Транквилиум

Глава 1

ТРАНКВИЛИУМ

Это самое место, которое ты называешь изгнанием, является родиной живущих здесь. И ничто не является несчастьем, если ты не считаешь его таковым, напротив же, кажется блаженным жребием всё, что ты переносишь терпеливо... Есть ли что-нибудь более ценное для тебя, чем ты сам?

Боэций

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЯНТАРНОЕ МОРЕ

Всякое различие разъединяет, и всё стремится к подобию; поэтому то, что стремится к чему-либо другому, по природе своей, очевидно, такое же, как то, к чему оно стремится.

Боэций

1

Тот памятный день начала лета тысяча девятьсот восемьдесят третьего года от Рождества Христова, день, в который мятежный крейсер "Дефендер" подверг бомбардировке гавань и нижний город Порт-Элизабета, дав тем самым толчок беспорядкам и смуте вначале на Нью-Айрленде, и затем и на материке, – этот день леди Светлана не забыла до самой смерти, но совсем по другой причине...

Утро начиналось безмятежно и размеренно.

– Кофе, мэм! – ослепительно улыбаясь, впорхнула Люси. Зелёные глазки её сияли. – Что желаете на завтрак?

Это был почти пароль, но Светлана решила уточнить:

– Милорд муж уехал?

– Да, мэм. Ещё до рассвета.

– Что-то случилось?

– Я не знаю. Спросить у Филиппа?

– Не стоит, Люси. Последнее дело – лезть в дела мужа.

– О да, мэм. Итак, на завтрак?..

– Земляника, бананы, орехи, мороженое.

– Шоколад, мэм? Вчера привезли наконец тот, который вы любите.

– "Петровский"? Не может быть.

– Может, мэм.

Горький твёрдый палладийский шоколад был слабостью Светланы. Одной из маленьких простительных слабостей. Он имел вкус детства. На Нью-Айрленде и вообще в Мерриленде такого не делают. Здесь в ходу мягкие сорта с молоком и дольками засахаренных фруктов. Это тоже вкусно, но иначе, иначе...

– О, Люси! Я так долго ждала этого известия! Теперь всё пойдёт по-другому!..

Дурачась она сказала эти слова – и кто же мог знать, что звучит пророчество?

– Ванна готова, мэм. Мэй тоже готова. Вам помочь?

– Побереги силы до тех пор, когда я стану бабушкой...

Нельзя, нельзя бросаться словами. Пониже горла тут же возник крошечный, но неприятный комочек. После двух лет замужества она так и не совершила того, чего от неё ждали и требовали, – и теперь уже не надеялась совершить. Констанс за спиной холодно и нагло говорила о разводе: по закону три года бездетности есть самое веское основание для одностороннего расторжения брака. Вся родня, весь этот несчастный баронский клан навалится на Сайруса и вынудит его подать прошение. Их можно понять: должен появиться наследник...

Не сегодня. Об этом – не сегодня. И вообще – собственное тело подсказывало Светлане, что дело не в ней. По крайней мере, не в ней одной.

Холодно отзвонили часы. Половина чего-то.

Встаём.

А вставать не хотелось. Наоборот, хотелось лежать и слушать звуки, приходящие снаружи, из сада и далее: с площади, от почтовой станции, с вокзала. И, впав в полудрёму, досмотреть тот сон, который...

Забыла.

Обидно. Сон был из тех редких снов, которые оставляют после себя множество взъерошенных мыслей и чувств, но сами – исчезают, испаряются, как пролитый эфир, и – не удержать, нет.

Жизнь – слишком скучная штука, чтобы ещё и забывать взъерошенные сны. Тем более – жизнь в этом чистом, богатом, удобном, но, Боже мой, до чего размеренном и чопорном доме, где всё известно наперёд, где даже мухи в кружевных чепчиках...

Спасибо Люси – без неё хоть волком вой.

Ма-аленькой такой волчицей...

Светлана откинула покрывало и спустила ноги на пол. На мягкий болотного цвета ковёр. Вот и с этим ковром: ей хотелось сине-белый, но кто её спрашивал? Милорд муж распорядился...

Она нащупала плетёные домашние туфли, приняла от Люси халатик. Хуже всего, что эти мысли, когда-то стыдные и пугающие, стали почти привычными.

Одна услада – титул.

Леди Стэблфорд.

С заспанной и всем недовольной мордой. Смешно.

Ванна ждала: прекрасная дубовая лохань, полная горячей воды и взбитой душистой пены. И Мэй ждала, смуглая, голая, в кожаном блестящем передничке. И там, в воде, пахнущей бантусаном и яблоневым цветом, под крепкими и нежными руками ваннщицы, Светлана понемногу вернула себе лёгкое и даже приподнятое настроение забытого сна. Ну, разведётся с ней Сайрус – и что? В двадцать лет жизнь не кончается, мир велик, городов много... Титул она потеряет? А видела я этот титул знаете где? Боцман Завитулько вам скажет.

Отец, конечно, расстроится. Что делать – не бывает же так, чтобы никто даже и не расстроился. И потом – целый год впереди, мало ли что может произойти за год?

Она не заметила, что последние слова произнесла вслух.

– Конечно, мэм, – отозвалась Мэй. – Но знаете, что я вам скажу? Лежачие камни обрастают мхом.

– Доля наша такая – лежачая...

– О да, мэм. По крайней мере, мужчины должны быть в этом уверены. Но это не значит, что лежать мы должны всё время на одном месте.

Светлана вдруг покраснела. Сон вспомнился. Медведь. Молодой медведь. Она занималась с ним любовью.

– Что я скажу, миледи, – Мэй понизила голос. – Это всё только кажется сложным. И страшным. Вы уж мне поверьте. Уж это-то я знаю.

– Нет, Мэй, нет...

– Так вот сразу и нет. Вы поразмыслите тихонечко. Главное ведь – никому никакого убытка, а лишь одно сплошное удовольствие и исполнение желаний.

– Не надо, Мэй. Даже слышать о таком не хочу.

– Словом, как надумаете – шепните мне или Люси. Мы ведь вас любим. Правда же.

Мэй размяла её на жёсткой кушетке, помогла одеться в домашний костюм: широкие льняные штаны и льняную же блузу цвета морской травы с пепельно-серой отделкой. Волосы, заколотые на время купания, Мэй распустила и стала расчёсывать тяжёлым серебряным гребнем. Сидя перед опотевшим по краям зеркалом, Светлана смотрела на себя – и нравилась себе. Да, чуть бледноватое лицо, и больше, чем хотелось бы, веснушек на щеках, и скулы напоминают о далёких татарских предках – но зато глаза! Зато волосы! Если вот так наклонить голову и взмахнуть ресницами, у мужчин сразу слабеют колени. Ах, говорил ей тогда, перед свадьбой, Лёвушка Каульбарс: в такие глаза – как в омут!.. Где он теперь, Лёвушка? Вправду, как в омут. Тихо, в ночь, втайне от всех ушли тогда кильботы...

А в волосы влюбился Сайрус. Не во всю её – только в волосы. Вот они – бронзовая волна. Недолго длилась влюблённость, да кончилась свадьбой. Именно – кончилась. Любовь так и не пришла, и семьи не получилось, и вот живут приветливо, но отдельно друг от друга два человека, играющие в общность душ да изредка выполняющие какие-то гимнастические упражнения в постели...

За завтраком Светлана спросила утренние газеты. Итак, что делается в мире, пока мы спим? "Морнинг экспресс" повествовала о небывалом по дерзости ограблении почтового поезда, явлении Пресвятой Девы в семейной часовне виконтов Росли, возвращении экспедиции Брезара, пытавшейся подняться вверх по Таранусу, сорокачасовом полёте монгольфьера "Гэллант игл" с тремя аэронавтами... А также о начале гастролей петербургского театра мод "Амфитрита"! Новейшие фасоны, прекрасные ткани, коллекция шляпок, мехов и обуви из "Корабельного пассажа"!!!

Эта новость затмевала всё.

Что в Сайрусе совершенно замечательно – так это полное отсутствие скупости. Поэтому и родственники, кстати, считают его белой вороной и смотрят чуть косо. Другое дело, что он совершенно не умеет тратить деньги. Он делает это так же равнодушно, как ест, ведёт дела, пишет письма, беседует не о флоте и занимается любовью.

– Люси! – и у Люси сразу же начинают чуть иначе блестеть глаза. – Одеваться! Мы едем в "Торговый двор"!

Нельзя же, в самом деле, появиться на людях в платье, в котором тебя уже видели...

Глеб перегнулся через парапет и посмотрел вниз. Кажущиеся маленькими волны с шорохом накатывались на каменистую полоску пляжа, проваливались – и уступали место следующим. Иногда как бы крошечные камешки вдруг срывались с места и шустро мчались куда-то: рогатые крабы рылись в порах этого естественного фильтра и, понятно, получали своё. У крабов были весьма ощутимые преимущества перед ним, Глебом Мариным, выпускником престижной школы Джессап...

Последние полгода он доучивался лишь благодаря доброму к нему расположению совета попечителей и директора мистера Трэйна. Ты закончишь курс, юноша, и получишь диплом, это я тебе гарантирую, сказал мистер Трэйн тогда, после так страшно несостоявшихся рождественских каникул, но больше ничего я тебе гарантировать не могу. Я буду работать ночами, сэр, сказал Глеб, чтобы... Нет, юноша, мы этого не допустим, – и Глебу показалось, что мистер Трэйн улыбнулся.

И вот приходится начинать буквально с нуля: имея в кармане шесть фунтов четыре шиллинга, в школьном ранце – смену белья и диплом с золотой печатью, в голове – неясный гул, а в сердце – страх и неуверенность... и не имея: крыши над головой, родственников, знакомых (хороших), рекомендательных писем, планов, особых на что-то надежд...

Но небо было ослепительно-синим, и ветер дул в спину. Тёмная полоска гор на островах Виктории и Роэл-Оук угадывалась на горизонте, и на фоне её выделялись паруса скользящего к югу, на материк, многомачтового барка. Паруса малых судов и лодок теснились в Коммерческой гавани, а прямо напротив Глеба стоял на якорях старый крейсер "Дефендер", стационер: сын директора Трэйна служил на нём лейтенантом, и офицеры корабля бывали гостями школы. В конце концов, наймусь в матросы, с усмешкой подумал Глеб. Почему нет?

Он оттолкнулся от парапета и уже хотел было идти – всё равно куда – как вдруг заметил неясное движение внизу, среди камней. Вернулся и стал искать взглядом то, что на миг привлекло внимание.

Да, вон там, на границе воды и камней, справа, довольно далеко – мелькнуло что-то светлое. Потом ещё. Он пошёл в ту сторону, стараясь не отрывать взгляда. Мешали растущие на обрыве кусты чёрной аралии – но как раз там, где надо, был просвет.

Застрявшее меж камней, опутанное водорослями, колыхалось в волнах тело человека.

Вот это да! Глеб огляделся. Он знал, что в подобных случаях следует немедленно позвать полицию. Но в такую рань на бульваре не было не то что констебля – вообще никого! За час, что прошёл с момента его торжественного прибытия на Приморский вокзал – а бульвар начинался непосредственно от привокзальной площади, – и до сего мгновения Глебу встретились три человека, из них двое – дворники. И вот четвёртый – покойник. К чему бы это?

Тем временем покойник сделал бессильно-судорожное движение, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь и выбраться из воды, и Глеб понял, что искать констебля некогда.

Спуск к воде был шагах в ста. Крутая полуразрушенная каменная лестница. От нижней её трети вообще мало что осталось – поработали весенние шторма. Но Глеб ссыпался по ней, как горошина, и запрыгал по камням, думая лишь об одном: не подвернуть ногу. Ногу. Тогда всё... Он добежал быстрее, чем рассчитывал. А может быть, ему так показалось.

Человек, застрявший в каменной щели, из последних сил удерживал лицо над водой. Глеб упал на колени, схватил его за плечи, и человек вдруг вскрикнул и обмяк. Он был тяжёлый и скользкий, и не раз вырывался из рук, но Глеб всё-таки выволок его на сухое место. И, обессилев, сел рядом.

Стоп! Надо же что-то делать... Он стал лихорадочно перебирать в памяти свои знания и полузнания, применимые к подобному случаю.

Наглотался воды... волны захлёстывали его с головой, и он вполне мог наглотаться воды... повернуть лицом вниз и вызвать рвоту. Ага. Ну и тяжёлый же ты... Теперь свести локти и начать их поднимать...

Фонтан!

Опустили локти... С воем пошёл воздух. Рёбра хрустят?

Всё равно – ещё раз. И ещё. И ещё.

Фонтаны слабели. Ещё чуть-чуть...

Отдохнём.

Зашевелился. Приподнялся – и с воплем схватился за бок.

Но – смотрит. Что-то хочет сказать.

Только сейчас Глеб смог разглядеть, кого именно выволок из воды. Мужчина явно старше и крупнее его самого – хотя Глеб далеко не малыш, шесть футов сто восемьдесят фунтов, вице-чемпион по плаванию. Лицо мужчины породистое, узкое, подбородок выдаётся вперёд – и вся правая половина этого лица превращена в сплошной кровоподтёк. По разодранной рубашке расплываются красные пятна. И изо рта – тоже струйка крови. Кроме рубашки на нём чёрные с серебряным галуном брюки флотского офицера...

