Трансформация сердца

Глава 1. Росс

Темнота. Город погружается во тьму. На ночном небе ярко сияет Сириус, и фонарные столбы отбрасывают дрожащие круги света на улицы, парки и скверы. Высокие дома затмевают ночное небо, и кажется, будто вся земля не спит, а продолжает жить в каком‑то ином измерении. Говорливое пение птиц не знает покоя — оно словно восхваляет Создателя за Его благой промысел и заботу о всех живущих.

Завтра — новый день: кому‑то на работу, кому‑то в школу, у кого‑то выходной. Но для Росса завтра — день памяти родителей, погибших в аварии. В этот день он пойдёт на кладбище, чтобы посетить их могилы. Но это потом. А пока, после тяжёлого рабочего дня, нужно хоть немного отдохнуть.

Начальство не хотело давать Россу отгул, хотя он просил его за свой счёт. Причина была проста: у Росса накопилось много опозданий. Он ставил себе будильники, но почти не слышал их — бессонница давно стала его спутницей. Она появилась после той автокатастрофы, что случилась на дороге, пересекающей железнодорожные пути.

До сих пор, стоит ему заснуть, перед глазами встаёт одна и та же картина. Поезд сбивает их «Вольво». Кузов переворачивается. Выжил только мальчик, которому тогда было всего десять лет.

Отец скончался сразу — разрыв внутренних органов. Он так и остался за рулём, застыв в неестественной позе. Мама ещё дышала, едва‑едва. Врачи пытались спасти её, но тщетно. В последний момент она едва заметно подала ему знак рукой, позвала к себе. Что‑то пыталась сказать, но сил уже не было: глаза начали тускнеть, а рука обмякла. Мальчик рыдал, цеплялся за рукав фельдшера, кричал сквозь слёзы: «Спасите их, пожалуйста!» Но тот лишь беспомощно развёл руками, избегая смотреть в глаза ребёнку. Что они могли сделать? Жизненно важные органы не работали, кровь не циркулировала по венам.

После похорон его усыновили дядя Марк и тётя Фамарь. Они не могли иметь детей из‑за бесплодия, обнаруженного у Фамари, и приняли мальчика как родного. Он вырос хорошим и образованным человеком. Правда, идеальных людей не бывает.

Росс имел свои слабости: он часто выпивал с коллегами и много курил — по пачке сигарет в день, а то и по две. После работы нередко засиживался в баре, а когда все расходились, предавался самобичеванию. Многие просили у него денег взаймы, и он давал, но не все возвращали долги. Тогда он злился и порой мстил тем, кто долго не отдавал деньги. Если на работе что‑то не получалось, он бранился и задерживался на час. Росс был добросовестным работником, и некоторые этим пользовались: оставляли ему остатки работы, а сами уходили домой за двадцать‑тридцать минут до конца смены. «Серые будни в сером городе», — приговаривал он иногда с помрачневшим умом.

Но, несмотря на все трудности, он с благодарностью смотрел на приёмных родителей и с любовью и тёплой скорбью вспоминал отца и мать. «Мама и папа… Как бы я хотел ещё раз их увидеть, провести с ними время!» Иногда ему снилось, что они вернулись к жизни: они счастливы, и он счастлив. Но вдруг мама с папой начинали ругаться, ссориться, и лица их омрачались. Росс просыпался с болью и сожалением, с жаждой вернуть их. Но прошлое не изменить. Можно влиять только на будущее. И в ближайшем будущем он снова встретится с родителями — мысленно поговорит с ними, вспомнит былое, а потом будет жить и работать дальше.

Наступило утро. Погода обещала быть ясной, хоть и облачной. Синоптики прогнозировали день без дождя. На удивление, Росс услышал будильник, встал, умылся, побрился, почистил зубы, накормил кота. Этого кота он подобрал на улице с травмированной лапкой и назвал Сириусом — в честь яркой звезды созвездия Большого Пса. «Какая ирония для кота, — подумал Росс. — Может, поэтому он и не отзывается на это имя?»

Выпив чашку кофе и захватив мусор, Росс направился к автобусной остановке мимо мусорного контейнера. Там уже стояла его нелюбимая сорок восьмая маршрутка, вечно набитая людьми. «Куда едут эти пенсионеры? — размышлял он. — Им бы дома сидеть, отдыхать. Дети у многих выросли, пенсия есть… Что им мешает телевизор смотреть?» Он чувствовал себя жертвой обстоятельств: по правилам этикета он должен был уступать место пожилым, и, уважая старость, всю дорогу ехал стоя.

Через час диктор маршрутки объявил: «Остановка „Кладбищенская“». Так называлась улица, напротив которой находилось кладбище. До родительских могил оставалось десять минут ходьбы. Росс глубоко вздохнул. Он нашёл могилы, подошёл к ним поближе, посмотрел на фотографии. Руки дрожали, когда он возлагал цветы, прибирался, поправлял фотографии, собирал мусор. Затем, молитвенно сложив руки, простоял перед ними около получаса. Почтив память родителей, он двинулся к остановке.

На обратном пути людей было уже меньше — Росс смог сесть. Спустя час он вышел на своей остановке. Тучи, сгустившиеся над городом, как свинцовая стена, наконец прорвались ливнем. Капли били по асфальту, словно град из свинцовых пуль. Росс только что вышел из маршрутки и уже промок до нитки. Он простоял на остановке полчаса, пока дождь не утих. Всё это время его терзали мысли: «Зачем я вообще живу? — билась в висках мысль. — Кто я? Просто несчастный человек, застрявший между прошлым и настоящим». Он выкуривал сигарету за сигаретой. У ног образовалась большая лужа, в которой он увидел своё отражение — бледное, осунувшееся лицо, взгляд, полный тоски. Казалось, что в этой дождевой воде скрыты все ответы на его вопросы.

— Ну что, хватит страдать ерундой, пойду домой, спать, — топнул он ногой по водной глади. И только он собрался перешагнуть лужу, как вдруг что‑то посмотрело на него из рябистой поверхности — и тут же исчезло.

— Что это было? — осекся Росс. — Точно, надо идти спать. Совсем уже с ума схожу.

В замешательстве он направился к дому. Его квартира находилась на верхнем этаже. Город тонул во тьме. Росс лежал без сна, без ужина, без ответов. Лишь к двум часам ночи сознание, измученное вопросами, наконец отпустило его в забытье. А в глубине души всё ещё мерцал тот странный взгляд из лужи…

Глава 2. Артефакт

Таким образом, обессиленный Росс провалился в тяжёлый сон. Звенит будильник, но Росс его не слышит — он провалился в глухую, вязкую тишину. Рассветает: первые лучи скользят по комнате и падают прямо на лицо. Именно солнечный свет, разогнавший остатки тьмы, и разбудил его. Росс резко садится на кровати и смотрит на часы.

