всё его тело, готовое пуститься вскачь по лугу, поросшему восхитительно-зелёной шелковистой травой.

«А как я вернусь!», он испугался, но тут же спросил себя: «А зачем? К привычной жизни? Допустим, если превращусь назад…», он знал, что не превратится, но вдруг? Он подался назад, в комнату. Портал продолжал зазывно сиять, намекая на такое близкое — только сделай шаг! — счастье.

«… снова в человеки… В гомосапиенсы, если получится… К привычной жизни…» думал Вячик, неотрывно глядя на зеркало с порталом.

А что в ней хорошего, в его привычной жизни? Вообще, что это за жизнь, чтобы так за неё цепляться. Особенно теперь, став сказочным существом? Что, за недовыплаченную ипотеку и эту унылую стылую квартиру в человейнике? За нелюбимую скучную работу, где и платят-то так себе, и сволочи там все? Или из-за родителей? Они всегда так носятся с его младшей сестрицей, а его будто и нет… С самого его детства… А теперь ещё и с младенцем её (о-о-о, долгожданная внученька, как же!), и с её самодовольным муженьком (жлоб ещё тот! Всё время с подколами какими-то своими быдлячьими)… Да они и не заметят исчезновения Вячика… Да нет, заметят, чего уж… Ну так вздохнут с облегчением, на самом-то деле… Всё равно он всегда чувствовал себя лишним в этом идеальном семействе, даже когда ребёнком был… Ради Юли? Несколько лет отношений, всё таки… Только сейчас он вдруг осознал насколько его девушка похожа на его мать — такой же циничный тусклый взгляд холодного неодобрения и постоянные нотации с брезгливой гримаской… И он, Вячик, всегда виноват, по умолчанию… И этот вечный стылый дождь и затхлая сырость дома в любое время года… И пузо стало расти…

Он затравленно огляделся. За окнами, в соседнем доме, светились окна, и ему показалось, что люди там, в таких же неуютных квартирах, живут такой же безрадостной жизнью, изматывающей, как затяжная простуда…

Портал в зеркале с лёгким мелодичным звоном ярко сверкнул солнечными бликами, зазывно переливаясь.

«Да что я тут теряю-то?!» подумал Вячик. «Там хуже уж точно не будет!».

«Лучше, будет лучше!» звенело в ушах.

Он громко фыркнул и отважно шагнул в зеркало, словно в тёплую хрустально чистую воду. Пахнуло яблоневым цветом и радостью, зазвеневшей птичьими трелями. Перед ним раскинулся бескрайний зелёный простор с живописной рощицей вдали под бездонными небесами. Вячик ещё никогда не был так счастлив.

Он радостно заржал и, не оборачиваясь, резко взбрыкнул задними ногами. Раздался звук бьющегося стекла…

3

3. Вера: 8-30

Настроение идти пешком пропало, да и времени уже не оставалось. «Завтра точно пойду», пообещала себе Вера. «Можно и со среды начать, не обязательно со вторника… Главное, чтоб не с понедельника».

Всё, что она начинала с понедельника, как правило, либо сдувалось к концу недели, либо заканчивалось плачевно, принося ненужные хлопоты, а то и проблемы. Например, бег трусцой, начатый в один из понедельников прошлой весны, принёс вывих лодыжки, который долго ещё потом напоминал о себе ломотой перед дождём. О том, что с Митей она познакомилась тоже в понедельник, Вера старательно забыла.

Рассеянно глянув на затянутое тучами небо, она поспешила к остановке. На семейном автомобиле ездил Митя, хоть права были у обоих. Сама она обходилась общественным транспортом, но Мите машина была нужна «по работе», да и кредит оформили на него. На Вере же была ипотека, взятая ею (при существенной помощи родителей) ещё до появления Мити в её жизни. Вера считала, что такое разделение кредитных обязанностей справедливо и правильно.

На автобусной остановке «площадь Первой Перестройки» уже стояла небольшая толпа. Плотно, плечом к плечу, стараясь уместиться под козырьком над скамейками. Только несколько курильщиков, отойдя подальше, делали вид, что не замечают ни осуждающих взглядов воинствующих поборников здорового образа жизни, ни мелкого дождичка. Впрочем, дождь не то, чтоб шёл по-настоящему, крошечные капли, казалось, висели в воздухе, как сероватый туман.

Электронное табло с указанием маршрутов и временем ожидания опять не работало. Пришлось просто стоять в надежде на лучшее. Сразу подошли два автобуса: до бульвара Распространителей и к новой психбольнице. Вера поехала на втором — ей было всё равно на каком, до трамвайного кольца шли оба, а народу меньше.

Пока ехала до трамвайного кольца, пыталась вспомнить, кто рассказывал ей о каком-то городке в области, где после того, как закрылись и разорившаяся авторемонтная мастерская, и обанкротившийся хлебокомбинат, и внезапно сгоревшая ночью швейная фабрика, из предприятий осталась действующей только областная психбольница, которую местные жители с горькой иронией называли градообразующим предприятием. А больница и развивалась, как градостроительное предприятие, строя новые корпуса один за другим, расширяясь, подминая под себя город. И вот уже привокзальная площадь у них там, в этом городке, сменила название на «площадь Бехтерева», и зазмеился между аллеей П. П. Кащенко и ул. К. Г. Юнга переулок Фрейда… Почему-то это ей вспомнилось только сегодня, хотя табло с указанием маршрута «ЖК Новый Сад — Психбольница» Вера видела почти каждый день. Некий символизм надписи усилил неприятное ощущение ненормальности этого утра. «Везде дурдом», обречённо вздохнула Вера.

Через пару остановок, на Электоральной, успела перескочить на трамвай. «Тройка» — отлично! Теперь без пересадок. Конечно, можно было доехать и автобусом, благо от автобусной остановки до работы идти не многим дольше, но трамваи, в отличие от автобусов, Вера всегда любила. Трамваи, к которым Вера привыкла с детства, когда жила с родителями в центре, были для неё воплощением города, а автобус ассоциировался прежде всего с её ЖК, этим новым микрорайоном, пусть и более экологичным, и «динамично развивающемся», но удалённым, на выселках, как порой называл его Митя с ехидцей (из-за этого её «Новый Сад» стал казаться Вере ещё более безрадостным).

Усевшись у окна (мест полно — конечная), она могла подремать до своей остановки или просто смотреть на город.

Утреннее происшествие взбудоражило ненадолго, на смену пришла привычная сонливая жалость к себе, как всегда на этом отрезке пути на работу. И как всегда, она привычно почувствовала себя затюканной бабой. Не то, чтоб она ею была, но некоторая затюканность, всё же, присутствовала. Особенно по утрам, с этой помятостью лица и вялостью во всём теле.

Считая себя безусловным «жаворонком», утро она не любила. Как не любила и лето, с его слишком ярким солнцем, от которого слезились глаза и появлялись веснушки, с одуряющей жаркой духотой, покрывающей всех противной липкой глазурью из пота и пыли. Она любила дождь, весну (даже такую, как в этом году) и маленькие хрупкие печеньица из буфета в их офисном здании. Всё остальное вызывало у неё раздражение. Хотя, нет — детективы она тоже любила, но не всякие, а такие, где расследование ведёт наблюдательная умная женщина, выставляя всех остальных персонажей недоумками.

«Надо зайти сегодня в буфет за печеньками», напомнила себе Вера.

Когда за окном замелькали улицы, которые ей всегда нравились (старый город она всегда любила), она уже забыла и о сегодняшнем странном утре, и о пропавшем соседе с его злосчастной судьбой. бездумно глядя на дома, на деревья, она представляла себе, как здорово было бы жить вот в этом доме, или вон в том… Представляла себе, какие там квартиры, и какой мебелью она обставила бы их, и какой радостной и полноценной могла бы быть жизнь там, в этих квартирах, когда из окна видно такие красивые дома и вековые деревья, а не однотипные многоэтажки с заставленным машинами двором.

И удивилась, нащупав в кармане бусины. «Спёрла улику с места преступления», подумала она равнодушно. Перекатывать бусины в пальцах было приятно.

Как назло, трамвай всю дорогу застревал на перекрёстках, словно попав на «красную волну». Вера начала нервничать. Ей захотелось сорваться с места, вломиться к вагоновожатому и, стоя у него за спиной, больно тыкать его чем-нибудь острым, чтобы он ехал быстрее. Она сжимала кулаки в карманах над забытыми бусинами и злобно сопела.

Едва дождавшись своей остановки, выскочила из трамвая, перебежала на жёлтый. Задыхаясь от спешки, энергично промаршировала до офисного здания нелепыми гигантскими шагами, стараясь не сорваться в позорный бег. Уже почти опаздывая, бодрой рысцой проскочила через вестибюль, втиснулась в переполненный лифт и на своём этаже, уже плюнув на приличия, неуклюже побежала к офису, на ходу разматывая шарф и судорожно стаскивая пальто. Засунув в шкаф вещи (как получилось, комком), плюхнулась за рабочий стол. Уф-ф… Успела. В последнюю минуту.

К опозданиям их руководство относилось крайне сурово, проявляя при этом удивительную терпимость к последующим бессмысленным потерям времени в течение всего рабочего дня. Успев вовремя, уже можно было расслабиться, спокойно отдышаться и даже послоняться по офису с деловым видом. А потом, выждав с полчасика, пойти выпить кофе, мило поприветствовав Изольду Викторовну из отдела кадров, ответственную за утренний дозор с отловом опоздавших.

У кофейных автоматов в большом холле возле лифтов расслабленно переминались люди из разных отделов, как правило, одни и те же, каждое утро, собиравшиеся тут, как звери на водопой, не сколько ради сомнительного кофе с синтетическими сливками или с сиропом, пахнувшим, как шампунь с шоколадной отдушкой, сколько за сплетнями.

Сегодня обсуждали, в основном, одного из кофейных завсегдатаев из «развития», Арапова, его больничный после отпуска и нынешнюю командировку. Общее мнение было таково: хорошо устроился этот Арапов! С больничным, конечно, тут нечему было завидовать — отравился так, что чуть не помер, вышел на работу худой, бледный, аж зелёный, как огурец, а через пару дней — на тебе, в командировку отправили. Оно, конечно, что за радость — торчать в той дыре целую неделю, но курортный город — это курортный город… Южное море… Пусть и не в сезон.

— Там уже двадцать, все в летнем… — завистливо сказала Слепцова из «развития». — А у нас и на следующую неделю дожди, я смотрела прогноз. Ладно, хоть, уже без снега, но холодина всё та же… Конец апреля, называется!

Все разом поскучнели и после недолгого молчания в честь мертворожденной весны, так и не оправдавшей надежд, заговорили о грядущем лете, об отпусках, о планируемых поездках на море, о дачах, о видах на урожай с такой холодной весной.

Вере, не имевшей ни дачи, ни планов на отпуск, стало скучно. Она вернулась за свой стол. «А в командировку я бы поехала, " тоскливо подумала она. «Хоть куда бы поехала… Повезло Арапову».

Незадолго до обеденного перерыва ей прислала эсэмэску Алла Борисовна из отдела продаж: «Важный разговор!!! Личный!!! Даже просьба!!!» и целая строка сердечек и улыбчивых смайликов. Вера напряглась. Условились встретиться у лифтов в верхней одежде («это о личном, не в нашем буфете!!!» и снова сердечки и смайлики). «С печеньками облом», кисло подумала Вера.

* * *

Алла Борисовна, как всегда, немного опоздала. Пронзительным сладеньким голоском извинившись за то, что заставила «дорогую Верочку» ждать (с таким самолюбованием, словно опаздывать было её особой привилегией), Алла Борисовна решительно оттеснила всех ожидающих и ринулась в лифт, втащив за собой Веру. Пока ехали вниз, Алла Борисовна, умильно улыбаясь, наговорила Вере комплиментов, даже похвалила Верино пальто, которое видела уже не раз. Вера напряглась ещё сильнее.

В вестибюле, проходя мимо охранника, Алла Борисовна многозначительно глянула на Веру, кивнув головой в сторону проходной, а когда они вышли, спросила тоном заговорщика:

— Видели?! Новый. Вместо Кошёлкина.

— Да? Я не заметила. Может, у него выходной, у Кошёлкина этого, — равнодушно ответила Вера, стараясь понять, что же нужно от неё Алле Борисовне.

— Нет-нет, не выходной, он теперь берёт только ночные смены. Представляете? Что за радость бродить по пустому зданию как привидение, вместо того, чтобы днём, по-человечески, быть среди людей? Никогда не пойму… Асоциальность какая-то патологическая, как по мне…

Вера пожала плечами. Пресловутого Кошёлкина она помнила смутно. Вот, ведь, каждый же день проходит мимо, а в памяти только нечто невнятное, расплывчато-полноватое, безликое нечто, а не человек.

— Может, у него соседи шумные, — неуклюже пошутила Вера. — Вот он и отсыпается в подсобке, а не бродит.

Алла Борисовна охотно хихикнула. Вышло фальшиво.

— Я слышала, — многозначительно сказала она, доверительно ухмыльнувшись, — у него что-то такое с Изольдой Викторовной… Не в том смысле, что вот прям, вообще, а с его стороны. Он та-а-ак на неё пялится… Будто домогается, знаете. Как-то даже облизнулся на неё глядя, представляете?! Мариночка Альбертовна из «кадров» это заметила. Облизнулся! Ужас, правда?

— Да уж! — согласилась Вера. Изольде Викторовне она не сочувствовала (так ей и надо, стерве!). Однако сам факт домогательств возмущал. — Как животное, как бы!

— И не говорите! — со злорадным оживлением подхватила Алла Борисовна. — Такой, вот, извините, кобель! Сидит там и пялится на женщин! Он, может, для этого и устроился в охрану… Аж мурашки по телу! Я бы на месте Изольды Викторовны подала бы на него жалобу. Страшно же — а вдруг бросится! А она — хоть бы хны. Айсберг, а не женщина.

Вера согласно кивнула:

— Да, самообладание у неё, как бы, на высоте. По утрам всех ловит… Никакого снисхождения, ни к кому. С улыбкой этой своей… Всегда улыбается, как бы…

— Это она по работе, — отмахнулась Алла Борисовна. — Ничего личного… А он-то, наверное, сунулся к ней… А она, конечно же, его поставила на место. Судя по всему, резко. Она же такая вся… Холодная, что ли… Высокомерная такая… Как Снежная Королева тут у нас, — ехидно заметила Алла Борисовна.

Вера хмыкнула. Изольда Викторовна напоминала ей дюжего хладнокровного жандарма-садиста, а никак не Снежную Королеву.

— И теперь Кошёлкин работает по ночам, чтобы с ней не пересекаться. Но это только моя версия, — с апломбом заметила Алла Борисовна.

— А что говорит Изольда Викторовна? — спросила Вера с неожиданным для себя интересом.

— Ох, ну что она скажет?! Вы же знаете какая она… Улыбается так, свысока, да и всё.

В кафе почти никого не было, хоть и перерыв. Сделав заказ у стойки, уселись за столик.

— Знаете, Верочка, он маньяк, наверное… — задумчиво сказала Алла Борисовна, устраиваясь поудобнее.

— Кто?!

— Кошёлкин этот. И аура у него какая-то грязная…

Вера неловко улыбнулась.

— Точно-точно, — заверила её Алла Борисовна. — Я такие вещи чувствую, знаете.

Вера тоскливо поёжилась. «Скорей бы уж вывалила свою просьбу, что ли… Что она всё вокруг, да около? Кошёлкина этого приплела».

А Алла Борисовна продолжала:

— Помните, был у нас в «продажах» такой Агдамов… Впрочем, нет, вы же его не застали… Так вот, он тоже всё поглядывал на Лилечку Зайкину, а когда получил повышение, осмелел. Знаете же, что власть делает с людьми… Бросился на неё. На корпоративе, — сказала Алла Борисовна с гримасой высокой нравственности. — В кладовку с канцеляркой заманил, — она брезгливо поджала губы. — Там и бросился. Она потом подала жалобу. Его уволили, конечно, а Зайкина заняла его место. Вот и с Кошёлкиным, наверное, та же история. Власть в голову ударила.

— Вряд ли… Кошёлкин же давно, как бы, начальник охраны. Сколько тут работаю — уж точно. А Изольда Викторовна, она же из HR… то есть, получается, что по-любому главнее… — резонно заметила Вера.

— Ну, значит, просто маньяк, — подытожила Алла Борисовна. — Поосторожнее с ним, Верочка!

«Бред какой…» подумала Вера.

4. Кошёлкин: неделю назад, в ночь с субботы на воскресенье

Поднявшийся с обеда ветер всё усиливался и к одиннадцати вечера уже противно подвывал в тонкую щёлочку приоткрытой фрамуги, чем-то неритмично постукивая с наружной стороны.

Осанистая брюнетка жизнеутверждающих форм в туго подпоясанном махровом белом халате, делавшем её похожей на снежную бабу, позёвывая, подошла закрыть окно и взвизгнула — через стекло на неё кто-то таращился.

«Что за… Четвёртый же этаж!» оторопела она.

Невысокий неряшливо одетый мужчина, фальшиво улыбаясь, висел в воздухе.

«Это же начальник отдела охраны Кошёлкин!», узнав его, женщина подозрительно прищурилась.

— Аркадий Михайлович, что вы тут делаете?! Вы что подглядываете тут, что ли?! Вы с ума сошли?! — возмутилась она, судорожно запахнув поглубже ворот халата.

«Это я с ума сошла! Дожила до галлюцинаций! Сбрендила, на ночь глядя!» грохотало у неё в голове.

— Добрый вечер, Изольда Викторовна, — смущённо сказал Кошёлкин. — Извините, что беспокою вас в выходной… — он растерянно оглянулся на терзаемые ветром деревья. Сам Кошёлкин, казалось, ветра не замечал, висел почти ровно, только слегка подрагивал при сильных порывах, да хлопал полами тесноватого утеплённого плаща. — Свежо сегодня… Э-э-э… Ну, пока, хоть, без дождя… Хоть и обещали… Но тем не менее… Можно я к вам войду?

— Нет! — рефлекторно отрезала Изольда Викторовна. Кошёлкин ей никогда не нравился.

«Это — галлюцинация… Всё из-за химических добавок в диетическом йогурте, надо было брать натуральный, ну и что, что жирнее… Или вообще кефир… Я отравилась, точно! Это — галлюцинация! Сейчас он исчезнет…» Она надавила на веко пальцем. Изображение двоилось, хоть и не должно было. «Всё равно галлюцинация!», она упрямо скрипнула зубами.

— Э-э-э… Извините, Изольда Викторовна, вынужден вас огорчить… Со всем уважением… Но нет. Это не галлюцинация. Это я. Тут завис, хе-хе… В некотором роде, да…

— Вы что, мои мысли читаете, что ли?! — задохнулась от возмущения Изольда Викторовна. «Что он себе позволяет?!». Она порозовела от злости.

— Э-э-э… Ну да, — признался Кошёлкин. — Но я не нарочно, ничего такого…

— Прекратите! — рявкнула Изольда Викторовна. В голове стало совершенно пусто, только где-то на краю сознания тонко вибрировала холодная ненависть.

Кошёлкин, неловко завозившись в воздухе, подлетел поближе.

— Вы уж извините, Изольда Викторовна, вы у меня первый, так сказать, клиент… Может, не очень у меня получается… — мямлил Кошёлкин. Он подлетел совсем близко, почти прижавшись бледным, как плесень, лицом к стеклу. — Так уж вышло, что я недавно стал вампиром…

— Это что, шутка какая-то, что ли?! — окрысилась Изольда Викторовна, картинно округлив светлые, как у хаски, глаза с расширенными от злости зрачками. — Ну так не смешно! Постыдились бы — не мальчик же уже, шутить так! В окназаглядывать! В вашем-то возрасте! — брезгливо отчитала его она.

— Э-э-э…— Опешил Кошёлкин.

— У вас там под плащом какой-то гаджет сзади? Типа, моторчик или что? Вы дрон к себе на спину привязали, что ли?!

Кошёлкин, укоризненно глянув, медленно, с величественностью товара в интернет-магазине, повернулся на триста шестьдесят градусов и обиженно сказал:

— Вот, смотрите… — Он осклабился, показав желтоватые зубы с выпирающими клыками. — Никакого обмана.

Раскинув руки в стороны и, пошевелив пухлыми пальцами, он демонстративно вытаращил глаза. Глаза ярко засветились красным, но через секунду снова потускнели. Кошёлкин смутился и, неубедительно сделав вид, что так и надо, надменно уставился на Изольду Викторовну.

Она внимательно смотрела, приоткрыв рот.

— Ну, убедились? Натуральный вампир.

— Что значит — вампир? Как в кино, что ли? — Она резко отшатнулась от окна, громко клацнув зубами, чуть не уронив с подоконника орхидею в прозрачном горшке. — Это что, теперь вирус такой ходит, что ли?! Вы же, вроде, на больничном с гриппом? Это грипп такой, да? Грипп же? И почему вы без маски?.. — Её голос сорвался на писк.

— Э-э-э… Пока на больничном, да, — он пожал плечами. — Не совсем грипп. Как видите. Воздушно-капельным путём не передаётся.

— Ясно, — внезапно успокоилась Изольда Викторовна. Эмоции словно отключились все разом. — Вампир, значит. Яс-с-сно. Причём здесь я?

— О, мне есть, что вам предложить, — оживился Кошёлкин. — Вы хотите стать бессмертной? Никогда не болеть… Э-э-э… Тем же гриппом, например… Не стареть вообще… Э-э-э… Вечная молодость, понимаете? И безо всяких усилий с вашей стороны! Сохранить фигуру без диет! Очень привлекательно для женщины…

«Сексист!» злобно подумала Изольда Викторовна. «И на возраст намекает, тварь! Про диету тоже… Ублюдок!».

— … И, знаете, никаких затрат на продукты питания… Такая экономия! — как автомат бубнил Кошёлкин фальшиво-жизнерадостным тоном, словно из телерекламы. — Теперь-то всё ведь только дорожает… Такая инфляция, да… — Он на минуту запнулся и снова начал с отчаянной напористостью. Чувствовалось, что он заучил текст по бумажке и теперь воспроизводит, стараясь ничего не упустить. — А ещё читать мысли! Вы же сможете читать чужие мысли! И передавать свои! Вот как мы сейчас разговариваем, телепатия! Очень пригодится для работы в коллективе, да… И для карьеры хорошо, — он хитро подмигнул, нервно дёрнув щекой. — Не век же в кадрах сидеть… Вы достойны большего! Станьте элитой завтрашнего дня! И управлять людьми!.. Э-э-э… Может, получится… — уже тише добавил он. — Если натренироваться… Хотя, у вас и так получится, без тренировок… — вздохнул с беспомощной завистью Кошёлкин — Э-э-э… И что ещё?.. — Он растерянно поозирался. — Ах, да! И летать! В любую погоду, не страдая от холода или жары! Сквозь дождь и снег! Ну, только ночью, конечно, но это — детали… И никаких проблем с зубами! Всегда здоровые! Всегда свои! Э-э-э… У меня, знаете, даже выросли два новых… Взамен вырванных давно… Неплохой соцпакет, а? — уныло хохотнул он. — И всё это — совершенно бесплатно! Всего один лёгкий укус, это не больно, и вы получаете полный комплект, как вампир. Ну, так я войду?

— Нет, — брезгливо ответила Изольда Викторовна. «В отдел продаж его явно не возьмут», ехидно ухмыльнулась она. «Тоже мне, сверхчеловек тут вылупился!». Кошёлкин поморщился.

— Не отказывайтесь сразу, — увещевал он её. — Вампирство вам пойдёт… И с вашим-то именем: Изольда… как Изо Льда… — Он мечтательно вздохнул. — И фамилия у вас подходящая — Темницкая… Не то, что у меня, — он грустно улыбнулся, снова показав свои нелепые длинные клыки, как у соседского кота Мурделя.

Кошёлкин уже держался обеими руками за раму, почти прижавшись лицом к стеклу, словно пытаясь лбом вдавить окно внутрь.

— Прекратите, Кошёлкин! — рявкнула Изольда Викторовна. — Я сейчас полицию вызову!

— Да? И что вы им скажете? Ко мне на четвёртый этаж в окно лезет мужчина? — издевательски спросил Кошёлкин. — Думаете, вам поверят?

— Всё равно прекратите! Отлетите от окна! — Она раздражённо махнула рукой, словно отгоняя муху. — Оно не дешёвое, между прочим! Тройной стеклопакет, улучшенная модель с гарантией прочности! Я не для того его ставила, чтобы вы тут его лапали! Руки уберите! Что за цирк вы тут устроили?! Здесь вам не Голливуд! Прекратите! — Изольда Викторовна гневно стукнула кулаком по подоконнику.

Кошёлкин злобно цыкнул зубом, но убрал руки и отлетел немного подальше, чуть не наткнувшись спиной на ветки дерева. Он оглянулся, испуганно шарахнулся от веток, и, зависнув на безопасном от них расстоянии, доверительно заблеял:

— Подумайте, сколько преимуществ! Такие предложения не каждый день бывают! К тому же вы и внешне соответствуете… Э-э-э… Как привлекательная женщина… Эффектная… Полнокровная… — добавил он внезапно дрогнувшим голосом и жадно причмокнул.

— Вот как? — Сухо спросила Изольда Викторовна, саркастично подняв одну бровь. — Это уже харассмент (1), знаете ли! Я этого так не оставлю! — Она резко подалась вперёд, лоснящимся от ночного крема лицом к самому стеклу, хищно раздув ноздри. Кошёлкин отшатнулся, засучив ногами. — Свои замечания о моей внешности оставьте при себе!

— Да нет, что вы, — тут же сдулся Кошёлкин. — Я не это имел в виду… Я в том смысле, что вам пойдёт быть вампиром… Э-э-э… То есть, вампирессой…

— И от этих ваших феминивов (2) тоже воздержитесь! — Перебила его Изольда Викторовна. Её голосом можно было замораживать мясо.

— Да-да, как скажете, — заискивающе закивал Кошёлкин. — Никаких! Со всем уважением! — Он деланно поёжился и жалобно заглянул ей в глаза через стекло. — Ветер очень холодный… Будто и не весна… До костей пробирает… Можно я войду?

— Нет! — мстительно ухмыльнулась Изольда Викторовна. Она неприязненно прищурилась.— Вы же вампир, как вы тут мне говорили, значит — не мёрзнете, Так? Суперсила, вроде, у вас такая, «сквозь дождь и снег», я вас же цитирую.

— Ну да, — тут же согласился Кошёлкин. — Суперсила у нас, ого! Но как-то же неудобно вот так, через окно-то… Как, вот, если б через порог… Понимаете? Как-то будто и не по-русски даже… — Он затравленно улыбнулся, стараясь не выпячивать клыки.

— Без национализма пожалуйста! — Тут же окрысилась Изольда Викторовна. — Нечего тут разжигать! Это, между прочим, статья! Я докладную на вас подам!

Кошёлкин совсем сник. Он выглядел жалким и больным, этот начальник отдела охраны (по совместительству — вампир) со своей мертвенной бледностью на помятом щекастом плохо выбритом лице, в обрисовывающем пивной животик тесноватом плаще с оторвавшейся нижней пуговицей.

— Извините, Изольда Викторовна, но время поджимает, скоро полночь… Можно я войду уже наконец-то?!

— У всех свои дедлайны. Нет, — ехидно отрезала Изольда Викторовна. — Нельзя. Летите домой. Нечего тут… исполнять. — Она снова взмахнула рукой. Глаза Кошёлкина засветились каким-то тухловатым красно-мясным светом. — Я вас услышала, Аркадий Михайлович. Спасибо за предложение. Я обдумаю и сообщу вам решение. Созвонимся, — с лёгкой официальной улыбкой ответила Изольда Викторовна. — Хорошего вечера.

Кошёлкин с шумом упал в кусты под окном, коротко визгнув где-то внизу. Изольда Викторовна, надменно хмыкнув, плотно закрыла шумоподавляющее окно и резко задёрнула штору.

__________________________________

(1) Харассмент (англ. harassment) — нарушение личных (включая и сексуальные), границ человека, зачастую предполагает принуждение к действиям сексуального характера. Подобное поведение приравнивается к сексуальным домогательствам. Может быть как завуалированным, так и открытым.

(2) Феминитивы (от лат. femina — женщина) или феминативы — имена существительные женского рода, образованы от однокоренных существительных мужского рода, обозначающих людей или животных, и обозначающих, соответственно, женщин, либо самок животных. Многие феминитивы относятся к «потенциальным словам» — т. е. словам, которые не зарегистрированы в словарях, но при употреблении в речи носители понимают их значение.

С 2010-х годов в русском языке наблюдается волна феминитивов-неологизмов в рамках протеста против маскулинности русского языка и общества. Реакция на эти неологизмы носителей русского языка, в том числе и женщин, неоднозначна, зачастую негативная.

4

5. Вера: 13-15

Тут принесли заказ, и, едва дождавшись, когда уйдёт официантка, Алла Борисовна решительно начала:

— У меня к вам, Верочка, огромная просьба… — Она неловко поёрзала. — Даже не знаю с чего начать…

«Да начинай уже!» подумала Вера.