– Кто вы? – наклонился Глеб. Яростно билось сердце. – Что произошло?

Вместо ответа человек отвернулся, одной рукой опёрся о землю, другой обхватил себя поперёк груди – и его стало рвать. Наверное, ему было очень больно, потому что он кричал.

Именно в этот миг Глеб будто бы проснулся. Запах чужой рвоты пробил дыру в его непрочной броне...

...ты знаешь, что мы с тобой сотворим, русская срань, но страх исчез, и Глеб стал драться – драться так, как дрался бы в свой смертный час, – и они не выдержали, они ведь хотели только позабавиться, эти четверо, но вот потом – потом ушли все силы, и он сидел на грязном полу и блевал от запаха мочи, пива и собственного пота...

...и возникло вдруг странное чувство: вплавленности себя в этот кусочек мира на стыке трёх стихий, и всё вокруг было чудовищно реальным, преувеличенно выпуклым и плотным, а сам он, напротив, кончался сразу под кожей, и что находится в глубине его тела, не знал никто. В музее янтаря он видел глыбы с ящерками и громадными стрекозами внутри – и там у них, в их остановленном времени, было, видимо, то же самое: невозможно сгустившийся и ароматный воздух, и мелькание пятен света и полутьмы снаружи воздуха. И только что смерть посетила это место, побыла и удалилась без звука – значит, опять какая-то грань, какая-то точка перемены...

Он весь внутри шарахнулся от этой мысли, но тут же забыл обо всём, потому что человек – офицер – всем корпусом развернулся к нему и, с трудом выталкивая из себя звуки, сказал:

– Ххо... тхы? Студенх?

Через секунду Глеб понял его.

– Я школьник. Я из школы Джессапп, знаете?

Показалось, что офицер кивнул утвердительно. А может быть, просто сглотнул.

– Майхик, бехи... кх кхоменданту порта... кхмм! Пехедай: мяхешш на "Дефенхехе"... кхмм!.. Кхоманхихх убит, офихэххы под ареххом. Вохх, дерхы... – он вынул из кармана и вложил Глебу в руку мокрый кожаный бумажник. – Там мой хэтон...

– Что там?

– Хэтон... аа, ххехт...

– Я вас не оставлю, – сказал Глеб. – Вам нужен врач.

– Вхемени нех, – почти спокойно сказал офицер. – Бехи.

– Вам не подняться одному. Там очень круто и не за что держаться.

– Не спохь, – сказал офицер. – Дотехпью. Увихехх хонсхебъя – скхаххеххь ему. Вхё, бехи. Помнихь, ххто скахать?

– Мятеж на "Дефендере". Командир убит. Кто вы?

– Хоххэтах Стэбхоххт.

– Лорд Стэблфорд?

Офицер кивнул.

– Я понял вас, милорд. Я всё передам. Но, может быть, всё-таки?..

– Нех.

Несколько раз оглянувшись, Глеб добрался до лестницы – и понял, что зря пытался настоять на своём. Даже в одиночку – было трудно. Сотня полуразрушенных, перекошенных, скользких от песка ступеней. Как он умудрился спуститься здесь?..

Он перелез через решёточку, запиравшую лестницу, и под неодобрительным взглядом какой-то няни с коляской бросился бежать по бульвару. Комендатура порта – в той стороне... Проклятье: ни одного полицейского, лишь няни с колясками, да пожилые джентльмены, да мальчишки с газетами... Наконец в боковой аллее мелькнул белый пробковый шлем.

– Констебль!..

Долгие минуты на объяснения. Зато потом – трель свистков, и конные, и фаэтон: "Гониии!.." – и кучер испуганно озирается на усатого констебля со свирепыми фарфоровыми глазами, и клёны по сторонам. "Берегиииись!" – на повороте Глеба бросает на констебля, а тот ничего не замечает, лишь смотрит перед собой, и до Глеба, опять с запозданием – в который раз сегодня с опозданием! – доходит: мятеж на "Дефендере"! Командир убит! На улицах неистовая толкотня, все мечутся, выкрики продавцов газет: "Дерзкое ограбление почтового поезда!" И из-за этого стоит кричать?.. Рыжие и полосатые тенты над витринами, цветные огни и тени за стёклами. Как же это: мятеж на "Дефендере"? Зачем? И – что будет? Что-то будет, что-то будет, что-то будет – отлетает от стен звук подков. "Беррррегись!" Тихая аллея, вязы и дубы, и в конце её – особняк красного кирпича...

Увы, с дерзким налётом на "Торговый двор" и его ближайшие окрестности пришлось повременить, ибо заявились – по-родственному, без предуведомления – Констанс с мужем Лоуэллом. Узнав, что Сайруса нет, они вознамерились его ждать. Не замечай нас, дорогая, мы найдём, чем заняться в этом доме, правда ведь, Ло. Конечно-конечно, очень не хотелось бы тебя стеснять... Всё равно неизбежно требовалось отсидеть сорок пять минут, мило щебеча. Сегодня Констанс более чем когда-либо напоминала растревоженное осиное гнездо. Чувство опасности, исходящее от этой немолодой, но всё ещё привлекательной и красивой дамы, было острым, ни на чём реальном не основанным – и потому тревожащим вдвойне. Светлане приходилось неотрывно следить за голосом и руками. И надеяться на то, что Констанс с высоты своего возраста (а тридцать семь прожитых лет, господа, это не шутка, нет!) не сумеет оценить Светланину сообразительность и пренебрежение общепринятыми нормами – не в поведении, упаси Господи! – в оценках, всего лишь в оценках. Ну и что? – часто говорила про себя Светлана, восклицая хором с остальными: "Ах, какой пассаж!" И – наоборот...

Светка, ну что ты ломаешься? – убеждал её отец. – Лучшего всё равно не найдёшь. Упустишь счастье – не поймаешь...

Это точно, – сказала она тогда. – В конце концов, что я теряю?

Она действительно не потеряла ничего.

Бедный папка, любимый ты мой, ты просто устал, ты вымотался весь, тебя допекли безденежье и безнадёжность – а тут подвернулся случай хотя бы дочь упрятать под тёплую крышу. Да, и дом, и тепло, и надёжные стены... но зачем называть это счастьем? Это лишь отсутствие неудобств, долина меж двух перевалов. Правда, люди и живут-то в основном в долинах...

Как ты там, папка? Здоров ли? Три месяца, как вошёл в порт "Ривольт", привезя целую пачку писем. Когда ждать следующих? Или уже, наконец – сам? Вернулся же Брезар – а он отплыл позже. Правда, и путь его был короче...

– ...просто невозможно видеть, дорогая, как очаровательны бывают эти щенки, беспородные тварюшки, и как Юкка понимает, что согрешила, прячет глаза – а из побега вернулась с такой мордой, с такими глазами, что хотелось ей сказать: "Съешь лимон!" – так вот, щенки просто очаровательные, о-ча-ро-вательные! И теперь проблема...

Одни у нас проблемы, мрачно подумала Светлана, ладно, вы щенков утопите, чтобы не мучились от своей беспородности, а меня куда денете? Самой, что ли, утопиться? Как бы славненько было...

Она вдруг – что-то подбросило её – вскочила и оказалась у окна, рядом с Констанс – щека к щеке. У подъезда разворачивалась чужая карета, лошади ржали, а двое полицейских, придерживая под локти, вели осторожно – Сайруса! Чужой чёрный плащ был на нём, и чужая рука в перчатке показалась из окна кареты, махнула и исчезла.

Тонкий, немощный, почти предсмертный взмах.

И одновременно, как бы дан был сигнал этим взмахом – долетел растёртый дистанцией гром, его отголоски, и снова гром, однократный, упругий. Задребезжали стёкла.

– Странно, – сказала Констанс. – Они никогда не дружили.

Светлана разжала руку. На портьере, там, где она держала, остались резкие морщины. Оттолкнувшись от подоконника, она понеслась к двери, по лестнице вниз, вниз... Сайрус шёл ей навстречу, шёл почти сам, живой, грязный, злой.

– Сай... рус!..

– Только не трогай меня! – испуганно. – У меня... – скривился на один бок, прижал ладонь к груди.

– Рёбра у него поломаны, мэм, – прогудел один из полицейских. – Доктор приедет сейчас, а пока – не найдётся ли у вас капельки бренди? Бренди – лучшее, что придумано для того, чтобы снять боль и успокоиться...

Вся прислуга уже высыпала в холл, даже поварята, и стояла неподвижно в почтительном отдалении. И Сайрус стоял, окружённый ими, большой и тёмный, и Светлана вдруг почувствовала страшный запах моря, запах обнажившегося морского дна, исходящий от него, и обернулась в отчаянии.

– Бенни! Ты слышал, что сказал сержант?! Бренди, мигом! И бокал! – она почти визжала.

– Если мне будет позволено... – возникла ниоткуда Мэй.

– Да, Мэй? Что?

– Я могу помочь хозяину. Пока приедет доктор...

– Говори. И делай. Делай же...

– Пусть все лишние уйдут. Люси, широких бинтов – побольше.

Она поставила перед Сайрусом стул, простой деревянный стул с прямой низкой спинкой. Взяла его за руки, показала, как опереться и как стоять. Тут подоспел Бенни с бутылкой и бокалом, и Светлана из своих рук выпоила мужу полпинты неразбавленного. Бутылку она, не глядя, сунула констеблю. Тем временем Мэй сняла с Сайруса рубашку, и Светлана чуть не закричала: на рёбрах багровели страшные кровоподтёки, местами запеклась чёрная корка. Мэй бестрепетно бегала пальцами по всему этому, и Сайрус вздрагивал, как нервная лошадь.

– Дышите, милорд. Ровно и не слишком глубоко...

Дышать, наверное, было трудно, но бренди уже начало оказывать своё благотворное действие: Сайрус чуть расслабился, переступил с ноги на ногу; на левой, незадетой щеке появился румянец.

– Могло быть хуже, милорд, – сказала наконец Мэй. – Теперь выдохните и старайтесь дышать животом.

Она быстро и ловко перебинтовала его от подмышек до талии, помогла надеть мягкий пуловер, на плечи набросила тёплый халат.

– Теперь, милорд, можно и в кресло. Лежать вам пока нельзя...

– Спасибо, Мэй, – негромко сказал Сайрус.

– Я тебя провожу, – сказала незаметная до сих пор Констанс. – А ты, дорогая, распорядись здесь, – бросила она Светлане.

– Да, конечно...

Надо ещё что-то делать, да? Она стояла, вдруг разом перестав что-либо понимать...

– Миледи, – констебль с рукой под козырёк, седоватые усы. – Имеем честь откланяться...

– Постойте, не уходите... – она прижала пальцы к вискам. – Я, извините, так напугалась, что... Почему это всё? Что произошло?

– Ваш муж тонул, миледи. Его вытащил из воды какой-то школьник. Лорд отправил мальчика с важным поручением, но он, думаю, зайдёт и сюда, поскольку у него бумаги лорда.

– Тонул? – Светлана покачала головой. – Этого не может быть. Мой муж плавает, как рыба.

– Возможно, миледи. Но предварительно он был избит и брошен с борта крейсера "Дефендер".

– Что? Как это может?..

– На крейсере мятеж, миледи. И, боюсь, вам не мешало бы до прояснения ситуации перебраться куда-нибудь за город.

– Так это что – пираты?

– Хуже пиратов, миледи. Похоже, что это бредуны.

[В Мерриленде их называли "кейджибер" или "кейфджибер", что означает "болтающий под кейфом", "бормочущий спьяну", "стукнутый". Палладийцы создали кальку: "бредун". Этим словом мы и будем пользоваться. (Здесь и далее прим. авт.)]

– Извините – кто?

– Бредуны. О, миледи, если вы о них не знаете, то лучше и не знать. Однако воспользуйтесь моим советом – уезжайте. Сержант Райт, всегда к вашим услугам, миледи.

– Да, сержант, видимо... впрочем, не знаю. Спасибо вам, спасибо...

Дать ему что-нибудь? Нет, не то. Но что-то же нужно сделать... Деньги? Ни в коем случае. На память?.. Бренди?..

– Вы, наверное, голодны...

– Что вы, миледи, ещё утро.

– Это ничего не значит. Бенни!

Но опытный Бенни уже и сам скользил сюда с плетёной корзинкой, прикрытой салфеткой, и из-под салфетки остро выступали горлышки бутылок.

– Несу, хозяйка...

Дом качнуло. Наверху лопнули стёкла. С грохотом обрушился тяжёлый портрет на лестнице.

– Прощайте, миледи, – откозырял сержант Райт. – Надеюсь, вам никогда больше не потребуется наша помощь... Дуглас!

Он повернулся и быстрым шагом направился к двери. Его напарник, прихватив корзинку, по-армейски щёлкнул каблуками и последовал за сержантом. Коллинз, привратник, запер за ними дверь.