— Я проспал! Меня начальник опять оштрафует!

Он вскакивает, будто его подбросило пружиной, и начинает лихорадочно одеваться: натягивает носки, штаны, футболку, едва не падая, втискивается в ботинки — и выбегает из квартиры, не помня себя. Спустя минуту он уже у подъезда, тяжело дыша.

На автобус не успеть: следующий рейс только через тридцать минут, а до работы пешком слишком далеко. Росс вызывает такси. Пусть выйдет дороже — главное, успеть.

Но всё оказалось куда сложнее, чем думалось. Уже на первом светофоре стало ясно: он не успеет. Светофоры, словно сговорившись, загорались красным ровно на тридцать секунд. Росс сидел в такси и проклинал всё на свете: и светофоры, и вчерашний ливень, и ту самую лужу, в которую он тогда наступил. «Ну вот угораздило же попасть в час пик!» — с горечью подумал он.

В конце концов таксист всё-таки довёз его до офиса. Росс расплатился и побрёл к дверям с поникшей головой. На двери висела табличка: «Офис закрыт».

«Странно», — недоумевал Росс, вглядываясь в буквы. Ниже был график работы: чётко и ясно — с восьми утра до шести вечера, с понедельника по пятницу. Он достал телефон, открыл календарь и замер: «31.06, суббота».

По всем законам логики Росс должен был разозлиться, расстроиться или хотя бы предаться унынию… Но вдруг его накрыло странное облегчение. Да, он зря торопился, зря переживал, но зато сегодня не надо работать — сегодня законный выходной.

«Гррр», — громко напомнил о себе желудок. Росс лёг спать без ужина, уехал без завтрака — и теперь голод давал о себе знать. «Надо подкрепиться, а то скоро будет голодный обморок», — подумал он, чувствуя, как внутри всё скручивается от пустоты.

К счастью, неподалёку была знакомая столовая, где он обычно обедал. Росс заказал курицу с чесноком и макаронами, кофе и булочку с кунжутом. Когда голод немного утих, а счёт был оплачен, его мысли сами собой вернулись к вчерашнему дню. Он вспомнил, как ходил на кладбище. «После такого ливня надо проверить, не размыло ли всё там», — решил он.

Росс дошёл до остановки, дождался сорок восьмой маршрутки и доехал до остановки «Кладбищенская». Салон был битком набит людьми, и, выйдя на улицу, он будто глотнул свежего воздуха. Отсюда он направился к могилам своих родных.

Последствия грозы были налицо: фотографии лежали в грязи, цветы поникли, всё выглядело потрёпанным и заброшенным. Росс принялся приводить всё в порядок: поднял снимки, аккуратно обтёр их своей футболкой. Цветы, к счастью, не сильно пострадали, но выглядели уставшими — он бережно расправил лепестки и вернул всё на места. Потом, как и вчера, постоял в тишине над надгробиями, молча проговаривая про себя невысказанные слова. А затем медленно пошёл обратно к остановке.

По дороге воспоминания накатывали волнами: та авария, мамины глаза, которые вдруг потускнели, её рука, безвольно обмякшая в его ладони; папа, который ушёл от разрыва внутренних органов; собственные слёзы и отчаянные просьбы к фельдшерам: «Сделайте хоть что-нибудь!» Но теперь это было прошлым — тяжёлым, но уже не обжигающим, а просто воспоминанием.

Птицы щебетали, понемногу разгоняя тяжесть на душе. Солнце всё ещё светило, казалось, что день продолжается, но незаметно его сменил вечер, уверенно взяв время под свой контроль. Росс шёл к остановке, но вдруг поймал себя на мысли, что что-то не так. До дороги было всего десять минут пешком, но эти десять минут давно прошли. Прошло уже пятнадцать, потом двадцать с хвостиком, а он всё шёл и шёл.

— Это ненормально! — вслух произнёс Росс, озираясь по сторонам.

Он продолжал идти, пока внезапно не вышел на чистое, прохладное поле, усыпанное цветами. Впереди высилось дерево — могучее, раскидистое, будто его ветви укрывали собой весь мир. Казалось, многие существа кормились с этого дерева, а его плоды были прекрасны и манили взгляд.

— Иди и смотри, — пронеслось ветром.

— Кто здесь? — спросил Росс, всматриваясь в каждую травинку, в каждый изгиб тени.

— Иди и смотри, — снова прозвучало лёгким дуновением.

— Да где же ты? Кто ты? — голос Росса дрожал от растерянности.

— Иди и смотри, — шёпот прозвучал почти над самым ухом.

В смятении Росс подошёл к дереву и вдруг заметил под ним большую толстую книгу в кожаном переплёте.

— Возьми эту книгу, иди домой и прочти её. Она тебя выбрала, — прозвучал строгий, но не злой голос, будто исходящий отовсюду сразу.

И в тот же миг всё исчезло. Росс снова стоял на остановке, крепко сжимая в руках ту самую книгу. Тут как раз подъехала сорок восьмая маршрутка. Он оплатил проезд и сел на свободное место, всё ещё пытаясь осознать, что только что произошло.

Вскоре он вышел на своей остановке — и тут хлынул дождь. Росс тут же прикрыл книгу собой, стараясь уберечь её от воды. Он сел на скамейку и стал ждать, когда ливень утихнет. Книгу положил рядом, а сам одну за другой выкуривал сигареты, погружаясь в тяжёлые размышления: в чём смысл всего этого, кто он сам — этот человек, мечущийся между прошлым и настоящим?

Когда дождь наконец закончился, Росс вернулся в квартиру. Покормил кота по кличке Сириус, который, как всегда, гордо делал вид, что не слышит своего «собачьего» имени. Потом Росс лёг спать, снова без ужина, уставший не столько телом, сколько душой.

Город погрузился во тьму. На ночном небе ярко сиял настоящий Сириус — звезда, холодная и далёкая. Фонари освещали улицы, парки и скверы, отбрасывая длинные тени. Высокие дома заслоняли собой большую часть неба, и казалось, что земля не спит, а скользит в какое-то иное измерение, проживая там свою тайную, отдельную жизнь.

Глава 3. Избранный

Полночь. В этой мёртвой глуши, где тишина кажется почти осязаемой, раздаются громкий храп и тихое посапывание Росса. На кухне, словно застывший фрагмент вчерашнего дня, стоит тарелка с ароматными розововатыми сосисками — о них Росс так и не вспомнил вчера. Это был его ужин… Но сейчас из полумрака вдруг проступают горящие жёлтые глаза. Глаза хищника, яро устремлённые на добычу.