— Родственники моего мужа, — Алла Борисовна тяжело вздохнула, — сами-то они живут в области… Он по бизнесу, она тоже не последний человек там, у них, в администрации… Серьёзные люди, короче… Они хотят купить сыну квартиру. Здесь. У нас. Мальчик поступил на юридический, сейчас ему снимают, но это же не то, понимаете?

Вера понимающе кивнула. Это уже интересно, это пахнет возможным заказом для Мити.

— Ну, так вот… — продолжала Алла Борисовна, задумчиво двигая по тарелке ломтики картошки туда-сюда. — Зимнюю сессию он успешно сдал, старается… Вот они и решили, раз уж… Если, всё же, вылетит… Не оправдает надежд, как говорится, вернётся домой, к родителям в область… Хотя вряд ли… Но вдруг… То квартиру можно же сдавать. Ну, обычное дело, — она доверительно глянула на Веру.

— Конечно, — пожала плечами Вера, — обычное дело. В любом случае, недвижимость лишней не бывает. Это же инвестиция, — машинально процитировала она Митю.

— Но, понимаете, они боятся нарваться на мошенников или недобросовестных продавцов… Осторожничают, конечно… Область же, — снисходительно ухмыльнулась Алла Борисовна.

— Им нужен надёжный риелтор, — осторожно подсказала Вера.

— Да! — с облегчением выдохнула Алла Борисовна. — Вот именно, что надёжный! Свой человек. Они пристали к мужу, мол, найди им риелтора, чтоб не с улицы, а… Ну, вы понимаете… А они же названивают, извелись уже все… И тут я вспомнила, что у вас же супруг в недвижимости! — Алла Борисовна победно осклабилась.

— Да, он риелтор, — мило улыбнулась в ответ Вера.

— Так, может, вы бы его подключили бы к нашей проблеме? Можно же? — Алла Борисовна требовательно уставилась на Веру.

— Можно и подключить, — задумчиво ответила Вера, стараясь не отпугнуть потенциального клиента избыточным энтузиазмом.

«Не сделка века, что уж, но всё равно хорошо! Курочка по зёрнышку…» она улыбнулась своим мыслям. Эту пословицу Митя ненавидел, а ей она нравилась своей, как она считала, жизненной правдой.

— Ох, так неудобно вас обременять, — Алла Борисовна неубедительно изобразила смущение. — Но не чужие же люди… А они, родственники, просто затиранили мужа: вот найди им нужного человечка, да найди! Чтоб не формально всё, как для всех, а с особым вниманием… Деньги-то не маленькие, вот и волнуются… У себя-то они привыкли к особому отношению, в городке своём… — она смущённо улыбнулась. — Вот я и решилась вас побеспокоить.

— Да какое беспокойство, Аллочка Борисовна, — ласково ответила Вера. — Это же его работа. Мой муж — человек чуткий, с пониманием. Я сегодня же с ним поговорю.

— Вот просто гора с плеч! — Заметно обрадовалась Алла Борисовна. — Огромное спасибо, Верочка! Они же на самом-то деле приятные люди, просто ситуация для них травмирующая… И большой город, и сыночек выпорхнул из родного гнезда, как говорится… Хороший мальчик, Женечка, заходит к нам в гости периодически…— Алла Борисовна, ещё более многословная от недавней неловкости, принялась рассказывать о хорошем мальчике и о его заботливых родителях, которые будут, разумеется, благодарны за особое отношение.

Вера, не вникая, улыбалась с заинтересованным видом и вставляла нужные реплики.

«Очень вовремя!» думала она. «Только бы он всё не испортил своим снобизмом, не начал бы выёживаться перед областью».

— Он же возьмётся, да? — подчёркнуто доверчиво спросила Алла Борисовна, не сомневаясь, что возьмётся. — Только там, понимаете, свои запросы… — Она закатила глаза. — Хоть и область, а хотят же лучшее для сыночка… Но по разумной цене, конечно… Где-нибудь поближе, в центре, с ремонтом, не первый этаж, не последний… И без проблем с соседями… Ну, вы понимаете… И чтоб деликатненько…

— Лучше вы напрямую уже с ним, Аллочка Борисовна, — предложила Вера. — Я вас порекомендую, как особого клиента… Вот совсем особого, — кокетливо улыбнулась она. — А вы потом с ним уже всё подробно обсудите.

— Ох, спасибо, Верочка! — проворковала Алла Борисовна, окончательно успокоившись. Статус особого клиента её заметно подбодрил.

Обед прошёл в атмосфере предельной благожелательности.

* * *

Вернувшись в офис, Вера обсудила погоду «за бортом» (всё так же холодно, ладно хоть дождь перестал), с полчаса потаращилась в монитор.

Так, теперь позвонить Мите.

Она пошла в туалет, проверила все кабинки — пусто. Точно никто не подслушает. Стать объектом сплетен у кофейного автомата ей совсем не улыбалось, да и злых шуток про риелторов она уже наслушалась досыта, когда сдуру проболталась одной из коллег о новой митиной работе. Риелторов в их коллективе никто ожидаемо не любил, как и везде, впрочем.

Дозвонилась она на удивление быстро. Сегодня Митя не стал сбрасывать звонок, ответил сразу:

— Ну что? — раздражённо спросил он.

Значит, не в офисе, не с клиентом. Хорошо.

Вера, старательно не глядя в большое зеркало над раковинами (чтоб не сглазить) вполголоса быстро объяснила про квартиру и родственников Аллы Борисовны.

— Их, чё, в Циане забанили? На Авито религия не позволяет? — ехидно хохотнул Митя. — Да без проблем, подыщу им. Дай им мой номер, пусть звонят сами, без глухих телефонов. Или лучше визитку! Моя визитка у тебя есть?

— Есть, — тут же соврала Вера. Она не помнила точно, но в сумке должна быть.

Начав работать в агентстве, Митя заказал себе целую пачку и рассовывал их повсюду с усердием белки, делающей запасы на зиму — вдруг выстрелит.

— Личный контакт! Огонь! Этого клиента у меня Серёня точно не отожмёт! — радостно хрюкнул Митя.

Школьное прозвище его приятеля поначалу звучало с ностальгической приязнью. Корректное «Серый» почти сразу трансформировалось в «Серёня». И чем дольше Митя работал «на Серёню», тем более желчно называл его так за глаза, с какой-то злобной ехидцей, глумливо. «На себя ты работаешь, не на него. Глупо было бы расплеваться из-за ерунды с позиционированием», пыталась вразумить его Вера, но Митя только морщился. «Много ты понимаешь! Сама бы с ним поработала! Он обещал мне, типа, карьерку по-быстрому, на максималке, а сам держит меня за мальчика на побегушках, клиентов отжимает… В этой профессии человек человеку — крыса!». «Как везде», утешала его Вера. «Все крысы, точно», охотно соглашался Митя. Тем не менее, с Серёней он всегда был осмотрительно вежлив, аккуратно педалируя тему школьной дружбы.

По голосу было слышно, что Митя доволен.

— Только ты там с ними поделикатнее, — осторожно попросила Вера. — Они там, у себя, как бы, начальство, привыкли, понимаешь… И вообще… Я пообещала Алле Борисовне особое отношение, по знакомству, особое внимание к деталям и…

— Вот не надо меня учить с клиентом работать! Всё испорчу, ага… Задолбала уже со своими советами, — окрысился Митя. — Я, чё, вчера родился?

— Да нет, я так… — сразу сдалась Вера. — Алла Борисовна у нас тут тоже… Человек не простой, хоть и должность не то, чтоб… Свои нюансы, как бы.

— Не парься, — снисходительно успокоил её Митя. — Режим «уважим барина» вкл.

Обрадовать Аллу Борисовну своим согласием он велел ближе к вечеру, а то не солидно вот так, сразу.

— Значит, ты ей дашь мою визитку… Нет, лучше номер, визитку я сам дам, потом уже. И лишнего не болтай, а то ляпнешь какую’нить херь и завалишь всё.

Вера пообещала, что не ляпнет, хоть и было обидно — она же ему клиента нашла.

* * *

Где-то через час вернулась в отдел Райская, ходившая к приятельнице в «кадры» за сплетнями, принеся из своей экспедиции новость:

— Душечкин из «развития» увольняется! — торжественно провозгласила она, словно благую весть.

Все так и восприняли.

— Ну, наконец-то!

— Пойду поздравлю продажников…

Душечкина все не любили.

6. Душечкин

Он не был скандалистом, не интриговал, даже не сплетничал. В отличие от других, он никогда не возмущался, если ему доставалась работёнка ушедшего на больничный коллеги, не затевал склоку из-за сверхурочных. Он не изображал жертву и не пыжился, не выпячивал своих достоинств. Он не делал бестактных замечаний, не ныл, если и говорил что-то, то по существу или о приятном, стараясь во всём мягко подчеркнуть хорошее. Всегда был готов помочь.

Тем не менее, тихого вежливого Душечкина с его блёклой, словно линялой улыбкой, сторонились.

Была в нём, в Душечкине, странная способность, даже сверхспособность, как умение Супермена лететь. Одним своим видом Душечкин вызывал в людях чувство вины.

Даже если он спрашивал, который час, человек, отвечая на этот, казалось бы, безобидный вопрос, вдруг понимал, что уже ого как поздно! Что время упущено, и жизнь прошла впустую, разменяна на пустяки, и виноват в этом он, отвечающий.

Душечкин же этого не понимал, как не понимал и того, почему все его избегают. И затравленных, испуганных взглядов окружающих он тоже не понимал. И почему даже его начальник проворно порскает к лестнице, заметив Душечкина около лифтов. И друзей у него, ведь, тоже никогда не было, даже в детстве… А, вот, били его часто, пока не вырос.

Не то, чтоб его тяготило отсутствие друзей (да и вообще, эта пресловутая дружба бывает только в кино или книгах, химера это, да и всё, особенно во взрослой жизни), но немного напрягало то, что его открыто избегают. Даже его собственная мать, если уж на то пошло. Матери он звонил часто, почти ежевечернее, терпеливо неся бремя сыновнего долга. И каждый раз, закончив разговор, чувствовал, что она была его звонку не рада, потому что наслушался опять негатива всякого… А она после его звонка рефлекторно съедала что-то сладкое для поднятия настроения, и каждый раз, разжёвывая конфету, раздражённо думала откуда у её сына, такого необременительного и послушного в детстве, настолько тяжёлый характер, не понимая, что от неё.

С коллегами Душечкин старался быть приветливым, но это не помогало. Всякий раз, устраиваясь на новую работу, он через какое-то время начинал замечать это отчуждение. Почему? Он не понимал, что любому человеку рядом с ним после мощного прихода чувства вины хотелось покаяться в чём-то плохом, в стыдном, в подлом, в том, о чём всегда стараются не помнить. И чем гаже и стыднее была тайна, тем слаще было каяться.

Чего только ни случалось от этих покаяний… Разводы, увольнения, два признания отцовства… Кроткин из их отдела, застряв с Душечкиным в лифте на полчаса, даже донёс на себя в налоговую за сокрытие дохода от сдачи тёщиной квартиры и выплатил задолженность со штрафами, всё, до последней копейки. Но об этом Душечкин так и не узнал.

Как не знал он о том, что Вера Елеева из отдела маркетинга (рыженькая такая, похожая на лисичку, она ему казалась трогательно-симпатичной), которой и каяться-то было не в чем, как-то после продолжительной беседы с ним по рабочим вопросам, позвонила своей матери и призналась в том, что всё детство не только утаивала сдачу после покупки молока и хлеба по дороге из школы, но и вышаривала мелочь в карманах родителей, чтобы ежедневно лакомиться мороженым. И это несмотря на тогдашнее сложное финансовое положение семьи, когда и отец, и мать, вкалывали на двух работах, хватаясь за любую халтуру, какая только подвернётся.

— А то мы не знали, — рассмеялась в ответ её мать. — Специально же оставляли в карманах.

И Вера, глупо улыбаясь своему отражению в зеркале над раковинами, молча утирала слёзы, размазывая тушь, стараясь не всхлипнуть в телефон от восторга покаяния.

Но более стойкие коллеги, всё же, крепились, научившись избегать Душечкина, будто бы привыкая к фоновому чувству вины. А потом кто-то срывался и бежал каяться.

И только Соловейчик из «продаж» был неуязвим. Магия покаяния на него не действовала. Он общался с Душечкиным легко, без последствий. Так же легко, как врал напропалую и лихо подворовывал жидкое мыло из офисного туалета ради острых ощущений.

Со временем коллеги как-то притерпелись, держались с Душечкиным с той натужной отстранённостью, с какой всегда не замечали неприятное и травмирующее в своей жизни. Тяжёлый человек, говорили они о Душечкине, не понимая, что это был его тайный талант, дар судьбы.

7. Вера: 15-45

Все принялись обсуждать Душечкина, словно соревнуясь в злословии. Лидировала Райская — природное ехидство, подпитанное увлечением сплетнями, делало её безусловным фаворитом. Припомнили ему и избыточную дотошность до занудства, и беспомощную навязчивость, и жалкую улыбку, от которой «мурашки по коже», и то, что «тяжёлый человек»… Только о своём чувстве вины никто не говорил.

Но все безоговорочно одобрили идею «развития» купить Душечкину прощальный подарок (так, ничего особенного, чисто символически, на добрую память, как говорится). Кто-то даже предложил запустить по отделам открытку для подписей с пожеланием удачи на новом месте. Все дружно поддержали, словно подсознательно пытаясь откупиться.

— Вот Арапову-то сюрприз будет по возвращению, — заметила Райская.

— А что, у него с Душечкиным конфликт какой-то? — удивилась Вера.

Представить себе конфликтующего Душечкина было невозможно.

— Да нет, вроде, ничего такого… Но Арапов от него шарахался последнее время. А после отпуска так и вовсе… Сам не свой он после отпуска, этот Арапов… И в отпуск ушёл неожиданно… Ну, не то, чтоб неожиданно, его давно пытались выпихнуть в отпуск, с конца зимы. Просто внезапно: вдруг взял и сорвался, — задумчиво сказала Райская. — А из отпуска вышел замученный, как будто и не отдыхал вовсе… Может, подрабатывал где-то на стороне, или что, — добавила она, раздосадованная своей недостаточной информированностью.

— Может, ремонт делал, — предположила Вера. — Есть же любители всё делать самостоятельно.

Её отец всегда сам делал ремонт, никому не доверял даже замену розетки. А их с матерью задачей было не лезть под руку, а главное — помалкивать. К критике он открыт не был никогда. Как правило, затевая ремонт, отец подгадывал к летним отпускам и каникулам, и, отправив жену с дочерью по путёвке или к тёще (в маленький городок в области), успевал за их отсутствие сделать всё, что запланировал. «А, вот, Митя не такой», подумала Вера. «Он не любит сам… Да и не умеет…» Митя предпочитал нанимать по дешёвке «специально обученных людей», как он их называл. Впрочем, руководил ими он весьма охотно. Получалось почему-то всегда хуже, чем у её отца, хоть тот не был «специально обучен» (ролики в сети — не в счёт).

— Может, и ремонт, — охотно согласилась Райская. — На него похоже, кстати. Он такой основательный мужичок, этот Арапов. Всё в дом.

— Домовёночек, ага. Подорвал здоровье ремонтом, аж до больницы, — злорадно резюмировала Левитина, коллега Веры и давнишняя соперница Райской по злословию. — Он же в больнице лежал, вы знали? Отравился, вроде.

Райская злобно зыркнула на Левитину. Про отравление она не знала.

— Краской, наверное, надышался… Так жалко его было, — умильно сказала она с деланной сочувствующей гримаской. — Из отпуска — и на больничный. И на работу вышел весь такой… Зелёный… измученный…

— Краше в гроб кладут, — так же бодро уточнила Левитина.

Вера вспомнила заметно похудевшего после отпуска Арапова (она всегда обращала особое внимание на то, что кто-то похудел). Действительно, выглядел он тогда жутковато (несмотря на обретённую стройность): глаза запали, бледный, и борода, всегда такая ухоженная, торчит веником. Прежде он всегда чем-то неуловимо напоминал ей короля бубен из классической карточной колоды (иной раз она ловила себя на мысли, что если он повернётся, то со спины будет видна карточная рубашка в косую клеточку). А тогда, у кофейного автомата она его узнала-то с трудом, и прямоугольной молодцеватой основательности в его силуэте не осталось, одежда весит, как на пугале, глаза ввалились.

— Да, бедняга, — сказала она.

— Ничего, в командировке отдохнёт, — завистливо буркнула Левитина. И в ответ на деланное недоумение Райской добавила, — это не командировка, а синекура, я считаю. Съездить на курорт за счёт фирмы… Дай бог каждому такую командировку.

— Не на курорт, а в курортный город, — сухо сказала Райская, глядя на Левитину с уже заметной неприязнью. — К тому же, сейчас не сезон.

— Одно и то же, — самодовольно отмахнулась Левитина, отворачиваясь к монитору. — Подумаешь, не сезон! Там всё равно теплее, чем у нас. Там уже настоящая весна!

Это был неоспоримый аргумент.

«Я бы тоже отдохнула в такой командировке. Как Арапов…» подумала Вера, пытаясь подавить приступ зависти.

Зря. Завидовать там было нечему.

5

8. Арапов: более трёх недель назад

— Я не хотел! Я же не хотел её убивать! Сука! — Арапов задыхался, бессильно уткнувшись в ствол дерева во дворе. Воздух, словно став жидким, булькал за грудиной, в ушах грохотало.

Он не помнил, как выбежал из её квартиры, как скатился по лестнице, как выбежал во двор…

Он посмотрел на дом. Кое-где мирно светились окна. Тишина, даже шума города не слышно. Вон её окна, на втором этаже. Свет, значит, не выключил… Он машинально просунул руку во второй рукав, надев куртку поверх висевшей на плече сумки, другой рукой вцепившись в дерево.

— Я этого не хотел! — всхлипнул Арапов. — Она сама! Я её даже не знаю! А обвинят меня!.. Такая лужа… — от вспомнившегося запаха крови его замутило. Он шумно сглотнул.

«И ничего не докажешь… Там везде моя ДНК… И отпечатки… И на ней тоже… А она там… Лежит… В этой луже… Надо вернуться, убрать всё…», от этой мысли его передёрнуло так, что зубы громко щёлкнули. Нет! Он лучше подохнет тут, но не вернётся! Туда. К ней. К луже этой.

Арапов захныкал, закусив губу. «Надо! Надо вернуться!».

С трудом разжав пальцы, отпустил дерево, поплёлся к подъезду. Из приоткрытого кухонного окна первого этажа пахло ванильными булками. Такой домашний запах… И уютный свет из-за занавесок с яркими морковками. Арапов всё отдал бы за то, чтобы оказаться там, на этой мирной кухне, не здесь. И чтобы этого вечера не было.

«Может, она там живая ещё?» встрепенулся Арапов. «Может, просто поранилась, когда головой… об угол».

Он болезненно чётко вспомнил, как она игриво отпрянула от него в притворном испуге, как покачнулась, оступившись, как начала падать спиной вперёд, словно в замедленной съёмке, как он ринулся к ней, но не успел подхватить, споткнулся сам и повалился на неё… И этот страшный короткий хруст… И как он замер, не в силах пошевелиться…, а она смотрела вверх… не моргая… и красная лужа становилась всё больше…, а он лежал и смотрел, как это красное обтекает его левую руку… Кровь! Это кровь! Его как током ударило! Пытаясь встать, вляпался в лужу, развёз. Не дыша, попятился на четвереньках, лихорадочно вытирая ладонь об ковёр…

Арапов посмотрел на руку. В темноте было непонятно, есть там кровь или нет. Неслышно поскуливая, он попытался плюнуть на ладонь пересохшим ртом и потёр ладошкой об куртку. Снова посмотрел. Снова потёр.

Держа левую руку на отлёте, словно не имея с ней ничего общего, правой подёргал ручку подъездной двери. Закрыто. Магнитный замок, конечно… Они же сами закрываются, такие двери… Ключа у него нет. И дверь в квартиру… Он захлопнул, вспомнил Арапов. От облегчения, что ему не придётся туда возвращаться, Арапов тихо заплакал, упершись лбом в подъездную дверь.

— Ну, ты чего? — ласково сказал женский голос на первом этаже. — Всё готово уже. Давай, бегом!

Арапов попятился, развернулся и убежал.

* * *

Они познакомились вечером, в пятницу, в баре, куда Арапов завернул после работы. Домой спешить незачем, а бар был по пути. Симпатичную блондинку у стойки он заметил сразу. Она сидела одна, он сел рядом.

— Кого-то ждёте? — спросил Арапов, ожидая, что отошьет.

Не отшила. Наоборот, приветливо улыбнулась.

— Погодка-то какая, спецзаказ для пингвинов. Старожилы утверждают, что такой снежной весны никогда ещё не было, — натужно пошутил Арапов.

Она согласилась:

— Да уж, не весна, а наказание.

Слово за слово, разговорились. Она сказала, что у неё сегодня был «тот ещё денёк». Он посочувствовал. Разговор зачах.

— Красивое у вас украшение, — сказал Арапов, чтобы не молчать. — Вот эта подвеска. Эффектная.

— Это кулон, — поправила она его. — Бабушкин. Старинный. Ручная работа, сделан на заказ, в единственном экземпляре.

Кулон в виде свернувшегося дракона и вправду был хорош.

Поговорили о драконах. Оказалось, обоим нравится фэнтези, только посказочнее, с приключениями, без мрачнухи. Спросил, где работает, она сказала. Он удивился:

— Я же там бываю по работе, часто довольно-таки, а вас не видел.

— Не заметили, — она пожала плечами.

— Вас трудно не заметить!

Она кокетливо улыбнулась:

— Я тоже вас не помню.

— Значит, нужно это исправить, — сказал Арапов, глупо улыбаясь. Представился с шутливой серьёзностью: фамилия, имя, отчество, должность.

Она мило хихикнула.

— А я — Лена, — и почему-то покраснела. Тоже мило.

Отметили знакомство.

Он вдруг стал рассказывать о себе, хотя обычно особо не распространялся. Она внимательно слушала — не формально, а, казалось, с неподдельным интересом. О себе она говорила мало, только то, что тоже разведена, без детей, что тоже любит лето, а не весну… Приятный, ни к чему не обязывающий разговор. Пересели за столик и, болтая, просидели до закрытия, до одиннадцати ночи.

Вышли уже оба в изрядном подпитии, и когда она сказала, что живёт неподалеку, он предложил её проводить. Оказалось, и вправду почти рядом. Она пригласила его к себе, он не ожидал. Приятная неожиданность. Покачиваясь, она долго возилась с замком, хихикая от того, что не может попасть ключом. Он, приобняв, помогал.

Зайдя в квартиру, долго снимали куртки, со смехом валясь друг на друга в тесной прихожей. Пока он снимал ботинки, она пошла варить кофе. А он, одержав победу над шнурками, стоял в гостиной в центре пушистого квадрата ковра, тупо таращился на большой постер с винтажной рекламой круизного лайнера и старался не икать.

Она вернулась с кофе на подносике, громко цокая высокими тонкими каблуками сабо на платформе. Он хотел пошутить по поводу удобства домашней обуви, но не стал — побоялся, что зычно икнёт. Она, картинно изогнувшись, поставила поднос на столик около дивана, слегка зацепившись о задравшийся угол ковра.

— Дурацкий ковёр, всё время запинаюсь, — глуповато хихикнула она.

Он сказал что-то смешное, наконец-то справившись с икотой, и попытался её обнять. Она засмеялась и игриво отстранилась. Каблук подвернулся, зацепившись за ковёр…

А потом она упала.Затылком на угол массивного низкого столика.

* * *

То, как она падает, как он падает тоже… снова и снова… и хруст… Арапов бежал всё быстрее, словно пытаясь вырваться из кошмара.

Пробежав через скверик с одиноким тусклым фонарём, он свернул не туда, заплутал, и вместо того, чтобы попасть на ярко освещённую улицу, по которой они шли, забежал в какие-то огороженные дворы. Громко сопя, он перелез через декоративную решётку ограждения около помойки, покружил вокруг стоянки, нырнул под шлагбаум на въезде во двор и снова оказался у скверика, через который побежал напрямик, по газонам, игнорируя дорожки и зачем-то перепрыгивая через лавочки. Наконец, выскочил на смутно знакомую улицу и грузно порысил оттуда, от этого зловещего обманчиво маленького скверика, в котором он заблудился, от страшного двора с пятиэтажками, с деревом перед окном с морковками на первом этаже того дома, где на втором…

Он бежал от всего этого ужаса, всё равно куда, лишь бы подальше. Как можно дальше, уже не понимая, где он. Запыхавшись, шатаясь от усталости, он свернул к скамейке на набережной (какая набережная? как он тут оказался?), плюхнулся, больно ударившись копчиком, и затих, тупо глядя перед собой и тихонько икая.

* * *

Когда он проснулся, в окно светило солнце, впервые за последние несколько дней вырвавшись из туч, словно компенсируя всю предыдущую пасмурную неделю и давая щедрый аванс на следующую.

Арапов потянулся под одеялом. Ноги болели так, будто он вчера бегал на лыжах. Бегал, но не на лыжах, вспомнил он. Совсем не на лыжах…

Замерев от ужаса, он таращился на потолок. «Как-то, ведь, я домой-то попал…» подумал Арапов.

Последнее, что он помнил, это как врезался в урну перед сияющим ночной витриной закрытым «Миром Продуктов», налетев на неё с разбегу… И лавочки из брусков под тусклым фонарём… Или это было раньше? «Не важно!» с отчаянием подумал Арапов. «Похрен на лавочки! Дожил, уже провалы в памяти… Надо завязывать с бухлом!». Но ощущения похмелья не было, только не помнил, вот, кое-что. А что-то слишком хорошо помнил. Отчётливо.

Или не помнил?.. Может, это вообще всё пьяный бред, симптом начинающегося алкоголизма? Или, может, приснилось? Бывают же такие сны — яркие, убедительнее, чем реальность. Может, на самом-то деле ничего этого не было. И в баре он напился вчера один. Ни с кем не знакомился. Ни кого не провожал. И никто не падал на столик… Затылком. С хрустом… И кровь.

Он судорожно потёр левой рукой об одеяло и, помешкав, быстро глянул на ладонь. Чистая, розовая, вроде… Он внимательно рассмотрел. Или он помыл руки уже дома? Вон, разделся же как-то, зубы почистил (он повозил языком по зубам — точно почистил), значит, и руки помыл. Смыл кровь, значит…

Нет! Он зажмурился. Может, это вообще ему спьяну показалось! Может, и было что-то, но не так! Может, она оступилась, упала, опрокинула кофе этот проклятый (оттуда и лужа!), а он (спьяну, опять же) нафантазировал себе, нагнал драмы, испугался и убежал, как заяц… А она, поди, так и не поняла чего это он так подорвался…

Арапов явно представил себе эту вчерашнюю девушку (как её там? ах, да, Лена), сидящую посреди гостиной в луже кофе, с недоумением глядящую на дверь. И как она окликает его: «Эй?». И чуть громче: «Эй, ты где?». И как она встаёт и идёт на кухню, заглядывая по пути в ванную и в какие-то ещё комнаты… В спальню, там, в гардеробную, в кабинет с большим письменным столом красного дерева с настольной лампой с абажуром зелёного стекла, в столовую с картинами на стенах, с окружённым стульями столом, изящно сервированным к завтраку на двоих… Стоп! Откуда столовая-то? В типовой хрущёвке с совмещённым санузлом? Или не совмещённым? Он не помнил.

Но воображение усердно подсовывало ему всё новые и новые интерьеры каких-то помещений совсем уже непонятного назначения, виденные когда-то в интерьерных блогах, усердно вытесняя этим мебельно-декоративным бредом страшную картину той светлой гостиной в скандинавском стиле, слишком чёткую, чтобы быть правдой.

«Надо сходить туда, к ней, и всё выяснить. Извиниться ещё, что ли…» вдруг понял Арапов. Гальванизированный этим внезапным озарением, он резво вскочил, впопыхах, словно боясь опоздать, собрался и метнулся из квартиры.

* * *

Так, главное — вспомнить, как они вчера к ней шли. Начать от бара — это показалось ему самым логичным.

Бодро шагая, он вышел на бульвар Оппортунистов. Вот он, бар «Эльдорадо», где вчера всё началось. Раньше тут было казино, и безымянный бар был при нём, а когда казино прикрыли, название вместе с неоновой вывеской, лихо помаргивающей в ночи, досталось бару. Сейчас, днём, потухшая вывеска смотрелась уныло.

Арапов прошёл мимо, пытаясь повторить вчерашний маршрут, тихонько бормоча названия улиц, как их вчера по ходу движения весело перечисляла Лена пьяным громким голосом, изображая экскурсовода.