Лишь короткий миг Светлана мешкала – надо забежать в комнату к мужу. Избитому, чудом избежавшему смерти... Но ноги сами вынесли её на третий этаж, теперь по коридору налево, ещё раз налево – и винтовая лестница в башню.

На смотровой площадке уже кто-то был, и Светлана поняла это за секунду до того, как увидела широкую спину, обтянутую серым твидом. Мужчина обернулся – почему-то испуганно. Это был Лоуэлл. В руке его чернел большой морской бинокль. Молча, не говоря ни слова, он протянул бинокль Светлане и отодвинулся в сторону, как бы освобождая ей место для наблюдения – хотя у перил могло поместиться пятеро в ряд. Светлана приняла бинокль, но к глазам его не поднесла – смотрела поверх. Смотрела и не могла поверить себе.

К моменту, когда перед ним оказался действительно что-то решающий человек, Глеб успел раскалиться добела. Три раза ему уже пришлось рассказать в подробностях, кто он такой и почему оказался в ранний час на Приморском бульваре, и как увидел лорда Стэблфорда, и что лорд сказал ему – слово в слово... И вот, наконец, цель достигнута: этот не отправит его в "комнату восемнадцатую на третьем этаже"... чтоб им провалиться всем вместе и каждому в отдельности.

Полковник Вильямс, представился ему этот человек, но одет он был в штатское платье: пиджачную пару прекрасного шитья и из материала, какого Глеб в жизни не видел: гладкого, серебристо-серого с лёгким бирюзовым оттенком. В складках оттенок проступал отчётливее. Было полковнику на вид лет пятьдесят, и лицо его, острое, обветренное, не по сезону загорелое, внушало уважение и доверие. Чёрные пристальные глаза глядели спокойно и умно. Но было в этом лице что-то ещё, что пряталось до худших времён...

– Понятно, мой друг, – сказал полковник, дослушав до конца. – Что ж, это заслуживает того, чтобы отправить офицера для проверки сообщения – и не потому, что мы не доверяем тебе или, не дай Бог, лорду, а лишь потому, что события такого масштаба и такого накала страстей почти всегда неверно воспринимаются свидетелями и участниками их. Проверки, даже сопряжённые с огромным риском, необходимы.

Глеб почувствовал, что у него спирает дыхание. Он, именно он сам должен отправиться на мятежный крейсер в качестве парламентёра. И...

– Скажи-ка, дружок, – продолжал полковник, – а не сын ли ты Бориса Ивановича Марина?

– Что? – не ожидал такого поворота разговора Глеб. – То есть... да, конечно.

– Я всей душой сочувствую тебе. Это был великий человек, и гибель его – огромный удар для... для многих. Как же ты намерен жить теперь?

Глеб ответил не сразу. Но ответил.

– Мне восемнадцать лет, – сказал он. – В Палладии в восемнадцать уже можно иметь первый офицерский чин. У меня отличный диплом одной из лучших школ Острова. Я люблю работать. Надеюсь, что через три года у меня будет достаточно средств, чтобы продолжить образование.

– И кем же ты намереваешься стать?

– Картографом, сэр.

– Значит – по стопам отца?

– Именно так, сэр.

– Понятно. Но это, так сказать, отдалённая перспектива. Где ты намерен, скажем, ночевать сегодня?

– Сниму комнату, сэр. На первое время деньги у меня есть.

– Это хорошо... но... Ладно, сделаем так: если тебя подопрёт по-настоящему и не к кому будет обратиться, найдёшь в Коммерческой гавани трактирчик "Белый тигр". Содержит его папаша Стив, одноглазый пират. Скажешь ему, что ты пришёл к белому тигру от чёрного. Чёрный – это я. Легко запомнить. Там тебе будет и койка, и еда, и работа, и помощь – всё, что понадобится.

– Какая помощь?

– Любая. Но, повторяю, это – на крайний случай. Когда больше некуда будет пойти. Кстати, ты не голоден?

– Сэр? Но ведь...

– Мятеж? Он подождёт, – и усмехнулся. – Шучу. Просто мои люди ещё не прибыли. И вообще – стоит ли суетиться? Раз уж мятеж начался – он начался. Затягивание времени только в нашу пользу. Да, забери вот это, – полковник протянул Глебу бумажник. – Вернёшь лорду сам. Кстати, советую тебе познакомиться с этим человеком. Капитан может многое.

– Сэр, я могу обратиться с просьбой?

– А почему так торжественно?

– Не знаю... Сэр, я хотел бы принять участие в разведке на крейсер.

Полковник потрогал подбородок.

– Это было бы справедливо, дружок, – сказал он. – Но это дело для профессионалов. Нам с тобой, несчастным аматёрам, рассчитывать особо не на что. Впрочем, я боюсь, что это не последний мятеж в твоей жизни.

– Но чего же хотят мятежники?

– Именно эти – ещё не знаю. Как правило, последние годы они недовольны жизнью вообще и правительством в частности. Но бывают и причины куда более скромные. Скажем, трёхдневные беспорядки в гарнизоне острова Каверинг произошли из-за плохого кока и садиста-сержанта...

В дверь коротко постучали, и вошёл пожилой лысый лейтенант с седой бородкой.

– Они выкинули флаг мятежа, господин полковник, – задыхаясь, сказал он. – И передали семафором вот это. – В руке его дрожал сложенный пополам лист бумаги.

Полковник развернул его – бумага захрустела, – пробежал глазами текст. Потом прочел ещё раз и ещё. Задумчиво перевёл взгляд на лейтенанта.

– Комендант знает это, мистер Пэтт?

– Разумеется, сэр.

– Похоже на то, что эту похлёбку нам придётся есть вязальной спицей... – он поморщился. – Что у нас есть, мистер Пэтт?

– От вашего имени я распорядился доставить триста винтовок Янсена и шестьдесят ящиков патронов. Когда крейсер откроет огонь, многие мужчины придут сюда. Им нужно будет дать оружие.

– Этого мало...

– Другого нет, вы знаете это, сэр.

– Вы не поняли меня, мистер Пэтт. Винтовки – мера против возможного десанта и бунта в предместьях. Но не против военного корабля.

– Вы правы, сэр. Но, боюсь, у нас нет ни малейшей возможности нанести урон военному кораблю. По крайней мере, днём.

– А ночью?

– Ночью можно будет попробовать взять корабль на абордаж со шлюпок, сэр. Аналогично бою в Форт-Соммерсе, сэр, в тысяча девятьсот первом году. Тогда палладийские фрегаты "Гектор" и "Аякс"...

– Помню. Итак, если на крейсере около шестисот человек команды, а для успешного боя требуется трёхкратное преимущество, то понадобится лодок...

– Этого я не учёл, сэр. Да, это нереально.

– Господин полковник! – голос Глеба вдруг зазвенел. – Если мы заговорили о компании девятьсот первого года, то разрешите мне напомнить обстоятельства гибели эскадры адмирала Меллоуза. Четыре корабля её заперли в порту Хлебный – и все они были уничтожены в одну ночь с помощью обычных рыбацких лодок, гружённых селитрой с жиром. Был штиль и туман...

– Вряд ли мы дождёмся штиля и тумана. Здесь не Жемчужное море...

– Это так, сэр. Но у причала я видел паровые катера.

Полковник и лейтенант переглянулись.

– Это интересная мысль, сэр, – медленно сказал лейтенант Пэтт.

– Интересная она или нет, – сказал полковник, как-то иначе глядя на Глеба, – но она прозвучала... Ты молодец, сынок. Твой отец мог бы гордиться тобой. Мистер Пэтт, займитесь этим вплотную. До вечера всё должно быть готово. Вы знаете, кого привлечь.

– Разумеется, сэр.

Он повернулся и вышел – мешковатый, неуклюжий, покачивающийся, короткий и толстый.

– А теперь, сынок, извини, – сказал полковник, – но мне следует делать моё дело. Не знаю, каковы твои планы: я посоветовал бы тебе нанести визит лорду Стэблфорду. Потом, если хочешь, можешь вернуться сюда. По крайней мере, винтовку ты здесь получишь. И мой тебе совет: если начнётся стрельба, не беги на выстрелы. Договорились? Ну, спасибо тебе, – и он протянул Глебу руку.

– За что, сэр? – пожал плечами Глеб. – Сообщение моё запоздало... да и сделать, я вижу, ничего нельзя.

– Не суди поспешно, – усмехнулся полковник. – В истории Транквилиума удался всего один мятеж – позже его назвали Свержением. Ты знаешь, где живёт капитан?

– Нет, сэр.

– Айрис-Хилл, рядом с почтовой станцией. Иди. Думаю, мы ещё встретимся – и не один раз.

Глеб повернулся, чтобы уйти, – и, пока разворачивался, успел увидеть, как меняется выражение лица полковника. Полковник смотрел уже мимо него и – будто бы в огонь.

Там, где аллея выходила на проспект, Глеба застал первый выстрел орудия крейсера. Но в тот момент он не понял природы этого упруго-раскатистого грома.

У красно-белого столба стоял всего один экипаж: лёгкий кабриолет на тонких колёсах, запряжённый мышастой кобылой. За кучера сидел мальчишка лет тринадцати в пыльном котелке.

– Эй, кэбби! – махнул рукой Глеб. – На Айрис-Хилл.

– Шиллинг два пенса, – не моргнув глазом, назвал цену мальчишка.

– Я же не говорю: туда и обратно, – возразил Глеб. – Шесть пенсов, красная цена.

– Тогда шиллинг четыре, – мальчишка отвернулся и стал изучать панораму проспекта.

– Ты сошёл с ума?

– А за меньшее никто не повезёт, так-то. Чего туда возить? Тама все на своих катаются, значится – пустым возвертаться. Ищи дураков, во-он их сколь собралось, – мальчишка кивнул на пустую стоянку.

– А, дьявол... Ладно, поехали.

– Денежки вперёд, господин ученик.

– Ну, это уж... – задохнулся Глеб.

Однако тронулись. Кобыла шла лёгкой рысью, гуттаперчевые шины производили звук, удивительно похожий на шорох расшиваемой форштевнем воды.

– Поверху ехать или понизу, а?

– Так, чтобы быстрее, – прошипел Глеб.

– Значится, поверху. Не люблю я поверху, ску-учно...

– А я тебя не песни петь нанял.

Мальчишка молча свернул на Парк-авеню – и это их спасло.

Парк-авеню можно было пересечь от края до края, так и не поняв, что находишься в городе. По обе стороны дороги за широкими, выложенными светлой плиткой тротуарами начинался ухоженный лес, изредка прорезываемый аллеями. Пожалуй, лишь стоящие у дороги почтовые ящики с известными многим фамилиями да изредка проступающие где-то меж стволами неясные постройки, которые вполне могли оказаться и миражём, обманом зрения, свидетельствовали: здесь живут, и живут хорошо. Несколько раз открывалось вдруг что-то странное и прекрасное: то висячий белый балкон, то поросшая мхом стена из дикого камня, то мраморная статуя – одна среди деревьев... И дважды выплывали как бы из ничего, из ниоткуда ведущие и в никуда уходящие каменные лестницы справа и слева: та, что уходила вверх, – тёмная, почти чёрная, диабазовая, а та, что вниз, к старому городу, к порту, к морю, – бело-розовая, мраморная. Движение здесь было редким: несколько карет и колясок навстречу – и солдатик в синем мундире ополченческой кавалерии, верхами обогнавший их. Это было до моста, а потом начался мост.

О, мост через реку Шейди – это гордость меррилендских инженеров на много лет вперёд. И в Старом мире немного найдётся равных ему – не размерами, но красотой. Его не сравнить, конечно, с мостами Нового Петербурга, особенно с Солнечной Аркой через Баян – но там совсем другая красота. Здесь же – предельный лаконизм и строгость форм, и лишь одно излишество позволили себе строители: пригласили скульптора, чтобы высек барельефы первых президентов: Робинса и Броди. Да на середине пролёта, там, где тросы почти касались настила, устроен был полукруглый балкон, с которого открывался великолепный вид на долину Шейди, нижний город, порт...

– Стой! – крикнул Глеб. Но и без его окрика мальчишка натянул вожжи...

Отсюда было видно всё. "Дефендер", держась меньше чем в полумиле от берега, шёл в сторону Коммерческой гавани под стакселями, брамселями и гаф-триселем. Внезапно два столба белого дыма вырвались из портов орудийного каземата – косо вверх – и две белые линии стали вычерчиваться на синем небесно-морском фоне. Достигнув немалой высоты, они приостановились как бы в раздумье, а потом весело и согласно ринулись, наращивая скорость, вниз, к городу, к кварталам, к крышам, к людям – и там, где они соприкоснулись с землёй и с тем, что на земле стояло, блеснул грязный огонь, и вспухли, как бы вывернувшись наизнанку из самих себя, тучи дыма. Из туч медленно выплыли какие-то обломки и лоскуты и надолго повисли. Потом донёсся плотный сдвоенный грохот. А через секунду из расползшейся тучи вырос столб белого пламени, доставший до неба...

Мальчишка визжал, крутя кнутом над головой, и кабриолет нёсся так, что ветер набивался в рот и нос и не давал выдохнуть. Глеб до судороги вцепился в сиденье, чтобы не вылететь, – а мост качался, и качался, и качался...