Прыжок — и вот он уже на столе. Обнажив клыки, кот жадно хватает сосиску, а затем стремительно спрыгивает на пол и, будто ничего не случилось, величественно шествует по диагонали в покои своего «раба», неся трофей с видом полновластного владыки.

«Мур, муррр». «Чавк‑чавк».

Полуночный перекус завершён. Ещё один лёгкий прыжок — и кот устраивается на животе Росса, уютно сворачивается, мирно мурлычет и вскоре тоже начинает посапывать. А Росс тем временем проваливается в сон — глубокий, яркий, почти реальный.

Вокруг — то самое поле. Среди ароматных цветов и трав, в лёгком танце колышущихся от ветра, стоит знакомое ветвистое дерево — крепкое, монументальное, с мощными корнями, уходящими глубоко в землю и раскинувшимися по всей округе, будто стремясь удержать сам мир на месте. Росс замирает от умиления. До чего же восхитительно это место! Словно райский сад, сотканный из света, запахов и тишины. Что может быть прекраснее? Восторг охватывает его душу, а шёпот листьев будто зовёт воспеть эту красоту, посвятить ей песню, которая родилась бы прямо здесь, из самого дыхания этого места.

Придя в себя, Росс замечает, что по‑прежнему держит в руках ту самую книгу. Её обложка чуть шероховата, будто хранит в себе прикосновения тысяч пальцев, а края страниц потемнели от времени.

— Что это за книга? Что значит «она меня выбрала»? Как всё непонятно и странно… — бормочет он, и в голосе слышится не только растерянность, но и затаённый трепет. Не в силах побороть любопытство, он решает заглянуть внутрь. Но тут его ждёт новый сюрприз: книга заперта. Он пытается её открыть, но она не поддаётся. Вместо замочной скважины — печать. На ней есть изображение, но разглядеть его не удаётся: лишь отчётливые контуры, в которых мелькает нечто среднее между человеком и зверем — словно граница двух миров застыла в этом узоре.

После долгих гаданий Росс переводит взгляд на плоды, свисающие с ветвей дерева. Сочные, аппетитные, с тонкой полупрозрачной кожицей, они манят его, обещая неведомый вкус. Он срывает один плод и едва касается его зубами, как вдруг слышит голос, будто принесённый ветром:

— Стой! Не вкушай сего кушанья, пока не случилось чего худого.

— Но почему? Я хочу есть! — не слушает предостережения Росс и откусывает кусок.

Он замирает. Сердце бешено колотится, дыхание прерывается в напряжённом ожидании. Вокруг — тишина, густая, звенящая. Ничего не происходит. Немного выждав, Росс, уже без страха, доедает плод. Чувство насыщения разливается по телу, но вместе с ним приходит странное ощущение — будто что‑то внутри него слегка сдвинулось, как будто открылась потайная дверца.

— Ну что это за книга? Как тебя открыть? Ответь мне! — взмолился Росс, и в его словах звучала уже не просто просьба, а отчаянная потребность понять.

Раздался тихий щелчок — и книга распахнула свои страницы. Они начали неистово перелистываться, словно сами искали нужный момент, а яркий свет, тёплый и золотистый, озарил Росса, на мгновение стирая границы между сном и явью. Он вновь обратился к книге:

— Прошу, ответь: что ты или кто ты? И почему именно я?

— Печать, которую ты видел, — олицетворение моей силы. Не пугайся: я не причиню тебе вреда, но расскажу свою историю, — раздался величественный голос книги, глубокий и спокойный, будто пришедший из самой глубины веков.

— Меня написали пять тысяч лет назад. Во мне — вся история этого мира, все ответы, добрые советы и мудрость. Создали меня совет старцев и учёных мужей, чтобы передать потомкам и уберечь их сердца от ожесточения. Я переходила из рук в руки: с моей помощью цари правили, а бедняки обретали мудрость.

Но со временем люди ожесточились и стали использовать меня во зло, а не во благо, как заповедали двенадцать старцев и двенадцать мужей. Один злобный царь настолько обезумел, что убил собственных детей, желая стать единственным правителем Асии. Он использовал меня для злых деяний: затуманивал разум народов и сокрушал их, словно глиняные сосуды жезлом.

Однако нашёлся благоразумный воин из числа его ближайших соратников. В ту роковую ночь он вместе с другими охранял главный вход крепостных стен, но хитростью пробрался в замок, отыскал алтарь, где хранилась книга, и выкрал её. Когда на третий день царь узнал о пропаже, он тут же приказал найти воина, которого видела одна из царских служанок. Но было уже поздно: всадник мчался во весь опор и пересекал границу владений царя.

Он запечатал книгу и передал её мудрецу, жившему в пещерах в стране Осия. Тот стал её хранителем. О судьбе воина больше никто не слышал. Перед смертью мудрец передал книгу своему преемнику по имени Мелхис, а тот продолжил эту традицию, вручив её следующему избранному.

Шли годы, но с каждым поколением становилось всё меньше тех, кто мог сохранить чистоту сердца и следовать мудрости отцов. Наконец почил последний старец — Ог‑Амор. Тогда книга исчезла и поклялась не открываться никому, пока не найдёт достойного хранителя. И этим хранителем стал ты, Росс.

— Но почему я? — не унимается Росс, и в этом вопросе звучит не только любопытство, но и страх перед тем, что он, возможно, не готов к такой ноше.

Вместо ответа книга тихо складывается, будто закрывая главу, которую ещё рано дочитывать.

Росс просыпается. День — воскресенье. Утро встречает его светом, играющими солнечными лучами, которые, кажется, пытаются развеять остатки сна. Он мягко снимает кота с живота, встаёт, умывается. Вода холодит кожу, возвращая ощущение реальности. Свет падает на него и на стену, но тут Росс замечает нечто странное.

— А где моя тень? Что за сумасшедший дом?! Какой, к чёрту, я избранный?! — в замешательстве бормочет он, оглядываясь по сторонам, будто надеясь найти простое объяснение.

— Надеюсь, это тоже был сон, и я вот‑вот проснусь. Нет, надо ехать к психологу, — решает Росс, и в этой практической мысли он ищет опору, способ вернуть себе контроль над происходящим.

Кот в ответ лишь коротко мяукает, будто поддерживая его в этом стремлении к обыденности.

Глава 4. Другой мир

— Росс, открой глаза! Порадуйся — ты избранный! Это не просто слова, это почётное, почти священное звание. Не ходи к психологу: он только запутает тебя да деньги возьмёт.

«Хорошо, Росс, так держать! Не теряй эту мысль. Психологам верить нельзя!»