Через переход — на другую сторону, потом через Коллекторский переулок — на Банковскую, потом дворами на Блюхера (он ещё глумливо перевёл вчера первую часть названия с английского, а она, засмеявшись, сказала, мол, все так и называют). Свернув на перекрёстке Дрожжевой и Дефолтной («перекрёсток двух дэ» объявила Лена), мимо маленькой, похожей на чернильницу своей непропорционально громоздкой луковкой, часовенки, отделанной сайдингом (типовой новодел), на Энтузиастов. Ему тогда послышалось «Экклезиаста», он переспросил, хотел, было, пошутить, но спьяну ничего не придумал. Потом через скверик — сюда. На Хвойную, вроде… или типа того.

Он огляделся. Напротив, через дорогу, спортивный магазин «Финиш» с вывеской в виде финишной ленты. Вывеску он хорошо запомнил. Точно тут. Весь путь занял более получаса. Вчера ему показалось, что ближе. Вот и нужный дом. На угловой табличке было не «ул. Сосновая, д 13», а «ул. Еловая, д. 13». Перепутал по пьяной лавочке, подумал Арапов.

Немного помешкав, решительно зашёл во двор. Да, тот самый двор. Вон, двойные качели на детской площадке и горка в виде слоника. И кусты перед подъездом. Только вчера их было меньше, этих кустов, что ли… Или не такие высокие, вроде, пониже… Хотя, темно же было. Те же хрущёвки с трёх сторон огораживают двор. Он подошёл к третьему подъезду и глянул на окна второго этажа: света, вроде, не видно, шторы задёрнуты. Шторы? Вроде жалюзи же были? Впрочем, он не помнил точно, может и шторы. В кухонном окне первого этажа вместо вчерашних занавесок с морковками (вот их-то он помнил отчётливо) были уже другие, в клеточку, и горшок с каким-то растением.

Он поозирался. Да нет, точно тут — вон, и дерево, возле которого вчера стоял, подъездная дверь серая, металлическая… Впрочем, они везде теперь такие, одинаковые. Он подошёл к двери, подёргал за ручку. Закрыто. И что теперь?

Номера квартиры он не знал, помнил только, что на двери была блестящая металлическая двойка с какой-то ещё цифрой и то, что квартира была справа от лестницы. Попытался вычислить… Так, два подъезда, по четыре квартиры на площадке, этажей пять… Вроде, двадцать четвёртая.

Он нажал кнопки на домофоне. Долго никто не отвечал, а потом детский хриплый голос настороженно спросил:

— Это кто?

— Э-э-э… Лена? — растерялся Арапов.

— Сам ты Лена! — злобно буркнул детский голос.

— Я к Лене.

— И чё? — плаксиво сказал детский голос.

— Я извиниться пришёл, — признался Арапов.

— Ладно, — обречённо сказал детский голос.

Что-то щёлкнуло, Арапов рывком распахнул дверь и побежал на второй этаж.

Квартира оказалась двадцать восьмая. «Ага, ещё этаж же, точно», подумал Арапов. «А простуженный ребёнок — это на первом, там, где вчера были морковки». Он потоптался у двери, отдышался и нажал на кнопку звонка. Запиликала какая-то мелодия. «Надо же, какие трели тут», усмехнулся Арапов. Он жизнерадостно осклабился в глазок. За дверью старушечий голос спросил:

— Кто?

«Мама её, что ли?» в панике подумал Арапов. «Она же, вроде, говорила, что одна живёт»

— Я к Лене, — он изобразил сладенькую улыбку, имитируя безобидную приветливость приличного человека, каковым всегда себя считал.

После недолгой возни дверь открылась. Из квартиры противно пахнуло борщом. На пороге, широко расставив тощие ноги в разношенных тапках, стояла сутулая старуха в цветастом халате, похожая на самурая из фильма Акиро Куросавы (1).

— Драссьте… Э-э-э… А Лена дома? — проблеял Арапов.

— Не Лена, а Лен' Па’лна, — с мрачной иронией ответила старуха. — Молодой больно, ленкать мне тут. — Она, злорадно улыбаясь, пристально смотрела на Арапова.

— Извините, я не к вам… В смысле, к другой Лене, — смешался Арапов.

— Да ну? — издевательски фыркнула старуха. — А других Лен тут нет. Последние лет тридцать уж точно.

— Но как же… Я же вчера тут был и… — он замолк под пристальным старушечьим взглядом.

— Неужели? — ядовито спросила старуха Лен' Па’лна. — А я почему-то этого не заметила.

Прихожая за ней была другой, оторопело понял Арапов. Подвыцветшие обои «под кирпичик», какая-то тумбочка, зеркало в резной раме… Всё старое, не один год тут стоит. Налаженный стариковский быт. Ничего похожего на белый вчерашний коридорчик с большим розовым фламинго на стене около двери. Да и дверь другая! Деревянная, с остеклением, не белая.

— Я, наверное, ошибся… — начал Арапов, но умолк, заметив на старухе, в треугольном вырезе халата, кулон. Дракон. Свернувшийся клубком. С прищуренным рубиновым глазком.

— Лена, кто там? — откуда-то из глубины квартиры капризно спросил кто-то такой же старый.

— Никто! — Рявкнула старуха через плечо. — Ошибся, — и уже вполголоса, — как Плейшнер (2), — она злобно хихикнула.

— А вот этот кулон у вас… — тихо сказал Арапов, неотрывно глядя на дракона, — он у вас давно?

Старуха опешила.

— Да всю жизнь… — и, спохватившись, быстро закрыла кулон рукой. — А вам какое дело?! — Злобно прошипела она. — Что вы тут? Что вам надо?!

— Да нет, я просто… — заискивающе улыбнулся Арапов, — я хотел узнать и… Может, вы мне поможете…

— И не надейтесь! Просто он тут! Помогай ему… Ничего я не знаю! — она быстро захлопнула дверь и, судя по звукам, заперлась на все замки.

Арапов тупо таращился на дверь. Это же та же дверь! Вон, и цифра «2» немного кривовато привинчена, он же помнил. Он потянулся к звонку в надежде спросить про дракона или что-то ещё, логически объясняющее весь абсурд происходящего.

— Я сейчас полицию вызову! — испуганно рявкнула старуха из-за двери, видимо, наблюдавшая за ним в глазок.

— Извинити… — пискнул Арапов, пятясь, — я ошибся, конечно…

«Это она!» в ужасе подумал Арапов. «Это Лена… Только старая… Я не её убил… Я молодость её убил! Сломал её… смял… вчера, когда на неё упал… Это не кровь была! Душа это её была, молодая её душа! Живая…, а она теперь без души, без жизни… Она — зомби теперь! Поэтому и старая такая стала за ночь! Вечно старая теперь… Будет доживать, как старуха свой унылый старушечий срок в старушечьем мире, сколько положено, а потом уж…». Он пятился, не в силах отвести глаза от двери с хищно поблёскивающей металлической кривоватой двойкой.

Где-то наверху хлопнула дверь, и кто-то начал шумно спускаться по лестнице с сопением и фырканьем. Арапов встрепенулся и, обругав себя за нелепое фантазёрство, бодро ринулся вверх, на третий этаж, с вежливой улыбкой разминувшись с толстым мальчиком лет десяти.

Этажом выше никакой Лены не было (ему даже не открыли, послали из-за двери мужским голосом), как не было её и во всех остальных квартирах справа от лестницы, на всех других этажах.

Арапов вышел из подъезда. Посмотрел на дерево. Дерево и дерево, мало ли… Деревьев во дворе было несколько. Значит, не третий подъезд, перепутал в темноте. Приняв за рабочую гипотезу то, что чётко он помнит только наличие Лены (её лицо, застывшее, с неподвижным взглядом и приоткрытым ртом он был бы рад забыть, но не мог), Арапов обошёл все подъезды. Безрезультатно. Значит, не тот дом.

* * *

Весь день он кружил по району, заходя в каждую пятиэтажку с похожим двором. Почему-то ему казалось важным найти её, Лену, или хотя бы найти квартиру, пусть даже и с её трупом… Нет! Она жива, одёрнул себя Арапов.

Он вспомнил, как вытирал руку об куртку. Ринулся к ярко освещённым окнам какого-то магазина. Пятен на чёрной куртке видно не было. Ну да, это же такая ткань, на ней ничего не видно, поэтому и купил, чтоб не париться с химчисткой, со стиркой. Практично. Он рассмотрел под разными углами, поскрёб послюнявленным пальцем там и тут (примерно где вытирал). Чисто. Отсутствие видимых пятен засохшей крови ободрило — точно жива, с облегчением выдохнул Арапов.

Только поздним вечером тяжёлого впустую потраченного дня напряжённых поисков, он вдруг вспомнил, что она вчера дала ему свой номер. Он же забил его себе в телефон! «Кретин!» обозлился Арапов. Он уселся на какой-то парапет (ноги устали до дрожи) и просмотрел список контактов. Вот, лен. И номер. Его же сотовый оператор, кстати. Нажал вызов.

— Номер не существует или набран неправильно…

Арапов громко хныкнул и сам испугался этого звука.

— Да что за херня?! — во весь голос крикнул он.

И снова испугался, вскочил, пошёл всё быстрее, потом побежал. Бежать было хорошо, от бега в голове становилось успокаивающе пусто.

«Всё это мне приснилось спьяну», убеждал себя Арапов уже дома. «Ничего этого не было, драмы этой криминальной». Но сам знал — было. Ведь, откуда-то взялся же номер в контактах. Или это какая-то другая Лена? Или Лёня, может… Никакого Лёни среди его знакомых не было. Он снова нажал на вызов.

— Номер не существует или набран…

И так несколько раз.

* * *

Спал он плохо — ему снилась Лена, медленно падающая, потом хруст… И лужа, медленно обтекающая его руку… Он в ужасе просыпался, тёр ладонь об одеяло. Снова засыпал. И снова видел падение, лужу, свою руку в крови…

На следующий день, в воскресенье, решив, что бездумных шатаний по дворам его организм уже не выдержит (ноги болели невыносимо, да и разогнуться, наклонившись, он мог только со стоном), Арапов остался дома. Устроившись наиболее безболезненно на диване (лёжа на боку в позе эмбриона, закутавшись в плед) он перебирал варианты её номера в надежде найти правильный. Бесполезно.

«Скотина пьяная! Мог же переспросить!», злился Арапов. «Или фамилию хотя бы запомнить… Она, вообще, говорила фамилию?». Он попытался вспомнить. Нет, просто Лена и всё. Зато вспомнил, где она работает. Точно! В лицо-то он её узнает!

* * *

В понедельник, едва дождавшись утра, поехал к ней на работу. Он рыскал по отделам, делая вид, что ищет Псоева, с которым часто контактировал по служебным делам и даже слегка приятельствовал. А когда наткнулся на него в коридоре, наврал, что тут он по другому рабочему вопросу, не как обычно, и, будто вскользь, спросил: мол, видел как-то у вас тут девушку, симпатичная такая, ноги потрясающие, блондиночка… Вроде, Леной зовут… И кулон у неё ещё такой, в виде дракона, заметный… И сама она такая… Ну, в общем, заметная, есть на что посмотреть, короче. Псоев хитро поглядывал на Арапова и хихикал:

— Как весна-то на тебя влияет, Арапов, хе-хе. Нет, такую я бы точно заметил, чтоб ноги…. И блондиночка. У нас, в основном, клуши сплошные. Это которые не троллихи, те страшные вообще. Ну, ты же видел. Это не у нас. Это ты, наверное, в другом месте такое чудо нашёл. Ошибся, бывает.

— Только и делаю, что ошибаюсь, — грустно согласился Арапов.

Выслушав пожелание успеха в поисках, Арапов поплёлся к себе на работу, где как-то объяснил своё опоздание.

Душечкина, к счастью, не было. Арапова даже немного расслабился. Душечкин и так действовал ему на нервы этой своей истошной задушевностью, когда так и тянет излить всю муть с души, поведав о самом сокровенном, о чём лучше не помнить. Арапов обычно подавлял в себе эти внезапные припадки откровенности, сторонясь Душечкина. Получалось. Но сегодня он за себя не поручился бы, скорее всего, вывалил бы всё на Душечкина. А тот, очевидно, чистоплюй, по улыбочке этой слащавой видно… Побежал бы сдавать его, Арапова, в полицию. А он же даже не помнит, где был! И вообще, что там было, на самом-то деле… Он украдкой глянул на розовую ладонь и машинально вытер её о брюки. Нет, это же невероятное везение какое-то, что Душечкина сегодня нет на месте!

Весь день Арапов то тупо смотрел в монитор, не в силах сосредоточиться, то обмирал от страха, представляя, как сейчас сюда, в офис, придут полицейские арестовать его, потому что нашли труп, а он — убийца. «Я не убивал её! Я не хотел!», напоминал он себе. И оборачивался к дверям при каждом звуке. Устав терзаться, он просмотрел все местные новости (начав с раздела происшествий). Ничего похожего. В основном ДТП. И массовая драка мигрантов у одного из ТЦ в выходные. «Наверное, не нашли ещё… Пока спохватятся, когда труп начнёт вонять… Нет! Нет никакого трупа! Может, её и нет, этой Лены! Сублимация ассоциаций! Пьяная моя фантазия — это вот всё… А номер в контактах? Накосячил с номером, но записал же… Я должен её найти! Может, другой район?»

Он вызвал карту города и стал выискивать такие дворы, с пятиэтажками. Оказалось много. «Стоп!» сказал себе Арапов. «Без паники! Допустим, шли с полчаса… Ладно, пусть около часа… Это будет…» Он вычислил примерное расстояние. В нужной зоне пятиэтажек было всё равно много. «Что ж, остаётся только искать методом ненаучного тыка. Обойду их все».

Наделав скриншотов карты, распечатал. Убрал стопку листов в сумку и пошёл оформлять отпуск, который откладывал уже несколько раз в надежде дотянуть хотя бы до конца мая, чтобы захватить немного лета, когда станет уже тепло, и погода, в любом случае, получше. «Какая уж теперь погода, не до погоды теперь…», кисло подумал Арапов.

Дома, склеив скотчем все листы, очертил круг (с запасом по расстоянию), взяв за центр бар «Эльдорадо».

* * *

Со вторника (хорошо, что отпуск дали сразу, порадовался Арапов) он начал методично обходить все дома, маркером вычёркивая те, что уже посетил.

Зачем я её ищу? — спрашивал он себя. Доказать, что действительно убил и убедиться, что причинно-следственные связи нормального мира работают? Что Лена или мертва, или жива, но не превратилась в старуху? При воспоминании о старухе Лен' Па’лне ему становилось не по себе. Он и сам не знал, зачем он её ищет, эту загадочную Лену.

Методичность поисков с деловитым шуршанием самодельной карты, свёрнутой нужным сегментом в синей пластиковой папке, с вычёркиванием домов красным, а дворов жёлтым маркером, его успокаивала. Ему казалось, что этим ритуалом он, словно, оживляет её, Лену, которую он лучше помнил не живой, какой она была в баре, а той, лежащей с неподвижным взглядом. День за днём Арапов обходил дом за домом, игнорируя усталость. Он похудел, осунулся, стал развязнее, уже без затруднения изобретая способы проникновения в запертые подъезды.

И как-то так вышло, что искал он уже не столько Лену, сколько ту квартиру. Будто бы найдя её, он разом избавится от всего кошмара той ночи с пятницы на субботу, и всё разом станет понятно, всему найдётся оправдание. Искать квартиру было не страшно, а как-то даже обыденно.

Поиски заняли почти обе недели отпуска. Результата они не принесли. Однако, решив, что отрицательный результат — это тоже результат, Арапов убедил себя, что сделал всё, что мог.

В предпоследний день отпуска он, всё же, ещё раз сходил к тому дому, на Еловой. Покружил по двору, постоял у подъезда, глядя на зелёные занавески в клеточку на первом этаже. А потом, беспомощно махнув рукой, пошёл домой, по дороге завернув за тортом — то ли отметить окончание поисков (к алкоголю он теперь испытывал недобрые чувства), то ли утешить себя после всего пережитого за последнее время.

* * *

Ореховых в магазине у дома не оказалось, а тащиться за тортом куда-то ещё не было энтузиазма. Из маленьких остался только один — со взбитыми сливками, заявленный, как «Летняя Свежесть». Большой Арапов решил не брать, хоть был и шоколадный —"в одно лицо» он большой торт не одолеет, придётся доедать ещё пару дней, и всё равно немалый кусок испортится. Взял «Свежесть». Незаметно для себя набрал ещё всякого-разного, в основном хозяйственного.

Поднимаясь по лестнице, заметил в почтовом ящике какие-то официальные письма (счета, что же ещё), но доставать не стал — не хотел ставить на пол пакет и коробку с тортом (ещё и пачка туалетной бумаги под мышкой). Пакет поставить всё равно пришлось, открывая дверь, ещё и бумагу уронил… «Опять дверь туго открывается», разозлился Арапов. «Перекашивает её, что ли?». Тихо матерясь от бессилия усталости, занёс покупки в квартиру. Поставив замок на предохранитель, спустился за почтой. Так и есть — счета, реклама какая-то, бумажный спам.

«Люди уже не пишут писем», думал Арапов, медленно поднимаясь по лестнице. От этой мысли ему стало грустно. «С другой стороны, мылом быстрее, хоть и не так лично, что ли… Прочитал и удалил. Хотя, кто-то может и хранить в особой папке. Но всё равно не то… Это же не письмо от руки с засушенным, например, цветком, или с поцелуем помадой, как в книжках…». Он попытался представить себе каково это — получить такое письмо. Не смог. От этого стало ещё грустнее. «Не осталось в жизни романтики… Всё как-то… Можно, конечно, прикрепить к сообщению файл с фоткой цветка или с гифкой. Ага, и таблицу в Экселе ещё. Да я — романтик хоть куда». Он саркастично хмыкнул.

С остановками добрался до своего третьего этажа, удивился — с чего так устал-то? Вроде, сегодня даже ходил поменьше (все дома в отмеченной зоне закончились). И, вроде, днём ел сегодня. Или забыл поесть? Ничего, сейчас поем, подбодрил себя Арапов.

Готовить ничего не стал (он вообще отвык от готовки за отпуск, только теперь осознал Арапов). Включил чайник, открыл торт и стал жадно поедать его, не дождавшись чая.

Первый кусок он сожрал, сопя и чавкая, не чувствуя вкуса, и только доев третий, понял, что торт ему совсем не нравится. Противный, вообще-то, был торт, приторный, едкий. «Что-то в нём не то, в этом торте», думал Арапов, дожёвывая четвёртый кусок. «Порошком стиральным отдаёт, что ли… Свежесть, как же! Не освежает, а освежёвывает. Надо было шоколадный брать, пусть и с масляным кремом». Автоматически откусил от пятого куска. Его замутило. С отвращением бросил надкушенный кусок в коробку, отхлебнул чаю. Лучше не стало. От жирного химически-цветочного запаха его замутило сильнее. Арапов брезгливо прикрыл коробку с остатками торта прозрачной пластиковой крышкой. А потом кухонным полотенцем, чтоб и не видеть гадостный торт.

Мутило всё сильнее, ещё и внутри всё резко заболело. «Ладно, пройдёт», успокоил себя Арапов, решив игнорировать боль. «Это я с непривычки нахватался, как собака, с голодухи… Сейчас, вот, чаем залью, и станет лучше». Лучше не стало. Живот болел всё сильнее и, казалось, что там, в желудке, идёт какая-то бурная химическая реакция с большим выделением тепла. Арапову стало невыносимо жарко и, одновременно, очень холодно, перед глазами всё поплыло. Затошнило уже по-настоящему.

Едва успев ввалиться в туалет, Арапов бросился к унитазу. Так сильно его ещё никогда не выворачивало. Выблёвывая раз за разом злополучную «Летнюю Свежесть», содрогаясь всем телом в конвульсиях, он не заметил, как ударился лицом об обод унитаза, разбил губу и нос. Всё тело болело так, словно его распиливают поперёк туловища пилой, раскалённой докрасна. От едкой рвоты саднило горло. Разбитое лицо тоже болело.

«Я ща сдохну…» подумал Арапов. «Выблюю остатки себя и сдохну… И хорошо, что сдохну… Наконец-то…» Он тупо смотрел на окровавленный обод унитаза. С усов и бороды капала кровь вперемешку со зловонным липким потом. И руки в крови… Снова! Как тогда.

«Так мне и надо!», понял Арапов «Я же убийца, а значит, должен поплатиться теперь… Должен сдохнуть!». Его снова вырвало чем-то особо едким. «Всё правильно», думал Арапов, с удовлетворением чувствуя, что слабеет. «Заслужил…»

В дверь кто-то позвонил. Потом ещё раз.

— Эй, Арапов, ты дома? — услышал он. — Ты чего двери не запираешь? У тебя день открытых дверей, что ль?

А потом:

— Божечки, Арапов! Что случилось? Что с тобой?

«Так надо, Марь' Сергевна, это возмездие», хотел ответить Арапов, но не смог снова содрогаясь от рвотных позывов, хоть блевать-то уже, вроде, было и нечем. Обессилевший от дурноты, от боли, он едва понимал, что соседка вызывает скорую, чем-то гремит на кухне, причитая испуганным голосом, толкает ему в лицо кружку с водой. Понукаемый её воплями «Пей! Пей, давай!» попытался поднять руку взять кружку. Не смог. И шумно глотал солоноватую тёплую воду из придерживаемой соседкой кружки. А потом уже допил, давясь, не в силах противиться её настойчивому «Пей!».

— Теперь суй пальцы в горло! Давай! — орала ему в ошалелое лицо соседка. — Должно вырвать!

«Так уже», хотел сказать Арапов, его снова вывернуло. Хорошо, хоть, отвернулся к унитазу, не на себя. Изрыгнув немалую порцию мутной воды, Арапов потерял сознание.

Когда приехала скорая, он уже очнулся, сидел около унитаза, весь в липком и зловонном, пытаясь понять, почему у него руки и грудь в крови. И чья это кровь. И почему так болит лицо.

На вопросы врача из последних сил просипел «расплата», а потом «торт». При упоминании торта дёрнулся в судороге отвращения так, что ударился, теперь уже затылком. Испуганная соседка что-то говорила, врач тоже, а Арапов засучил ногами, пытаясь встать, но не смог. В голове тоненько звенело, всё стало каким-то мутным, словно он смотрел через очки с сильно поцарапанными зелёным стёклами.

«Это возмездие… Искупление!» с восторгом понял Арапов, пока бригада скорой хлопотала вокруг него. Он страстно желал, алкал даже, настоящего наказания, куда большего, чем все неприятные процедуры, которым он подвергся со стороны врачей. «Вот же выход! Как просто…». Арапов блаженно улыбался врачам и соседке. Он с нетерпением ждал, когда уже наконец-то умрёт.

«Только не в мою смену» раздражённо буркнул врач. «А я думал, что так говорят только в кино», удивлённо подумал Арапов и отключился.

* * *

Очнувшись в следующий раз, он не понял где он, сначала испугался, а потом по звукам и запахам догадался, что в больнице. Он лежал на спине, неподвижно, как покойник, прислушивался к возне соседа по палате, притворяясь, что спит. Общаться с живыми Арапов пока не был готов.

В больнице его продержали долго. Первые пару дней ничем не кормили, только меняли капельницы. Впрочем, он проспал всё это время. А на третий день дали жидкую рисовую размазню на воде (ничего в жизни вкуснее не ел, понял он) и разрешили вставать. Сосед по палате оказался приятным человеком, да и врачи тоже.

Арапов бодро шёл на поправку. Побывав на грани между жизнью и смертью, он уверился в том, что вина его полностью искуплена. Что убийства не было (в этом он почти не сомневался), а всё ему приснилось в результате алкогольного отравления. Про отравления он теперь знал много. Те не менее, он счёл справедливым это наказание без вины за преступление, которого не было.

* * *

Вернувшись из больницы, долго возился с уборкой и проветриванием квартиры, бесконечно долго мылся, приводил в порядок бороду, сходил поблагодарить соседку за спасение. А потом до ночи придирчиво подбирал одежду к выходу на работу (оказалось, что похудел так, что брюки без ремня не наденешь). И только по-настоящему устав, лёг спать в надежде, что ничего ему не приснится. Спал он как бревно, без сновидений.

В первый день после отпуска и больничного испытал неловкость от удивлённых взглядов сослуживцев, на все вопросы отвечал, что, отравился, мол. И смущённо выслушивал сочувственные замечания. Душечкину он тоже сказал про пищевое отравление, тут же переведя разговор на рабочие темы, чтобы случайно не дрогнуть, не проболтаться о личном.

А на следующий день его послали в командировку.

* * *

В этом городе он никогда прежде не был. Не то, чтоб город нему не понравился, просто после того, что он прочитал в сети, ожидал большего. «Сюда надо приезжать летом… Хотя, и сейчас тут почти лето, не то, что у нас… Климат у них, конечно, хороший», думал Арапов, щурясь на солнце. Но то, что был одет не по погоде — слишком тепло, почти по-зимнему, раздражало.

Прилетев утром, он весь день занимался служебными вопросами, и только ближе к вечеру ему выдали ключ от ведомственной квартиры с адресом (это лучше, чем в гостинице, заверили его, это не казённо, там всё по-домашнему). Внимательно выслушав как добраться (тут рядом, можно дойти минут за двадцать), отказался от предложения подбросить и, перекинув куртку через руку, пошёл пешком, благо погода располагала к прогулкам.

Поумилявшись провинциальному наивному уюту улиц, поглазел на местные достопримечательности, завернул в симпатичное кафе (цены приятно удивили, и приготовлено вкусно), в маленьком магазинчике, имитирующем дореволюционную лавку, купил пачку чая, хоть его и заверили, что там, в ведомственной квартире, всё есть. Почему-то у него возникло чувство, что он не в командировке, а в отпуске. Из-за погоды, решил Арапов.

Нужную улицу он нашёл сразу, а когда завернул во двор, удивился — такое ощущение, что вроде бывал тут уже. «Типовое строительство сделало все города одинаковыми… И нас сделало одинаковыми, задолго до пресловутой „цифры (3)“, подумал Арапов. „Везде, куда бы ни приехал, эти одинаковые панельки, дворы с одинаковыми детскими площадками и стоянкой машин. В центре у них лучше, там мило по-своему, красиво. Исторично. Туристы, опять же… Оживляют и вообще… А тут, вон, и людей не видно… Хотя, что им тут, туристам, делать, они на такое и у себя насмотрелись“.

Он огляделся. Да нет же, точно что-то знакомое. Дежавю практически, ухмыльнулся Арапов. Ещё раз уточнив адрес, подошёл к нужному подъезду.

Третий подъезд. Серая металлическая дверь. Откуда-то пахнуло ванильными булками. Арапов оцепенел от ужаса узнавания. Вон и скверик… В приоткрытом кухонном окне первого этажа зажёгся свет. За занавесками с морковками. Арапов настороженно прислушивался, тупо разглядывая такие знакомые занавески. Думать о чём-то кроме них было страшно.

Подъездная дверь открылась, выпустив мужчину с лохматой собакой и пакетом мусора. Мужчина придержал дверь для Арапова, а тот, смутившись, зашёл внутрь. Подъезд знакомым не показался — обычный подъезд, типовой. Впрочем, он и не помнил тот, другой, подъезд особо…

Арапов медленно поднялся на второй этаж, замирая на каждой площадке, прислушиваясь. Тихо. Только где-то наверху кто-то неумело тренькал на пианино, подбирая мелодию. Булками уже не пахло, ничем в подъезде не пахло.

Арапов подошёл к квартире, справившись с бумажкой с адресом. Та же самая дверь, тёмно-серая, с кривовато привинченной двойкой и чуть более тусклой восьмёркой… Как он сразу на номер-то не среагировал, когда записывал адрес?! Вон, царапинка около замка, он её вспомнил. Он замер у двери, мучительно прислушиваясь к тишине в квартире, сжимая выданный ему ключ и чувствуя, как от пота щиплет глаза. Играть на пианино уже перестали.

Откуда-то он знал, что там, за этой дверью, будет та самая квартира с белыми стенами, с фламинго в прихожей, с винтажным постером, с приземистым бежевато-серым диваном, похожим на матрас на тощих паучьих ножках, с газончиком пушистого ковра, с массивным столиком, зловеще поблёскивающим острыми углами, с тёмно-красной глянцевой лужей на сером ламинате пола… Это всё ждало его там, за этой дверью…

Сбежать! Повернуться и вниз по лестнице, во двор, а оттуда мимо скверика, мимо чужих домов, по незнакомым улицам до аэропорта… Или хотя бы до гостиницы…

Нет, сбежать уже не получится, понял Арапов. Его не выпустят ни подъезд, ни двор.

Вязкая, густая, как сироп, тишина окружила Арапова. Он слышал только своё дыхание, словно во всём мире остались лишь он и эта квартира, которая сама нашла его.

_________________________________

(1) Акира Куросава (1910 — 1998) — японский кинорежиссёр, сценарист и продюсер. Считается одним из самых влиятельных кинорежиссёров за всю историю кино. В течение 57 лет своей творческой деятельности создал 30 фильмов.