Да, сверху это было почти красиво. Крейсер – в бинокль был виден красный флаг на мачте, и Лоуэлл объяснил, что это флаг мятежа, – крейсер плавно скользил по глади залива, подгоняемый свежим кухулином, легко разворачивался оверштаг и скользил обратно – и время от времени выплёскивал из одного или двух орудий струи дыма, расползавшиеся красивыми клубами, после чего в городе ещё что-то рушилось, взрывалось или вспыхивало пожаром. Пылали пакгаузы порта, чёрный дым стелился над водой. Потом Светлана увидела, как вдали, в стороне доков, возникло какое-то движение. Но лишь через полчаса стало ясно, что это такое.

Едва полз, жидко дымя кургузой трубой, плоский, похожий на утюжок пароходик. С крейсера вряд ли видели его из-за дыма горящих пакгаузов...

Никто в этот час не знал о мятеже больше того, что знал капитан канонерской лодки "Блокхед" Майкл Абрахамс. Ему сообщил племянник, морской кадет, сбежавший с мятежного корабля ещё до того, как туда прибыл лорд Сайрус. Перепуганный насмерть увиденным и услышанным, мальчишка три часа вплавь добирался до дядюшки. Капитан Абрахамс выслушал его молча, а потом собрал всю свою стояночную команду: четверых пожилых мичманов. Выслушав неутешительные сообщения относительно стадии ремонта машин, согласно покивал и приказал разводить пары в единственном пригодном для этого котле. На одном котле и двух цилиндрах машины "Блокхед" мог дать три с половиной узла. Но хуже всего было то, что в погребах имелось лишь по две конические бомбы на каждое из двух орудий и по полукартузу пороха на каждую бомбу. Это значило, что стасорокафунтовые орудия канонерки могли сделать либо по одному выстрелу на дистанцию в полторы мили, либо по два на восемь кабельтовых. Ни комендант порта, ни полковник Вильямс не брали в расчёт "Блокхед", поскольку были убеждены в его полной разобранности и безоружности. Как не знали они и того, что капитан Абрахамс потерял семью при налёте пиратов на Пикси в пятьдесят девятом...

Это было почти нереально: пока там, за окнами, взбесившийся крейсер расстреливает беззащитный город, – сидеть, вытянув ноги, у низкого столика и, отказавшись от сигар, смаковать бергамотовый чай со сливками. Стёкла вздрагивали от взрывов...

– В двенадцать лет я впервые прочёл "Там, за Эриданом"... – лорд Сайрус уже освоился с новым способом разговаривать: почти не раскрывая рта и не шевеля губами: это было не слишком красиво, но понять его не составляло труда. – С тех пор имя вашего отца для меня свято. Как жаль, что он ушёл в политику: весь мир потерял от этого, не только Палладия...

Глеб вернул чашечку на стол. Что-то часто сегодня вспоминают отца...

– Милорд, – сказал он. – Отец не уходил в политику. Как вы, должно быть, знаете, в Палладии просто не существует политической жизни как таковой. Отец всего лишь вёл частные разговоры о желательности отмены постыдного рабства, об устройстве более справедливого общества...

– Извините, если я допустил бестактность, дорогой Глеб. Похоже, я просто не сумел выразить свою мысль. Под словами "уйти в политику" я и подразумевал поползновения перестроить этот мир, сообразуясь с собственными представлениями о его устройстве и цели. К сожалению, этому подвержены именно сильные и энергичные люди. И в каком-то странном ослеплении они начинают действовать, и нередко с успехом. Вся история Старого мира полна примерами этого; наш, к счастью, в меньшей степени... Да, они достигают успеха, и успех этот тут же вырастает до небес и раскрывает пасть – а можно ли ожидать чего-то иного? Обустраивать мир по нашим упрощённым крокам Божественных планов – всё равно что лепить и оживлять чудовище Франкенштейна. Что мы, люди, можем понимать в справедливости? И справедливо ли отнимать у множества людей их привычную неволю, нужность и обеспеченность? Увы, этот вопрос обычно возникает лишь тогда, когда все цепи разорваны...

Разорвалось где-то совсем рядом.

– Вот конкретный пример омерзительнейшего образа действий при самом, возможно, возвышенном образе мыслей. Там, на крейсере, один молодой человек, похожий на студента, пытался объяснить мне, в чём их, матросов, правота. Я же по-прежнему убеждён, что нельзя полтысячи молодых некультурных мужчин собирать вместе и оставлять на долгий срок бездельничать. Они от этого становятся похожи на павианов. И ведь ясно же каждому из них в отдельности, что ничего значительного ни стрельбой, ни мордобоем не добиться, – толпа теряет разум...

– Милорд, – вдруг, не желая того, перебил его Глеб. – Но можно ли сидеть сложа руки, когда... извините, я не имею в виду вас... и вообще то, что происходит сейчас... но сидеть сложа руки, в то время как...

– Это русская кровь, – улыбнулся лорд Сайрус левой половинкой рта. – Принципы Транквилиума для Палладии немного чужеродны, не так ли? Сидеть сложа руки – почему бы и нет? Ведь невозможно прикрыться руками от падающих бомб – а сделать что-то реальное не в наших силах. Стоит ли путаться под ногами у тех, кто по долгу службы обязан делать дело? Издавать же звуки – не занятие для джентльменов. Не желаете ли немного шерри к чаю? Филипп, друг мой...

А он рисуется, понял Глеб. Даже не то чтобы рисуется... а такова вся его жизнь. Благородство обязывает. Делать всё так, как положено, и пусть рушится небо... Глеб улыбнулся в ответ.

– Спасибо, милорд, но мне пора. Я рад, что вы в порядке. Но там, в комендатуре, ждут всех способных держать оружие. Полковник Вильямс обещал мне винтовку.

– Так этот старый волк здесь?! О, чёрт! Дорогой Глеб, вы неподражаемы – приберечь такую новость на прощание! Теперь за этот блохастый мятеж я не дам и сгоревшей спички! Всё, можно не торопиться. Во-первых, от шерри перестают дрожать руки, что полезно при стрельбе, а во-вторых, я подозреваю, что до стрельбы не дойдёт: Вильямса бредуны знают и боятся. Его одного и боятся...

– Кто? Как вы их назвали?

– Бредуны. Все эти проклятые агитаторы и подзуживатели. Профессиональные бунтовщики. Впрочем, это очень тёмная тема, я в ней не силён. Встретите Вильямса – спросите его. Как хорошо, что он здесь...

Лакей разливал шерри, когда распахнулась дверь и в комнату влетела разгорячённая женщина.

– Сайрус! – крикнула она. – Там... морской бой! Там – бой!

Все посмотрели на неё. И Глеб посмотрел на неё. В её акценте слышалось родное... Женщина была молода, довольно высока и стояла, чуть наклонившись вперёд и заломив на груди руки. Глаза её были необыкновенны. На какой-то миг Глеб вообще перестал что-то видеть, кроме этих глаз. Но смотрела она на мужа, и лорд Сайрус с трудом повернул к ней голову.

– Бой, дорогая? Я правильно понял?

– Да, Сайрус, да! Маленький пароход напал на крейсер!..

– Это Абрахамс, – сказал лорд. – Он вывел своё корыто... ах, молодец! Филипп, я пошёл на башню. Отнеси туда кресло. Дорогой Глеб, вы не составите нам компанию? Познакомьтесь. Милая, это Глеб Марин, он вытащил меня утром из моря. Глеб, это Светлана, моя жена. Друзья, вы не поможете мне встать?

– Да, – оглушённо отозвался Глеб. – Конечно, милорд.

Леди Светлана мельком взглянула на него и устремилась к мужу, и вдруг её взгляд медленно возвратился к Глебу... взмах ресниц и странное выражение лица....

– Глеб? Вы русский?

– Да, миледи.

Очень хочется сглотнуть, но нельзя. Нельзя.

– Вы идёте с нами наверх?

– Да, миледи...

Она – моих лет, подумал вдруг Глеб. Как странно... Сладкий запах её волос заполнил всё пространство, не оставив места ни для чего иного.

– Как странно – встретить русского здесь, сейчас... я ничего не понимаю, что происходит... Этот мятеж – вы понимаете?

– Нет, миледи...

– Так идёмте же, идёмте!..

И в одно мгновение, как во сне, они оказались на башне. И замерли – такой ненатурально-чёткой, игрушечной, сахарно-пряничной была панорама...

...замирал перед этой витриной: замёрзшее озеро в окружении заснеженных гор, цукатные скалы, шоколадные утёсы, марципановые деревья – и триста, триста леденцовых человечков на коньках, и ни один не похож на другого, и с каждым годом всё изощреннее и роскошнее...

Здесь – цвета синьки была вода, и чёрный шлейф дыма уходит от берега вдаль, к островам, и там истончается и пропадает. Ослепительно-белы паруса крейсера, поднято всё косое вооружение и бизань-трисель, и несётся он, кренясь слегка, вдоль берега, а между берегом и кораблём, неуклюжий и медленный, плетётся черепахой серо-чёрный коптящий пароходик, и крейсер, обгоняя его, бьёт всем бортом в упор! Но и пароходик выбрасывает длинное облако дыма за миг до того, как скрыться среди пенных всплесков и огня...

...давай же, давай, давай, шептал капитан Абрахамс, удерживая одной рукой рвущийся штурвал, а другой подкручивая микрометрический винт дальномера. Выше полтора! – с ужасом крикнул он в раструб, больше всего на свете боясь, что Смит и Рикенбакер не успеют поднять ствол – и предпоследняя бомба будет истрачена впустую. Но старики Смит и Рикенбакер успели, и в ту секунду, когда форштевень крейсера коснулся вертикальной черты на матовом стекле дальномера, а из портов каземата и полубака сверкнул огонь и тут же скрылся за стеной дыма, капитан Абрахамс выдохнул: пли! Как это бывает у призовых стрелков, у старых артиллеристов, у счастливых игроков: он ещё до выстрела знал, что не промахнулся...

Бесконечно долго опадала белая пена и брызги, поднятые подводными разрывами, – и наконец открылся пароходик, сильнее прежнего дымящий и развёрнутый почти на восемь румбов, но держащийся на плаву. И, наверное, потому, что все так жадно смотрели на него, почти никто не заметил, что произошло с крейсером. Впрочем, в первые секунды ничего видно не было.

Но на крейсере попадание почувствовали все. Корабль содрогнулся. Корабли, как и люди – всегда понимают, что ранение смертельно, будь то всего лишь точечный укол рапирой. Стальная, с кованой головкой стосорокафунтовая коническая бомба системы Лемке, летя по навесной траектории, прошила небронированную палубу каземата, перерубила, как пуля перерубает тонкое деревце, грот-мачту футах в пятнадцати от шпора – и, изменив слегка траекторию, вломилась в дубовый сруб порохового погреба. Там она и завершила своё поступательное движение, застряв в расщеплённых брёвнах и ожидая, когда же догорит огнепроводная трубка. А трубка, которую мичман Рикенбакер просто забыл обрезать, горела ещё долгих восемь секунд.

Заряд: сорок шесть фунтов смеси аммиачной селитры с серой, древесной мукой, канифолью и железными опилками – воспламенившись, разорвал корпус бомбы, разметал сруб – брёвна его, как тараны, врезались в обшивку борта, пробивая её и дробя, – и, разумеется, поджёг порох. Будь это порох старых кондиций: зерновой, для короткоствольных дульнозарядных пушек, – всё было бы кончено в полсекунды. Но это был новейший "кирпичиковый" порох для бомбических казнозарядных орудий, расфасованный в картонные картузы... да и крюйт-люки были открыты, да и влажность в погребе, похоже, была выше требуемой – крейсер-то старый, третий десяток лет на плаву...

– Он ведь попал! – воскликнул лорд. На миг его голос изменил ему. – Он попал, попал!..

Да, уже было видно, что единственный выстрел с пароходика был точен. Грот-мачта крейсера накренилась слегка, брам-стеньга её заплясала, выписывая алым вымпелом неровные зигзаги... и тут же из портов каземата повалил дым, а палуба под грот-мачтой вскрылась, и в небо ударила струя пламени. Вспыхнули и расползлись с огнём паруса, и пепел повис вокруг корабля. А потом дым заволок всё, поднявшись над топами мачт, и там, внутри этой синеватой тучи, продолжалась невидимая глазу работа огня. Изредка вверх и в стороны вырывались медленные искры – и гасли, или падали в море, оставляя после себя густые дымные арки, или вспыхивали в воздухе, и тогда белые медузы повисали над водой, протягивая к морю тонкие щупальца. И так колотилось сердце и звенело всё кругом, что казалось: в полном безмолвии творится эта феерия разрушения...

Вниз спустились, когда мятежный крейсер, продолжая дымить чёрным дымом просмолённого дерева, отдрейфовал далеко от берега и, уменьшившись вдвое, стал почти не страшен. Пароходик "Блокхед" – все уже знали его имя – сделав дело, скромно возвращался обратно, и за две мили слышно было "ура", которым провожали его столпившиеся на набережных восторженные зрители. Жутковатое возбуждение отхлынуло, но радость от того, что в неравном бою победили твои защитники, была беспокойной, нервной и требовала явного напряжения совести. А может быть, предчувствия, которые обычно бывают разумнее чувств, говорили, что ещё ничто не закончено и зверь лишь ранен...