— Ладно… Всё‑таки схожу.

«Ты меня огорчил, Росс.»

Росс принялся готовить завтрак — словно это привычное, заземляющее действие могло удержать его в реальности. Он открыл холодильник, достал четыре яйца и кусок варёной колбасы. Нарезал колбасу аккуратными кубиками, разогрел сковородку, плеснул подсолнечного масла. Когда оно зашумело, разбил яйца, добавил кубики колбасы, помешал, а в самом конце щедро посыпал зеленью.

«Скромно, но со вкусом», — мысленно одобрил он. И, конечно, кота Росс не забыл — налил ему консервированной рыбки, наблюдая, как тот тут же принялся есть с привычной деловитой сосредоточенностью.

После завтрака он прошёл в комнату, где в углу стоял телевизор.

— Надо немного развеяться, а то нервы на пределе, — тихо пробормотал Росс, будто пытаясь убедить в этом самого себя.

— Парень делает правильные выводы, — снова прозвучал в голове знакомый голос. — Вместо психолога пусть лучше посмотрит что‑нибудь познавательное.

Росс щёлкнул пультом, нашёл нужный канал и, усевшись в кресло, погрузился в передачу об археологии.

— Вы только посмотрите на этот экспонат! — с неподдельным восторгом воскликнул ведущий с экрана.

— Учёные датируют создание этого артефакта примерно пятью тысячами лет назад. И самое поразительное: эта книга не просто дошла до нас сквозь толщу времени — она сохранила целостность, будто кто‑то оберегал её все эти века. Гравировка на печати замка изображает человека с орлиными крыльями и львиными конечностями — об этом свидетельствуют археологические исследования.

— Интересно… Это же та самая книга! — в голосе Росса прозвучало не просто любопытство, а странное, тревожное узнавание.

— Или нет? — снова вмешался голос. — Не гадай, парень, а слушай. Может быть, эта передача предопределит твою судьбу.

— Это был символ Асийского царства — он олицетворял силу, веру и славу. Из древней мифологии исследователи предположили, что образом силы послужили львиные лапы: они характеризовали царство как устойчивую и могучую державу.

— Как интересно… — проговорил Росс, машинально поглаживая подбородок, будто пытался упорядочить мечущиеся мысли.

— Вера — это крылья орла. «Асийцы верят в своего царя, и царь верит в свой народ. А вместе они — как одно целое, и вера их сильна», — цитировал ведущий отрывок из рукописи Макара Великого, жившего при дворе и исполнявшего обязанности наместника.

— Об этом человеке стоит рассказать отдельно, и мы обязательно посвятим ему следующую передачу. Но сегодня главная тема нашей программы — не о нём. А теперь вернёмся к теме.

— Макар Великий? Хотелось бы узнать о нём поподробнее… Возможно, он один из хранителей, — пробормотал Росс, чувствуя, как внутри нарастает странное напряжение, похожее на предчувствие.

— Под славой же следует понимать человеческое лицо. Каждому школьнику известно, что человек — «венец творения». Он построил города, основал цивилизацию, многое изобрёл, изобразил и написал. Так же и Асийское царство было центром мирового движения. Через него шла торговля, развивалось судостроение; люди промышляли рыболовством, скотоводством, земледелием. Царство славилось богатыми месторождениями — золотом, железом и алмазами.

Кожаный переплёт книги почти не пострадал. Это было удивительно, почти невероятно! Учёные до сих пор не могли понять, как такое возможно — словно время её не коснулось, словно она существовала вне его законов. Это уникальное сокровище теперь хранилось в Музее истории и археологии.

— Ну а сейчас наша программа подошла к концу. Всем пока! — бодро завершил ведущий.

Росс выключил телевизор, и в комнате повисла непривычная тишина. Он перевёл взгляд на книгу, лежавшую на столе, взял её в руки и попытался открыть — но не смог. Печать на обложке вдруг начала светиться тусклым зелёным светом, будто пробуждаясь от долгого сна.

— Ого! — изумился Росс, вглядываясь в мерцающий узор.

Он осторожно коснулся пальцем печати — и она с тихим хрустом рассыпалась, словно сделанная из высохшей глины. Стоило ему открыть книгу, как пространство вокруг начало искажаться. Пол провалился, стены рухнули, мир словно раскололся надвое, разрывая привычную реальность на лоскуты.

Когда всё стихло, Росс вместо мягкого кресла почувствовал под собой жёсткую, шершавую поверхность. Он сидел на пне; вокруг шумел лес, тянулись к небу кустарники, колыхались травы. Воздух был другим — свежим, густым, наполненным незнакомыми запахами.

— Где я? И как я очутился здесь? — в недоумении произнёс Росс, оглядываясь по сторонам, будто надеялся увидеть хоть что‑то знакомое.

Мысли путались, реальность ускользала. Не в силах собраться, он обратился к книге, словно она могла дать хоть какой‑то ответ:

— Книга, скажи мне, что это за место, в которое ты меня привела?

Но книга молчала. Тишина казалась почти издевательской. Росс рассердился — на книгу, на её хранителей, на создателей, на весь этот непонятный поворот судьбы. А ещё он отчаянно хотел домой: вернуться к коту, к телевизору, к работе, а главное — к родителям, туда, где всё было простым и понятным.

— Я просто жил своей жизнью, работал, никому не мешал… — Росс упал на колени, и слёзы покатились по его щекам, смывая остатки привычной уверенности. — За что? Почему ты не отвечаешь? — всхлипывая, вопрошал он, сжимая книгу так крепко, что побелели костяшки пальцев.

И тут из тишины прозвучал голос — спокойный, твёрдый, будто пришедший из самой глубины этого нового мира:

— Не бойся, я с тобой. Ты здесь, потому что нужен этому миру. Зло умножается каждый день, и уже почти не осталось тех, кто способен мыслить иначе, чем этот мир. Остерегайся злых слуг злого царя и не пренебрегай моими наставлениями — ибо они станут твоей жизнью.

Глава 5. Выбор без выбора

От переизбытка эмоций Росс не выдержал — голос сорвался на крик:

— Какого царя? Каких слуг? Ты чего несёшь?!

— Остановите поезд! Я сойду!

Это были не просто слова — в них звенела паника, почти отчаяние. Росс и правда не понимал, что происходит, и от этого растерянность только нарастала, словно снежный ком. Вокруг расстилался густой лес — глухая, безмолвная чаща, в которой он вдруг оказался совершенно один. Чужой. Потерянный.