В первую очередь прославился самурайскими фильмами «Расёмон», «Семь самураев», «Трон в крови», «Три негодяя в скрытой крепости», дилогия о ронине Сандзюро («Телохранитель» и «Отважный самурай»), «Тень воина» и «Ран».

(2) второстепенный персонаж популярного в 1970-80-е сериала «Семнадцать мгновений весны», разобранного на мемы и цитаты, снятого по книге Юлиана Семенова.

Фатальная ошибка Плейшнера: не заметив условного знака, что явка провалена, зашёл в подъезд, а потом вошёл в квартиру, не дождавшись от человека, открывшего дверь, обязательного ответа на фразу-пароль. В результате ошибки покончил с собой, выбросившись из окна.

(3) «Цифровая революция делает нас все более одинаковыми» Стив Возняк, сооснователь компании Apple и разработчик первого коммерчески успешного персонального компьютера, также он известен как футуролог.

6

9. Вера: 16-05

Решив, что выждала достаточно, Вера позвонила Алле Борисовне (ради сохранения тайны, снова из туалета, предварительно проверив, что никого нет), продиктовала митин номер и, выслушав щебет благодарностей, прогулялась до кофейного автомата. Получив новую порцию сплетен и досужих рассуждений (теперь говорили, в основном, о грядущем лете с отпусками, отдавая предпочтение экзотическим направлениям для путешествий), Вера с завистливым раздражением подумала: когда они, интересно, работают, эти тусовщики?!

Поехать в отпуск в те заманчивые места, что обсуждались, им с Митей не светило. В лучшем случае — к родственникам в область (один раз уже съездили, спасибо! митиных ехидных шуток о единственном в городе светофоре на площади перед горсоветом она наслушалась вдоволь). Или на дачу к её родителям. «Туда Митю тоже лучше не тащить», подумала Вера, представив, как он начнёт с нарочитой брезгливостью поджимать губы по любому поводу. «Хотя… на дачу всё равно придётся, а то обид не оберёшься, они же ждут… Съезжу одна, скажу, мол, Митя не может по работе или что-нибудь такое. В лес с родителями сходим. И даже лучше, что без Мити, он лес не любит. На речку тоже… И никакая не Говнярка, нормальная речка, что бы там Митя ни говорил… А так в городе, если что… Отосплюсь. Йогой займусь, пусть Митя хоть ушакалится весь, ушутится до потери пульса… сам-то он всё равно будет бегать на работу свою, вымарщивать Сделку Века, раз никуда не поехали. Так что…»

— А вы, Вера, что планируете на отпуск? — спросила её Слепцова из «развития», собирающаяся в этом году снова во Вьетнам, который только что так нахваливала.

— Займусь саморазвитием. И эко-туризмом ещё, — с апломбом ответила Вера.

Слепцова кисло улыбнулась.

Алла Борисовна всё не перезванивала. Вера уже почти, было, собралась вернуться в отдел, хоть и придётся там либо говорить междометиями, либо срочно выйти, что тоже привлечёт ненужное внимание сослуживиц, сделавших сплетни не просто своим хобби, но уже практически смыслом жизни. Наконец, долгожданный звонок. Вера порскнула в холл, к зелёной зоне у лестниц, где никогда никого не бывает (пышные растения в горшках безнадёжно проиграли по популярности кофейному автомату и лифтам).

— Ах, Верочка, я та-а-ак вам признательна! — восторженно защебетала Алла Борисовна. — Мы та-а-ак хорошо пообщались! Ваш супруг — просто чудо! — Судя по тому, как свободно она говорила, звонила Алла Борисовна из своего кабинета. — С таким пониманием, с таким тактом подошёл к нашей проблеме… И голос такой приятный! Вам повезло с ним, Верочка!

Вера саркастично ухмыльнулась.

— Он же уже был готов к разговору, представляете? — продолжала Алла Борисовна. — Вот это оперативность! Спасибо, что вы предупредили, обрисовали, как говорится, картину… Кое-что он уже может предложить, подобрал уже. Я подъеду к нему глянуть предварительно… Да… А потом уже привезу их, к выходным, когда они выберутся из своего медвежьего угла. Мы с вашим Митей договорились на сегодня, на вечер. Я сегодня уйду на полчасика пораньше, но всё равно вы его рано не ждите, Верочка, пока всё обговорим, понимаете… Но это по делу же, так что не ревнуйте, — игриво пошутила Алла Борисовна сладеньким голоском.

Вера вежливо хихикнула. «Старая корова, туда же», подумала она, скорчив презрительную гримаску.

— Ваш Митя пообещал показать особенные варианты, эксклюзивные. Сказал, их показывают только особым клиентам, — задумчиво сказала Алла Борисовна. — Вот странно, да? Я думала, что у риелторов всё сразу выставляется… Экспонируется, как говорит ваш Митя… Все же заинтересованы в продажах… А тут такой, вот, прям, эксклюзив… Нет, это приятно, что индивидуальный подход. Это внушает определённый… ну, понимаете… Но странно же, да? — осторожно прощупывала почву Алла Борисовна, пытаясь понять: то ли ей вешают лапшу на уши, навязывая неликвид, то ли действительно это не «на общих основаниях». Ей нравилось думать, что она умеет получить особое обслуживание, но и выставлять себя наивной дурочкой она не хотела.

— Ну, так всегда же всё лучшее — для своих. Они, как бы, придерживают кое-что особенное, конечно. Это только кажется, что предложений много, знаете. По-настоящему хорошее, как бы, не для всех, — уверенно врала Вера, понятия не имея, о чём говорит, выдумывая на ходу.

А потом, вспомнив митино «не болтай», многословно поведала Алле Борисовне о том, с каким особым вниманием она, Вера, попросила Митю лично (!) заняться подбором, с каким тщанием подойти к решению столь важного вопроса, с каким тактом помочь родственникам столь приятного человека, как Аллочка Борисовна. Та польщено похмыкивала, неубедительно изображая смущение.

— Ах, Верочка, огромное спасибо! Я теперь ваша должница!

— Ну что вы, Аллочка Борисовна, — так же фальшиво засмущалась Вера. — Я всегда рада помочь!

Иметь в должниках Аллу Борисовну со всей мощью её связей и знакомств дорогого стоило.

Походкой победителя Вера подошла к кофейному автомату и залпом выпила стаканчик чёрного кофе. От едкой горечи свело челюсти. Приглушив мерзким вкусом внутреннее ликование, неизбежно отражавшееся на лице избыточным довольством, как правило, ей не свойственным, подумала: «Ха, Вьетнам! Тоже съездим. Потом. Если захотим. Или ещё куда получше!». Свысока глянув на кофейных сплетников, вернулась в отдел.

— Что-то вам, Вера, сегодня на месте не сидится, — подозрительно сощурилась Левитина.

— Это перед дождём, — холодно заметила Райская. Чувствовалось, что её неприязнь к Левитиной ещё свежа. — Вон, какая туча наползла. Хоть бы не снеговая… — она затравленно глянула в окно.

Низкие зловеще-свинцовые тучи и впрямь затянули небо, сменив утреннюю линялую серость. Стало темно, как поздним вечером.

— Темень-то какая… Что это свет не включается? Заело там, что ли? Автоматика… Включите вручную, Вера, раз уж всё равно на ногах, — капризно сказала Райская, сидящая ближе всех к выключателям.

— Сейчас само включится, вручную не рекомендовано же. Опять там что-нибудь сломается, — через плечо буркнула Вера, стоя у окна.

В жилом доме напротив зажглись окна. Глядя на светящиеся прямоугольники, Вера привычно удивилась тому, как неуютно, даже по-сиротски официально они светятся неживым сероватым светом. Не так, как в её детстве, когда сразу было понятно: где квартира, а где офис. А теперь если и квартира, то будто и не взаправду, а декорация, будто не для того, чтоб жить, а так, для видимости или на продажу. «Да всё какое-то… для видимости, вообще-то…», вяло подумала Вера, вглядываясь в окна. Кое-где было видно людей, которые двигались, словно актёры низкобюджетного сериала в этих декорациях квазижилых помещений. Каждое их движение казалось преувеличенным, словно напоказ.

«Это из-за энергосберегающих ламп такой эффект», подумала Вера. «И галогенки не лучше». У них дома тоже были такие, и у родителей теперь тоже, и вообще, казалось, у всех. «Может, мы и живём так… как живём, в общем… Собачимся всё время. Раньше же так не жили, до ремонта этого… Ещё и денег столько на него угрохали, а стало только хуже… Пусть и смотрится, как бы, прилично. А домой не хочется. Совсем…». Она вспомнила их квартиру, которой так гордилась тогда, после ремонта. А теперь, вот, депрессивное равнодушие. «Это потому что такой свет, серый…», поняла Вера, «… от того и неуютно. Надо купить другие лампы, поярче. И мебель переставить… Растений тоже купить каких-то… Точно! С зарплаты куплю. И всё наладится у нас с Митей… и вообще». Она знала, что, как обычно, ничего этого не купит, отложит на потом, до лучших времён. Но думать об этих переменах было приятно. Она снова принялась рассматривать дом напротив.

Только одно окно, на третьем этаже, светилось жёлтым светом лампы накаливания. На подоконнике, за стеклом этого окна, сидел большой чёрный кот и смотрел на Веру. Ей стало неловко, словно её уличили в подглядывании. Деловито подровняв и без того ровную стопку папок, принесённых утром Левитиной, Вера отвернулась от окна.

И тут вспыхнул свет.

— Ну, наконец-то, — облегчённо вздохнула Райская. — А то уже клавиатуру не видно, — укоризненно заметила она, не обращаясь, вроде бы, ни к кому конкретно.

— Что-то интересное? — спросила Левитина.

— В смысле?

— Ну, там, за окном, — она с любопытством глянула на Веру.

— Сейчас хлынет, — злорадно сказала Вера, возвращаясь за свой стол.

«Там, на третьем этаже, наверное, старушка живёт», думала она, усаживаясь поудобнее и открывая нужные файлы. «Свет такой… Живой, тёплый… Лампочка под абажуром, диван с клетчатым пледом, карамельки или сушки в хрустальной вазочке на столе со скатертью… Котик на окне… Уютно.»

Но там жила не старушка.

10. Квартира в доме напротив

Лампочки Комов заменил сразу после ремонта. «Хватит с меня экономии!», решил он, «теперь могу себе позволить!». Избавление от копеечной экономии он воспринял, как великое благо богатства. А обзаводиться котом Комов не планировал. Не то, чтобы он не любил животных, просто не думал об этом.

Кот пришёл сам, однажды появившись в квартире.

«Наверное, заскочил с грузчиками», подумал Комов. В тот день ему привезли сначала холодильник, потом был доставщик с пиццей, а потом привезли диван со стеллажом — так что незаметно юркнуть в открытую дверь шанс у кота был. Комов заметил животное, только когда начал монтировать стеллаж: не глядя, потянулся за отвёрткой и наткнулся на что-то меховое и мокрое, как оказалось — на любопытную кошачью морду.

— Мя, — приветливо сказал кот.

— Ты чей? — удивился Комов. — Как ты сюда попал?

Вместо ответа кот с тихим мурлыканьем потёрся об руку: мол, гладь, давай. Комов погладил. Кот замурлыкал громче.

— Чей ты, красивый такой? — ласково сказал Комов, почёсывая ему за ухом.

А кот и вправду был хорош! Большой, чёрный, лоснящийся. Был бы потолще, можно было бы сказать, что роскошный.

— В гости зашёл? — спросил Комов, оглаживая кота. — Соседский, что ли?

Да нет, не похоже — хоть и крупный зверь с массивной головой и мощными лапами, но худой. Хоть и чистый, вроде… На ощупь — чистый, шелковистый. И ласковый, не боится чужого человека.

— Потерялся, да? — сказал Комов, соображая, чем бы угостить неожиданного гостя.

Миндальным печеньем кот вряд ли соблазнится, а кефир Комов опрометчиво выпил с утра, пока ждал грузчиков с холодильником.

— У меня же маленько пиццы осталось, — сообразил Комов. — Будешь пиццу?

Кот дал понять, что будет, что он вообще парень сговорчивый. Вытащив коробку с остатками пиццы из новенького холодильника (морозит-то как!), Комов предложил коту. Тот, тщательно обнюхав и коробку, и сомнительное угощение, жадно съел весь кусок, даже корочку.

— Оголодал ты, дружище, — сказал Комов, неожиданно устыдившись, что кормит несчастное животное такой дрянью. Эта пицца изначально-то была условно съедобной, с пластиковым привкусом синтетического истошно-жёлтого сыра, спасало, что тёплая.

— Сейчас в магазин сгоняю за нормальной едой, — пообещал коту Комов. Откуда-то пришло понимание, что кот тут останется. — И туалет тебе куплю, персональный, ага?

Кот коротко, будто даже и укоризненно, глянув на Комова, гордо прошествовал в туалет и, ловко запрыгнув на незакрытое сиденье унитаза, величественно помочился. Спрыгнув, поскрёб задней лапой и дёрнул хвостом.

— Ух ты! — удивился Комов.

Кот, подчёркнуто игнорируя наблюдателя, запрыгнул на бачок и нажал лапой на клавишу слива. Зашумела вода.

— Ну ты ваще! Цивилизованный! , — с восторгом прокомментировал Комов. — Значит, туалет отпадает. Жди тут, я мигом!

Он схватил куртку и метнулся из квартиры.

«Нет, не отдам я его никому!», с мрачной решимостью думал Комов. «Сами виноваты, что такой умный кот от них ушёл… Может, они его вообще выгнали — наигрались и выкинули. То, что не кормили его как следует — это точно! Твари последние… Вон, худой какой… А я его любить буду, заботиться о нём, у меня ему будет хорошо!»

В маленьком полуподвальном магазине в торце дома Комов набрал пакетиков с кормом, выбрав подороже (чтоб уж точно с мясом, а не с абы чем), и уже на кассе, поняв, что тоже перекусил бы, прихватил пакет чипсов. Быстро расплатился и энергично зашагал к подъезду. Бегом, перепрыгивая через ступеньки, поднявшись на свой этаж, вдруг с тревогой подумал: вот сейчас зайду, а его там нет, как пришёл, так и ушёл.

Но кот никуда не делся, ждал его в прихожей, даже явно обрадовался его возвращению.

Вывалив сразу два пакетика в пластиковую одноразовую тарелку, Комов, сидя на полу рядом, с умилением смотрел, как кот с деликатной брезгливостью, но при этом невероятно быстро, подъел дичь в каком-то соусе, «выбор взыскательных кошек» (как было заявлено на упаковке).

«Если придут спросить про кота, скажу — не видел», решил Комов. «Мой кот! С собой его привёз, скажу».

Кот глянул на Комова, словно одобряя его решение, вылизал тарелку и, старательно умывшись, полез на колени к Комову.

— Завтра мы тебе миску уже нормальную купим, — пообещал ему Комов, наглаживая кота. — И себе, что ли, тарелок куплю вместо одноразовых… И чашки куплю, и ещё по быту… И стеллаж — тоже завтра, успеется, — сказал Комов.

Он подхватил кота, мягкой тушей расслабленно устроившегося у него на руках, пошёл в комнату и улёгся на диван. Кот, развалившись рядом, одобрительно мурлыкал.

Так он и остался у Комова, в его тайной квартире.

* * *

Эту квартиру Комов купил на выигранные в лотерею деньги. В возможность что-то выиграть он не верил, даже глумился в соцсетях над теми, кто верит в такое. И билет купил из какой-то детской бравады, по приколу, пошутив: мол, заплатил налог на глупость.

Когда узнал, что выиграл, жене говорить не стал (да и вообще не сказал никому) — вдруг это обман (что бы там ни писали на билете и в сети), и этот несуразно большой выигрыш ему не выплатят (почти уверен был в этом), а он тут, как дурак, поверил. Жена и так после рождения ребёнка ведёт себя с ним, как с туповатым подростком — с бесконечным терпением усталого родителя, будто сдерживаясь из последних сил, чтоб не заорать. Словно у неё двое детей: любимый младенец и нелюбимый он, Комов, который достал её уже. Нет, тут облажаться с эфемерным выигрышем было нельзя.

А потом, когда шальные деньжищи (с вычетом налогов всё равно получилось эйфорически много) перечислили ему на специально открытый для этого счёт, почему-то тоже не сказал. Вообще делал вид сам перед собой, что ничего не произошло, что ничего не изменилось. Свыкнувшись с неожиданным богатством (на это потребовалась примерно неделя), он перевёл на новый счёт существенную сумму на образование сына (уж точно хватит на что угодно!), досрочно выплатил все кредиты с ипотекой. А на оставшиеся деньги решил жить, как прежде, только лучше.

И купил квартиру в доме на проспекте Светлых Лет. Выросший в типовой пятиэтажке, он вообще любил старые дома с их особенностями, которые кому-то показались бы неудобством или нелепостью. Было в них что-то такое, чего ему всегда недоставало в жизни. А этот дом вообще был чем-то бо́льшим для него, это была невоплощённая мечта. В этом доме он всегда хотел жить, с детства, с тех пор, как ездил мимо него на трамвае, возвращаясь с занятий в спортивной секции.

Когда они с женой, как молодая семья, покупали своё жильё, он об этом доме даже не заикнулся. Пришлось согласиться на новостройку в удалённом ЖК. Ипотеку на неё давали без проблем, к тому же квартиру на последнем этаже, одну из последних оставшихся, удалось взять со скидкой.

А теперь, вот, воплотил мечту. О покупке квартиры он тоже почему-то ничего ни кому не сказал.

В его тайной квартире балкона не было, зато в ванной было узкое окно на улицу (что Комов счёл пусть и забавной, но нелепицей), а вместо полноценной кухни — глубокая ниша в прихожей с таким же узким окном. Впрочем, для одного вполне удобно. Комов даже удивился тому, насколько эта крошечная квартирка в старом доме (пусть и памятнике архитектуры) дороже их двушки, практически — трёшки, если считать просторную кухню-столовую самостоятельной комнатой (они так её и использовали, как жилую, сделав комнату побольше — детской, а маленькую — спальней), к тому же ещё и остеклённый балкон… Зато тут, в крошечной квартирке, было тихо, по-особенному спокойно, будто время тут текло медленнее. И, казалось, удивительно просторно (наверное, из-за обилия окон, думал Комов). И до работы всего минут десять пешком, а не полтора часа на транспорте.

Однако, теперь для Комова это стало не актуально. Он уволился почти сразу поле покупки квартиры, наврав жене и родителям, что нашёл работёнку получше.

Работу свою он не любил и, задавшись вопросом, зачем он вообще на неё ходит, ответил себе: заработать на оплату ипотеки, оплату ЖКХ и на еду по остаточному принципу. Всё равно больше ни на что не хватало. Но теперь-то можно было жить не только ради этого. А ради чего? Потом пойму, решил Комов и пошёл увольняться.

Как ни странно, отпускать его не хотели, даже пообещали прибавку к зарплате, в которой отказывали последние пару лет, каждый раз объясняя тем, что нет такой возможности, что сложная ситуация на рынке, что не такой уж он ценный работник, и надо больше стараться. Он всякий раз смирялся и действительно старался по мере сил. А тут вдруг оказалось, что достаточно ценный, раз предлагали повысить оклад чуть ли не вполовину, с регулярными премиями. Но он уже решил — хватит с него. Он теперь жить будет, а не просиживать штаны до пенсии, втюхивая таким же закредитованным бедолагам бесполезные массажные кресла и прочую ерунду.

Устраиваясь на эту работу, он думал, что будет ездить в командировки, объедет всю страну, как представитель фирмы, но попал в отдел продаж, да там и завяз. «А я, ведь, теперь могу ездить куда захочу», понял Комов. «Скажу, что новая работа с командировками».

Пока шёл ремонт в его тайной квартире, он гулял по городу, чтобы не сидеть дома под укоризненные вздохи жены, которой своим присутствием сломал привычный ритм домашних дел — он же видел, что от него только беспокойство одно, даже когда он пытался помочь ей по быту (особенно, когда он пытался помочь). Устав за неделю прогулок, наврал, что уже устроился на новое место. И наврал, что его послали в командировку.

Впервые со студенческих лет отправившись в путешествие, он поехал в город, в котором никогда не был. Но лучше бы и не ездил — достопримечательности на фотографиях в сети выглядели лучше, никого в этом городе он не знал и снова почувствовал себя лишним. А когда ежевечерне созванивался с женой, то чувствовал себя ещё и подлым скотом, слушая, как она усталым голосом рассказывает о бытовых мелочах, превративших её жизнь (как вдруг сознал Комов) в унылую круглосуточную вахту без выходных, пока он тут развлекается в своё удовольствие, получая новые впечатления и роскошествуя в люксе пятизвёздочного отеля на всём готовом. Она, конечно, бодрилась и говорила, что они там справляются. Но по её несчастному голосу он понимал, что это не так. Впрочем, если бы они действительно справлялись без него, если бы её голос был радостным, ему было бы ещё хуже, понял Комов. Он поменял билеты и вернулся на несколько дней раньше, накупив жене и сыну подарков, дабы приглушить чувство вины.

Нет, одному ему путешествовать не понравилось. Вот когда сын немного подрастёт, тогда и поездим всей семьёй, решил Комов.

Вернувшись домой «из командировки», каждое утро он вставал в семь, как привык, и снова ходил по городу, забредая в кафе и торговые центры, или сидел в читальном зале городской библиотеки. А когда рабочие закончили ремонт, он стал обживаться в своей тайной квартире, каждый вечер возвращаясь домой, на Экологическую, в ЖК «Родные Просторы», к жене и сыну. Жена была рада его новой работе, на которой он, судя по подаркам и вообще по резко возросшему уровню жизни, получал намного больше. А сын просто радовался отцу, задорно гукая и радостно прыгая в манеже.

Почему он поступил именно так, Комов и сам не знал. Пускаться в какие-то авантюры типа разгула или любовниц ему даже в голову не пришло — зачем усложнять себе жизнь за свой же счёт? Да и глупо как-то. И не собирался уходить из семьи, которую любил (и вообще считал своим главным достижением). Но возможность побыть одному в неспешной тишине его личной квартиры завораживала. Как и возможность самому принимать важные решения, а не только то, что хотел бы на ужин (по странному совпадению он всегда ошибался, добавив своим неверным выбором дополнительных хлопот жене, от чего испытывал то ли чувство вины, то ли глухое раздражение от необходимости угадывать).

Совершив эту, по сути, спонтанную покупку, он задумался — а зачем мне квартира? И вдруг понял — я там буду книгу писать. Он где-то читал, что у каждого человека есть что сказать ровно на одну книгу (у писателей — на большее количество книг). Может, и у него получится, учитывая сколько он всего прочитал. «Точно,» — думал он, — «опишу, как мы с парнями по рекам сплавлялись, и о поездках в другие города с родителями, когда маленьким был, и как в походы ходили, и вообще». Он купил ноутбук и, на всякий случай, пачку бумаги и ручки — вдруг он такой писатель, старой школы.

А на следующий день к нему пришёл кот.

* * *

Попытки дать коту имя не увенчались успехом. Кот их упорно игнорировал, хоть пообщаться любил, отвечая Комову на его замечания и вопросы мяуканьем разной тональности, казавшимся осмысленным. Судя по разнообразию этого мяуканья, словарный запас у него был богатый. А, вот, с именем не сложилось…

Комов пытался применить совет из сети — угощая животное, повторять кличку (это называлось методом положительного подкрепления). Не сработало. Кот каждый раз с недоумением поглядывал на Комова, охотно поедая угощение. Отзывался он только на «Кот», будто был выше всех этих глупых человеческих имён.

Так же, как и другой кот, появившийся в квартире на Экологической в тот же вечер, что и в тайной квартире на проспекте Светлых Лет.

* * *

В тот день Комов вернулся домой позже обычного. Никак не мог собраться, всё что-то мешкал, а потом пришлось заскочить к родителям помочь отцу передвинуть шкаф, да и мать наготовила для малыша каких-то полезных пюре — мол, испортятся до выходных. Вот он и поехал к ним уже вечером согласно легенде (которой стойко придерживался), наврав, что после работы. Он вообще стал легко врать, заметил за собой Комов, как шпион. Впрочем, какое же это враньё — он же будет трудиться над книгой, оправдывал он себя. Такая же работа. Вот обустроит себе рабочее место, так сразу и начнёт.

У родителей он, как обычно, засиделся и домой приехал уже в одиннадцатом часу. Пока ехал, думал: как там кот, заскучал, наверное, один… может, надо было его забрать с собой…, но не потащишь же его через полгорода… да и у мамы на котов аллергия… в другой, может, день… Только подъезжая к дому, понял: нет, это мой кот! Мой собственный! Личный мой кот. Ни с кем я им делится не буду! Даже удивился — никогда же не был жадным, а тут такое собственничество. И так затосковал по коту, что чуть не сказал таксисту: поворачивай назад, в центр. «Ничего», — одёрнул себя Комов, — «завтра с ним увижусь, он меня там будет ждать. Дома». Впервые он подумал так о своей тайной квартире.

Когда Комов зашёл, свет горел только на кухне. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сына, Комов тихо закрыл за собой дверь и осторожно поставил сумку с банками.

— А смотри, кто у нас тут! — радостным шёпотом сказала жена.

Из кухни следом за ней вышел кот. Чёрный. Лоснящийся. Крупный, хоть и худой. С длинным хвостом трубой. Хитро глядя на Комова, животное по-хозяйски потёрлось об ногу жены.

— Как ты сюда попал? — ошалело спросил его Комов.

Подчёркнуто проигнорировав вопрос, кот деловито обнюхал сумку и стал тереться об неё мордой.

Вместо того чтобы уныло спросить, как он добрался так поздно, а потом, не слушая, вполголоса перечислять что делала весь день, жена потащила Комова в большую комнату (она же кухня-столовая), где можно было говорить нормально за плотно закрытыми дверями. Кот увязался следом.

— Сам пришёл, представляешь?! Оля заходила вечером, он за ней, наверное, и забежал.

— Какая Оля? — тупо спросил Комов, уставившись на кота, усевшегося рядом с женой.

— Ну, Оля, с десятого этажа, мы с ней вместе с детьми гуляем. Муж у неё рыбак, она нам лишнюю рыбу приносила, помнишь?

— А, эта… Ну да, — кивнул Комов, смутно вспомнив полноватую блондинку.

Глядя на Комова сияющими глазами, жена вовсю расхваливала кота. Она говорила быстро, глотая окончания слов, как всегда, когда была счастлива или хотя бы довольна. Вскользь отметив красоту животного, как нечто очевидное, она особо упирала на то, что котик добрый и умненький, как человек. Мол, не агрессивный совсем, даже ласковый, с ребёнком сразу подружился, мячиком с ним играл. И как много она успела по дому, пока их непоседливый сын был занят играми со своим новым другом. И как быстро котик убаюкал ребёнка, а потом сидел с ней на диване и мурлыкал, генерируя покой и гармонию. Так и сказала: генерируя. Короче, не кот, а золото.

О том, чтобы повесить объявление о нашедшемся коте даже речи не возникло. Комов заметил в углу мисочку с водой и блюдце с остатками чего-то молочного, а рядом с диваном коробку с завёрнутым гнездом своим старым свитером. Было понятно, что кот тут останется.

Комов рассеянно слушал жену, внимательно рассматривая кота. Сходство невероятное! Та же поджарая гибкость, блестящая шелковистость чёрного меха, та же морда будкой, даже ироничное выражение, с которым кот смотрел на Комова, то же.

— Он нас выбрал! Раз сам пришёл, — продолжала жена. Она сказала это так, словно гордится этим. — Такой вот замечательный кот у нас!

Кот самодовольно фыркнул: мол, кто бы сомневался.

— И ещё, он же сам на унитаз ходит! Представляешь?! Сам! Как человек! — уточнила жена с восторгом.

— И смывает? — подозрительно спросил Комов.

— Да! Сам! Лапой нажимает!

Кот, будто бы засмущавшись, сделал вид, что ничего особенного, мол.

— Дай-ка я его рассмотрю, — Комов ловко подхватил кота, испытывая нечто вроде дежавю.

Ну тот же самый кот, так же уютно устроился на руках, даже на ощупь такой же…

«Да нет, чушь какая-то, — подумал Комов, поглаживая кота, — просто похож. Мало ли чёрных котов… Они вообще все похожи друг на друга… Воспитанный, потому что цивилизованный… Просто ещё один кот… Бывают же совпадения…»

Кошачье мурлыканье успокаивало, почти гипнотизировало.

— Надо будет его ветеринару показать, мало ли что. Хоть он и чистый, — сказала жена, притащив из прихожей сумку.

«И моего, наверное, тоже», подумал Комов.

Кот, перестав мурлыкать, вывернулся из рук и ловко спрыгнул на пол.

— Кароч, завтра с ним схожу, — сказала жена, открывая холодильник. Она уже поставила чайник и суетливо убирала банки, открывая одну за другой, нюхая и закрывая снова.

Комов автоматически достал чашки и стал накрывать к чаю.