И, вспомнив слова и лицо сержанта Райта, Светлана подумала, что и вправду неплохо было бы куда-нибудь улизнуть, укрыться на время, перебыть в тёплом и тихом местечке, в имении, или в курортном городке на побережье Блессед-бей, или в горах... там, где не найдут...

Рефлексы беглянки, растревоженные первыми же выстрелами, требовали немедленного продолжения бегства. А казалось, всё успело забыться...

...зарасти, как заросли бурьяном кладбища на Дальнем и Туманном, утонули в вечно сырой земле галечные валы, и оплыли траншеи, и проданы на дрова шхуны "Сый", "Гром" и "Убей", на которых последние республиканцы, борясь с течениями гибельных проливов Шершова и Надежды, погибая от жажды и надрывая спины на вёслах в дни штиля – была весенняя смена ветров, – сумели всё же достичь берегов острова Левиатон и дождаться ветра. Три сотни человек: солдаты и офицеры, их жены и дети – пустились тогда в плавание; лишь сто восемьдесят семь высадились в Форт-Эприле, где их никто не ждал и рад им не был...

Светлана огляделась почти затравленно. Стены тонки, а окон слишком много. В доме не удержаться, даже если бы целый взвод солдат был тут. Откуда? Откуда взяться солдатам, если весь гарнизон – два батальона разомлевших от безделья "эй-ти", забывших, откуда из винтовки вылетает пуля.

С восьми лет нелюб ей гром пушечной пальбы. Гром, в котором она родилась и выросла...

Но что же делать? Сайрус никуда не поедет, это точно. Не та порода.

А тут ещё...

– Сай, – сказала вдруг стоящая у окна Констанс. – Не лучше ли вам перебраться в наш дом? Уж слишком здесь безлюдно. Боюсь, что чернь может взбунтоваться.

– И чем же лучше ваш дом? – с интересом осведомился Сайрус.

– Он... неприметнее. Кроме того, ты ранен, тебе нужен уход, лечение. Доктор Эйпоун будет рядом.

– Хорошо, – сказал Сайрус спокойно. – Давай поедем к вам. Должен же я слушаться старшую сестру.

Это была дежурная шпилька. Констанс была старше его на шесть минут. И она никогда не отвечала на подобные выпады.

– Но у меня, как видишь, гость, – продолжал Сайрус. – Человек, спасший мне сегодня жизнь. Надеюсь, твоё приглашение распространяется и на него тоже?

– О, конечно, – как-то слишком сразу отозвалась Констанс. – Мистер Марин, вы не откажете нам с Лоуэллом в просьбе погостить у нас несколько дней?

И все посмотрели на Глеба. Он встал.

– Извините, мне крайне неловко отказываться, но... Полковник Вильямс обещал мне винтовку.

– Если дело только в этом, – сказал Сайрус, – то драгунская магазинка вас устроит?

Глеб растерянно моргнул.

– Соглашайтесь, Глеб, – сказала Светлана.

Он посмотрел на неё недоумённо и отвёл глаза.

– Спасибо... – пробормотал он. – И всё равно... почему-то мне неловко...

Большой мальчишка, подумала Светлана. Неплохо воспитанный, но просто большой мальчишка. Наверное, краснеет, когда думает о девочках... зато оружие берёт с внутренней дрожью восторга. Вот вам: посулили драгунку, и мальчик готов.

– Итак, все вместе, – и Констанс беззвучно свела ладони. – Я люблю, когда все вместе...

2

После полудня настало безветрие, а потом будто бы потянуло с моря, но так слабо и неуверенно, что даже листва отзывалась на этот ветерок не всегда. Пожары в городе потушили, в порту всё ещё что-то дымилось. Кислый селитряной запах падал на город. Говорили, что в пакгаузах сгорело четыреста длинных тонн разных селитр, предназначенных для мясников и овощеводов всего Острова. Врач, посетивший лорда на новом месте, сказал, что счёт убитым идёт на четвёртую дюжину, и это при том, что далеко не все развалины обследованы. Раненых же и обожжённых более двухсот человек, забиты все больницы, гарнизонный госпиталь, и во многие частные дома определяют тех, кому не хватило казённой койки... Доктор не остался на обед, и с ним уехали горничная леди и пожилой камердинер. От усталости, а может, и от лекарства, но силы покинули лорда, и он впал в полузабытьё и теперь сидел в кресле, прикрытый по шею тёплым пледом и безучастный ко всему.

Глеб побыл в отведённой ему комнате: угловой, в два окошка, с балкончиком для цветов (пустым) под одним и широким карнизом под другим, с шахматным зачем-то столиком, двумя креслами под выцветшими плюшевыми чехлами, пустым, лишь с повешенными головами вниз мумифицированными букетиками лаванды, платяным шкафом, излишне мягким диванчиком и, наконец, новенькой кушеткой, покрытой голубовато-серым гобеленом. Всё ещё не в силах внутренне остановиться, он заглянул в библиотеку, бедную по сравнению с отцовской, прошёлся пальцем по корешкам книг. Это была преимущественно современная транквилианская беллетристика и два издания Энциклопедии: начала века и современное. На одной полке уместился набор переизданий старой классики: Чосер, Шекспир, Монтень, Сервантес... Того, что Глеб искал всегда и везде: в чужих библиотеках, на чердаках, у букинистов, у старьёвщиков, – подлинных книг из Старого мира, – здесь не оказалось. Шесть таких книг лежали сейчас в его ранце: "Хаджи-Мурат" графа Толстого, "Грядущее" мистера Уэллса, "Алые паруса" некоего Грина. Последнюю книгу Глеб очень хотел бы показать отцу: мир, изображенный в ней, чем-то напоминал Транквилиум, и Глеб подозревал, что попала она сюда не из Старого мира, а из-за Кольцевых гор, а следовательно – где-то мог быть проход и туда, за Горы... Кроме того, было три тоненьких сборника стихов: Цветаева, Браунинг в переводе на русский, какой-то Шишляев, непонятно для кого пишущий и для чего изданный. В библиотеке отца подобных книг было около тысячи. И вот – где они теперь, где искать? Проданы с торгов, покупатель неизвестен...

Кому, скажите, на Острове нужны книги на русском?

Нет ответа...

В библиотеку вошёл мистер Лоуэлл, хозяин дома. Постоял несколько секунд, будто хотел что-то сказать, но не сказал – повернулся и ушёл. Хозяин был странный. Его нельзя было даже рассмотреть – он выскальзывал из-под взгляда. Через минуту его лицо забывалось, и Глеб был уверен, что завтра не узнает его в толпе.

Сам воздух в доме был тёмен...

Вернувшись в свою комнату, он лёг на кушетку, думая о чём-то, и вдруг уснул. Лихорадочным, похожим на бег вверх по лестнице сном – сном, в котором тебе снится, что ты не спишь, не можешь уснуть... мучительно. Просыпаешься в поту, с биением сердца, усталый, вялый, недовольный всем на свете. Всем и всеми. И на этот раз он проснулся именно таким, но и охваченным вдобавок нечётким, размытым, тенью на всём лежащим беспокойством.

Холодное умывание помогло, но не до конца.

Владело чувство пустой траты времени, стремление делать хоть что-то, идти, плыть – всё равно куда...

Он просто спустился вниз.

В пустом холле со странным звуком: в маленьких сильных челюстях лопаются маленькие орешки – помахивали маятником высокие часы, неприятно похожие на часового. По ту сторону золотисто-зелёных штор всё ещё был день. По эту – не было ничего. Внезапно – он не ожидал – занемели губы, и от затылка в шею, в плечи, в руки, в кончики пальцев проросли ледяные гибкие иглы. Это было не больно и давно уже не страшно.

Дом, и так не слишком жилой, опустел окончательно. Теперь по нему можно было ходить, открывать любые двери, не рискуя, что кого-то встретишь. Пять лет назад, когда это у него началось, когда миновал первый страх (а как бы чувствовали себя вы, господа, если бы обнаружили вдруг, что в городе, кроме вас, никого больше нет, что на всём лежит толстый слой пыли, шаги не слышны, и даже разбитые стёкла, разбросанные везде в изобилии, не звенят, а так – слабо похрустывают, как сухарики? что обязательно находится какая-то дверь, или ниша, или калитка, или арка, или просто поворот, при приближении к которым начинается тёмная смертно-восторженная истома? и что, наконец, по возвращении вы обнаруживаете, что вашего отсутствия никто не заметил?..) – а страх прошёл быстро, сменившись неумеренным любопытством, и Глеб воздал должное этому неожиданному свойству своего организма и даже приближался несколько раз к притягательно-запретным дверям всё ближе и ближе... пока не встретил следы чужого и отвратительного присутствия в этом, казалось бы, безраздельно его мире. Ладно бы просто следы. Хотя следы, конечно, тоже были: огромные до бесформенности, тупо-уверенные, хозяйские. Но страшнее и убедительнее следов была большая куча дерьма, наваленная просто под стеной... С тех пор Глеб старался не бывать там, а если это случалось помимо его воли – как сейчас, например, – возвращался поскорее из осквернённого когда-то мира. Впрочем, не в самой осквернённости было дело: он просто панически боялся возможной встречи с обладателем огромных следов и исполинского кишечника.

Чтобы вернуться, надо было просто вдохнуть поглубже и напрячься: будто надуваешь тугой мяч. Глеб набрал воздух... и тихо выдохнул.

Он не знал, что его задержало. Шепоток на ухо... За окном – погнутый и почерневший переплёт без стёкол – за неплотной шеренгой как бы зимних лип открывался пустой двор четырёхэтажного многоподъездного дома. Над многими окнами чернели языки копоти. Арка, через которую можно выйти на Розельстрит, к магазину "Сладкая жизнь" (кондитерская, разумеется) – была завалена каким-то мусором. Да, домик Бернсайдов действительно был расположен неприметно...

Он услышал шаги и внезапно окостенел. Никого не могло быть здесь, кроме того гадящего где попало чудовища... Стараясь не наступать на осколки стекла, Глеб метнулся к камину и присел за экраном. Только бы тот, кто идёт сейчас по лестнице, не стал оглядываться, спустившись – а и оглянувшись, не догадался бы, что за экраном обязательно кто-то прячется... Глеба нельзя было увидеть, но взлетевшая от быстрого движения пыль попала ему в нос.

Шаги спустились – и смолкли. Глеб, зажав нос, сдерживая рвущуюся бурю, на миг поднял глаза – и сквозь узор решётки, как в щель забора, увидел джентльмена лет сорока в макинтоше, котелке и с тростью-зонтиком в руке. Будто был март, а не июнь... Он стоял пять секунд, десять – Глеб уже не видел ничего, слёзы застилали глаза, но он как-то знал, что этот, с тростью, здесь и пока не уходит... Сдерживаться больше не было возможности – только умереть.

– Ой, Глеб, что это с вами?

И он чихнул, и чихнул ещё, и чихнул вдогонку, не успев вдохнуть, и сквозь тёмные пятна увидел, полуобернувшись, леди Светлану – и понял, что вернулся.

Смеяться над мальчишкой, пусть таким уморительным, не хотелось: в глазах его было что-то, что сделало бы смех глупым. Светлана взяла платок, дотронулась до его щеки. Убрала пыль. И руки у него были в пыли, и рукав школьной фланелевой курточки, и колени... Откуда в доме пыль? Спрашивать она не стала.

– Извините, мы все бросили вас, – сказала она. – Это свинство. Но не обижайтесь, пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы обижались.

– Сто лет не говорил по-русски, – улыбнулся Глеб. – Даже во рту стало приятно. От английского почему-то устает нёбо, не замечали?

– Если бы только нёбо, то полбеды – главное, совершенно иначе думаешь. Хотите чего-нибудь вкусного? Какой тупой день сегодня, хоть бы прошёл скорее... Я не сказала вам спасибо за Сайруса? Ох, как нехорошо. Спасибо вам, Глеб, огромное, просто не знаю, как выразить... – Она вдруг отступила на шаг и поклонилась ему, и сделала это неожиданно для себя и для него. О Господи, что-то я делаю не так, и вообще – смутно... – Если бы можно было, я поцеловала бы вас... – А вот этого нельзя было говорить, паниковал кто-то внутри, что ты делаешь, одумайся! – Но хоть и нельзя, всё равно – позвольте числить вас в моих друзьях... навсегда. Это ни к чему не обязывает вас...

Он стоял пунцовый, и Светлана вдруг замолчала.

– Я... да. – Он сглотнул. – Буду счастлив. Счастлив.

– Вы понимаете, – она перевела дыхание, – я так давно не говорила по-русски, что... я так разволновалась, простите...

– Нет, – сказал он. – Всё прекрасно.

– Иногда нестерпимо хочется... – "чтобы всё было по-другому", – беспощадно закончил кто-то внутри – тот, кто пять секунд назад бил в рынду и кричал: нельзя, нельзя! – ...открыть окно – а там берёзы и осень. Тёплая-тёплая осень. И лошади пасутся... Я в гарнизоне росла, лето и осень – это лагеря, офицеры семейные жили в таких лёгких разборных домиках прямо в лесу... Глеб, а как вы сюда попали? Я имею в виду – в Мерриленд? Или это нескромный вопрос?