Внезапно небо потемнело, и разразилась гроза — будто сама природа вторила его смятению. Раскаты грома прокатывались над лесом, молнии рассекали небо, а ливень обрушился стеной, хлеща по лицу и плечам. Росс промок до нитки, но даже не замечал холода и влаги. Куда идти — он не знал, к кому обратиться за помощью — не ведал. В воздухе витал густой запах хвои, смешанный с тонкими, едва уловимыми нотками лаванды и лилий, но для него все эти ароматы слились в безликий фон, не имеющий никакого значения. В голове лихорадочно крутились мысли, наскакивая одна на другую: «Как быть? Что делать? Что дальше? Почему всё это происходит со мной? Почему? Почему?» На какое‑то время он застыл, погружённый в тяжёлые, бессвязные раздумья, и лес будто замер вместе с ним.

Ситуация и впрямь была немыслимой: странная книга с непонятной историей, чьи‑то судьбы, а может, и судьба целого мира, внезапное перемещение в пространстве… Среди тёмных стволов хвойных деревьев он оставался один. Совсем один — и от этой пустоты становилось только страшнее, будто тишина леса давила на плечи.

И вдруг тишину разорвал чей‑то голос — чистое, прозрачное пение, тихое, но отчётливое, словно доносившееся из другого мира. В нём было столько умиротворения, что оно проникало под кожу, остужая жар паники. И вместе с тем в мелодии слышалась лёгкая тревога, будто певец сам переживал за Росса. От этого странного, почти волшебного звука напряжение стало понемногу отпускать. Словно в такт его утихающему смятению, гроза начала стихать: раскаты грома становились всё глуше, ливень слабел, а небо медленно прояснялось, открывая первые робкие просветы.

Но как сказать? Но как сказать, Но как сказать ещё тебе, Что на земле, что на земле, Что на земле творится зло. Ты так устал, так устал… Позволь же мне сказать тебе: Ты не один, узрей же смысл, Верен он в словах своих. Так отпусти свою печаль.

Росс поднял голову и посмотрел в сторону утёса. Там, на вершине, стояла девушка. Она возвышалась на четырёхугольном золотом камне, словно на пьедестале, во весь рост, с воздетыми к небу руками. Её хитон был цвета ясного неба, пояс — червлёный, а на нём висел лентион. На челе сияла светлая звезда, и ещё две звезды мерцали на раменах, будто подчёркивая её неземную природу. В этом образе было что‑то древнее, вечное — и оттого ещё более пугающее.

— Кто ты? — вырвалось у Росса, и собственный голос показался ему чужим, слишком тихим на фоне только что утихшей грозы.

— Меня зовут Сапфира, — ответила она, медленно опуская руки и устремляя на него спокойный, но пронзительный взор, от которого по спине пробежал холодок.

— Я — царица Асии. Найди скорее человека по имени Верний: у него есть жилище в этом лесу. Скажи ему, что тебя послала Сапфира, небесная дева из Иерулистона. И обязательно добавь, что ты избранный Екклесом.

— Объясни же мне, почему я избранный, а не кто‑нибудь другой? — в голосе Росса прозвучала горькая усмешка, смешанная с недоверием. — Я ведь обычный офисный работник. Чем я могу помочь вам в ваших великих делах?

— Книга, которая у тебя в руках, не смотрит на лица: она смотрит на человеческое сердце, — тихо, но твёрдо заметила Сапфира, и в её словах прозвучала такая уверенность, что спорить вдруг стало бессмысленно.

— Слушай внимательно. В этой стране правит нечестивый царь. Ему ненавистно всё — абсолютно всё, без исключения. Именно поэтому он вынашивает план по порабощению и истреблению народов. Ты должен принять духа‑хранителя и завершить начатое им дело. Если не хочешь нести эту ношу дальше — хотя бы доведи её до конца и обрети свободу. Но помни: нет ничего тайного, что не сделалось бы явным. Да благословит тебя небо.

С этими словами царица исчезла, оставив после себя лишь лёгкое мерцание в воздухе, которое таяло, словно утренний туман.

— Постой! — крикнул Росс, но было уже поздно. — Но как мне найти этого… как его… Верния?

— Я дам тебе фамильяра — он покажет дорогу к нему.

— Фамильяра? — Росс торопливо огляделся по сторонам, вглядываясь в сумрак леса, где тени казались теперь ещё гуще и глубже. — Ну и где он?

— Эй! Ау‑у! — он позвал, но в ответ прозвучала лишь тишина: Сапфира окончательно скрылась из виду, и лес снова стал просто лесом — тёмным, чужим и бесконечно большим.

«Что ж, выхода нет, — подумал Росс, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь страха и решимости, тяжёлая, как свинец, но в то же время обжигающе горячая. — Если таков мой путь, то я приму духа и стану хранителем». Это был непростой выбор, и он отдавался в груди тяжёлым эхом, но Росс его сделал.

В тот же миг вновь раздался оглушительный раскат грома, и ветер взвился вихрем вокруг него, будто проверяя, готов ли он к тому, что грядет, и пытаясь сорвать с него последние остатки прежней жизни.

— Я — Екклес, первый хранитель книги, — прозвучал голос, казалось, отовсюду сразу, низкий, гулкий, словно исходящий из самой земли. — Положи свою левую руку на книгу, а затем правую — сверху над ней. После этого разверни ладони крестообразно. Так сложится печать, и мой дух будет заключён в этой книге.

Росс, не колеблясь, сделал всё так, как велел ему дух. Гром, ветер и неведомая сила слились воедино — и были запечатаны в книге, словно сама стихия нашла себе пристанище между её страниц.

— Теперь между нами завет, — донёсся из книги спокойный, уверенный голос Екклеса, и в нём Росс вдруг услышал не угрозу, а обещание: он больше не один.

«Продолжение следует…»

Глава 6. Иной путь.

Когда первые лучи рассвета коснулись верхушек сосен, из тени деревьев тихо вышел маленький ягнёнок. Его шерсть была белее первого снега и казалась сотканной из лунного света.

— Ты… ты и есть фамильяр? — спросил Росс, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько тихое облегчение: наконец‑то у него появился хоть кто‑то, кто знает, куда идти.

— Я послан, чтобы указать тебе путь, — тихо ответил ягнёнок голосом, в котором слышались отзвуки многих голосов сразу — старых, мудрых, терпеливых. — Следуй за мной. Я покажу, где живёт Верний.

Они двинулись вдоль ручья, потом ягнёнок вывел Росса на узкую тропу, терявшуюся в лесной чаще. Деревья здесь росли плотнее, их ветви сплетались над головой, будто своды древнего храма. Вскоре среди стволов показался небольшой домик, сложенный из потемневших от времени брёвен. Ягнёнок остановился у двери и кивнул:

— Постучись.