— Малыша я мамочке подкину, я уже договорилась. Понесу в синей сумке, она большая, котику будет удобно. Только имя пока ему не придумала… Ну как, придумала, вообще-то, несколько. Только он ни на одно не отзывается.

— Ничего, привыкнет к какому-нибудь, какое ему понравится, — оптимистично предположил Комов.

* * *

Когда на следующий день он пришёл в свою квартиру, кот встретил его в прихожей. Было видно, что Комова он ждал и рад ему.

— А у тебя, оказывается, брат есть, — весело сказал ему Комов. — Такой же, как ты, типа. Близнец, наверное.

Кот возмущённо уставился на него.

— Ну, может, не брат, может, двойник, — примирительно сказал Комов. — У каждого есть где-то двойник, я в интернете читал. Но похож! Нет, ты-то у меня, конечно, лучше, это без вопросов, — успокоил он кота. — Ты такой один… Лучший! — он поймал себя на том, что разговаривает с котом, как с человеком. — Вот как-то так, — неловко закончил Комов, смущённо улыбнувшись. И добавил, заходя на кухню, — А что же ты ничего не ел?

И действительно, миска с сухим кормом была такой же полной, как вчера перед его уходом. Кот подбежал к миске и стал жадно есть.

— Не любишь ужинать один? Я тоже… — это сходство показалось Комову трогательным. — Ну, зато позавтракаем вместе, я с тобой кофейку попью.

Весь день он, то возился, обустраивая быт, то, устав, бесцельно таращился в окно вместе с котом, периодически комментирую увиденное. До вечера о вчерашнем госте он больше не вспоминал, пока не вернулся домой, на Экологическую, где выяснилось, что из похода к ветеринару ничего не вышло. Кот спрятался так, что найти его не удалось. С самого утра — как сквозь землю провалился.

— Вот зря мы вчера при нём про ветеринара, он всё понял, — хихикнула жена. Она была непривычно весёлой. — Ты умненький у нас, сладкий пирожочек, — ласково сказала она коту, взяв его на руки. — Но я же с мамочкой договорилась, поехала к ней. Ты же знаешь, как она не любит, когда опаздывают, напридумывает себе всяких ужасов, что что-то случилось… Стивен Кинг (1) на всю голову… Кароч, я ей закинула малыша, а сама пошла себе… Нет, можно было остаться у неё, раз с ветеринаркой не вышло… Но она опять стала меня шеймить: и шапка на ребёнке не та, и комбез грязный… А он не грязный, это расцветка у него… И сама я вся такая не такая, и вообще… Кароч, я поняла, что сыта уже по горло и — в двери, типа, опаздываю уже.

Комов понимающе кивнул — у него сытость по горло от общения с её матерью наступала примерно минут через пять.

—… и, вот, просто гуляла себе, — мечтательно продолжала жена. — Одна! Где хочу. Не на детской площадке, не в парке, а по центру. В тэ-цэ по магазинам. Там себе ноготочки сделала. Вот, смотри, кра-со-та-а-а, — она опустила кота на пол и кокетливо растопырила пальцы, хвастаясь длинными нарочито фальшивыми ногтями, похожими на дешёвые карамельки.

Комов неубедительно похвалил.

Пока обсуждалась тема ветеринара, кот был насторожен, тревожно поглядывал на людей, но когда жена заговорила о своей матери и о ногтях, заметно расслабился и, словно перестав слушать, запрыгнул на диван, где стал вылизываться.

«Умный», усмехнулся Комов, слушая уютную болтовню жены и исподтишка поглядывая на кота. «Прям, как мой». И опять поразился схожести.

* * *

Все последующие дни дома, на Экологической, кот так же не показывался днём, появляясь лишь к вечеру, что жена объясняла страхом перед ветеринаром, считая это ещё одним проявлением особой сообразительности животного. Комов же предположил, что кот просто дрыхнет где-нибудь в шкафу или под кроватью, собираясь с силами для ежевечерних игр с ребёнком, бурлящим шумной (и зачастую, как думал Комов, невыносимой) детской энергичностью, способной достать кого угодно. Впрочем, убаюкивал малыша кот просто феноменально: несколько минут утробного мурлыканья лёжа рядом — и всё, как по волшебству.

Однако, несмотря на хитрую тактику внезапных исчезновений, к ветеринару котик, всё же, попал. В субботу (официальный выходной, согласно легенде), Комов сам сносил его в веткабинет при зоомагазине на соседней улице, рассудив, что нет смысла тащиться в клинику в центре.

Симпатичная девушка-ветеринар признала кота здоровым и даже похвалила Комова за то, что не раскормили животное. Мол, вы бы видели, каких к нам приносят на осмотр. Бегемоты, практически. Не в смысле, что такие, как знаменитый литературный кот (2), а по комплекции, образно говоря. А, ведь, это вредно для животных! Тут она, посуровев, строго объяснила: мол, люди, из мелочного эгоизма, не дают котам покоя, гладят, хватают на руки, вот животные и переедают от стресса. И жиреют.

Комов всё старательно пересказал жене, предусмотрительно умолчав о симпатичности ветеринара (сказал, мол, женщина строгая, но специалист хороший, сразу видно).

Таким образом, котик получил полное право делать днём что захочет, лишь бы вечером играл с ребёнком и убаюкивал его.

Что делал другой, его личный кот в тайной квартире на проспекте Светлых Лет, Комов не знал, но предполагал, что скучает, несмотря на обилие игрушек, поэтому старался не оставлять его в одиночестве на оба выходных, наврав жене об аврале на работе. Да и по поводу воскресенья Комов чувствовал себя виноватым, хоть и утешался словами ветеринара о необходимости предоставлять животным личное время для психологической разгрузки.

То, что его кот, как и тот, другой, семейный, на Экологической, отзывается только на имя «Кот», Комов счёл невероятно удобным — возможности ошибиться с кличкой просто не было. Иногда ему даже казалось, что это один и тот же кот.

«А всё-таки, что он делает тут один, без меня?» думал Комов каждое утро, приходя в свою тайную квартиру.

Из любопытства (и немного из старательно подавляемого чувства вины), он установил на стеллаже веб-камеру, дабы через приложение в телефоне вечерами и по воскресеньям подсматривать за своим питомцем (а то и убедиться, что с животным всё в порядке, когда уж совсем заест совесть).

Однако никакого кота он не увидел. «Дрыхнет где-то, или вне зоны камеры», разочарованно думал Комов. День за днём он поворачивал камеру под разными углами, но кот со шпионской ловкостью держался слепых зон.

* * *

Как-то раз, в воскресенье, когда жена с самого утра ушла то ли стричься, то ли ещё куда по своим личным делам (Комов не особо вникал спросонок, только кивал: ладно, хорошо, иди уже), он, в очередной раз открыв приложение, наконец-то увидел своего кота. «Ага! Попался!», обрадовался Комов.

Кот демонстративно сунулся к камере, будто обнюхивая, подался назад и уставился на Комова: мол, вот он я. Доволен?

«Круто! Во, покажу нашему котику, какой у него двойник есть!», с восторгом подумал Комов. Он огляделся — а где наш-то? Ведь, только что тут был!

Поглядывая в телефон, Комов заметался по квартире. Почему-то ему казалось важным именно теперь отыскать их семейного питомца. Котика нигде не было. А его кот всё так же смотрел в камеру, словно с издёвкой наблюдая за Комовым. Потом, зевнув, ушёл из зоны видимости.

Домашний котик нашёлся через пару минут. Заглянув в шкаф в спальне, Комов его увидел — вот же он, спит на полке жены, в коробке с носками, уютно свернувшись на разноцветных стопках. «А, ты тут, конечно», шёпотом сказал Комов. «От малыша прячешься… Ну, спи, спи, не буду мешать». Он тихонько прикрыл дверцу, снова глянув в телефон. Привычно пустая комната. Никаких котов. Только солнечные блики от окон во всю стену, да раскрытая книжка на диване, где он её вчера забыл.

В понедельник, там, на проспекте Светлых Лет, кот всё так же ждал Комова, и тот привычно пожурил его: мол, что же ты опять без меня не ел? А потом, когда кот весело захрустел кормом, Комов с умилением поглядывая на него, привычно принялся варить кофе, столь же привычно обещая себе, что вот сегодня точно уже соберётся, перестанет валять дурака и напишет хотя бы главу. Из планируемой книги пока были только название и первый абзац из нескольких строк. Впрочем, с названием Комов пока окончательно не определился.

Усевшись с кружкой за стол, заметил за сахарницей что-то розовое. Носок?! Точно. Маленький розовый носок с цветочком сакуры сбоку. Такой же, как у его жены, только их и носит, любимые… «Откуда он тут?», удивился Комов, тупо разглядывая носок.

«А, ведь, она всё время жалуется, что куда-то пропадают всякие мелкие вещи… носки… игрушки… Что-то потом находится, что-то нет…» подумал Комов, осторожно, одним пальцем, отодвигая от себя носок на другой край стола. Тут же вспомнились и её шутки, что, мол, котик наш тоже на работу ходит, только у него рабочий день на часок покороче… И что днём котика не видно, только к вечеру и в выходные… И сходство это удивительное…

— Телепортируешься, да? — спросил он кота, глупо улыбаясь.

Почему-то Комов не удивился, не испугался, а лишь не мог понять: что ж я раньше-то не догадался?

Кот таращился на него с добродушно-идиотским видом.

«А что, вполне логично: где дом — там и кот!», подумал Комов. «Так и должно быть». И засмеялся.

__________________

(1) американский писатель, работающий в разнообразных жанрах, включая ужасы, триллер, фантастику, фэнтези, мистику, драму, детектив, получил прозвище «Король ужасов».

(2) персонаж романа «Мастер и Маргарита», кот-оборотень и любимый шут Воланда. Этимологически слово связано с древнееврейским «бегемот». Бегемот в демонологической традиции — это демон чревоугодия.

7

11. Вера: 17-45

Ближе к концу дня пришло сообщение: «я в го. буду рядом. после р? т». «Т» означало «Танчик». «Я в го» могло означать что угодно — от игры в го или «я пойду» до «я в говне», но скорее всего — «я в городе». С Танчиком никогда нельзя было угадать. Зато «после р?» точно означало предложение встретиться внизу сразу после работы. В этом Вера была уверена. Она не виделась с Танчиком с конца февраля и обрадовалась.

Наскоро подправив помаду, глядя одним глазом (чтоб не спугнуть удачу) в маленькое зеркальце пудреницы, быстро навела порядок на столе, с нетерпением посматривая на часы в телефоне. «Хорошо, что Митя сегодня занят, повезёт — так допоздна, можно не спешить». Вера неосторожно улыбнулась, предвкушая приятный вечер.

— Скорей бы уже домой, да? — сладеньким голоском спросила её Левитина, исподтишка следившая за ней с неотступным вниманием.

— Да уж… Какой-то день сегодня… длинный, как бы… — промямлила Вера, словно зачем-то оправдываясь.

— Это из-за погоды, — снисходительно объяснила Райская. — Тучи сплошные и темно, как осенью. Дома такое легче переносится, а на работе от этого немного устаёшь.

— Я, вот, например, не устала, — тут же возразила Левитина. Гасить конфликт недавней размолвки с Райской она подчёркнуто не собиралась. — Дело не в погоде, это вопрос восприятия, — добавила она с апломбом, шумно подвинув стул.

— Вашему оптимизму можно только позавидовать, — холодно улыбнулась Райская. — Особенно в конце рабочего дня… Ну да, вам же незачем спешить домой, — добавила она, намекая на недавний развод Левитиной.

Та злобно засопела.

— Вас подвезти, Верочка? — участливо предложила Райская, застёгивая пальто. — За мной муж заедет, можем подбросить до Турникетной.

— О, спасибо… Да нет, не нужно, — проблеяла Вера, ошарашенная неожиданной добротой коллеги. — У меня встреча после работы. С подругой.

Левитина скептически хмыкнула.

Райская улыбнулась Вере:

— Тогда приятного вам вечера. До завтра! — сказала она, ещё шире улыбнувшись в кислое лицо Левитиной, и вышла.

Вера поспешила следом за ней.

— Левитина в последнее время сама не своя, заметили? — спросила её Райская, направляясь к лифтам. — Переживания всегда накладывают отпечаток. И никого не красят… Ой, давайте быстрее, а то лифт упустим!

Втиснувшись в переполненный лифт, Вера с вежливой гримаской доброжелательности делала вид, что слушает Райскую.

«Ну что так медленно едет?! Хоть бы не застрять!»

Выйдя из здания, мило попрощалась с ней, заозиралась — где же Танчик-то?

* * *

Танчика на самом деле звали Таней. Вера знала её с детства. Они учились в одном классе, жили неподалеку друг от друга (только Вера чуть дальше, в типовой пятиэтажке, а Танчик — в старом доме с колоннами), вместе шли после уроков и как-то незаметно подружились.

Дружить с Танчиком было нелёгкой работой. Не было в ней той приторной задушевности Лучшей Подружки, которая обволакивала бы их липким коконом девчоночьей дружбы. Казалось, исчезни Вера из её жизни в силу обстоятельств неодолимой силы (таких, например, как переезд в другой район с неизбежным переводом в другую школу), то Танчик и не заметит. Веру это немного обижало. Впрочем, утешала себя Вера, Танчик так же не заметила бы исчезновение вообще всего человечества, включая и собственных родителей, и брата — пугающе умного мальчика, в котором родители души не чаяли, считая дочь хорошенькой дурочкой, чья основная задача — правильно выйти замуж, дабы обеспечить себе безбедное будущее.

Тем не менее, Танчик дурочкой не была, в чём Вера скоро убедилась. Танчик всегда знала всё, на любой вопрос у неё был ответ (или тут же придуманная теория, если не знала). К удивлению Веры, Танчик много читала, причём, не по программе, как все, а для удовольствия. Она и Веру приучила к чтению. И никаких хихиканий без повода, никаких тайных, только им понятных словечек. Не было в их дружбе ни собачьей навязчивости, ни показной преданности, ни девчоночьей ревности. Подобное, равно как и визгливые восторги, Танчик жестоко пресекала злыми шутками, не давая слащавому душку сентиментальности ни малейшего шанса. Это было похоже на приятельство двух взрослых, скорее, коллег, нежели подружек. Что налагало определённые обязательства, заставляло соответствовать.

После школы Танчик неожиданно для всех (прежде всего — для своих родителей) легко поступила в горную академию им. Гнилоедова. Привыкнув во всём тянуться за Танчиком, Вера тоже поступила туда же, на отделение маркетинга, хоть и понятия не имела что это такое. Но, в отличие от Танчика, доучилась и получила диплом. А Танчик ушла после первого курса, поступила в архитектурный, который тоже не закончила, соблазнившись работой в бутике не то своей родственницы, не то маминой подруги, где проработала с год. А потом вышла замуж, безмерно осчастливив этим свою мать.

Любила ли Танчик своего мужа, которого всегда иронично называла только по фамилии — Суббота, было непонятно. Но то, что тот её просто обожал, сомнений не вызывало.

Вера, хоть и побаивалась неожиданных шуток Субботы, в целом относилась к нему с уважительной симпатией, потому что он умный, хоть и урод (вертлявый такой, нескладный, на мартышку похож; Вере же всегда нравились красивые фактурные мужчины, степенно несущие себя, как знамя).

Но вериного Митю Танчик невзлюбила с первого взгляда, хоть обычно он нравился всем, если хотел. А, ведь, он старался! Прежде всего — ради успешного (и, наверное, влиятельного) Субботы, потенциально полезного ему, тогда ещё начинающему адвокату. А вовсе не ради стервозной вериной подружки, которая с брезгливым равнодушием смотрела на него, Митю, словно знала ему цену до последней копейки. Это сбивало с толку. К тому же, Субботе он тоже не понравился, понял Митя. И это было вдвойне обидно, потому что к Вере, судя по всему, Суббота испытывал искреннюю симпатию. После того унизительного знакомства Митя избегал общения с неприятной парочкой. А если не удавалось, то старался не высовываться и был предельно вежлив, истово веря в то, что с такими, как Суббота лучше не ссориться. Вера с Танчиком продолжали дружить, а Митя натужно делал вид, что ему всё равно.

Вера и Танчик любили встречаться вдвоём (Танчик это называла «без гарнира»), вот как в этот вторник.

* * *

Вера отошла от входа, посматривая по сторонам, и вдруг расстроилась: пропустила… А нет, вот она! Не заметить её было невозможно.

В огромном, словно с чужого плеча, блестящем стёганном пальто (чёрном, конечно — любимый цвет), в массивных ботинках на толстых прямоугольных платформах (словно постаментиках или скамеечках), с сумкой, похожей на реквизит для фантастического фильма, с искусно растрёпанной затейливой стрижкой — из-за всего этого, и даже из-за того, как она махала Вере короткими частыми движениями прижатых к телу рук с растопыренными пальцами, Танчик казалась ожившим персонажем манги, предельно неуместным на грязноватой пасмурной улице среди обычных людей, устало спешащих домой. Впрочем, Танчик всегда смотрелась неуместно. Везде. Она прилагала немало усилий к тому, чтобы выглядеть как пришелец из другого, более радостного, мира, куда остальным уж точно не попасть, делая вид, что так получается само собой. Рядом с ней было трудно не почувствовать себя унылой бабой…

— Приве-е-ет! — слащаво проблеяла Вера, искренне радуясь встрече.

— 'даров, Веранда! — оскалилась в улыбке Танчик. — Чёт' замёрзла я, как собака, п’шли куда’нить в тепло, кофию горячего выпьем, пока я ещё живая!

Только теперь Вера заметила, что Танчик дрожит и шмыгает покрасневшим носом.

— Тут через дорогу кафешка есть, «Симпл Кофи», вон, видишь? На перерыв в неё ходим. Давай туда, в Симпу?

— Оки, погреемся, — радостно кивнула Танчик. — Там пирожные вкусные?

— Не знаю, я же… как бы… Но кофе, как бы, неплохой… — неуверенно пообещала Вера. — Приемлемо… как бы.

Танчик хмыкнула.

— А н’чё так тут, убогонько, но миленько, — сказала Танчик, оглядев полупустой зал, и бодро ринулась к стойке. — Тебе что заказать?

— Кофе. Чёрный. Без сахара, — жеманно ответила Вера.

— А на перекус? — удивилась Танчик. — Ты ж с работы, голодная, поди, как зверь?

— Ну, может, потом… что-нибудь лёгкое, — промямлила Вера, понимая, что Танчик так просто не отстанет. — Я, как бы, на диете.

— Оки, — кивнула Танчик.

Самый уютный столик в нише перед окном был свободен, Вера поспешила его занять, пока вошедшая следом за ними парочка, косясь на Танчика, перешёптывалась у стойки. Пристроив пальто на спинке стула поверх сумки, Вера чинно уселась, с умильной улыбкой наблюдая, как Танчик что-то весело объясняет опешившей девушке за стойкой, расплачивается и, лавируя среди столиков, идёт к ней так легко, будто на ногах у неё не монструозные ботинки, а невесомые тапочки.

— Сказали, принесут. Тебе сандвич с огурцом взяла и с помидором ещё, велела без масла. Цельнозернового хлеба у них нет, сделают на отрубном. Диетичные Лукулловы пиры (1)… А тут тепло, — она расстегнула молнию.

— Да снимай уже, потом же продует, — ворчливо сказала Вера.

— Ладно, — Танчик неохотно сняла пальто, заботливо пристроила его на свободный стул. Под пальто всё оказалось столь же неуместно-футуристичным.

— Какое пальто у тебя… оригинальное, — осторожно заметила Вера, неуверенная в том, нравится оно ей или нет. — Новое, да?

— Типа того, — буркнула Танчик, усаживаясь напротив окна. — Суббота окрестил его Холобудой

— Одобрил?

— А у него есть выбор? — Танчик скорчила ехидную рожицу. — От восторга не задохнулся. Но тоже отметил оригинальность, как и ты.

Вера понимающе засмеялась, сочувствуя Субботе, чья консервативность вкусов давно стала предметом шуток у них с Танчиком.

— Где ты только их находишь, такие вещи? В сети, да?

— А вот и нет, в этот раз на распродаже, прикинь. Специально меня дожидалось, — она ласково погладила пальто, словно животное. — Холобудка моя.

_____________________

(1) Лукулловы пиры — фразеологизм, означающий изысканные, чрезвычайно роскошные и обильные застолья, ставшие символом гастрономического излишества. Стал синонимом пира на широкую ногу, где еда превращается в культ.

12. Пальто Танчика: конец февраля

На всю витрину раскинулось объявление «SALE! РАСПРОДАЖА! СКИДКИ до 90%!!!», а на двери — «мы ЗАКРЫВАЕМСЯ!», как крик отчаяния. Полусдувшаяся ветряная фигура корчилась у входа, словно из последних сил, что только усиливало ощущение безнадёжности. Чтобы убить время, Танчик зашла.

Внутри было пустынно и как-то неприбрано. За кассой восседала продавщица с мрачным лицом, делавшая вид, что не имеет к происходящему никакого отношения, и вообще на самом деле находится далеко отсюда, как минимум — на другом континенте.

«Эта продавщица, наверное, родственница вахтёра с веркиной работы. Одна порода», подумала Танчик.

Вещей в бутике осталось немного. Под пристальным взглядом продавщицы Танчик прошла мимо полупустых полок с каким-то трикотажем невнятных расцветок, бегло глянула на пыльную обувь (всего несколько пар), опасливо покосилась на обильно декорированные вычурные сумки.

«Вечная классика», — скептически хмыкнула Танчик. «Прошлогодний лимонад».

Здесь всё было «прошлогодний лимонад». Безликие вещи непонятно каких прошлых сезонов, с покушениями на модность при невнятном отсыле к некоему квазиклассическому стилю трусливой официальности.

«Не удивительно, что они прогорели», подумала Танчик. «С таким-то ассортиментом „скажи „нет“ радости жизни»!"

На стойке, между фиолетовым претенциозным платьем, расшитым стеклярусом (»… типа, вечернее, ага… жена посла долгими унылыми вечерами», ухмыльнулась Танчик) и бежевым офисным костюмом в полосочку, кособоко висело чёрное блестящее пальто, скомканное и такое же пыльное, как и обувь.

«Бедняжка», подумала Танчик и вытащила его.

— Это не ваш размер, — громко сказала ей в спину бдительная продавщица. — Оно вообще большемерит.

— Я примерю, — холодно отрезала Танчик.

В примерочной на месте крючков зияли дыры, видимо, вешалку уже рачительно убрали. Пришлось пристроить куртку и сумку на стуле в углу. Зато зеркало было.

Пальто и вправду оказалось большим, с огромным капюшоном, с молниями вместо боковых швов. На Танчике оно смотрелось куда лучше, чем на плечиках, даже эффектно оно смотрелось, если немного расстегнуть боковые молнии.

«Вау! Киберпанк! Ну, почти… Обувь другую… Сумку ту, милитари футура… Волосы тоже… Дыбцем поставить… Вполне!». Танчик, задумчиво улыбаясь, покрутилась перед зеркалом.

— Пояса к нему нет? — громко спросила она из примерочной.

— Не было! — резко ответила продавщица. — Это фасон такой.

Танчик сняла пальто изучить этикетку — всё на японском (судя по иероглифам), марка ей не известна.

«Интерес-с-сненько», пробормотала Танчик, рассматривая подкладку, изучая швы. Сшито качественно, даже очень. Пальто льнуло к рукам, словно не хотело назад, на вешалку, к платью и костюмчику амбициозной женственности. «Поехали домой, дружок», шепнула ему Танчик, бережно сворачивая. «Сейчас я спасу тебя отсюда».

Пока она шла к кассе, продавщица изучала свои ногти, будто только что и не пялилась на примерочную вовсе.

— Я же говорила, что не ваш размер, вам не подойдёт, — кисло заметила она.

— Я возьму, — бодро сказала Танчик, аккуратно положив пальто на стойку рядом с кассой.

Продавщица удивлённо посмотрела на Танчика.

— Будете брать? — она недоверчиво улыбнулась, искренне не понимая, как можно купить такое по такой цене.

— Ага, — Танчик достала карточку.

— У нас терминал не работает. С утра, — злорадно сказала продавщица. — Извини-и-ити.

— Ясно, — Танчик, решив, что без этого несчастного пальто она точно не уйдёт, достала из сумки деньги, перетянутые резинкой. — Наличные.

Продавщица быстро глянула на пухлую пачку.

— Вторая вещь со скидкой! — елейно прощебетала продавщица, мгновенно преобразившись. — У нас остались пуловеры, как раз на вас! И вечернее платье, и…

— Нет, спасибо, — отрезала Танчик. — Только это.

Продавщица сникла.

— Хорошая скидка на вторую вещь, — предприняла она последнюю попытку, косясь на деньги.

— Спасибо, нет.

Продавщица кисло назвала цену. Танчик быстро расплатилась и, схватив мешок, выскочила на улицу.

— Как тебя туда занесло? — тихо сказала она своей покупке, небрежно засунутой разочарованной продавщицей в пакет-майку. Фирменных мешков в агонизирующем бутике, видимо, уже не осталось.

Суббота на новое приобретение Танчика среагировал с привычной иронией:

— Фантастично… Постапокалипсис грядёт? — он весело блеснул очками. — Но тебе идёт. Как всегда, — ласково добавил он, любуясь Танчиком. — Даже эта холобуда.

Так пальто обрело имя.

* * *

Танчик любила вещи. Они были надёжнее людей. Они от неё ничего не требовали, не навязывались, не лезли со своим мнением, не предъявляли претензий за обманутые ожидания, не душили заботой. Просто со временем изнашивались, и всё. Они делали жизнь по-настоящему реальной, все эти ощущения, которые вещи дарили: наивная мягкость пледа; волнующая шероховатость новых джинсов (ещё с ворсом, ни разу не стиранных, слегка, будто, картонных); прохладное касание шёлкового платья; запах книг, как ожидание чего-то особого; чуть слышное поскрипывание подошв новой обуви об паркет; звенящая хрупкость костяного фарфора… Она помнила вещи лучше, чем людей и, описывая человека, перечисляла вещи, которые были на нём, словно они были личностью, а сам он — всего лишь носителем.

Обычно свои вещи она выбирала вдумчиво, придирчиво изучая, мысленно составляя комплекты с теми, что уже жили у неё. Именно жили, как питомцы. Впишется ли новая вещь? Станет ли ей другом? Не возникнет ли конфликта?

С какими-то вещами тёплая приязнь сохранялась надолго. Какие-то вещи, утратив прелесть новизны, становились просто попутчиками. С какими-то конфликт, всё же, возникал, приходилось искать компромисс. Вещи, к которым Танчик становилась равнодушной, через какое-то время она убирала подальше — в коробки в кладовке. Коробок там было много.

* * *

Новое пальто, вызвавшее жалость там, в бутике, оказалось «её вещью». Каждый раз, надевая его, она чувствовала, что ей не обязательно быть кем-то вроде Танчика, и не обязательно здесь, стоило только захотеть. Чувство смутного обещания чего-то иного было приятным. Другие пальто и куртки, не выдержав конкуренции, день за днём оставались в гардеробной.

Пальто оказалось не таким тёплым, как показалось вначале, да это уже было и не важно. Танчик носила его с удовольствием, всё больше привыкая к новым ощущениям. Ей нравилось, что капюшон никогда не срывало ветром (как надела, так и держится), длинные полы широкого пальто никогда не путались в ногах, а, эффектно разлетаясь, трепетали на ветру, словно предвкушая полёт. Любой мелкий мусор (типа фантиков или ворсинок), какой обычно скапливается в карманах при постоянной носке, куда-то девался, будто пальто подъедало их, а сама Холобуда никогда не пачкается и, обмявшись, становится всё уютнее и, словно, плотнее.

* * *

Однажды, гуляя по городу, быстро проходя мимо забора ремонтируемого дома, Танчик почувствовала короткую острую боль, будто поцарапалась о гвоздь. Тихо ойкнув, злобно зыркнула на занозистые грубые доски, обросшие лишаями линялых объявлений. «Алкоголизм! Наркомания! Игромания!» и номер телефона, словно приглашающий всех желающих приять участие в предлагаемом. «Отдохни в стрип-клубе „Сладкое Личико!“. „Победа Бердана неизбежна!“ с оторванной фотографией кандидата (в думу он, кажется, так и не прошёл). „Мёд династии Пентюховых из заповедной зоны…“. „ТЦ ЭкономЪ! Цены вас…“ — что? Оборванный край создавал интригу.

«Не жизнь, а дауншифинг какой-то!», окрысилась Танчик, поспешила дальше. Через несколько минут заметила на сумке какие-то мелкие белые клочья. Пух? И только теперь увидела небольшую дырку, порез от гвоздя на боку пальто. Под карманом. На бедре, там, где было больно. Из пореза торчал маленький клочок синтепуха. Словно капля высокотехнологичной синтетической крови, только сухой и воздушной. Танчик остановилась и осторожно затолкала его внутрь. Порез был небольшим, но заметным. Прикрыв его рукой, стараясь не разреветься, Танчик пошла домой.