– Ничего нескромного. Отца выслали, а я... В общем, за меня походатайствовали, а Её Величество позволила мне уехать.

– Меня тоже вывез отец, – сказала Светлана.

– А кто он?

– Офицер. Бывший артиллерийский офицер. Сейчас он картографом в экспедиции адмирала Маккуэя. Они изучают море Смерти...

– Картограф? – изумился Глеб. – И мой тоже. Только...

– Боже! – воскликнула Светлана. – Сейчас выяснится, что мы брат и сестра!

– Да нет, не может быть, – неуверенно сказал Глеб. – Моего звали Борис Иванович. А вашего?

– И моего Борис Иванович... – она испуганно замолчала.

Шутка вдруг показалась не шуткой, а – почти катастрофой. Господи, да с какой стати?..

– Но мой умер, – торопливо сказал Глеб. – Полгода назад. Его убили. Лорд... ваш муж... знал его.

– Да, конечно, – Светлана торопливо закивала. – Конечно, такого просто не могло быть. Такое вообще бывает только в романах. Я никогда не слышала, чтобы такое происходило в жизни. Совершенно невозможно, правда? Ох, я что-то не то несу... Вы ведь любили его... Убийц, конечно, нашли?

– Нет, – покачал головой Глеб. – Не нашли. Комната, где... всё произошло... она была заперта изнутри. И – совершенно невозможно...

Он вдруг замолчал, и взгляд его устремился куда-то мимо Светланы. Она непроизвольно оглянулась – но там была лишь лестница наверх...

Что-то случилось. Смятение, которое она ощутила в нём, вспыхнуло. Он был уже почти не здесь.

– Глеб, – сказала она мягко. – Не сердитесь на меня. Я ведь не знала...

– Что вы, – сказал он, возвращаясь. – Я разве же могу сердиться?..

– Не сердитесь, – повторила она.

Шшш... шшш... – будто хлопанье крыл. Привычное одиночество показалось вдруг зыбким. Ты ведь совсем не знаешь его, предупредила дуэнья – там, внутри. Ах, тётушка, засмеялась Светлана, мне это так безразлично! И вообще – не трогайте меня. Не трогайте. Я – всё – сама...

Часы тихо зажужжали, а потом мягко и вкрадчиво стали отсчитывать удары: первый... второй... третий... четвёртый.

– Ещё час до чая, – услышала Светлана свой приглушённый голос. – Не прогуляться ли нам хотя бы по двору?

И тут грянул дверной колокольчик, а потом кто-то нетерпеливо забарабанил в дверь. Глеб вздрогнул и перестал улыбаться. Светлана шагнула к окну, приподняла штору.

– О, это же Олив! – воскликнула она. – Это Олив, и сейчас тут будет шумно. Глеб, не старайтесь принимать её слишком всерьёз.

Олив, которой в наследство от последнего мужа досталась странная фамилия Нолан, племянница Лоуэлла, не походила ни на кого – и тем была знаменита. В свои двадцать шесть она успела четырежды побывать замужем, носила яркие платья, фасоны которых придумывала сама – и всегда угадывала моду будущего сезона; любые деньги в её руках вели себя странно – исчезали или умножались: так, однажды Олив четыре раза подряд сорвала банк в рулетку, оставив казино на целый вечер без денег и став богаче на четыреста тысяч фунтов; этого ей хватило ровно на полтора месяца. Никто толком не знал, на что она живёт; по её словам – на выигрыши в тотализаторе. В это было легко поверить. О ней сплетничали: что она пьёт наравне с мужчинами, что перепробовала все известные наркотики, что участвовала в скандальных спиритических сеансах доктора Файрбразера, позировала голой мастеру Тиму Лофтону, играла в театре "Любовное поветрие" в Эннансиэйшн, была в плену у пиратов и бежала оттуда, соблазнив троих своих охранников, на пари пешком пересекла Остров от Порт-Элизабета до Кассивелауна, была абсолютно независима как в суждениях, так и в лексике, называя предметы своими именами с непосредственностью пейзанки... короче, ничем не напоминала своего тихого, малозаметного и мягкотелого дядюшку.

И наверное, одна только Светлана чувствовала в ней скопившуюся, как запах дешёвого табака, усталость – и глубокую, неявную несчастность. А Олив в ответ чувствовала в ней родственную душу и готова была сделать многое, чтобы хотя бы вот эта штакетина с потрясающей гривой и странными глазами не превратилась через десяток лет в усталое чудовище, скучающее посреди жизни...

Она влетела, а с ней влетел и заклубился городской шум, запах, блик. Олив была в мягком, тонкой бежевой шерсти, наряде: блузе с овальным воротником, подхваченной на тонкой талии широким коричневым поясом, и просторных, сужающихся вниз брюках с пуговками на икрах. Тиснёной кожи полусапожки завершали ансамбль.

– Так! – сказала она, влетая. – И где тут моя сердечная подруга, дай я поздороваюсь с тобой! – и, целуя, шепнула на ухо: – А он ничего, симпатичный...

– Ой, что ты... – испугалась Светлана.

– Упустишь – будешь дура, – строго сказала Олив. – Вас я знаю, хоть и заочно, – она шагнула к Глебу и протянула руку для поцелуя. – Я видела Кита Вильямса, и он сказал, что есть такой прекрасный парень по имени Глеб Марин. Я рванула в дом лорда, а там уже хозяйничает Красный Крест. Тогда я – сюда. Не каждый день выпадает знакомство с настоящим героем.

– Вы что-то путаете, – сказал Глеб. – Настоящие герои – моряки с канонерки. А я ничего не сделал...

– Те – да. Но с ними уже не познакомишься... Похороны завтра.

– Что?!

– Вы не знали? О, это было ужасно... Канонерка зацепилась за бакен и стала вокруг него ходить, и когда поднялись на борт, оказалось – там все мёртвые! Кит – это он и поднимался – сказал, что комендоров убило взрывами, капитан умер от ран, а те, которые были в машине, задохнулись от дыма. Не смогли выйти – заклинило дверь...

– Боже... – прошептала Светлана. – Им кричали "ура", а они там умирали, умирали... – она отвернулась.

– Да, дорогая, – Олив положила ей руку на плечо. – Конечно, это ужасно. Всё – ужасно. На каждом шагу... Найдётся в этом доме глоток бренди для усталой женщины?

– Найдётся... Только давайте поднимемся в гостиную, что мы тут...

Наверху расселись в плетёных лёгких креслах вокруг тёмного, инкрустированного костью низкого столика, и старый Гарри, лакей Лоуэлла, знавший Олив с пелёнок, принёс бутылку "Эвридик", бокалы, налил: на треть Олив и Глебу, на полпальца – Светлане. К вину были поданы ягоды лианы и ломтики мармеладных груш.

– За героев, – подняла бокал Олив. – Мёртвым – пухом земля, живым – слава и женщины. До дна.

– Земля им пухом, – повторил Глеб и выпил.

Сейчас он влюбится в Олив, подумала Светлана, глядя на них через бокал. Это неизбежно. Это рок всех мужчин, подошедших к ней ближе чем на семь футов. Может быть, оно и к лучшему... потому что Олив свободна, а я... Ой, а о чём это я думаю? – фальшиво спросила она сама себя – и устыдилась фальши. Нравится он мне, вот и всё, и что теперь? Красивый, смелый, воспитанный... нравится. Да только что с того? Я жена Сайруса, и буду ему верна... пока он со мной не разведётся. То есть ещё год я буду ему верна. Ну не глупость ли? Боже, я даже не пригубила, а мысли у меня уже пьяные. Что будет, если захмелею? Полезу отбивать его у Олив? Смешно...

– Народ! – сказала Олив, сама разливая по второму кругу. – А не прошвырнуться ли нам верхами, чёрт возьми? Я вообще не понимаю, как это у вас получается сидеть дома. Меня всю трясёт... У дядюшки Ло есть совсем неплохие лошадки.

– Это стоящая идея, – сказал Глеб. – Но без оружия...

– Почему же без оружия? Арсенал дядюшки Ло ничуть не хуже его конюшен. Гарри, дядюшка не спит? Проводи меня к нему...

Она исчезла. Светлана взглянула на Глеба. Вид у него был и вправду слегка ошарашенный.

Она хорошая, подумала Светлана отчётливо, но если он... если она... они... Я тогда не знаю, что сделаю...

– Что? – спросил Глеб. – Светлана Борисовна, вы что-то сказали?

Она покачала головой.

Двигались лёгкой рысью. На Светлане был костюм для выездки, Олив осталась в прежнем, а Глеб в последний момент решился: сменил школьную курточку на чью-то потёртую кожаную охотничью, предложенную ему Гарри. В ней было жарко, но он терпел. Один револьвер "сэберт", пятидесятого калибра, с картонными картечными патронами в барабане, покоился в кобуре на боку; второй, "сэберт" же, но с удлинённым пятидюймовым стволом и пулевыми патронами, был заткнут за пояс. Осторожнее с этим, ткнула в него пальцем Олив, случайный выстрел – и сто женщин на всю жизнь останутся несчастными... У него не хватило сил не покраснеть.

Сначала он ехал на полкорпуса сзади и со стороны тротуара, как и подобает телохранителю, но потом дамы со смехом затащили его в середину, и вдруг – стало легче. Даже совсем легко. Оказалось, можно непринуждённо смеяться, и шутить, и рассказывать разные истории из школьной жизни – благо их накопилось достаточно. Не забывая, разумеется, оглядываться по сторонам... Впрочем, шутки сегодня не получались. Не получались вот, и всё тут.

А город отходил после встряски. Кажется, прохожих было больше, чем всегда, и больше, чем обычно, было какой-то неправильной, обманной весёлости. Будто мальчишка, получивший оплеуху, отскакивает и кричит, хохоча: не больно, не больно, не больно! Размазывая кровь и слёзы... Дважды попадались группы уличных акробатов, на углу у памятника Розену маленькая толпа пела что-то по листочкам; по Рипаблик-лэйн проезд был ограничен, рухнул фасад древнего дома Морского купеческого собрания, и Олив увлекла всех на набережную, где в обычные дни появляться верховым было не то чтобы запрещено – не принято. Но сегодня, разумеется, был не вполне обычный день. На набережной разрушения были огромны. Несколько домов сгорели дотла, деревянное здание таможенного суда нелепо покосилось, и от него старались держаться подальше. Публики было неимоверное количество. Газон перед Оперным театром превратился в подобие свалки вещей: сюда стаскивали всё, что уцелело в развалинах. Здесь же монахини и послушницы из православного монастыря собирали пожертвования в пользу лишившихся крова. Леди Светлана опустила в подставленную кружку портмоне, даже не открывая его. Олив сняла с пальца перстень, а Глеб, стиснув от стыда зубы, выудил из кармана три соверена – ровно половину своего состояния – и подал чернобровой девочке в белом глухом платке. "Дзякую, панове", – сказала девочка. У неё были яркие пухлые губы. Такой-то что в монастыре делать, сердито подумал Глеб, глупость какая...

Крейсер был виден вдали за сгустившейся мглой.

По небу со стороны островов веером расходились высокие белёсые перья. Над самыми островами горбатилось что-то, пока не слишком отличимое цветом от неба, но обещающее вырасти и ещё показать себя.

Район "Торгового двора" пострадал особенно жутко. Короткий яростный пожар на селитряном складе, в полутора сотнях ярдов отсюда, окатил дома огнём и неистовым жаром. Каменные фасады потемнели, обуглилась краска на железных крышах, почернели до угля деревянные ставни и двери. Сгорели лёгкие павильоны, навесы над окнами, вывески, рекламные щиты. Ближе к огню – горели деревья; теперь они стояли чёрные, обломанные, угловатые, страшные. На тех, что оказались подальше, скрутились и пожелтели листья – и уже начали опадать. Словоохотливый констебль, случившийся на углу – Глеб с удовольствием отметил, что полицию успели вооружить: за спиной у бобби висела янсеновская магазинка, – рассказал, что здесь оказалось страшно много пострадавших, и все от огня: на прохожих вспыхнула одежда, волосы... Если бы мальчишка-кэбби поехал здесь, подумал Глеб, мы как раз угодили бы под этот огненный смерч... Повезло ещё, сказал тот же констебль, что часть селитры взорвалась, ударом воздуха погасило начавшиеся пожары – так, по крайней мере, ему самому объяснил отставной офицер-артиллерист, бывший здесь недавно. И если бы не взрыв, сказал он, если бы продолжалось горение – заполыхало бы полгорода...

– Получается, меня сегодня спасла Констанс, – сказала Светлана погодя; они ехали по каменному нижнему мосту через Шейди. – Я как раз собралась ехать за покупками, когда она появилась, чем-то встревоженная... впрочем, не встревоженной я её никогда не видела. И мне пришлось побыть с нею, а потом привезли Сайруса, и я, конечно, никуда не поехала... Надо поблагодарить её за спасение... хотя доставит ли ей это радость?..