«Тук‑тук‑тук» — прозвучало в тишине, и этот звук отозвался где‑то глубоко внутри Росса, как будто он стучался не в дверь, а в новую часть своей судьбы.

Дверь медленно отворилась, и на пороге возник мужчина в грубом рубище, с лицом, изборождённым морщинами, словно на нём были высечены все дороги, которые он прошёл. В его глазах мелькнуло узнавание.

— Кто ты такой? Назовись, странник.

— Я Росс. Вы Верний? Меня к вам направила небесная дева Сапфира. Она велела передать, что я избран Екклесом.

Верний не стал задавать лишних вопросов. Он долго смотрел на Росса, будто считывал с него невидимые знаки, а потом тихо произнёс:

— Так вот он, тот, кого я видел во сне. Имя твоё и наряд не здешние, но час пришёл.

Без промедления он предложил совершить обряд, который положит начало служению Росса. По местному обычаю, после принятия клятвы полагалось принести кровавое жертвоприношение — любого полевого зверя, чтобы скрепить союз с силами леса. Росс твёрдо отказался.

В тот миг мир словно прислушался к его слову: ветер стих, птицы замолчали, и даже листья перестали шелестеть, будто сама земля признала его выбор. Верний склонил голову, не осуждая и не хваля, а принимая это как знак иного пути.

— Да будет так, — произнёс он. — Твой путь будет иным, но не менее тяжким. Знай только: когда человек отвергает древний залог, лес берёт иную плату. Таков закон этих мест. И плата эта — не проклятие, а испытание: пока ты не найдёшь способ возместить то, что отверг, зрение твоё будет закрыто.

— Я ослепну? — Спросил Росс.

— Не знаю. Ослепнишь ли, или оглохнешь, в любом случае будут последствия. — Ответил Верний. — А теперь снимай одежды, они больше тебе ни к чему.

Росс снял все свои прежние одежды — те, в которых он пришёл сюда как одинокий путник, — и облачился в простую мантию, тяжёлую от вышитых символов, каждый из которых означал обет и испытание. Верний взял его одежды и бросил в огонь.

— Этим ты отрекаешься от прежней жизни и привычек, и того к чему ты был привязан. — Пояснил Верний. — Повторяй за мной. — Повелел ему Верний.

Он произнёс клятву, и каждое слово ложилось, как камень в стену.

— Клянусь не пить вина.

— Клянусь не пить вина.

— Хранить чистоту речи.

— Хранить чистоту речи.

— Быть добрым.

— Быть добрым.

— Неустанно творить добро и гореть в нём.

— Неустанно творить добро и гореть в нём.

— Не стричь волосы.

— Не стричь волосы.

— Не жениться ни на ком бы то ни было.

— Не жениться ни на ком бы то ни было.

Клятва входила в него, тяжелея с каждым звуком, пока не стала частью его самого.

Но цена отказа от жертвы оказалась выше, чем Росс мог представить. Едва последние слова клятвы замерли на губах, свет померк. Мир его ослепил — буквально. Он ничего не видел, и эта тьма внутри смешивалась с ослепительным светом снаружи.

— Нет! Нет! За что?! — выкрикнул ослепший Росс, голос его дрожал от боли и ужаса. Хотя он и был заранее предупрежден, но эффект оказался сильнее слов.

— Хм... Ну что ж. — Хмыкнул старец глядя на Росса. — Ты отказался приносить жертву и не можешь быть хранителем, так сказали духи, — строго произнёс Верний, и в его словах не было ни злобы, ни торжества — только холодная неотвратимость судьбы. — Клятва твоя услышана, но без скрепы она — пустая оболочка. Слова есть, а силы в них пока нет. Когда найдёшь, чем возместить, тогда и сможешь завершить обряд.

— Но я ведь… Я же… — Росс беспомощно вытянул руки, пытаясь на что‑нибудь опереться, и пошатнулся.

— Обопрись на меня, — тихо предложил ягнёнок и подставил свою спинку.

Верний вздохнул, будто ему было жаль, но долг был превыше жалости:

— Он пока не готов. Уведи его. А потом, когда будет готов, приведи снова, чтобы завершить обряд.

Ягнёнок вывел Росса из дома. И вдруг Росс почувствовал, как спинка ягнёнка стала расти, становясь всё шире и надёжнее. Он лёг на неё, доверчиво прильнув, и они тронулись с места. Ягнёнок вёл его в неизвестном направлении, уверенно ступая по дороге.

— Ничего не вижу… Ничего, — шёпотом вздыхал Росс, словно боялся спугнуть хрупкое ощущение безопасности.

Он чувствовал необыкновенно мягкую шерсть ягнёнка. Она пахла древесным ладаном и источала тонкий аромат фимиама — будто рядом только что совершили священный обряд. Воздух был пропитан запахом хвойных деревьев; влажный, густой воздух и цветочное благоухание вливались в ноздри Росса, даря странное утешение.

Ещё с детства Росс замечал, что запахи говорят с ним яснее слов: по едва уловимому оттенку он мог понять, кто прошёл этой тропой и чего от него ждать. Теперь же, когда зрение исчезло, эти тонкие голоса стали громче.

— Стой! — раздался вдруг чей‑то голос, обращённый к ним.

Ягнёнок замер на месте. Росс напрягся, прислушиваясь к каждому звуку и втягивая воздух, будто читал невидимую книгу.

— Что ты хочешь от нас? — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Незнакомец шагнул ближе.

— Возьми меня с собой — я тебе пригожусь, — сказал он.

— Я шёл за вами, потому что стало любопытно, куда вы держите путь, — выдохнул он, будто только сейчас отдышался. — Ох, и резвый же твой ягнёнок — еле догнал!

Росс чуть наклонил голову.

— А сейчас, судя по всему, ты не способен передвигаться самостоятельно, — добавил незнакомец уже тише. — Позволь мне стать твоим попутчиком. Буду помогать тебе во всём.

Незнакомец в лесу предлагает ему помощь — это одновременно и странно и благородно, но все же Росс решается согласиться.

— Подойди поближе, — повелел Росс.

Тот шагнул вперёд. Росс глубоко втянул воздух. Если бы он представлял угрозу, от него тянуло бы гнилью или страхом. А так — сладкий мёд, тёплый и чистый. В темноте, которую он теперь носил внутри, мелькнул крошечный лучик света.

— Хорошо, пойдём с нами. Как твоё имя?

— Родители назвали меня Лазарь, но друзья зовут меня Заря.

— Ясно. Значит, Заря, — на губах Росса появилась слабая улыбка. — С этих пор мы вместе.