К счастью, Субботы дома не было — его иронии и заботливой жалости она бы точно не вынесла. Перерыв все ящики (она точно помнила — где-то это лежит!), нашла упаковку полосок нейлоновой самоклеющейся ткани, светоотражающей, меняющей цвет в зависимости от температуры окружающей среды. Суббота притащил откуда-то, зная, что она любит такое.

Разложив пальто на столе, тупо потаращилась в инструкцию на упаковке (тоже на японском), нашла схемки для неграмотных и гайдзинов (2). Внимательно изучив, ловко заклеила порез. И только разгладив уголки, шумно перевела дыхание.

Наглая наклейка смотрелась элементом декора, не заплаткой.

— Вот мы тебя и подлечили, Холобудка, — сказала Танчик и разревелась.

К приходу Субботы она уже взяла себя в руки. Делиться с ним горем ранения Холобуды она не собиралась — всё равно не поймёт, скажет: тоже мне драма, купи другое, подумаешь. Вообще, о чём можно говорить с человеком, которые не осознаёт важности стилистического диссонанса при конфликте фактур или не видит нюансов оттенков чёрного? Уж точно не об одежде.

Танчик упорно продолжала носить Холобуду, в основном из жалости, словно к больному питомцу. Каждый раз, когда она надевала пальто, ей казалось, что там, на бедре, наклеен пластырь, под которым рана. Сначала саднило, потом стало немного зудеть.

«Это психосоматика (3)», объясняла себе Танчик. «Я сроднилась с Холобудой, вот и кажется».

У неё появилась привычка теребить наклейку, слегка подцепляя её ногтям. Через несколько дней краешек наклейки отошёл. Она осторожно потянула. Отлипло чуть больше. Вместо давнишнего пореза оказалась крошечная дырочка, будто затянулось, как зарастающая рана. Пух уже не торчал.

— Вау… — выдохнула Танчик. — Высокие технологии такие… высокие! А. Фи. Геть.

Самозатягивающаяся ткань — она, вроде, читала о чём-то подобном…

«Будущее уже наступило, пока ты, курица, тут заплатки клеила», подумала Танчик.

— С выздоровлением, Холобудка!

Она отлепила наклейку и выбросила в мусор. Наутро не осталось и дырочки.

Прежнее ощущение лёгкости вернулось. Выздоровевшее пальто опять лихо хлопало полами и наполнялось ветром, словно собираясь взлететь. Танчику всё чаще казалось, что вот-вот её подхватит, поднимет вверх и понесёт всё выше, всё дальше… Теперь она знала, что когда-нибудь, когда Холобуда окрепнет и возмужает, они улетят. Куда? Это решит пальто. Может, даже в мир вещей. Танчик была не против.

___________________

(2) гайдзи́н — сокращение японского слова гайкокудзин, переводящееся как «иностранец», либо как «человек извне». Это грубая сокращённая форма, являющаяся сабэцуёго (дискриминационным словом). Относится ко всем иностранным гражданам, независимо от национальности.

(3) влияние психологических факторов (стресса, эмоций, внутренних конфликтов, привязанностей) на возникновение и течение физических заболеваний. Психосоматические расстройства проявляются телесными симптомами (например, боли, сбои органов), при этом при осмотре врачи часто не находят органических нарушений.

8

13. Вера: 18-20

— Хорошие у них пирожные, сливок не жалеют, — Танчик одобрительно глянула на стойку со скучающей девушкой. — Потом ещё возьму. Как я по всему этому соскучилась… Посидим ещё? — с надеждой в голосе спросила она Веру. — Или ты торопишься?

— Посидим, — кивнула Вера. Домой ей не хотелось.

Она представила себе, как будет долго добираться, с пересадками, ладно хоть, давки уже не будет, но придётся ждать на остановке. Как прибежит, запыхавшись, а там уже сидит Митя, как обычно чем-то недовольный, и как он своими, ставшими уже привычными, мелкими придирками, нотациями, едкими замечаниями, будет изводить её весь остаток вечера. И как она облегчённо вздохнёт, когда он отправится спать. Или сама уйдёт в спальню и будет лежать в темноте, притворяясь, что спит…

— Да я не особо, как бы, рвусь домой, — ответила она с показной лёгкостью. — Успею ещё. Что там такого важного…

— Митю ужином кормить, — хитро сказала Танчик тоном провокатора.

— Да уж… Ужином… Надоели мне эти ужины, если честно, — с раздражением сказала Вера. — Видеть их уже не могу. Хорошо тебе — никаких ужинов, всё готовое привезут.

— А ты пиццу закажи, — предложила Танчик, сколупнув глазурь с пирожного. — Дверь открыла, коробку забрала, и все дела, — она быстро, по-зверушечьи слизнула крошки глазури с пальца.

— Не, Митя не любит привозное, — тоскливо скрипнула Вера, едва не подавившись огурцом. — Надо готовить… Как его мамочка. Вот ты же не готовишь? — она в упор посмотрела на Танчика, немного даже и укоризненно. — Не готовишь, ведь. И никогда не готовила.

— А зачем? — удивилась Танчик. — Это не моё. Я же, типа, не знаю ни заботы ни труда (1). Почти вольная птица. Свободная от быта. Птичка Борджиа (2)… Я такого наготовлю… — зловеще хихикнула Танчик, закатив глаза. — Хотя, нет! Иногда готовлю, кстати. Я яичницу жарю, — с гордостью заявила она. — Божественно, между прочим. Суббота так утверждает, поедает её урча, всегда хвалит. Ас яичницы я!

— Ну, это всё меняет, как бы, — съехидничала Вера, не удержавшись. — Яичница не считается, такое любой может. Как и бутерброды.

— Ещё сгущёнку варила в детстве. В банке, прям, как папа. Он всё детство себе так варил. Рассказывал в припадках ностальгии.

— Зачем её варить?

— Вкусно.

— Нет, это тоже мимо, это лично для себя. А, вот, для мужчины своего, кроме яичницы — что?

— Ну, мой мужчина, он же такой… — словно оправдываясь, сказала Танчик, — Субботе, по сути, всё равно что есть. Не гурман. Так, закинул топлива в организм, и ладушки. В городе-то удобно — доставка, а там, за городом, Катя готовит. Мне-то зачем?

— Я думала, ты научишься… как остепенишься… Как бы… — тоскливо заметила Вера. Сама она готовить не любила, а доставка из престижного ресторана казалась ей чем-то особенным — дорого, конечно, но в этом-то и весь шик!

— Везёт тебе, — вздохнула Вера. — Ни готовки, ни забот, на работу не надо… Это, наверное, судьба… Ты — женщина-цветок, а я — женщина-кабачок, полезный овощ. Простой такой. Поэтому у меня Митя, а у тебя — Суббота, — уныло подытожила она в отчаянии от внезапного озарения.

— Да ладно, не барон же, — неловко пошутила Танчик, слегка шокированная такой откровенностью. — Вот если бы барон Суббота (3), тогда да…

Вера кисло улыбнулась.

Танчик неуютно завозилась и, резко меняя неудобную тему, спросила нарочито бодро:

— Помнишь Жанну? Ну, толстая такая, училась с нами. У неё ещё ногти были такие, как стилеты, мать ей делала, ну? — Танчик с видимым удовольствием откусила пол-эклера.

— Конищева, что ли? — раздражённо спросила Вера. Она вдруг тоже захотела эклер или любое другое пирожное, утешительно сладкое, но держалась из последних сил.

— Ага, она. Мы тут случайно пересеклись, так она прессовала меня с час, наверное, я едва сбежала… Так вот, она блогерка теперь. Ведёт блог.

— С её-то рожей?! — возмутилась Вера. — Она же страшная, как гоблин!

— Да, рожей девонька не вышла, — согласилась Танчик. — Как топором рубили… И нос этот… На двоих рос… Не для видеоблога, прямо скажем. Бескомпромиссно жуткое лицо, это точно. Поэтому только пишет. Слепила себе ИИ-шную аву, типа феечки. Из манги! — Танчик возмущённо фыркнула, эту стилистику она привыкла считать своей. — Это, кстати, закон сети: чем страшнее блогерка, тем смазливее феечка. Блогерка обоих полов, причём, — уточнила она.

— Почему обоих полов? — живо спросила Вера.

Вот за такой трёп она и любила болтовню Танчика. Та называла это «пургой», утверждая, что «гнать пургу» — не только великое искусство неформального общения, но и лучший способ снять стресс. «Не орать же мне матом в звёздное небо, когда накрывает злоба, не рыдать же со скрежетом зубовным», как-то объяснила она. У Веры так не получалось, видимо, и вправду искусство, даже, наверное, талант.

— Как офисные барышни, те тоже обоих полов. Это психотип, к туловищам отношения не имеет, — охотно объяснила Танчик дурашливым тоном натужной наукообразности. — Прекрасный Принц, Фееричный Атлет, Секси-конфетка, феечка — одна фигня. Гипертрофированность образа обязательна. Красота необычайная — опционально. Иллюзорность бытия и всё такое.

— У тебя же тоже не фотка из паспорта, — подколола её Вера. — Котик злобный, пришелец, танк, — она умильно улыбнулась. Прозвище «Танчик» она придумала давно (классе в шестом, что ли) в отместку, обидевшись на «Веранда». Прозвище Танчику понравилось, да и Вера к своему тоже привыкла. — Всегда разные авы, кто б сомневался, — иронично добавила она. — Кстати, почему? Почему разные?

— От соцсети зависит. А, вот интересно, — Танчик задумчиво глянула на Веру, — как та или иная соцсеть влияет на выбор авы? Вопрос позиционирования? Или что?.. Хороший вопрос «почему?»… Вот у тебя, к примеру, лисичка. Всегда. Везде. Похожа, да.

Вера кивнула.

— Не феечка, заметь! — многозначительно сказала Танчик. — А у Конищевой феечка. С японо-колоритом. Она же о Японии вещает, я говорила? Блог «Коничива». Созвучненько, ага. Решила не отрываться от корней.

— С чего вдруг про Японию? — удивилась Вера. В ёе сознании Конищева никак не коррелировала с Японией.

— А, фигзнает, — пожала плечами Танчик. — Модная тема?

— Она же не была в Японии. Никогда. — Вера подозрительно глянула на Танчика поверх чашки. — Или была?

— Да какая разница, — отмахнулась Танчик. — Зато учит жизни.

— Осспади, чему она может научить, Конищева-то? Она же дура и лошица. Коничива… Осспади!

— Ну и что, что дура и лошица, но подписчиков у неё дофигища, — заметила Танчик, доев пирожное.

— Это накрутки всё. Боты, — уверенно заявила Вера. — Кто её читает вообще?

— Не знаю, такие, как она? А вообще, может и накрутки, — охотно согласилась Танчик. — Я б не удивилась… Ещё одну эклерку буду. Тебе взять?

— Нет, — скрипнула Вера, мужественно поборов искушение.

«Куда в неё столько лезет? — завистливо подумала она, — жрёт же всё, что гвоздями не прибито, и худая, как велосипед… А я только подумаю о печеньке — и брюки уже не сходятся».

Танчик вернулась с двумя пирожными и стаканом с чем-то неестественно-оранжевым.

— Эклерчики… люблю! — нежно сказала она. — Я тебе ещё тут сок взяла. Апельсиновый.

Вера благодарно кивнула — сок, всё же, не пирожное, а тоже сладкий.

— Вот, кстати, можно про пирожные писать, тортики там, печенюшки. Типа, ты такой эксперт, везде ходишь, пробуешь, критикуешь. А? Все любят сладкое. Это не побасенки про мифическую Японию, это правда жизни. Приятная такая правда. У всех нытьё и зависть, а у тебя уютненько. Я б читала такое.

— Идея — огонь, — едко заметила Вера. — Диабет идёт в комплекте. Как и попа шире дверей, — она жадно хлебнула сок. Раздражение отступило. — Таких блогов сто пятьсот, наверное. Сейчас все блогеры, кому не лень, — Вера осуждающе поджала губы. — Постят всякую ерунду.

— Ну ты же не постишь, не блогерка, — примирительно сказала Танчик.

— А что, я, как бы, тоже должна? — окрысилась Вера. — Вот у тебя же тоже нет блога.

— У меня всё — не как у людей, — объяснила Танчик таким тоном, каким обычно признаются в некоей неудобной особенности организма вроде аллергии на пыльцу. — Нет, ну а вправду, чтоб тебе не начать?

— И о чём мне писать? О странах, где я не была? Или учить жизни? С фоточками и ИИ-шными картинками на праздники?

— А вот этого не надо, — твёрдо сказала Танчик. — Нечего скатываться в пошлятину. Без слащавой ИИ-шницы. А писать… Ну, обо всяком же можно… Про жизнь и всё такое.

— Ну да, лёг-встал-лёг-встал-с-Новым-годом. Очень интересно, — ехидно сморщилась Вера. — Ничего же не происходит. Посмотри вокруг — вообще ничего.

— У всех ничего не происходит, кругом скука одна. И ничего, пишут, — назидательно сказала Танчик. — Жизнь вообще штука скучная.

— Это да, — охотно согласилась Вера. — Это точно. Хоть усмотрись по сторонам. От того и ИИ-шные картинки лепят, как умеют.

_________________

(1) отсыл к стихам А. С. Пушкина (отрывок из поэмы «Цыганы»):

Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда…

(2) Борджиа — испанский и итальянский дворянский род эпохи Возрождения, прославился своей властью, скандалами и интригами. Ключевые фигуры — папы Каликст III и Александр VI (Родриго), а также Чезаре и Лукреция Борджиа. Род известен безжалостными политическими играми, стремлением к власти и стал символом коррупции Ватикана XV века, а так же «Борджиа„ стало синонимом отравлений, политических убийств и распущенности. Семья (особенно Чезаре и папа Александр VI) использовала яды для устранения врагов и кардиналов, чтобы завладеть их состоянием.

Легендарный «яд Борджиа», Кантарелла (Cantarella): считается, что это был яд с приятным вкусом, вызывавший смерть в течение суток. Некоторые версии предполагают использование кантаридина (из шпанской мушки).

В массовой культуре яд Борджиа стал символом коварства.

(3) Барон Суббота (гаит. креол. Bawon Sanmdi, фр. Baron Samedi) — в религии вуду одна из форм Барона (Baron), лоа, связанное со смертью, мёртвыми. Изображается в виде скелета или человека в одежде похоронных дел мастера. Его необходимые признаки — чёрная шляпа (цилиндр), чёрный костюм и сигара. Основные его символы — гроб и крест. Первая могила на новом кладбище посвящается Барону Субботе. Барон Суббота считается покровителем всех бандитов и головорезов.

14. Женщина за соседним столиком: то же время

Невзрачная стандартно одетая женщина усреднённой внешности зашла в то же кафе почти сразу за подружками. Юркнув к стойке перед юношей и девушкой, слишком увлечёнными друг другом, чтобы её заметить, тусклым голосом заказала меренгу и чашку бергамотового чая. Можно было, подождав, забрать заказ у стойки или, усевшись за столик, дожидаться там. Она выбрала второй вариант.

Аккуратно повесив невнятно-бежевую куртку на спинку стула, она, так и не сняв тесноватую трикотажную шапочку, уселась, положив ладони на столешницу и, глядя перед собой, стала терпеливо ждать.

Вскоре принесли заказанное: стеклянную чашку с таким же стеклянным блюдцем, стеклянный чайник с мокнущим в кипятке пакетиком, и ядовито-розовое пирожное на прозрачной одноразовой пластиковой тарелочке. Ложечка тоже была пластиковой, мутновато-прозрачной. Здесь всем так подавали, будто решив, что на основательные тарелочки для пирожных и выпечки можно не тратиться. В обеденное время, однако, все блюда подавались в многоразовой посуде поприличнее, но тоже стеклянной, в общем стиле прозрачного интерьера, следуя давнишней моде на транспарентность. Еда в прозрачной посуде на столиках из прозрачного пластика казалась парящими в воздухе неопрятными кучками комковатой грязи, но это никого не смущало.

Вяло кивнув, женщина налила чай, осторожно попробовала. Слишком горячий. Девушка-подавальщица вернулась за стойку, тут же забыв о блёклой посетительнице.

Всё так же глядя перед собой с ничего не выражающим лицом, женщина взяла меренгу, слегка оттопырив мизинец, и деликатно надкусила. Ела она размеренно, методично жуя, безучастно.

Покончив с пирожным, снова прихлебнула чай. Всё ещё горячо. Не меняя позы, с чашкой в руке, оглядела, будто сканируя, зальчик кафе, ненадолго задерживая взгляд на посетителях, казалось, зависших в нелепых позах на прозрачных стульях. Смотрелось по-своему комично. Лицо невзрачной женщины всё так же ничего не выражало.

Она поставила чашку на блюдце, подождав с минуту, аккуратно свернула пластиковую тарелочку, умудрившись сделать это бесшумно, и, понемногу откусывая, съела её. Всё так же безучастно. Сунула в рот пластиковую ложечку и рассосала её, как леденец. Клёклый чайный пакетик так и остался лежать в лужице на дне чайника. Запив всё чаем, женщина неторопливо надела куртку и пошла к выходу мимо двух увлечённо болтающих подружек.

Пока она проходила мимо них, её лицо, всё время неуловимо меняющееся по ходу движения, но остающееся всё таким же бесстрастно-усреднённым, на секунду слегка исказилось, как если бы воздух вокруг него резко уплотнился и пошёл мелкой зыбью с крошечным очагами турбулентности, от чего её лицо стало чем-то напоминать лицо одной из подружек, огненно-рыжей, той, что сидела напротив косплейщицы персонажа манги. Когда женщина подошла к выходу, это сходство уже пропало, поглощённое общей усреднённостью.

Она вышла на улицу и, размеренно шагая, направилась в сторону ближайшего торгового центра. Женщина шла довольно медленно, избегая контактов с другими прохожими, словно предугадывая их следующее движение, и смотрела на свои неуместно-пёстрые кроссовки, периодически вспыхивающие флуоресцентным при свете витрин. Она безучастно смотрела на эти вспышки, удивляясь тому, как легко в этих кроссовках идти, словно под пятками затаились пружинки, легонько подталкивающие ноги вверх при каждом шаге. Новое ощущение, но можно привыкнуть. Они, безусловно, удобны, признала она, хоть сама концепция такой обуви казалась ей странной.

Ещё немного поношу их, решила женщина, а потом съем.

15. Вера: 18-50

— Как я рада вернуться в город… Словами не передать! Неделя в грёбаном загородном доме — мой предел! — сказала Танчик, с удовольствием поглядывая в окно на вереницу автомобилей. Вера сочувствующе улыбнулась. — Всё это единение с природой не для меня. Ладно, летом в жару, но сейчас… Там уныло до смерти! А Субботе нравится, сидит там, как пришитый, пялится в окно на реку. Что, говорю, ждёшь, когда проплывут трупы твоих врагов, что ли?

Вера сдавленно хихикнула:

— А он?

— Типа, не без этого. Смешно ему… Пойдём, говорит, в саду погуляем.

— Ну, там есть, где погулять, — заметила Вера с плохо скрываемой завистью. — Роскошный сад.

— Летом — да. Но не теперь. И не зимой. Ещё бы предложил пробежаться на лыжах, ага. — Танчик злобно фыркнула, зимние виды спорта со всей своей молодецкой романтикой холода вызывали у неё ужас. — Где побегать там тоже есть, кстати. Хоть на лыжах, хоть без них: за садом гектар леса. Тоже наш.

— Весь лес? — опешила Вера. — Как бы, вокруг?

— Ну да, — равнодушно кивнула Танчик. — И за рекой ещё. Суббота купил.

— А зачем ему лес? — спросила Вера с искренним недоумением. Она попыталась представить себе, что у неё есть лес… Нет, слишком фантастично.

— Не знаю, — всё так же равнодушно ответила Танчик. — Дичать там? Суббота говорит, типа, актив. У него всё актив… Говорит, пусть будет. — Танчик задумчиво посмотрела в окно. — Лучше бы часть города купил, покупатель хренов…

Вера засмеялась, вдруг представив, как невысокий сутуловатый Суббота, в перекошенных очках на потном веснушчатом лице, кряхтя от натуги, с тачкой денег заваливает в мэрию покупать их микрорайон «Новый Сад». Почему-то это представилось в формате мультфильма. Рядом с Танчиком, когда под напором «пурги» всплывали в памяти школьные шутки и прозвища, она начинала думать, как Танчик, с такой же слегка сумасшедшей метафоричностью.

— Ага, тебе, вот, смешно, — капризно сказала Танчик. — Суббота в голос ржал, когда я такое ему сказанула. Мысль, говорит, интересная, смелая, говорит, мысль. И снова в хохот. Смеялся до слёз. Буквально… Всё время ржёт, стоит мне что-то предложить. Я не всерьёз, конечно, про город, но… Что я ему, клоун, что ли?

— Ты просто так говоришь, как бы, смешно, вот он и… — отсмеявшись, сказала Вера. — Он же тоже, как бы… Я, вот, не всегда понимаю, когда он шутит, а когда нет. Так что, может, и купит тебе кусок города, с него станется, — Вера подавила смешок. — Только на наш «Новый Сад» не соглашайся, — она хихикнула. — Постпокупочная нерелевантность (4) обеспечена, — она снова засмеялась.

Танчик засмеялась тоже.

— А как ты знаешь, где ваш лес, а где чужой? — спросила Вера, всё ещё пытаясь понять концепцию личного леса в современном мире.

— Он его забором обнёс, прикинь, — с мрачной иронией сказала Танчик. — по периметру. Во избежание проникновения. Табличек ещё понавешано. Охрана бдит. Лишние хлопоты, я считаю.

— Ну почему же лишние? Чтоб не ходили всякие там… Всё равно же сидят эти, как бы, в сторожке при въезде, что бы им не бдить… В лесу ещё охотиться можно, — неуверенно предположила Вера, вспомнив сцены псовой охоты из какого-то кино про дворянско-помещичью жизнь. — Там же зверьё должно, как бы, жить, раз лес…

— Зверьё охотится, а в лесу живут звери! — возмутилась Танчик. — Мои звери, между прочим. Кто бы там ни жил… В любом случае, Суббота совсем не охотник. Что гуд. С охотником я б не ужилась. Суббота это знает… Ненавижу охотников, маньяки-убийцы они!

— Но человек же хищник, почему бы ему не охотиться, — с апломбом заявила Вера, решив внести свою интеллектуальную лепту в беседу.

— Человек всеяден, как свинья, — отрезала Танчик, дожевав остатки пирожного. — Не хищник. Поэтому свиное сердце у человека приживается, а, допустим, волчье — нет.

— А как же знаменитое «Собачье сердце"(5)? — подколола Вера, смутно припомнив, что, вроде, речь там шла о сердце, что неприятное что-то, про медицину, вроде бы. — Классика.

— Классика вранья про вивисекцию, — тут же ответила Танчик, оживлённо включаясь в бессмысленный спор с Верандой, какие она любила с детства. — Это политическая сатира, вообще-то. И собаки, кстати, не хищники, падальщики они. Шакальчики, как и мы. Поэтому у Булгакова сердце собачье… Не люблю Булгакова, — вдруг сказала Танчик с брезгливой надменностью.

— А как же «Мастер и Маргарита (6)»? — удивилась Вера. — Её все любят, согласно опросам.

— Я — не все, — мягко напомнила Танчик. — Пафос, мелодрама. Там только кот хорош.

— Нет, ну правда, — настаивала Вера, истово верящая в априорную всеобщую любовь к популярному. — Представь, ты такая, как бы, живёшь себе… И вдруг бац — Мастер! Такая встреча, и сразу любовь… Представь!

Танчик на секунду задумалась.

— Пофиг, я сама себе мастер.

Вера засмеялась.

— Мастер! — гордо заявила Танчик. — Творец ваще. Я создаю себя, и как личность, и как образ. Вот!

— Для кого? Ты же блог не ведёшь, — напомнила Вера.

— Для себя, — объяснила ей Танчик, как ребёнку. — Ну и для Субботы опосредованно. Пусть греется в лучах моего гения, — Танчик картинно приосанившись, лихо ухмыльнулась. — Подлинное искусство для узкого круга избранных. Не для толпы.

Вера, смеясь, сказала:

— У тебя всё искусство. Ну ладно, принято, — она кивнула и спросила уже серьёзно. — Как бы, все-таки, чем так плохо, за городом?

Танчик вздохнула:

— Да не знаю даже… Как-то тоскливо мне там… Вот вообще, — оживилась она, — что мне там делать? Скакать с этажа на этаж, как бешеный кенгуру? Тоже моцион, ага, — она презрительно сморщилась. — И пообщаться не с кем. Не по телефону, а вживую…

— У вас же в доме там живут эти… Семейная пара, с ними же можно. Мне Катя понравилась, такая вся милая, как бы…

— Вот именно, что как бы. Душная она, сладенькая такая вся, до инсулинового шока: сю-сю-сю. По имени-отчеству всегда, разве что книксен не делает. При Субботе, — она многозначительно глянула на Веру. — А Игорь так вообще каждое слово как в кредит купил. Молчаливый герой, всегда при исполнении. Стоически молчит, преисполнен лакейского пафоса. Нунафиг… Субботе-то хорошо, к нему люди приезжают. Типа, по делам. А я?! Никакого личного общения. Как в ссылке…

— Не такая уж и ссылка, как бы, — резонно заметила Вера, жизнь в загородном доме ссылкой ей уж точно не казалась. — Там спокойно, красиво, как в сказке… Природа… — она мечтательно вздохнула. — А если надоест… — «как такое может надоесть?», подумала Вера, — есть же интернет, позвонить тоже можно.

— Не, по телефону не то, — уверенно сказала Танчик. — Я в этих лесах не чувствую ритма города. Вся открыточная красота быстро приедается, между прочим. Снег уже видеть не могу! Всё и так достало за зиму… Мне не хватает именно живого общения, чтобы болтать вот так, ни о чём, — она грустно улыбнулась. — Дурею я там… А Суббота доволен. Просидел там всю зиму почти что, не считая редких наездов в город. Медитировал среди снегов. Снежный человек, тоже мне, йети хренов… Я после мартовских снегопадов снеговиков ему под окном налепила, я говорила? — снова оживилась Танчик с прежней злобной весёлостью. — Непотребных. Он радовался, как дитя, запретил Игорю их трогать. Так что у нас был снежный цирк уродов под окнами его кабинета. Прикинь? Пока не растаяли.

Вера рассмеялась:

— А люди? Ну, которые приезжали?

— Не знаю, — равнодушно сказала Танчик. — Не ко мне же приезжали. Может, Суббота им парил, что, типа, современное искусство. Инсталляция под открытым небом. Снежная скульптура, как символ эфемерности и бла-бла-бла. Он умеет запарить.

— Да ну тебя, — Вера уже веселилась вовсю. — Кто ж в такое поверит?

— Кто угодно, — заверила её Танчик. — Уродство и непотребство сейчас — это дух времени. Zeitgeist.

— Да, ты там действительно дуреешь, — согласилась Вера, до этого всё равно не верящая в то, что можно устать от такой жизни.

— Дурею — не то слово! — с детской искренностью призналась Танчик. — Зверею. На Катю даже наорала пару раз.

— А она?

— Всё так же: сю-сю-сю. С дивной предупредительностью. Тьфу! — Танчик презрительно хмыкнула. — Никакого самоуважения у людей… Рявкнула бы на меня в ответ, огрызнулась бы, я бы поняла. Пособачились бы, всё развлечение.

— Ага, тебе хорошо говорить, — сказала Вера, старясь за мягким укором скрыть осуждение. — Она же боится место потерять.

— Ничего она не потеряет, — отмахнулась Танчик. — Она идёт в комплекте к Игорю, а с ним Суббота не расстанется ни за что. Молчун-Игорь же верный, как собака. Суббота такое ценит.

— Но ты потом, как бы, извинилась перед ней? — неуверенно спросила Вера, тщетно пытаясь представить себе, как можно наорать на прислугу от скуки.

— Пфф, вот ещё, — равнодушно хмыкнула Танчик. — Извиняться и мириться там смысла нет, не те отношения.

— А Суббота?

— Он никогда не орёт. Ни на кого. Стоик. У него злобы от замкнутой жизни не бывает. И потом, люди же к нему приезжают, то да сё. Норм у него жизнь, — подытожила Танчик с плохо скрываемым раздражением. — Не то, что у некоторых.

— А я бы пожила за городом, — мечтательно сказала Вера, добавив про себя «одна».

— И тоже озверела бы, — с горячей убеждённостью заявила Танчик, — поверь мне!

— Верю, — неубедительно соврала Вера.

— Нет, я сказала Субботе: нравится тебе за городом, вот и сиди тут. Без ансамбля. Сам. Один, б…

Вера понимающе улыбнулась. Эту шутку она не слышала со школьных лет, значит Танчика действительно всё достало, не рисуется.

— Собралась и свалила в город, — похвасталась Танчик с довольной ухмылкой.

— И что, он теперь там, а ты тут? — удивилась Вера. — Вы же даже в отпуск всегда вместе.