– Фи, Светти, – сказала Олив. – Не ожидала от тебя.

– Разве я говорю что-то плохое? Констанс – хороший человек. Просто ей не хотелось бы видеть меня в числе своих родственников, вот и всё. А так – она прекрасно ко мне относится.

– О, Глеб, – Олив улыбнулась ему будто бы чуть виновато. – Я совсем забыла. Кит мне сказал, что вам нужна работа, не так ли? Других источников дохода у вас нет?

– Да, это так, – сказал Глеб. – Но я думаю...

– Дело в том, что у меня есть на примете одно неплохое местечко. Имя адмирала в отставке Вэллора вам говорит что-нибудь?

– Пожалуй, нет.

– Это совершенно прелестный старичок, помешанный на собственных мемуарах. Нужно только, чтобы ему их написали... Работа литературного секретаря – вы понимаете, что это? Он будет рассказывать или диктовать, а ваше дело – всё это записывать. Сможете? Вряд ли это займёт много времени... потому что адмирал грозен лишь утром, после ленча у него сон, а вечером гости. При этом он не скуп: предыдущий секретарь получал у него двадцать фунтов в неделю. Рекомендую на меньшее не соглашаться. Учтите, что это при комнате и столе. Кстати, миледи, это именно он привёз вашего милорда мужа домой.

– Вот почему показалась знакомой карета... Соглашайтесь, Глеб Борисович, это хорошее место. Олив, а если ты не прекратишь тыкать мне в нос моим титулом...

– Чудный титул, я бы не отказалась. Ты просто не умеешь им распорядиться.

– Мне кажется, что я его просто ненавижу.

– Ах, перестань.

– Без него было бы проще и лучше. Это точно. Я знаю.

– Ну, радость моя... Без многих вещей в этой жизни было бы проще и лучше. Я права, Глеб?

– Пожалуй, да, – помедлив, согласился Глеб.

– Видишь, Светти, мужчина согласен. Это значит, что я не такая дура, какой хочу казаться...

Во дворе мэрии полсотни мужчин в мундирах ополченческой кавалерии упражнялись в ружейных приёмах под покровительством пожилого седобородого офицера-пехотинца. Несколько ополченцев стояли у ворот. Лошадей нигде не было видно.

Один из ополченцев, сорокалетний примерно дядька рабочего вида, поднял руку. Глеб натянул поводья.

– Молодой сэр, а не найдётся ли у вас как бы табачку для нашего брата? Свой искурил уж, а казённый не везут никак...

– Нету, солдат, – развёл Глеб руками. – Не потребляю я его.

– Жалко, жалко, – понурился ополченец. – А новости есть какие? Слышно что?

– Про новости мы вас хотели спросить.

– Нам последним новости приносят, так-то. Сержант вон говорил наш, что теперь только ждать приходится: пойдут те на высадку или нет. Я своей-то головой как думаю: им теперь, после пушек, терять нечего, только на дне их и примут. А сержант говорит, что те торговаться начнут, пощаду выпрашивать – в обмен на офицеров-то. Офицеры все у них там, под замком. Злая теперь матросня...

– Мистер, – наклонилась Олив, – а сигары вы будете? У меня только сигары есть. – Она протянула ополченцу кожаный портсигар.

– О, мэм! Спасибо, спасение вы наше! Если позволите, я ещё одну возьму, мы по штучке на троих пустим...

– Вы всё берите, всё. И не высыпайте, зачем?..

– Мэм, простите, не смею. Это дорогая вещь, да и муж ваш не поймёт...

– Поймёт, – засмеялась Олив. – Берите, вам это сегодня нужнее, чем кому-то ещё...

Закат был рубинов и стремителен. Солнце скатилось к подножию фиолетовой тучи с безумной лилово-пурпурно-ало-розовой короной, безучастно пожирающей небо, и вскоре мгла и тревога поглотили всё.

– Едемте скорее, – ёжась, сказала Светлана. – Олив, пожалуйста, сегодня... не уходи, а? Я боюсь...

– Хорошо, – сказала Олив, и слышно было, как она улыбается. – Я с тобой, с тобой...

Обратный путь оказался на удивление короток. Возок фонарщиков вынырнул из-за угла навстречу, и улица позади него сияла тёплым жёлтым газовым светом. Донёсся гудок локомотива и частые удары станционного колокола: уходил в свой путь восьмичасовой пассажирский до Свитуотера. Подумать только, люди едут на курорты...

Впрочем, это, наверное, мудрые люди.

Далеко-далеко замигал маяк Гард-рок. Три проблеска, пауза, пять. Снова три. Во время осенних и весенних перелётов птиц к маяку собираются лодки, лодки, лодки: собирать разбившихся и упавших в море курочек. Там же, на Острове, их жарят на вертелах, или запекают в углях, обмазав глиной, или варят в котлах и вёдрах – курочки неизменно вкусны... но само это действо: выуживание из волн поверивших обманному свету и погибших поэтому птиц – вызывало и вызывает у Светланы непонятное отвращение... хотя, казалось бы, чего вдруг? Там музыка, огни, вино, танцы на пляже, смех, флирт... азарт добычи...

Чужой кабриолет стоял у дома.

– О! – сказала Олив. – Гости. Чего только не...

– Тише... – поднял руку Глеб.

Светлана не услышала ничего.

Но – Глеб явно что-то услышал, и Олив услышала тоже, потому что оба мигом оказались на земле, Глеб метнулся к двери, но Олив скомандовала шёпотом: "Через двор!" – и они бросились к приоткрытым воротам, ведущим во двор и к конюшне, и Светлана внезапно осталась одна при трёх лошадях – и чуть, растерянная от необъяснимой своей глухоты, она замешкалась на несколько секунд, цепляя повода своей лошади и лошади Олив к карабинам у ворот, лошадь Глеба отбежала на несколько шагов... Светлана почти уже прошла ворота, пустынный тёмный двор был перед нею, запертые ворота конюшни, белые на чёрном, и невидимая, с долгим скрипом затворяющаяся задняя дверь дома – вот, в семи шагах, за углом... и в этот миг грохнула парадная дверь, и кто-то в сером серой тенью по светлой дорожке метнулся к кабриолету. "Глеб! Сюда!" – закричала Светлана, и этот, в сером, обернулся на крик и взмахнул рукой, и что-то с хрустом и коротким звоном врезалось в столб ворот, к которому она прижалась, а серый запрыгнул в экипаж, ударил вожжами, засвистел, закричал – лошадь рванула. Глеб выбежал следом – кабриолет был уже почти под аркой. Он выстрелил дважды, и после второго выстрела из-под арки долетел звук удара – как палкой по доске. А потом закричала Олив...

И Глеб, бросившийся было к лошадям, вернулся.

А Светлана поняла наконец, почему всё происходящее она видит размыто и как бы необязательно. Просто взгляд прикован к другому. В столбе на уровне её груди торчал длинный узкий нож.

Потом, когда в событиях возникали паузы: например, в вагоне поезда по пути в Корсак, или в каюте "Музгара", или в дешёвом номере гостиницы "Тихая пристань", где он целыми днями лежал, не желая хоть как-то заявлять о себе окружающему миру, – Глеб пытался восстановить в памяти полную картину происходившего в этот вечер, первый вечер ненормальной, неправильной жизни, – и так и не сумел никогда этого сделать. Наслаивались чужие рассказы, события менялись местами в цепочке последовательностей, что-то главное упорно ускользало. Так, он совершенно не помнил, что вынес из огня один, на руках, лорда Сайруса – но знал, что да, он это сделал, раз это видели другие, и сам лорд, хоть и сквозь опиумное полузабытьё, тоже видел его и разговаривал с ним. Самому Глебу казалось, что вид распростёртого у подножия лестницы Лоуэлла: запрокинутая голова, фонтанирующая кровью рана от уха до уха, руки всё ещё судорожно скребут по ковру – поразил его настолько, что он застыл перед ним и простоял так долго, что упустил убийцу, – но Олив сказала, что он лишь мельком взглянул на труп и метнулся к двери, и через секунду раздались два его выстрела, и Светлана подтвердила, что всё произошло почти мгновенно... С другой стороны, никто не мог припомнить, как начался пожар – казалось, никакого начала не было, огонь уже бушевал, когда... но ведь и этого быть не могло, не так ли?

Дом спас дворецкий Виктор. Единственный из слуг, он не растерялся при выстрелах, при криках, при виде дыма и пламени: взобрался на чердак и открутил кран специально для таких целей установленной бочки; через трубочки под потолком полилась вода. Потом Виктор вылез на крышу и по водосточной трубе спустился на землю. Когда подъехали пожарные, огня уже не было, но валил из разбитых окон удушливый вонючий дым.

Больше всех пострадали Констанс и секретарь Лоуэлла, Тревор. Они пытались спасти какие-то документы из кабинета мистера Бернсайда, несколько раз бросались туда, в огонь... Ничего у них не получилось. Констанс с опалённым лицом и руками, Тревора, наглотавшегося дыма, – отвезли в госпиталь. Остальные отделались легко.

Потом был какой-то неприятный разговор с полицейским следователем. Настолько неприятный, что присутствовавшая здесь же леди Светлана не выдержала: "Как вам не стыдно! Что вы себе позволяете? Оставьте эти грязные намёки!" Следователь посмотрел на неё, пожал плечами и удалился. "Совсем обнаглели..." – жалким голосом сказала Светлана и вдруг заплакала.

Было всего лишь девять часов.

– Так, – сказала Олив. – Командование переходит ко мне...

Вдали заворочался гром.

3

После третьего роббера Сайрус отложил карты, встал молча, увернул газ в висящей над столом лампе и подошёл к окну. Только теперь Светлана поняла, что к дроби дождевых капель добавился мелкий частый треск.

– Палят из магазинок, – помолчав, сказал Сайрус. – Где-то у Якорной заставы.

– Наверняка у мятежников были сообщники на берегу, – сказала Олив.

– Да. Или они высадились на берег сами.

– А войск в городе практически нет, – напряжённо сказал Глеб.

– Войска – это ещё не всё, – непонятно сказал Сайрус. – Хотя, конечно, Господь всегда на стороне больших батальонов, но... Подождём. И не волнуйтесь так, друг мой, – повернулся он к Глебу. – То, что вы здесь, а не там, не наносит урона вашей чести. Согласитесь, что нельзя единственному мужчине покидать трёх женщин и раненого.

– Думаю, мне лучше спуститься вниз, – сказал Глеб. – Иначе, если начнут ломиться в дверь, я могу не успеть.

– Глеб прав, – сказала Олив. – Извини, Сайрус, я тоже покину тебя. А ты ложись спать. Вернее – садись спать.

– Я спал весь день, – возразил Сайрус. – Или ты думаешь, что я способен на большее?

– Как скажете, милорд. Тогда – оберегайте сон вашей очаровательной супруги. Похоже, ей нужно лишь доползти до кровати.

– К сожалению, нет, – сказала Светлана. – Я внутри вся подпрыгиваю. Олив, у тебя здесь можно добыть стакан тёплого молока?

– Сейчас узнаю...

Олив подёргала свисающий с потолка витой жёлтый шнур. Где-то в недрах квартиры тренькнул колокольчик.

Через минуту раздались шаги. Редкие и тяжёлые.

– Да, мэм?

– Сью, у нас не осталось молока?

– Молока, мэм? Вы сказали: молока?

– Да, Сью. Стакан тёплого молока для леди.

– Я поняла, мэм. Сейчас вспомню. Нет, мэм, молока нет. Но если нужно средство от бессонницы, я могу сделать миндальный крем.

– Светти, ты будешь миндальный крем?

– А что это такое?

– Миндальное молоко с ликёром. Очень вкусно и прекрасно успокаивает.

– Хорошо. Я буду пить миндальный крем...

Почему-то голос её зазвенел, и Светлана замолчала. Эй, что это с тобой? Да нет, ничего страшного. Просто переволновалась. Просто устала. Жуткий день. Жуткий бесконечный день и жуткая ночь впереди...

С новой силой и ближе, гораздо ближе донеслась трескотня винтовочных выстрелов.

– Констанс сойдёт с ума, – Светлана решительно встала. – Пойду попроведаю её.

Час назад Констанс вернулась из госпиталя – вся в бинтах, пахнущая рыбьим жиром.

– Не стоит, – сказал Сайрус. – Я знаю её, поверь... не стоит.

– Зря мы притащили её сюда, – сказала Олив. – Надо было ей остаться при доме, а мне – при ней... Сью, сделай кувшинчик крема – и принеси бутылку бренди. Впрочем, забыла, бренди есть и тут... – она сама встала и открыла бар. Там, в полумраке и тайне, замерцало разноцветно и хрустально. – Да, Сью, только крем.

И Сью удалилась, медленно и чинно, походкой тяжёлой языческой жрицы каменного бога. Олив наполнила бокалы.

– Нас четверо, – сказала она. – Двое – русские безусловно, да и во мне четверть русской крови. Поэтому давайте вспомним обычаи Палладии. А там с теми, кто остался чудом в живых, пьют братскую чашу. Сайрус, не надо морщиться. В чужих обычаях ничуть не меньшая мудрость. Но я хочу сказать немного о другом. Сай, один человек сегодня вынес тебя из воды и из огня. Поверь, такого не бывает просто так. Это знак, это намёк свыше. Светти, и ты дважды избежала смерти: от огня и от холодного железа. И Глеб остался жить благодаря стечению обстоятельств – по крайней мере однажды...