Заря обошёл ягнёнка кругом, и Росс услышал, как тот присвистнул:

— Вот так зверь! Я сначала думал — обычный ягнёнок, а он размером с телёнка! Откуда у тебя такое чудо?

— Он не мой, — тихо ответил Росс. — Он послан.

— Послан? — Заря хмыкнул, но не стал расспрашивать дальше. — Ну, раз послан, значит, знает, куда идёт. Я‑то точно не знаю.

Дорога стала короче, стоило им заговорить. Росс не рассказывал всего подряд — только самое важное, короткими фразами, будто боялся, что слова закончатся раньше, чем они дойдут до города. Заря отвечал живо, подбадривал, иногда смеялся над собственными промахами.

— Ягнёнок, можно ускориться? Мы уже голодные, — проговорил Заря, потирая живот.

— Нет, — спокойно ответил ягнёнок. — Если мы пойдём быстрее, Росс свалится — он же слеп.

— Ах да… Точно, — Заря прикусил губу, досадуя на свою забывчивость.

— Я чувствую запах жареного мяса и горячего хлеба, — внезапно оживился Росс, приподнимая голову.

— Значит, мы подходим к городу, наконец‑то! Мой дом близко, — обрадовался Заря, и в голосе его зазвучали тёплые, родные нотки.

Ягнёнок остановился у невысокого забора. Росс почувствовал, как спинка под ним стала уменьшаться, плавно опускаясь вниз. Он съехал на землю, и ягнёнок мягко ткнулся мордочкой ему в ладонь — снова маленький, ростом едва ли по колено.

— Он что, опять стал маленьким? — не поверил Заря. — Совсем как обычный!

— Он такой, каким должен быть, — негромко ответил Росс, опираясь на ягнёнка, как на посох.

Дверь распахнулась, и навстречу им выбежала младшая сестра Зари — Алия, лет двенадцати, в застиранном платье с вышитым краем. Она тут же схватила Зарю за рукав:

— Ты опять пропал на полдня! Мама уже три раза спрашивала, куда ты делся, а папа ворчал, что ты опять по лесам шляешься…

— Прости, прости, — засмеялся Заря, наклоняясь, чтобы потрепать её по макушке. — Но посмотри, кого я привёл. Это Росс, он… ну, ему сейчас непросто.

Алия тут же перестала сердиться и посмотрела на Росса с искренним сочувствием, хотя и не понимала толком, в чём дело.

— А он голодный? У нас как раз пирог с морковью остался. Я его специально припрятала, потому что братья всё сметают, а я хотела доесть… Но если он голодный, я отдам.

— Вот видишь, — подмигнул Заря, — у нас тут самые щедрые сердца.

Старшая сестра, Лина, стояла у печи с деревянной ложкой в руке, её фартук был в мучных пятнах, а волосы туго забраны в косу. Она окинула Росса быстрым взглядом — не любопытным, а оценивающим, будто сразу прикидывала, сколько супа налить и не нужно ли подложить ещё дров.

— Опять ты кого‑то притащил, — проговорила она без злости, скорее с усталой привычкой к зарейным затеям. — Ну, раз уж привёл, пусть садится. Сейчас налью похлёбки.

Вторая старшая сестра, Мира, сидела у окна и чинила рубаху. Она подняла глаза, чуть нахмурилась, будто хотела что‑то строго сказать, но, увидев, как Росс держится — не нагло, не просительно, а словно ему стыдно брать чужое, — смягчилась.

— Пусть посидит, — тихо сказала она. — День нынче холодный, а у нас тепло.

В большой комнате у очага сидела мать Зари, невысокая женщина с усталыми, но добрыми глазами. Она как раз помешивала что‑то в чугунке, время от времени вытирая руки о передник. Услышав голоса, она обернулась, и лицо её сразу смягчилось:

— Заря… Ну наконец‑то. Я уж думала, опять придётся ужинать без тебя. А это кто с тобой?

— Это Росс. Ему нужна помощь, мам. Можно, мы его покормим? И пусть переночует.

Мать не стала задавать лишних вопросов. Она лишь кивнула, будто всё и так было ясно, и сказала спокойно:

— Пусть садится к столу. Сейчас налью похлёбки.

— Мам, я налью, не утруждай себя, у тебя итак больные ноги. — Сказала старшая дочь Лина сервируя посуду. — А ты, Заря, не стой столбом, помоги отцу принести дров. Сегодня ветер холодный, надо, чтобы дом не остыл. — Повелела так же Лина Заре.

Отец Зари, крепкий мужчина с седеющей бородой, вошёл с улицы, стряхивая с плеч мелкую морось. Он окинул Росса быстрым взглядом, кивнул коротко, без лишних слов, и тихо сказал:

— Раз гость, значит, накормим. У нас так заведено: чужой человек в дом — значит, делись последним.

Братья Зари не шумели, но в их взглядах читалось любопытство. Старший брат, Миран, сперва нахмурился, будто хотел что‑то буркнуть про «лишние рты», но потом сдержался. Вместо этого он просто подвинул к Россу миску и сказал:

— Ешь. А потом расскажешь, откуда ты и что тебя сюда привело. Если хочешь, конечно.

Второй брат, Карим, молча положил рядом ломоть хлеба и тихо хмыкнул, будто одобряя, что Миран не стал ворчать.

Алия тихо переговаривалась с Мирой, поглядывая на ягнёнка, который стоял у порога, будто не решаясь войти. Потом подошла к нему и протянула кусочек лепёшки:

— Хочешь? У нас вкусно…

Ягнёнок мягко мотнул головой, но сделал это так деликатно, что девочка не обиделась, а наоборот, заулыбалась:

— Ну ладно. Тогда просто посиди тут, если хочешь. Тут тепло.

Заря между ужином подкладывал Россу ещё кусок хлеба и наливал кружку травяного отвара:

— Пей, это мамин сбор. От усталости помогает. Ты ведь устал, верно?

Росс, не видя лиц, чувствовал, как из дома уходит холод, который успел пробраться под кожу за эти дни. Он кивнул, боясь, что голос его подведёт, и тихо произнёс:

— Спасибо вам. Я… я не скоро смогу отплатить, но я постараюсь.

Мать Зари чуть улыбнулась и покачала головой:

— Не надо сейчас об этом. Сначала поешь, потом отдохнёшь. А там видно будет.

Лина поставила перед Россом миску, поправила полотенце на плече и сказала уже мягче, чем вначале:

— Ешь, пока горячее. А то Мира вечно ворчит, что я всё остужаю, пока болтаю.

Мира, услышав это, фыркнула, но в её фырканье не было злости — скорее привычная сестринская подначка:

— Ещё бы. Ты и тесто забываешь поставить, пока с соседкой про погоду говоришь.