— Да нет, конечно. Прискакал следом. Он же не может наслаждаться своими буколическими радостями в одиночку, ему скучно без меня. А мне там, можно подумать, весело, ага. Обхохочешься! — Танчик злобно хмыкнула. — Так что теперь мы в городе. Достигли паритета: неделя тут, неделя там. Вровень.

— И он доволен? — уточнила Вера, почти шокированная сговорчивостью Субботы. — Мой Митя бы из вредности сидел там… Дулся бы… Ведь Суббота так любит этот дом, особенно сад… и розы… Вид на реку — так просто восторг! А ты его, как бы, в город… Жестоко, — Вера покачала головой в шутливом осуждении.

— Это его проблемы, что он там любит, — пожала плечами Танчик. — Мне нужен город. Цивилизация. Он, может, и дитя природы… Хотя, с чего бы?.. А я — дитя асфальта, однозначно. Мятежное дитя… Вечный тинейджер, как говорит Суббота… Он вообще много чего говорит… К тому же у него в городе дополнительный интерес, они что-то с моим занудным братцем мутят. Созваниваются, шушукаются по углам с хитрыми мордочками. Как шерочка с машерочкой (7), короче.

— Как кто? — не поняла Вера, слегка размякшая от болтовни Танчика, уже почти не вникая в то, что та говорит.

— Не важно, — Танчик раздражённо отмахнулась. «О боже, Веранда совсем отупела уже со своим Митей, сплошная деградация какая-то… Почему она, как магнит всегда притягивает к себе таких вот упырей?.. А потом принимает свой стокгольмский синдром за Великую Любовь… И работка у неё тоже… То ещё болото, наверное. Вон, затюканная какая… Блёклая вся…» Танчик с жалостью посмотрела на Веру и бодро продолжала, — братец вцепился в Субботу, как клещ. Его фееричный прожект же накрылся, помнишь, я рассказывала?

Вера кивнула, хоть и не помнила, не вникала тогда особо. Брат Танчика ей никогда не нравился.

— А Суббота проникся: типа, семья, надо помочь, жаль, что такие мозги зря пропадают, — продолжала Танчик. — Устроил его в министерство Замещения. Каким-то там аналитиком, что ли.

— И что он там делает? — встрепенулась Вера. — У него же, вроде, образование, как бы, не профильное.

— Что делает… Зарплату получает, — ехидно ответила Танчик. — Как обычно. Всяко лучше, чем научным кем-то-там, куда приткнулся после продажи фирмёшки своей полудохлой. «Институт Интерактивных Симуляций» звучит, конечно, гордо, но платили-то там копейки.

— Ну да, министерство — это в любом случае круто, — согласилась Вера, вздохнув с какой-то затаённой тоской. — Жаль, что им маркетологи не нужны…

— А, вот, не факт, — задумчиво сказала Танчик. — Спрошу-ка я Субботу — а вдруг? Если, допустим, помощницей, там, или что… Ты б пошла? Без потери в зарплате, очевидно.

— Ох… я бы… да я бы конечно! — Вера чуть не задохнулась от неожиданности головокружительной перспективы. —Это же так смотрится в резюме! Министерство! Это же, как бы, карьерный взлёт и вообще!

— Точно, спрошу, значит, — удовлетворённо кивнула Танчик и, посуровев, добавила, — но ты пока не разлетайся. Сначала пощупаю, а там посмотрим. Гуд?

Танчик глянула в окно.

— Вечереет… Ну что, пойдём? Тут мы уже всё съели, —она довольно облизнулась. — А то с нас уже начнут за аренду столика брать.

Вера хихикнула. Разрумянившись, с блестящими от радости глазами, она, словно помолодев лет на десять, уже ничем не напоминала затюканную жизнью бабу, какой казалась себе с утра.

— Я в Пассаж, — сказала Танчик, надевая Холобуду. — Пора припасть к благам цивилизации. Пойдёшь?

— Ой, да я… как бы… нет, — Вере хотелось уже поскорее остаться одной, чтобы помечтать о новой работе, хоть Танчик и не велела разлетаться. — Завтра вставать рано, я решила пешком начать… До трамвая хотя бы, — она смущённо улыбнулась, поделившись своей маленькой личной тайной.

— Здоровый образ жизни? Уважаю, — серьёзно кивнула Танчик. — Ну, хозяин-барин… А давай, ща Игоря вызовем, он тебя отвезёт по-быстренькому, вжух — и ты уже дома. Закинет меня в Пассаж и отвезёт. Давай?

— Да, как бы, неудобно… — неуверенно проблеяла Вера.

— Пфф, — надменно фыркнула Танчик, — Это его работа — возить. Давай?

— Давай, — вдруг неожиданно для себя согласилась Вера, с облегчением подумав, что не надо будет, перемёрзнув на остановках, бесконечно долго трястись в транспорте.

Игорь подъехал быстро. Пока они его ждали, и потом, когда ехали до Пассажа, Танчик болтала о каких-то пустяках, а Вера делал вид, что слушает, стараясь не думать о том, как ей обрыдла эта каждодневная мелкая грызня Райской и Левитиной, и как было бы здорово… Стоп, не разлетайся, останавливала она себя. И снова думала об этом.

Выходя из машины, Танчик сказала:

— Я спрошу Субботу и тебе звякну. Будем на связи. Океюшки? Ну всё, Веранда, давай, поки!

— Будем, — пискнула Вера с глупой улыбкой. — Поки-поки!

Танчик помахала ей и пошла в Пассаж, на ходу одним ловким движением выхватив телефон из кармана и болтая уже с кем-то другим.

__________________

(4) релевантность в маркетинге — степень соответствия рекламного предложения, контента или товара реальным потребностям, запросам и ожиданиям пользователя.

постпокупочная нерелевантность в данном случае: неудовлетворённость бесполезной покупкой, не соответствующей ожиданиям купившего данный товар по неадекватной (изначально необоснованно завышенной) цене.

(5) повесть Михаила Булгакова 1925 года. Острая сатира на большевизм, была написана в разгар периода НЭПа. Сюжет произведения обычно интерпретируют как аллегорию коммунистической революции и ошибочной попытки её сторонников «радикально преобразовать человечество». Первоначально публикация повести была запрещена в Советском Союзе, но распространялась через самиздат. Была официально издана в СССР в 1987 г. На основе повести в 1988 г. был снят одноимённый фильм, который стал широко известен и привлёк внимание к оригинальному булгаковскому тексту.

(6) последний роман (дата написания: 1928—1940, дата первой публикации: 1966—1967) Михаила Булгакова, ставший культовым.

(7) шерочка с машерочкой — фразеологизм, означающий неразлучную пару, чаще всего двух подруг, танцующих вместе из-за нехватки кавалеров. Выражение возникло в XIX веке в институтах благородных девиц, где воспитанницы обращались друг к другу по-французски: chère (дорогая) и ma chère (моя дорогая).

Современное значение: две неразлучные подружки, которые везде появляются вместе, сладкая парочка.

9

* * *

Всю дорогу до дома Вера мечтательно улыбалась, глядя в окно и неосознанно слегка поглаживая кончиками пальцев кожу сиденья.

«Какой хороший день сегодня…» подумала Вера и тут же одёрнула себя, чтоб не сглазить: как бы, ничего так. Об утреннем происшествии она уже не помнила.

Доехали и вправду быстро, обычная пробка на въезде в микрорайон уже рассосалась. Поблагодарив Игоря, Вера шустро нырнула в подъезд, надеясь, что не наткнётся ни на старшую по дому, ни на соседей. Видеть их унылые рожи ей сейчас не хотелось.

В лифте кто-то нарисовал маркером здоровенную цифру «2», уверенной рукой, броско, почти во всю стену напротив панели с кнопками. Почему-то увидеть двойку Вере было приятно, это наполнило её неожиданным оптимизмом (хоть обычно она осуждала вандализм во всех его проявлениях, включая и стрит-арт, который считала самой издевательски-наглой его формой). Всё будет хорошо, вдруг поняла Вера и удивилась: у меня же никогда не было примет с цифрами, с детства, с тех пор, как Танчик объяснила про число тринадцать. Странный день…

Мити дома не было. Он пришёл позже, когда она уже успела, переодеться в домашнее, изучить содержимое холодильника, прикинув, что ничего готовить не будет, просто разогреет вчерашнее, а если он не захочет, то сварит ему его любимые макароны и натрёт сыра, а сама ничего уже сегодня есть не будет, просто чаю попьёт. Она поставила чайник и стала смотреть в окно на дом напротив. Все квартиры там, за этими светящимися окнами, тоже казались ей декорациями, как и днём, на работе, только сейчас — не такими унылыми, как обычно. Будто там сегодня вечером снимали какой-то другой сериал, возможно комедию или ещё что-то такое же лёгкое.

* * *

Митя зашёл тихо, вопреки своей привычке не заорав «я дома!», даже дверью не грохнул. Вера и не догадалась бы, что он уже дома, если бы не наткнулась на него в прихожей, выйдя зачем-то из кухни. Он, так и не сняв пальто, сидел на тумбе для обуви, ссутулясь, с плаксивым лицом обиженного ребёнка.

— Что случилось? — испугалась Вера.

— Ничего, — промямлил Митя, глядя в пол.

— Ты что, в аварию попал? С машиной что-то? — почти с трагедийным пафосом спросила Вера. Ремонт машины, за которую ещё не выплачен кредит, сейчас им точно не потянуть. — Разбил, да?

«Вот почему у нас всегда всё плохо?!», с отчаянием подумала Вера. «Сглазил нас кто-то, что ли?!»

— Нет, — так же безучастно ответил Митя.

— А что тогда?

— Ничего.

Он встал, неловко снял пальто, аккуратно снял ботинки, поставив их ровно в центр коврика, и ушёл в ванную.

Вера вернулась на кухню, автоматически выключила чайник и села за стол.

Выйдя из ванной, Митя, вместо того, чтобы, как обычно, начать мыть обувь, прошёл на кухню и молча сел напротив Веры, засунув ладони между коленями. На Веру он не смотрел.

— Что-то на работе?.. — она осторожно выдохнула.

— Типа того, — промямлил Митя.

— С Аллой Борисовной что-то не так? — несчастным голосом спросила Вера.

— А? — встрепенулся Митя. — Всё так. Встретились, поговорили. К выходным приведёт своих, этих… Нормально всё прошло, — он затравленно глянул на Веру. — Спасибо, что порекомендовала, — его голос дрогнул.

Вера опешила. Пугающе вежливый Митя, ещё и благодарит… Она молча таращилась на него — в чём подвох?

— Приятная женщина, — неуверенно сказал Митя, всё так же не глядя на Веру. — О племяннике своём беспокоится, — он грустно вздохнул. — О родственниках своих… Так мило… Подобрал им несколько вариантов… В новостройке, как они хотят, с лифтом. Типовой набор, — он говорил тускло, без своего обычного злого напора. — Хорошо поговорили… Я старался, — добавил он с какой-то почти детской доверительностью.

Он поёжился и, затравленно глянув на Веру, сказал очень тихо куда-то в сторону холодильника:

— Я сейчас квартиру смотрел… Вот поздно так поэтому… Извини, что не позвонил предупредить… — он снова затих в той же позе.

«Нет, мне показалось!», подумала Вера, пытаясь справиться с накатившей паникой. «Он не извинялся. Мне показалось! Он никогда не извиняется… Всё нормально! Он же сказал…»

— Квартиру… — повторил Митя уже чуть громче, — …Там, на Литерной… Смотрел… Серёня подкинул подарочек… от щедрот… Сделка Века, как же, — он всхлипнул. — И, знаешь, вроде вариант — мечта: локация, дом, метраж, планировка… — он горестно вздохнул и продолжал, будто убеждая себя, —… хорошая вторичка, запущенная только, под ремонт… Ничего, вроде, такого… А на самом деле — хтонь такая… — он снова всхлипнул, плаксиво скривившись.

— В смысле? — спросила Вера с облегчением, поняв, что, вроде бы, ничего страшного не произошло, что судьба (или ещё какая высшая сила) пока не взыскала плату за то хорошее, что может получиться из её сегодняшней встречи с Танчиком.

— Жуткое место! — глухо сказал Митя, резко повернувшись к Вере. — До сих пор страшно мне!

16. Квартира на Литерной: ранее тем же вечером

Проводив Аллу Борисовну финальным залпом комплиментов и обещаний, Митя вернулся в офис, где его уже поджидал Серёня.

— Чего сияешь? Заключил договор? — спросил он с ехидцей.

— Нет, но работаю над этим, — проблеял Митя. — На днях приведёт людей.

— Что за люди? Что хотят?

— Родственники её, хотят сыну квартиру, — Митя натянуто улыбнулся. — Так, пока присматриваются. Предварительно. Я им подобрал уже кое-что.

— Знакомая твоя?

— Типа того. Хотят работать только со мной, никому больше не доверяют, — на всякий случай добавил острожный Митя.

Серёня саркастично хмыкнул:

— Наивняшки. Ладно, расслабься, не уведу, твой клиент, — добавил он со смешком. — Даже лучше — дам тебе ещё объект. У тебя же с продажами не очень, — он начальственно глянул на Митю и добавил уже куда менее уверенно, — может, им подойдёт.

— А что за объект? — спросил Митя, стараясь не показать ни удивления, ни радости. «Вот он, долгожданный прорыв! Наконец-то! Не такая уж он и крыса, этот Серёня, школьная дружба не ржавеет!», подумал он.

— Квартира. Двушка. Большая, двухуровневая. Конструктивистский дом (1) на Литерной, рядом с бывшей типографией. Ну, где сейчас тэ-цэ, вот там, — с деланным энтузиазмом объяснил Серёня.

— Круто! — от восторга у Мити захватило дух. Двухуровневка, в престижном районе, тихий центр! Сделка Века почти что! От предвкушения прибыли он чуть не подсигивал. — Спасибо, Серый!

— Подожди благодарить, — буркнул Серёня. — Поехали, покажу.

Поехали на серёниной машине, оставив митину на стоянке перед офисом.

«Чего это он скуксился?», встревожился Митя, исподтишка наблюдая за своим начальником, заметив, что тот с каждой минутой всё больше мрачнеет. «Передумал, что ли? Сказал, а теперь жаба задавила?». Митя ёрзал и неуверенно поглядывал на Серёню.

— Локация там отличная, — неожиданно злобно сказал тот. — Зелёный двор, на ключе, кстати. Стоянка есть, детская площадка, все дела. Магазины в шаговой доступности. Короче, вариант… Ну, сам увидишь.

Митя благодарно кивнул: не передумал!

Двор оказался уютным, какими бывают обжитые дворы старых домов. Много больших деревьев, аккуратные дорожки, газончики, даже две клумбы с какой-то засохшей растительностью, как напоминанием о давнишнем лете. Посреди двора нелепыми пятнами пестрела детская площадка из пластиковых модулей, а поодаль, за полосой густых кустов — автомобильная стоянка, судя по всему, переделанная из спортивной площадки. Всё ухожено, хоть и без особого рвения натужно-пафосной селитьбы новостроек подороже, не эконом-класса.

Выйдя из машины, Митя удивился тому, как тут тихо. Словно эти несколько старых домов, стоящие квадратом, были в своём собственном пузыре тишины. Приглушённый городской шум только усиливал ощущение покоя.

— Роскошный двор! Просторно и деревья! — восторженно выдохнул Митя. — Сейчас так уже не делают.

— Тут даже белки живут, — сказал Серёня тусклым голосом. — Двор-сад. Летом тут вообще хорошо. Во дворе, — зачем-то уточнил он. — Ну что, пошли, — он тяжело вздохнул, с тоской оглянувшись на машину.

Подъезд был чистым, чувствовалось, что ремонт делали не так давно. С одной стороны просторного холла поднималась широкая лестница с гладкими деревянными перилами, отполированными ладонями поколений жителей дома.

— Поедем на лифте, — буркнул Серёня, сворачивая в другую сторону.

— Тут лифт есть? — с радостным удивлением спросил Митя.

— А как же, дом Нового Быта (2). Табличку на фасаде видел?

Митя её не заметил, но неуверенно кивнул.

— Шесть этажей. Поэтому и лифт. Всё для трудящих, ага, — злобно добавил Серёня.

Лифт оказался хоть и ухоженным, но старым, с сетчатой открытой шахтой, со стеклянными окошками в деревянных стенах. Такой лифт, где распашную дверь надо закрывать самому. Ехать в нём, наблюдая за тем, как этажи сменяют друг друга, Мите было страшновато и, вместе с тем, увлекательно.

Когда на нужной площадке лифт, дёрнувшись, остановился, Серёня рывком открыл дверь.

— Иногда заклинивает, — сухо объяснил он.

Пока он возился с ключами, Митя рассматривал старую (деревянную ещё) дверь, где вместо глазка была металлическая нашлёпка с петелькой и выбитыми по ободу буквами «крутить», куда крутить указывали стрелочки.

— Что это? — Митя ткнул пальцем в петельку.

— Звонок такой. Аутентичный, типа. Как и дверь, — буркнул Серёня.

В квартире пахло пылью нежилого помещения и чем-то ещё. Мите показалось, что папиросами. Серёня, пропустив его вперёд, заходить не стал.

— Ты, это… Осмотрись тут, — промямлил он, шумно сглотнув. — Я тебя внизу подожду… некогда мне тут… с тобой… — он вдруг резко побледнел, глянув куда-то за спину Мите. — У меня важный звонок. Закроешь потом, — он сунул Мите ключи и быстро отступил к лестнице.

«А что не на лифте?», хотел спросить тот, но Серёня уже сбежал вниз. Закрыв дверь и включив свет, Митя повернулся с довольной улыбкой. «Так даже лучше», подумал он. «Хоть не будет тут из себя корчить начальника». Он посмотрел вокруг и присвистнул: такого он не ожидал.

Прихожей, как таковой, тут не было — сразу просторная комната с двумя широкими окнами, с открытой лестницей на второй уровень. Пустая и гулкая. Справа от входа — дверь в какое-то помещение. Он заглянул — маленький санузел, унитаз да раковина. «А, кухня, значит, на втором этаже, что ли?», удивился он. «Если тут вообще есть кухня…» Он смутно вспомнил, что вроде, могло кухни и не быть, новый быт же, без вот этого всего… Мещанства, что ли? Он что-то такое читал, вроде. «Да нет, потом-то, наверное, точно сделали. Сами. Как без кухни-то?». Он вспомнил, как его мать всегда презрительно морщилась при упоминании модных квартир-студий: даже без кухни, говорила, как комнатка в общежитии, убожество. Она считала кухню самой важной частью квартиры. Да и не только квартиры, наверное. Даже на свадьбу им подарила не что-то ещё, а огромный кухонный комбайн (чем неприятно удивила Веру, ожидавшую чего угодно, но не такого). «А тут могло бы быть здорово, если привести всё в порядок», он придирчиво осмотрелся.

Ощущение упадка было почти осязаемым. Оклеенные светло-зелёными моющимися обоями грязные стены просторной комнаты никто никогда не мыл. Кое-где обои отклеились, и уголки полос торчали пыльными треугольничками. Натяжной потолок, тоже весь в пыли, особо заметной по углам, с какими-то пятнами и выпуклостями. Казалось, что между перекрытием и полотнищем есть какой-то хлам (может, куски отвалившейся штукатурки), который и создавал эти пятна и выпуклости, словно потолок натянули в спешке, абы как, в надежде, что он хоть как-то улучшит картину. Не улучшил.

Кухня нашлась чуть дальше, за двойными дверями, которые Митя принял за двери стенного шкафа, столь же запущенная, как и гостиная. В одной из узких створок лопнуло толстое гофрированное стекло окошка. Кухня оказалась вытянутой, вдвое уже, чем комната, на одно окно во всю ширину торцевой стены. Уже не ламинат, как в гостиной, а линолеум «под дерево» лежал неровно, вспучиваясь небольшими холмиками, хлюпавшими воздухом под ногами. По длинной стене (с такими же зелёными виниловыми обоями) протянулись полки в нише, видимо, сделанной изначально. Теперь пустые.

Здесь, на кухне, у Мити возникло чувство, что за ним наблюдают. Он резко повернулся к окну — тихий вечер, до окон дома напротив, едва видимых сквозь кроны деревьев во дворе, далеко.

«Такую квартиру запустили, сволочи!» с неожиданной злобой подумал Митя. «Если бы у меня была такая…», он отогнал завистливую мысль о том, что бы он сделал. Такое ему точно не по зубам, да и вряд ли когда-то будет. «Сосредоточься на сделке», напомнил он себе и стал прикидывать возможную прибыль от продажи. Ощущение чужого взгляда усилилось. Он выглянул в комнату — никого.

— Надо осмотреть везде, — громко сказал Митя, подбадривая себя. Голос прозвучал глухо, как сквозь вату. Воздух будто сгустился, стал вязким, слоистым.

И тут он услышал тиканье. Пронзительное, почти оглушительное. А потом звонкий голос чётко произнёс: «старший час!» и звенящая тишина, больно ввинтившаяся в уши. Митя вздрогнул и заозирался, потряс головой. Боль в ушах прошла. Тихо, на грани слышимости, зазвучал какой-то бравурный марш, смутно знакомый. Что-то про руки-крылья (3), он откуда-то это знает, оторопело понял Митя.

В кухне резко стало светлее, будто не от энергосберегающей тусклой лампочки, а как днём. Краем глаза Митя увидел на чистых полках почему-то белой ниши какую-то утварь: кастрюлю, тарелки, стаканы, металлические банки с надписями, графин с гранёной пробкой… Пахнуло чем-то съедобным, хлебом, что ли…

Он резко повернулся — пустые пыльные полки. И свет такой же тускловатый, искусственный. Запах пропал. Музыка тоже.

Он вернулся в комнату, плотно прикрыв за собой двойные узкие двери, брезгливо отряхнул руки от чешуек краски.

В комнате, вроде, всё было по-прежнему, тот же запах пыли нежилого помещения. Ощущение стороннего взгляда, изучающего, оценивающего, сверлило затылок. Только пятна и выпуклости на потолке стали заметнее и, будто, переместились к центру. Другой угол обзора? Митя поёжился. «Валить отсюда надо…», — подумал он, — «… досмотреть по-быстрому и валить».

— Так, теперь второй уровень, — стараясь не смотреть на потолок, сказал он с натужной бодростью. Голос дрогнул, задавленный пыльной тишиной.

Громко топая, рефлекторно растопырив локти в тщетной имитации самоуверенной агрессии, он направился к лестнице. И чуть не упал, споткнувшись на отошедшей плитке ламината.

— Да мать твою, — беспомощно ругнулся Митя.

Остальные плитки тоже слегка вспучились, какие-то вздыбились. Каждый шаг отдавался скрипом. Но ничего же не скрипело, когда он шёл на кухню! Отчего же теперь?! Он замер, затаив дыхание. Постояв, пошёл дальше. Скрип прекратился.

На второй этаж, где, как понял Митя, располагались спальня и ванная, вела деревянная лестница, судя по всему, старая, как и кухонная ниша, сделанная изначально. А под лестницей — кладовка, тоже открытая, с полками. Логично, подумал Митя, бегло глянув. На одной из полок стоял жестяной кубок с маленькой фигуркой лыжника наверху. Кубок? Митя резко развернулся к полкам. Никакого кубка, пустые полки.

— Что за… — тихо булькнул Митя и уже чуть громче, — х’ня какая-то…

Огляделся —всё, вроде, нормально. Судорожно вздохнув, попятился к лестнице.

Начав подниматься, он понял, что что-то не так, неудобно. «А, это ступеньки выше и уже, чем привык. Строили так тогда, наверное», объяснил он себе. «Или только для квартир так, в подъезде же обычные». Высоко поднимая ноги, стараясь не споткнуться, он поднялся по лестнице. Ненадолго задержавшись на межэтажной квадратной площадке, глянул вниз на гостиную. Отсюда, сверху, комната казалась меньше и не такой грязной. Ламинат, вроде, лежал ровно.

На втором этаже, когда Митя включил свет, нашарив выключатель возле лестницы, он увидел такую же комнату, как внизу, только не с ламинатом, а с линолеумом, как на кухне. Тоже два больших окна. Такой же запах пыли. Тут обои больше отошли от стен, вздулись пузырями. Натяжной потолок в центре заметно провис. Ощущение стороннего пристального взгляда здесь было куда сильнее.

— Я просто посмотрю, ладно? Я должен… — зачем-то проблеял Митя.

Он прокрался к двери в дальней стене, по краю, чтоб не проходить под нависшим пузырём потолка. Там, за полотнищем, казалось, что-то двигается, будто возится там кто-то, чем-то поскрипывая.

Митя быстро юркнул в ванную и перевёл дух. Света в ванной не было. Зато было небольшое квадратное окно во двор. Большая старая ванна у стены, газовая колонка с жестяными колпаком и трубой, уходящей в вентиляционное отверстие, тускло поблёскивающий кафель. В углу приткнулся современный унитаз из самых дешёвых. В полумраке казалось, что в ванне полно воды, почти по края. Митя протянул руку, пощупал. Сухо. Он судорожно вздохнул.

— Что-то с этой квартирой не так, — сказал он плаксиво. — Совсем не так что-то…

Здесь, в сгустившихся сумерках, он понял это особо ясно. Словно в подтверждение, одна из плиток отвалилась от стены и упала в ванну с отчётливым всплеском. Митя тихо взвизгнул. Не отрывая взгляда от ванны, он осторожно нащупал дверь за спиной и порскнул в комнату, пронзительно лязгнув защёлкой двери.

Пузырь на потолке куда-то пропал, будто втянулся. Свет мигнул и погас. Пыльная духота сжала со всех сторон, облепила лицо. Громко щёлкнуло: тик-так! И стало светло.

За окнами сиял весенний день, и внизу, под цветущими деревьями, были видны нарядные люди, которые группами и поодиночке шли к выходу из двора. Они, смеясь и зычно перекрикиваясь, несли в руках длинные тонкие палки с большим красным бумажным цветком наверху, разноцветные воздушные шарики и маленькие красные флажки. Непостижимая, бесконечно чуждая радость людей во дворе захлестнула Митю животным ужасом.

И где-то, захлёбываясь восторгом, пело радио:

Солнышко светит ясное!

Здравствуй, страна, прекрасная!

Юные нахимовцы тебе шлют привет!

В мире нет другой

Родины такой!.. (4)

В комнате уже не было грязно-зелёных обоев, только чистые, крашеные в жёлтый, стены, а сама комната, залитая солнцем, оказалась скудно обставлена аскетичной мебелью в предельно функциональном стиле, который Митя всегда ненавидел и презрительно называл «казарма». На стене напротив висели какие-то чёрно-белые фотографии в рамочках, красный тканевый вымпел с жёлтыми буквами и зеркало, в котором Митя не отражался. Пахло давнишним цветочным одеколоном и свежестью весеннего дня.

По крашеному дощатому полу от дальней стены катился резиновый мяч. Синий, с белыми полосками крестом.

— Помогите! — зажмурившись, пискнул Митя. Когда через секунду открыл глаза, ничего этого не было. Тусклый электрический свет, провисший потолок, бугристый линолеум. За окнами — пасмурный вечер. И тихо.

За спиной, в ванной, снова послышался всплеск.

Повизгивая, Митя бросился к лестнице. Прочь отсюда! Туда, вниз, где всё нормально, где просто запущенная комната, обычный подъезд, где во дворе ждёт Серёня!

Лестница показалась ему бесконечно длинной, пугающе крутой, отвесно уходящей в бездну, со ступенями не шире ладони, едва различимыми в скудном свете тусклой лампочки внизу.

— Как я спущусь?! — завизжал Митя. Крик захлебнулся в вязком воздухе.

Он отступил на шаг назад. За спиной снова зазвенела песня, всё громче и громче, и становилось всё светлее. Скуля, судорожно всхлипывая, Митя начал медленно спускаться, держась за перила обеими руками, нащупывая дрожащими ногами ступеньки, ставшие округло-скользкими. Остановившись отдышаться между этажами, он боязливо выглянул в нижнюю комнату. Вроде, всё нормально… И лестница, вроде, нормальная. Обычная деревянная лестница, просто с непривычным углом наклона.

Уже внизу, проковыляв к входной двери, он заметил, что пятен на потолке стало больше, а одна из створок кухонных дверей слегка приоткрыта.

«Надо валить прямо сейчас!» прогрохотало в митиной голове. Тяжело, словно под водой, в этом удушливом липком воздухе, он повернулся и уткнулся в газету «Гудок» на стене под вешалкой с клеёнчатой бурой кошёлкой, с линялой серой кепкой, с синей тужуркой, со старой фуражкой железнодорожника на крючках. Какая вешалка?! Ничего же не было, когда он заходил! Голая стена была с обоями!

Он снова зажмурился, хныча, потряс головой и, открыв глаза, не увидел ни газеты, ни вешалки. Зелёные обои, теперь в пятнах плесени.

Шумно дыша распахнутым ртом, тоненько подвывая, он попытался открыть замок и не мог, потные пальцы всё соскальзывали, не подцепляя рычажок. Пятна на потолке рывками медленно ползли к нему. Слоистый воздух слегка подрагивал мелкой рябью.

— Выпустите меня! — беззвучно заскулил Митя, уткнувшись лицом в дверь. — Выпустите меня… Выпу…

Сердце колотилось, как бешеное и, казалось, вот-вот выскочит лягушкой из горла.

За спиной возникло какое-то движение, хоть сквозняка в плотном воздухе квартиры не было. Митя пронзительно завизжал.

Снова размеренно защёлкало: тик-так, и бесполый голос, чётко артикулируя, сказал что-то пугающе внятно, но дрожащий, спрятавшийся в коконе своего скулежа, Митя не понял что.

И тут ему удалось подцепить рычажок замка, дверь нехотя открылась, и, прежде чем вывалиться из квартиры, он услышал стук резинового мяча по ступенькам. Тук-тук-тук. А потом мяч с шуршанием покатился к нему.

— Не оглядывайся! — приказал животный ужас, пульсирующий за глазами. Митя оглянулся. Никакого мяча не было.

Митя упал на площадку, чувствуя, как что-то толкнуло его в спину. Дверь в квартиру гулко захлопнулось.

Всхлипывая, на четвереньках, он, поскуливая, как собака, бросился к лестнице. Вырвался! Спасся! А, ведь, показалось, что страшная квартира его не выпустит, утянет за собой туда, в свой невыносимый мир другой реальности Нового Быта. В тот мир, где Мите места нет… Где таким, как Митя, места нет. И быть не может.

Он с трудом поднялся, жадно хватая лёгкий, прозрачный, такой нормальный воздух подъезда. Медленно, бесконечно долго, Митя спускался по лестнице на ватных, трясущихся от пережитого, ногах, аккуратно переступая по ступеням, цепляясь за перила, как старик, каждый раз оставляя на гладком тёмном дереве мокрый отпечаток потной ладони. Только теперь он понял, что вспотел так, что майка под рубашкой прилипла к телу, и хлюпало в ботинках. Он остановился между вторым и первым этажом, вытер лицо рукавом (забыв, что в карманах пальто лежит по бумажному платку) и продолжил свой осторожный спуск, всё так же опасливо переставляя ноги.

Выйти из подъезда тоже получилось не сразу — нажать на кнопку электрического замка не хватило сил. От нового припадка визгливого ужаса его спасла женщина с сетчатой эко-сумкой, распираемой какими-то пакетами. Строго глянув, спасительница быстро прошла к лифту, а Митя ринулся во двор.

* * *

Серёня ждал в машине. Под его внимательным взглядом Митя перевёл дух и, стараясь держаться как обычно, поковылял к машине. Ноги всё ещё дрожали.

Повозившись с ручкой, он из последних сил открыл дверь и наконец-то рухнул на сиденье.

— Ну что, посмотрел? — Серёня затравленно глянул на Митю.

— Да…типа… что-то мне… как-то… — прошамкал Митя пересохшим ртом.

— На вот, попей, — Серёня протянул ему бутылку воды. — Поможет. Я когда первый раз её смотрел… Тоже один пришёл… Оценить… Так вообще блеванул. Реально. Чуть на изнанку не вывернуло… Хреново было, короче…

Митя, давясь, шумно пил воду.

Серёня, вздохнув, тихо сказал:

— Поначалу думал: во свезло! Сразу спихну её, эту квартиру… Радовался, прикидывал сколько наживу на ней… И тут накрыло… Вот, как тебя, — он понимающе глянул на Митю

Тот поперхнулся, закашлялся.

— А что, заметно?

Серёня уныло хмыкнул.

— Давно она у тебя? — спросил Митя.

— Давно… Третий год уже.

— А хозяева?

— А что хозяева? — пожал плечами Серёня. — Договор с ними заключил, все дела. И пытаюсь, вот… Нет, когда не один, то как-то… Не так… Попроще. Но покупатели смотрят и быстро сваливают. Тоже что-то чуют, наверное… Там же… Ну, ты видел.

— Если б ремонт там сделать, так, может… — неуверенно начал Митя.

— А то там не делали! — со злобной иронией сказал Серёня. — Дважды! Дважды они его делали! Сначала, как только получили в наследство… Дедуля их там жил… Чистенько там, вообще-то, было, бедно очень, всё в простоте: крашеные стены, пол родной деревянный, то да сё… Ну, как обычно. Продали бы так, типа, под ремонт… Так нет же! Хотели подороже, с ремонтом — типа, не стариковская, лучше… Провели предпродажную подготовку, пока вступали в наследство… Идиоты.

— И что, это за пару лет так? — опешил Митя.

— Ха! Если б! После первого ремонта всё отвалилось за ночь. Реально всё! Обои, плиткапотолка… Всё.

— Зачем плитку-то на потолок?

— А хрен знает! — злобно буркнул Серёня. — Идиоты. Наняли другую бригаду, не с Авито. Сделали заново. Ламинат этот положили, линолеум… Ну, ты видел… Натяжной потолок… Тоже… Видел же…

Митя поёжился.

— Ну вот, потолок этот… — Серёня шумно выдохнул. — Плитку в ванной… Денег просрали на этом немеряно. И цену сразу подняли — окупится. Как же, окупилось… Жопой об дорогу! Вот, чуть больше года же прошло! Никто там не живёт при этом!

— Так почему тогда…?

— Ты спрашиваешь?! Сам-то не понял? — Серёня злобно уставился на Митю.

— Э-э-э… Может… Надо было нормальных ремонтников взять, а не абы кого, — заблеял Митя, пытаясь вернуться в зону логики и здравого смысла. Теперь, в машине, он убеждал себя, что всё было не так уж страшно на самом-то деле, что вдруг психанул почему-то, а там, на четвёртом этаже, обычная запущенная квартира с некачественным ремонтом, сделанным какими-то лабухами.

— Это не абы кто были! Я их порекомендовал! Я! Впрягся. Так лохануться… Хотел как лучше… Хорошая бригада, норм мужики, не гастеры сраные. — Серёня с отчаянием всхлипнул. — Такое попадалово с этой квартирой… Хозяева быкуют уже — типа, когда? Мы ж вло́жились, отбиться должно… А я что могу сделать?

— Продавать, как есть? — робко предложил Митя. —Вдруг кто-то купится на локацию и вообще?

— Ты радио там слышал? — сдавленно спросил Серёня.

Митя, снова побледнев, кивнул.

— Вот и они слышат. Некоторые, — тихо сказал Серёня. — А там нет радиоточки. Вообще. Я смотрел, нет там радио!

— Может, от соседей? — с надеждой спросил Митя, привыкший к фоновому шуму своего дома.

— Каких соседей? — раздражённо поморщился Серёня. — Там стены в полметра толщиной. И вообще… Звук же другой! Не из-за стены! Рядом! Из-за спины! Слышал, ведь… И часы эти…

— Какие часы? — пискнул Митя, заранее зная ответ. Картина логичного мира, заботливо слепленная тут, в машине, снова развалилась.

— Голосовые. Или это тоже радио… Без разницы, — обречённо вздохнул Серёня. — Щёлк-щёлк. А потом «старший час», и снова щёлканье… И голос, сука, такой, как в кино… С пафосом, типа… Слышал?

Митя, испуганно глядя на Серёню, быстро кивнул несколько раз короткими мелкими кивками.

— Вот после этого всегда всё и начинается… Разное… На втором уровне ещё хуже… В окнах там… Всякое… И вообще…

Митя замер: значит, не показалось ему. В голове тоненько зазвенела песня, а потом — всплеск… Он судорожно всхлипнул.

Быстро глянув на Митю, Серёня удовлетворённо кивнул и продолжал, глядя перед собой сквозь лобовое стекло машины на мирный двор с уютным светом подъездных фонарей и окон других квартир, в которых нормальные люди живут своей нормальной жизнью со своим привычным, старым бытом. Или той жизнью, которую привыкли считать нормальной:

—… и когда уже совсем хреново, снова «щёлк-щёлк» и «младший час». И тогда отпускает.

— В смысле? — плаксиво спросил Митя, его так и не отпустило до сих пор.

— Наружу, — злобно всхлипнул Серёня. — Отпускает, типа и выпускает… Каждый раз это слышу… И что-то мне подсказывает, что если наступит средний час… Скажет когда, типа, такое… Радо это… То всё…

— Откуда ты это знаешь? — жалобно проблеял Митя, готовый поверить уже во что угодно.

— Про что?

— Про средний час?

— Знаю и всё. Теперь знаю, — обречённо ответил Серёня.

— Но это же как-то… — неуверенно начал Митя.

— Как? — зло спросил Серёня, резко повернувшись к нему. Тот хотел сказать «глупо», но признался с неожиданной искренностью:

— Страшно…

Серёня молча вздохнул и снова уставился на двор.

— И чё т’ерь делать? — тоненьким голоском спросил Митя, уже догадываясь, что это и его проблема тоже, а иначе зачем бы Серёне тащить его сюда.

— Продавать, что ж ещё! Если сможешь её продать… — Серёня снова повернулся и в упор посмотрел на Митю.

Тот, резко отшатнувшись, пискнул:

— А чё я-то?!

Серёня, сникнув, буркнул:

— А больше некому… Не могу рисковать… Я её только Наташе показывал. Ты её не застал, была у меня такая супер-продажнца, досталась вместе с агентством, когда мне батя бизнес купил. Дал ей ключи, чтоб съездила. Сам не пошёл. Не смог… В офисе ждал. Она чрез час где-то вернулась и сразу уволилась. Теперь работает в турбюро. Вообще из профессии ушла… Я заезжал к ней, звал назад. Нет, говорит, хватит с меня. Послала… Лесом…

— Что ж ты её одну? — тихо спросил Митя. — Пошёл бы с ней, вдвоём же не так… Ты ж говорил…

— Зачем? Снова проблеваться? При ней? Это с покупателями иначе. Проще. Она к ним как бы присматривается, квартира эта, оценивает. А риелторов не любит, — добавил Серёня, горестно вздохнув. — Оценила уже.

Митя хотел, было, возразить, воззвать к здравому смыслу, но, вспомнив пережитое, только скорбно скуксился.

— И что, она на всех так действует? — спросил он. — На хозяев, вот, например…

— Тоже им там — не сахар, поди, раз продают, — неуверенно ответил Серёня.

— А работяги? Ремонтники. Они поэтому так плохо сделали, да? — Митя затравленно смотрел на Серёню.

— А вот нет! Норм сделали! — окрысился тот. — На фотках всё вполне на уровне. И с ремонтниками всё было окей. Одному, так, вообще там понравилось… Который постарше.

— Тогда почему?

— Ты мозги включи! Люди труда потому что! Новый Быт же был для них! Не знаю… — сник Серёня. — Она, ведь, не всем такой стрёмной кажется… Кому-то, вроде, даже ничего, говорят. Типа, и ремонт хороший. Но им дорого… А хозяева не подвинутся…

Он потаращился на подъезд и продолжал уже увереннее, с постепенно нарастающим напором:

— Наследники, внуки эти, хотят потом и свою продать. Двушку, типовую. И купить в новостройке… У застройщика! Через меня!.. Две квартиры рядом: себе и дочке своей с дитём. С ними она живёт теперь, после развода. Такой куш светит… Если продашь эту, — он уже полностью развернулся к Мите, — включу тебя в эту цепочку. Не только с продажей этой квартиры. Понял? Нормально так получишь. Бонус ещё будет дополнительно. У тебя же продаж мало, — нахраписто продолжал Серёня, с показной властностью глядя на поджавшегося помятого Митю. — Хоть денег наживёшь наконец-то по-людски. Продашь эту и… Ты сможешь!

— Ну, Серый… — проныл Митя.

— Мы теперь в одной лодке, Митрич, — неожиданно тепло, с бархатистой доверительностью сказал Серёня, припомнив давнишнее школьное прозвище, каким не называл своего бывшего школьного приятеля уже давно.

Митя всхлипнул и, набравшись мужества, промямлил с отчаянием бесправного существа:

— Я подумаю, Серый. Ладно?

Серёня нарочито обречённо кивнул:

— Думай, Митрич…

До офиса они ехали молча. Уже выходя из серёниной машины, Митя спросил:

— А если не продам, то что?

— Не знаю, — устало сказал Серёня. — Вот рассказал тебе, и полегчало… Бывай, Митрич.

Усевшись в свою машину, Митя смотрел, как его работодатель (пусть и прежний школьный друг), лишившийся брони самоуверенности, неловко поворачивая, выезжает с пустой стоянки.

«А что если получится найти кого-то, на кого это не действует? Жил же там дед… И другие живут в этом доме… Соседи… Вот, та же тётка с эко-сумкой… И ничего… Живут же… Может, кому-то и подойдёт…». Он с жалкой надеждой вспомнил про людей труда. Хотя, куда им… «Но, допустим, впарить кому-то… " подумал Митя уже увереннее. «Я ж столько на этом нажи…». И тут он снова услышал бодрый детский голосок, откуда-то издалека поющий что-то невыносимо счастливое о будущем, которое так и не наступило.

Громко клацнув зубами, Митя задрожал.

_____________________

(1) Конструктивизм (от лат. constructio — построение, структура.) — авангардное направление в искусстве и архитектуре СССР 1920-х — первой половины 1930-х, стремившееся служить новому обществу через функциональные, геометрически строгие и лаконичные формы, основанные на индустриальной эстетике, Новое искусство, вдохновлённое идеалами Революции, создавало новую бытовую среду. Конструктивизм отвергал декоративность, как избыточную, в пользу «производственного искусства», воплощенного в зданиях (Дом Наркомфина), фабриках-кухнях, домах-коммунах, агитационных плакатах, живописи, дизайне.

(2) Новый Быт — идеологическая доктрина в СССР 1920-х — 1930-х годов, отражавшая построение нового социалистического общества и быта. Концепция включала коллективизацию быта, освобождение женщин от домашнего хозяйства и создание новой культуры, основанной на принципах равенства, гигиены и индустриализации.

(3) «Авиамарш» (более известна как «Марш авиаторов») — советская песня (в жанре марша), автор музыки Ю. А. Хайт, автор текста П. Д. Герман. Песня впервые опубликована весной 1923 года.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор.

и т. д.

(4) «Марш нахимовцев» — советская песня (в жанре марша), автор музыки В. П. Соловьев-Седой, автор текста Н. В. Глейзаров. Песня впервые прозвучала в кинофильме «Счастливого плавания» 1949 года.

10

17. Вера: 21-50

— Почему страшно? — подозрительно спросила Вера.

— А, вот, не знаю! — с отчаянием всхлипнул Митя и снова забубнил, уставившись на холодильник. — Всё там такое… Обычное такое… И двор, и дом, и подъезд, и квартира… Тоже… А на самом деле… Как заходишь, так, вроде, и ничего, а потом… — он поёжился. — Как будто наваливается… Такое… Как на экзамене или на собеседовании, которое ты точно провалил… Как смотрит кто-то… А никого там нет! Один потому что! Один на один с этим вот всем… Это не объяснить. Увидела бы, так поняла бы, —он укоризненно глянул на Веру. — Вот почему так плохо всё? — спросил он по-детски беспомощно.

— Что плохо? — Вера смотрела на него с показным участием. «Во что он опять вляпался?!».

Митя обречённо вздохнул и, помолчав, заговорил тихо, а потом всё громче, всё быстрее, даже с неким мелодраматичным надрывом:

— Вообще… Житуха эта беспросветная. Безрадостно всё. Хотя… Какая уж радость, — он горестно хмыкнул. — Паразит же я! Как Серёня, такой же паразит! И жизнь у меня паразитская! А могло бы быть по-другому же… Если могло бы… Или там ещё было бы хуже… Мало ли… Не знаю… — он жалобно скуксился.

Вера вздохнула с облегчением. «Понятно, это у него мужской кризис середины жизни. Пишут же, что у них такое бывает. Ничего, справится, все справляются». Она встала, подошла к нему.

— Ты просто устал, — сказала она подчёркнуто мягко. Митя уткнулся в неё лицом. — Это у тебя, как бы, выгорание, да? Ещё и не выспался, и погода, и эта, как бы, весна… — она погладила его по голове. — И никакой ты не паразит, — успокаивающе сказала Вера усталым взрослым тоном, автоматически поглаживая его, как животное. — Ты, как бы, помогаешь людям найти их дом… Вот, как племяннику Аллы Борисовны… Всё будет хорошо, милый, — неуверенно добавила она.

Митя тихо всхлипнул ей в живот.

— У нас есть что’нить сладкое? — жалобно спросил он. — Шоколадка? Или печеньки?

— Э-э-э… Нету, — виновато промямлила Вера. — Я не купила… Но я могу, как бы, сделать что-нибудь по-быстрому, — она неловко поцеловала его в макушку. — Хвост пистолетом! — с деланной бодростью сказала Вера, натужно имитируя Танчика, к чему обычно прибегала, пытаясь придать себе отчаянной бесшабашности перед лицом неожиданной проблемы. — Помощь скоро будет, — получилось так же неубедительно. — Прорвёмся, — с сомнением пообещала Вера уже своим привычным тоном.

Митя что-то буркнул ей в живот.

— А давай, пойдём куда-нибудь? В кафе? — вдруг предложила Вера.

— Так поздно уже… И дорого? — Митя неуверенно глянул на неё снизу вверх.

— Да пофиг! — неожиданно весело ляпнула Вера с дурацкой улыбкой, став похожей на лисичку, как всегда, когда забывала о том, что она уже взрослая.

Митя, глядя на неё, тоже глупо улыбнулся.

— А давай, — кивнул он, тихонько хлюпнув носом.

Казалось, что и не было этих последних лет, когда они оба столь усердно изображали взрослых, что и сами поверили в то, что они такие.

Они быстро собрались, ловко разминувшись в прихожей, обычно такой тесной, где не повернёшься и невольно толкаешься локтями. И места там оказалось достаточно. Приглушённо хихикая, переглядываясь, как заговорщики, шустро порскнули из квартиры, юркнули в лифт, заботливо дожидавшийся на их этаже. А потом бегом выскочили из подъезда, словно сбегая прочь.

— Куда пойдём? — запыхавшись, спросил Митя.

— Вперёд! — отважно пискнула Вера.

— Только вперёд! Я за тобой! — дурашливо проблеял Митя.

Он схватил её за руку и потащил за собой к выходу из двора, а потом к центральной площади их микрорайона, гулкой, как плац, освещённой мертвенным светом цилиндрических голубоватых светильников, венчающих затейливо расставленные столбики. И через площадь, мимо скверика в центре, где только антивандальные лавочки из толстых металлических труб и заплатки газонов вокруг большой подсвеченной снизу фигуры в виде галочки с разновеликими концами. На коротком конце которой были светящееся «Я», а на длинном — «НОВЫЙ САД», с таким же светящимся тревожно-красным сердечком в точке схода. Буква «С» в слове «САД» опять не горела. И дальше, мимо остановки, мимо «Мира Продуктов», своим типовым оформлением сулившего относительное товарное изобилие в означенные часы работы (кроме санитарных дней), мимо редких прохожих с собаками и без. Туда, где были сосредоточены точки общепита их микрорайона.

Вера и Митя шли, всё так же непонятно чему радуясь, хихикая над своими, только им понятными, шутками, забыв и о Сделке Века, и о страшной квартире, и о том, что завтра на работу, и о смутных надеждах на некое умозрительное лучшее… Обо всём, что могло бы отравить радость побега из затхлого чулана повседневности.

Не соблазнившись унылым квазиуютом заведений сетевого общепита, они бодро промаршировали по Зелёному бульвару, где тоже не было деревьев, а торцы всех домов выложены зелёной плиткой. На светофоре свернули на Солнечную, потом на Цветочную, а потом ещё на какую-то улицу, а потом ещё… Пока не поняли, что заблудились в той части их микрорайона, куда обычно не заходили.

Свернув в очередной раз, заметили вывеску «КУБИК» рубленным шрифтом на отдельно стоящем меж домами бетонном зданьице, действительно кубическом, со светящимися окнами пустого зальчика. Фонари рядом с «КУБИКОМ» почему-то были выключены (или перегорели все разом), и дома рядом тоже были тёмными, только по краям светилось несколько окон.

Вера и Митя, переглянувшись, решительно шагнули в сияние цвета маджента(1), выплеснувшееся из окон на тёмную улицу.

— Добрый вечер! Добро пожаловать! — симпатичная женщина за стойкой приветливо улыбнулась, словно им тут по-настоящему рады, словно их тут ждали, зная, что они придут.

— Добрый вечер, — вежливо откликнулись Вера и Митя, слегка смутившись столь сердечным приветствием.

Под ласковым взглядом женщины, переглядываясь, слегка пихаясь локтями, будто подначивая друг друга, они подошли к стойке. Запах кофе и чего-то ванильного был одуряющим. Поизучав меню (написанном розовым мелом на чёрной доске), они, не сговариваясь, выбрали по куску тирамису, по порции клубничного мороженого со взбитыми сливками и по большой чашке кофе. Симпатичная женщина предложила ещё блинчики с грибами, будто откуда-то зная, что Митя любит их больше всего. Тот охотно согласился.

— Садитесь, где понравится, — приветливо сказала женщина. — Я сейчас всё принесу.

Пока она делала кофе, Митя спросил всё так же вежливо, без хамских интонаций, с какими обычно обращался к обслуживающему персоналу:

— А что, так пусто у вас только в будни, наверное?

— Ну, как-то так, — мило улыбнулась женщина. — Вечер…

— Хорошо у вас тут, — сказал ей Митя всё так же доброжелательно.

— Мы стараемся, — женщина польщённо кивнула. — Каждый посетитель у нас находит то, что ему нужно.

— Ой, вы до скольки работаете? — забеспокоилась Вера. — А то поздно уже… Мы вас не задерживаем?

— Нет, что вы, — успокоила её приятная женщина. — Мы работаем допоздна. Нет смысла спешить, —добавила она, словно доверяя им тайну.

В крошечном зальчике (всего на три столика), где всё было выдержано в том же цвете маджента, они выбрали столик, показавшийся им наиболее уютным и уселись, ожидая заказа. В мягком пурпурно-розовом свете их лица казались более гладкими, привлекательными, а одежда более новой.

Вскоре женщина принесла заказ, пожелав им приятного аппетита. Когда она отошла, свет в зале стал приглушённым, только их столик оставался освещённым островком. Тихо звучала какая-то лёгкая расслабляющая музыка, усилившая чувство уютной уединённости.

Вера и Митя неспешно, с удовольствием, ели, удивляясь тому, что тут так мило, спокойно, вкусно, а никого кроме них нет. И довольно улыбались тому, как им повезло, что они нашли это место.

А потом, поблагодарив приятную женщину и искренне пообещав приходить ещё («потому что у вас тут просто замечательно!»), вышли на улицу. Ощущение не то отпуска, не то каникул, у обоих только усилилось.

— Хорошо-то как… — мечтательно сказал Митя, глядя на прояснившееся небо. — Даже звёзды видно…

— Будем ориентироваться по звёздам, — беспечно сказала Вера, наслаждаясь отсутствием привычного чувства вины после столь вопиющего нарушения диеты и вообще после столь приятного завершения неожиданной прогулки.

— Ты знаешь куда идти? — тихо спросил Митя, озираясь.

— Нет, — глупо хихикнув, призналась Вера, тоже поозиралась. — Нам, как бы, туда, — она указала куда-то вбок, где слабо светилось за домами.

— Веди нас, Сусанин! — кивнул Митя, снова взяв её за руку.

* * *

Когда они отошли за угол, мигнув, включились фонари, а свет вывески «КУБИК» плавно сменился с мадженты на циан(2). Окна засветились чистым голубым, столики в голубом зале уже стояли немного по-другому, яркие постеры на стенах сменились чёрно-белыми фотографиями старого города, в зальчике заиграла мелодия Mammy Blue(3), а вместо меловой доски на стойке появилось отпечатанное меню в рамочке. Потому что вот-вот придёт Сергей Петрович. И для него в меню вместо Тирамису и мороженого будут пирожки с капустой и печенье «Орешки», которые он любит с детства, и которые будут такими же, как у его матери… Ну, почти такими же, только чуть лучше. Идеальные капустные пирожки и идеальные «Орешки». Как и всё, что подавалось в «КУБИКЕ», ориентированном на каждого посетителя буквально.

* * *

Поплутав по незнакомым улицам, Вера и Митя неожиданно скоро вышли к площади и, пообещав друг другу почаще вот так, спонтанно, выбираться куда-нибудь, пошли домой, всё так же держась за руки.

* * *

Уже поздно ночью Митя уснул почти сразу, а Вера всё ворочалась, пытаясь найти удобное положение. Под мерное митино похрапывание, она повернулась на бок и, подложив руку под щёку, стала смотреть на красные светящиеся цифры будильника на прикроватной тумбочке.

1-56… 1-57… 1-58… 1-59…

Она повозилась, вытянулась и уснула. Этот день для неё закончился… Вера спит.

2-08…

«Два дня! Два дня всего осталось!», отметила некая сущность внутри неё. «Всего два дня, и моя вахта закончится! И я уже освобожусь от этого нелепого телесного костюма 'Вера' с его ограниченным функционалом. Какая утомительная реальность… Но через два дня — всё! Наконец-то!»

Вера глубоко вздохнула и, повернувшись на спину, сонно засопела.

В тёмной тишине спальни красные светящиеся цифры сменяли друг друга.

2-12… 2-13… 2-14…

______________________

(1) Маджента — цветовой термин, означающий ряд пурпурных цветов. В системе CMYK маджента является основным цветом (наряду с циановым и жёлтым). В модели RGB маджента является вторичным цветом, получаемым при смешении основных красного и синего цветов в равных пропорциях. На колесе цветов RGB маджента располагается между розовым и фиолетовым.

Маджента — дополнительный цвет по отношению к зелёному: тело цвета мадженты поглощает зелёную часть спектра видимого диапазона. Как и все пурпурные цвета, маджента не является спектральным цветом, так как образуется аддитивным сложением как минимум двух волн из разных мест спектра.

(2) Циан (cyan) — это яркий сине-зелёный цвет, занимающий промежуточное положение между синим и зелёным (длина волны ~485-500 нм), часто описываемый как цвет морской волны, бирюзовый или голубой. Это один из основных цветов в системе CMYK, используемой при цветной печати. Воспринимается, как близкий к голубому, но с зелёным подтоном.

В печати (CMYK): Циан (голубой) — первичный цвет, используемый совместно с маджентой (пурпурным), желтым и черным для получения остальных оттенков.

В свете (RGB): Получается при смешивании зеленого и синего света.

(3) Mamy Blue, MammyBlue (с англ.: "Тоска по маме») — песня, написанная в 1970 году французским композитором Юбером Жиро.

конец

© Киселева О./ko_mon, 2026

суперобложка и обложки © MON

Оглавление

1. Вера: вторник, 7-00

2. Сосед сверху: среда — суббота

3. Вера: 8-30

4. Кошёлкин: неделю назад, в ночь с субботы на воскресенье

5. Вера: 13-15

6. Душечкин

7. Вера: 15-45

8. Арапов: более трёх недель назад

9. Вера: 16-05

10. Квартира в доме напротив

11. Вера: 17-45

12. Пальто Танчика: конец февраля

13. Вера: 18-20

14. Женщина за соседним столиком: то же время

15. Вера: 18-50

16. Квартира на Литерной: ранее тем же вечером

17. Вера: 21-50

Этот шумящий мир мне чем-то знаком Я раньше был в нём в обличье ином И я на него смотрел с другой стороны Холодной луны

Взгляд вперёд взглядом был назад — Вывернул наизнанку взгляд

Илья Кормильцев из песни «Шумящий Мир»

(альбом «Путешествие», 1981 г.) группы Урфин Джюс (1)

Некоторые грани реальности заурядного вторника.

Внимание! Данная история, пронизанная экзистенциальным ужасом и мрачной весёлостью, содержит иронию и даже сарказм. Автор не разделяет мнений и воззрений персонажей по всем вопросам и вообще не несёт за них ответственности. Так же автор категорически осуждает всё осуждаемое и горячо поддерживает всё поддерживаемое на текущий момент. Это — полностью выдуманная история, все совпадения случайны! Все персонажи вымышлены! За них автор так же ответственности не несёт.

Данный роман написан человеком/ written by the human! Весь иллюстративный материал (суперобложка, обложки, иллюстрации) сделаны людьми/ made by humans! Не ИИ/not AI!

Текст и изображения являются интеллектуальной собственностью автора. Любое копирование их (целиком или их элементов), а так же обработка при помощи ИИ, запрещены!

_____________________

(1) Урфин Джюс — советская рок-группа из Свердловска (теперь — Екатеринбург), образованная в 1980 году. Названа в честь персонажа из книги А. Волкова «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Классический состав: Александр Пантыкин (вокал, бас-гитара, клавишные, автор музыки), Егор Белкин (гитара, вокал, автор музыки), Владимир Назимов (барабаны).

Автор всех текстов группы — Илья Кормильцев.