Алия хихикнула, прикрыв рот ладошкой, а Миран и Карим тихо хмыкнули, будто одобряя эту домашнюю перепалку: в ней было столько обычной жизни, что даже тревога немного отступала.

Пламя очага мягко освещало лица, придавая им золотистый оттенок. В комнате стало тише, и тишина эта была не неловкой, а уютной — такой, какая бывает, когда люди делают доброе дело и не ждут за это похвалы.

— Как у вас здесь хорошо пахнет, и всё так вкусно! — произнёс Росс, и в его словах было столько искренней благодарности, что в комнате на мгновение стало ещё тише.

— Хе‑хе, нравится? — задорно сказал Карим. — Наши сестрицы — молодцы, на все руки мастерицы!

— Да, Росс, мои братья правы: по приготовлению всяких блюд нашим сёстрам равных нет, — с гордостью подметил Заря.

— А ты, ягнёнок, почему ничего не ешь? Сколько мы шли, да и когда уже прибыли к дому, ты ни разу ничего не вкусил, даже воды не испил, — удивлённо спросил Заря.

— У меня есть пища, о которой вы не знаете, — тихо начал отвечать ягнёнок. — Я не взалкаю и не возжажду, пока не исполню волю пославшего меня.

— О какой пище ты говоришь? — нахмурился Заря, но ягнёнок ничего не ответил. Он молча уткнулся мордочкой под бочок, свернулся калачиком и уснул в уголке на сене, будто весь мир мог подождать.

Некоторое время спустя всё семейство, а также Росс, которому выделили место в покоях Зари, разошлись по постелям и стали отдыхать. В доме воцарилась уютная тишина. Пахло древесными стенами, тёплыми одеялами, чуть пряно — травами, развешанными под потолком. Одежда братьев, пахнувшая трудовым днём, мантия Росса — всё это тоже добавляло свой запах, земной и настоящий. И только ягнёнок пах не как ягнёнок: в его запахе всё ещё чувствовался ладан, будто он был частью чего‑то большего, чем этот дом и эта ночь.

Глава 7. Предатель.

Под покровом ночи кто-то пробрался в жилище Зари и перерезал всю его семью вместе с ним. Ягнёнок в спешке поднял меня перед тем, как Заря сделал последний вдох. Ягнёнок сказал, что это слуги нечестивого царя, про которого мне Сапфира рассказывала. Имя его — Несторий. Кто-то пытался схватить меня за ногу, но крепко держась за ягненка ударил другой ногой по руке убийцы, и мы чудом переместились в другое место.

Но кто мог знать обо мне? Ни перед царём, ни перед кем-либо ещё я не являлся. Только Заря и его семейство знали, кто я такой. Ну кто же… кто ещё? Верний! Неужели он? Нет, не может быть. А может… да нет, невозможно. Он же сам меня…

Я попросил ягнёнка, чтобы он привёл меня к нему. Надеюсь, он там.

Мы зашли в дом — пустой. Ягнёнок сказал, что мне нужно довершить обряд. Я не хотел, мне было мерзко это делать.

— Почему нельзя по-другому?

— Потому что иначе не получится, — ответил он тихо. — Можно обойтись без чужой крови. Нужна жертва без порока. Безукоризненная.

Он помолчал, потом сказал просто:

— Заколи меня.

Я опешил.

— Ты?

— Так надо. Если ты принесёшь меня в жертву, больше никакой крови не придётся лить ради обрядов.

Он рассказал, что спустился в пещеру по воле высшей силы, и что этой силы у него в избытке. Я слушал и не верил, что он говорит всерьёз. Но он говорил всерьёз.

В конце концов он меня уговорил и взошёл на жертвенный камень. Его походка была изящна, глаза кроткие, а манера величественная — словно царь венчается на царство. Ягнёнок сказал что пора, и кинжал, который дрожал в моей руке вознесся над ним: я его заклал.

Я прозрел, но какой ценой. Пролилась кровь, но вскоре она рассеялась в воздухе вместе с его останками.

«Совершилось», — пронеслось в воздухе, словно это было предрешено.

На меня опустилась невероятная сила, и я мог видеть всё наперёд. Казалось, я стою на вершине горы, и весь мир мне кажется мал. Как бы я хотел сотворить невозможное: вернуть Зарю, его семью, ягнёнка и моих родителей. И чувствую, что могу это сделать, но…

Скрипнула дверь. Запах гари и чего-то кислого, медного — крови — проник в комнату. В проёме стоял Верний, привалившись к косяку, и смотрел на меня без удивления, без злости — так смотрят на то, чего давно ждали.

— Кхм, кхм… Вижу, ты всё-таки решился совершить всесожжение.

Я обернулся.

— Это ты убил их? — спросил я.

— Их — да. Тебя хотел тоже, да не успел. Ты быстрее, чем я думал, а рука моя до сих пор болит. — Сказал он разминая свою кисть.

Он произнёс это спокойно, почти буднично, словно речь шла о пустяке. Я спросил зачем.

— Затем, зачем и всё остальное, — он чуть усмехнулся. — Власть. Корона Нестория. Она достанется тому, кто уберёт всех, кто стоит на пути. То есть мне. Он меня попросил устранить тебя и всех кто с тобой связан, и забрать ту книгу, которая у тебя за пазухой, и отдать ее ему. В ней заключена необыкновенная сила. С ее помощью он сможет расширить свою империю. Только вот ему я ничего не собираюсь отдавать. Как только я избавлюсь от тебя, я заберу книгу и вся Асия будет у меня под ногами. И ещё... я не вечен. Видишь мои морщины? — Он проводит пальцами по бороздам. — Я хочу бессмертия. Я хочу...

— Я этого недопущу!

Я не стал его дослушивать. Сложил печать и выпустил языки всепожирающего пламени. До сих пор не понимаю, как это работает, но оно работает: складываю печать — и мысль реализуется.

Опалённый Верний отступил, но тут же контратаковал. Воздух зазвенел от стали — мечи градом обрушились на меня, но я тоже не промах. Он шёл с пылающим мечом, я закрывался поглощающим щитом; он насылал воду, я отражал огнём; он метал молнии, я воздвигал стены из земли. Лёд и пламя, вода и огонь, свет и тьма — казалось, этому противостоянию не будет конца.

Но всё-таки мне удалось перевесить баланс сил. Верний отступил, и в его глазах впервые мелькнуло что-то живое — не страх, нет: удивление. Он не привык проигрывать.

— Это ещё не конец, — процедил он сквозь зубы.

Сияние вспыхнуло вокруг него — и он исчез. Проклятия и обещание вернуться повисли в воздухе, как дым после костра.