– Был и второй случай, – неожиданно севшим голосом сказал Глеб. – Но я... не хочу об этом...

Светлану вдруг пробрала дрожь.

– Значит, и ты дважды. И я сама: в тот момент, когда ахнул селитряной склад, я как раз выходила из оранжереи Тимоти Диксона, и стеклянная крыша рухнула в полушаге от меня. А через два часа, когда я беседовала с Китом Вильямсом, шальная пуля пробила мою шляпку: кто-то из ополченцев не с того конца взялся за винтовку...

– Насыщенный у нас день, – помолчав, сказал Сайрус.

– Да, Сай. Всевышний дал нам понять, что обратил на нас внимание, пометил нас... окольцевал, если хочешь. И мы окажемся последними свиньями, раз не заметили этого...

– К чему ты ведёшь, Олив?

– Не знаю... Но мне кажется, что это нас к чему-то обязывает... и в то же время от чего-то освобождает. Согласитесь, что после такого мы можем быть абсолютно уверены, что все наши побуждения контролируются там, – она кивнула на потолок. – И по-настоящему дурная мысль просто не придёт в наши головы. Но даже не это главное. Но даже не это главное. Между нами сегодня возникло какое-то новое родство, которому нет ещё названия. Так давайте выпьем за него – за то, чтобы считать его выше прочих уз, звать друг друга только по именам и помогать друг другу так, как не помог бы, может быть, брату или жене. Поклянёмся в этом. Клянусь.

– Клянусь, – решительно сказала Светлана.

– Клянусь, – почти прошептал Сайрус.

– Клянусь, – выдохнул Глеб. – И ничто, никогда...

– Сдвинем бокалы, отопьём по глотку – и поменяемся, – велела Олив. – Сайрус?..

– Понимаешь, меня это немного смущает...

– Здесь все свои. Ближе, чем семья. И у нас свои обычаи.

– Пусть будет так. А заодно, Олив, поскольку именно ты открыла наше племя, не стать ли тебе вождём и законодателем? Хотя бы на первое время?

– Если это всех устраивает...

– Вполне.

– Устраивает.

– Да.

– Быть по сему, – сказала Олив по-русски, и поэтому её не сразу поняли. – А теперь осушим наши бокалы, нальём снова и вспомним нашего бедного дядюшку Лоуэлла. За что ему такая смерть? Не знаю, Сайрус, как ты, а я ему многим обязана.

– Я обязан ему спокойствием сестры, – сказал Сайрус. – Ей будет сложно теперь. Не понимаю, кому он мог помешать?

– Он мог помешать твоему убийце, – тихо сказала Светлана и сама сжалась от этих слов.

– Пожалуй... – раздумчиво протянул Сайрус. – Это вполне возможно...

– Извините, – Глеб встал. – Мне всё кажется, что я сплю... ну, такой уж день. Я же хотел идти вниз... Могу я взять из ящика винтовку... ми... э-э-э... прошу прощения... – он сглотнул. – Я как-то...

– Скажи: "Сайрус", – велела Олив. – Отвернись, ни на кого не смотри, просто скажи слово "Сайрус". Ну же, давай.

– Сай... кх... рус. Сайрус.

– Отменно, дружище, – рассмеялся шёпотом Сайрус. – Сразу видна порода. Правда, Олив?

– Не шути с этим, капитан. Мы ведь даже не поинтересовались – а вдруг наш Глеб князь или граф?

– Я – дворянин, – сказал Глеб, – и этого достаточно.

– Да, – согласился Сайрус. – Насколько я знаю, в Палладии отношение к титулам не столь легкомысленно, как у нас.

– Да где же эта Сью? – вдруг вскочила со стула Олив.

И тут вошла Сью с кувшином.

– Мэм! Миледи, ваш крем...

– Так я возьму винтовку, Сайрус?

– Конечно. Разве я не сказал?..

– Сай, а может быть, мне зайти к Констанс?

– Нет, Олив, не стоит и тебе. Чуть позже зайду я сам.

– Ты же не держишься на ногах.

– Так. А патроны, насколько я помню...

– Светти, Светти, ты меня слышишь?

Слышу, подумала Светлана и повторила, как личное карманное эхо:

– Слышу. Я, кажется, устала наконец. Пойду прилягу. Если что случится... Ах, Олив!

– Да, милая?

– Нет, ничего. Всё хорошо. Я буду спать как я не знаю кто. Прощайте до утра, мои хорошие: мужья, жёны, братья, сёстры, соплеменники... Вы знаете, кто я? И я не знаю. Как вождь сказал... сказала: имени нам нет. Но сами-то мы есть! И это странно. Я вас люблю. Прощайте до утра.

Кто-то – кажется, Сью – помог ей раздеться, а потом подушка ловко метнулась под голову...

Чай пили смоляной и курили крепчайший табак, от одной затяжки которым Глеба бросило в пот. Четверо джентльменов из квартир дома и пятеро слуг, все с оружием, сидели в просторной затемнённой привратницкой и старательно не позволяли друг другу засыпать. Время от времени с крыши спускался шестой слуга и приносил известия от наблюдателя, тринадцатилетнего сына мистера Вебстера. Стрельба шла по преимуществу в двух районах: вокруг верфей, где постреливали постоянно, но лениво, и в нижнем городе, где короткие яростные стычки возникали то у мэрии, то у комендатуры порта... В ближайших кварталах было пока абсолютно тихо.

С половины третьего газовые фонари начали меркнуть и скоро погасли. Дом и город погрузились во тьму.

Мокрую неспокойную тьму.

А через несколько минут кто-то забарабанил в дверь.

Высыпали из привратницкой, передёргивая затворы винтовок и взводя курки револьверов. Встали полукругом. Во всём происходящем была какая-то чертовская неловкость. Глеб оказался на нижних ступенях лестницы, прямо напротив входа. Если ворвутся и побегут сюда, надо успеть навести... нет, лучше бросить винтовку и выхватить револьвер...

– Кто там?

– ........ – неразборчиво.

– Громче!

– ...цер! ...чения! Открывайте!

– Один?

– ...ое!

– Входить с поднятыми руками!

– ........!

– Что-что?

– ........ вам на голову! Открывайте же!

– Без фокусов. Иначе – стреляем сразу.

Дверь приоткрыли, и в щель скользнул, действительно с поднятыми руками, невысокого роста мужчина в чёрном макинтоше, блестящем от дождя. Слуга, открывавший дверь, тут же поднял к его лицу керосиновый фонарь. Теперь его видели все, он же – никого. Следом протиснулся ещё один, чуть выше ростом, но страшно худой, в мокром обвисшем мундирчике ополчения. С них текло ручьями.

– Чарльз, проводи джентльменов к столу и усади спиной к двери, – распорядился отставной артиллерийский капитан Эббингтон, жилец из квартиры этажом ниже квартиры Олив. Ему, как единственному военному, хоть и инвалиду (капитан ковылял на негнущейся ноге), поручили командование гарнизоном дома. – Джентльмены, можете сесть, но руки лучше всего положите на стол. Оружие у вас есть?

– Есть. Не желаете ли отобрать? – спросил тот, который вошёл первым. Лицо его показалось Глебу знакомым, но потом он понял: человек в макинтоше просто был очень похож на Полония с иллюстраций Виктории Хэрридж к "Десяти мировым шедеврам".

– Не желаю, – спокойно сказал капитан Эббингтон. – Просто не советую делать резких движений. Садитесь. Садитесь медленно, руки на стол... вот так. Теперь можно и поговорить. С кем имею честь?

– Я ланд-майор Финчли. Это – мой адъютант волонтёр Дэдмонд. С кем говорю?

– Капитан Эббингтон. Слушаю вас, джентльмены.

– Капитан... Если вы капитан, то что вы делаете здесь, за стенами дома? Дюжина вооружённых здоровых мужчин под командованием капитана – отсиживаетесь под крышей? Бог даст, не тронут, да? Город полон вооружённой пьяной матроснёй! Капита-ан...

– А где ваши люди, ланд-майор?

– Где мои люди? Хотел бы я знать, где мои люди! Это измена, говорю вам, измена! Кто-то приходит, предъявляет документы, отдаёт приказ – и мои люди, как бараны, прутся куда-то, и их теперь не найти до утра! Это же ополчение, это не регулярные войска! Они же не понимают сами ни черта! Осталось три десятка – таких тупых, что не сумели даже выполнить тот предательский приказ... Короче, капитан: здесь я не распоряжаюсь, но – волонтёров возьму столько, сколько захотят пойти. Если честно, то дом вам не удержать: влезут в окна, и всё. Матросня – отчаянная...

– Так, значит, они высадились...

– Около полуночи. Думаю, город в их руках – по крайней мере, стратегические узлы. А флот подойдёт лишь к вечеру... Не знаю, что будет. Знаю только, что нужно воевать, а не сидеть по щелям и не ждать, когда у матросни дойдут руки до вас...

Четверть часа спустя вслед за ланд-майором и его адъютантом из дома вышли шестеро. Глеб, всё в той же охотничьей куртке, которую уже перестал считать чужой, с набитыми патронами карманами и позвякивающим заплечным мешком. Он уже пожалел, что не освободил свой школьный ранец и не насыпал патроны туда – было бы удобнее. На Олив тяжело покачивалось плотное непромокаемое пальто до щиколоток, подпоясанное патронташем; лёгкий весткотт висел на плече стволом вниз. Два сына капитана Эббингтона, один чуть старше, один чуть младше Глеба, и с ними двое молодых слуг, все с винтовками, держались позади плотной кучкой. Через квартал ланд-майор отослал куда-то адъютанта, и тот побежал, придерживая подпрыгивающую полу мундирчика.

Было мокро и холодно – но, к удивлению, не слишком темно. То ли облака истончались к утру, то ли зарева не видимых прямо пожаров отражались в дожде – но между крышами домов висела туманно-светлая полоса, и когда глаза привыкли, видны стали и стены, и столбы, и то, что под ногами. Дважды впереди мелькали неясные тени, и маленький отряд замирал, сжимался и ждал, но ничего не происходило. Потом донёсся приближающийся цокот многих копыт, но всадников видно не было; волонтёры стояли, в ужасе прижавшись к стене, а копыта грохотали рядом, рядом – будто мимо проходила конная колонна призраков; и кто-то молился, а кто-то повторял громко и бесконечно: это эхо, это эхо, эхо, эхо... Наконец кончилось и это. Потащились дальше – совсем без сил. Глеб не узнавал города, будто никогда здесь не был. Наконец, ланд-майор сказал: всё, пришли.

– Странно, – тихо сказала Олив.

– Что странно? – повернулся Глеб.

– Это же рынок. Старый рынок.

– И?..

– Тупик. Полный тупик.

– Но, может быть... – впрочем, что "может быть", Глеб не знал.

Пусть здесь и был тупик, но зато под длинными деревянными прилавками могло укрыться немало людей с оружием. Судя по голосам, их здесь был не один десяток. Да, около полусотни. Вряд ли больше...

– Господин майор, – глухо сказал кто-то впереди, – происшествий особых не было. Дабби привёл девятнадцать, а Маклоски убит, Дабби говорит, шальная пуля, так-то. А Виндам с Хайтоном не вернулись, не знаю...

– Хорошо, Дональд, – голос ланд-майора. – Ещё ждём... двадцать пять минут. Дэдмонд приведёт девятерых. Начинайте раздавать бренди.

– Есть, сэр.

Олив уже увлекла Глеба куда-то в сторону, и спустя секунду он, крепко приложившись коленом и макушкой, втиснулся в узкое, но сухое пространство без света, полное запахов пыли и веников. Олив оказалась там же – следом. Поворочавшись немного, они сумели устроиться достаточно удобно: полулёжа, упираясь ногами в толстые столбы, на которых покоился прилавок, а плечами – о связки тех самых веников, которыми так пахло.

– "А плох ли этот кров, любезный Глюк, в сравнении с ночлегом в чистом поле?" – процитировала Олив. – Глеб, а не будете ли и вы любезны без меры и не позволите ли усталой даме опереться о ваше могучее плечо? Дайте-ка руку... вот так. Не тяжело?

Глеб хотел ответить тоже строчкой из Бессета, но Бессет весь вдруг куда-то пропал, и он сумел лишь довольно глупо хмыкнуть.

– И надо бы покурить, как ты считаешь? Возьми у меня портсигар из кармана... нет, вот из этого. Спасибо. И огниво... отлично. Эти сигарки от Фокса, довольно крепкие...

Да уж... Свободной рукой Глеб смахнул выступившие слёзы.

– Не нравится мне всё это, – продолжала Олив. – Зря мы пошли Не пойму, что конкретно... но не нравится. Беспокоит. А, Глеб?

– Не знаю, – подумав, сказал Глеб. – Я толстокожий, наверное. Просто нервничаю.

Внутри всё жидкое, добавил он про себя, и дрожит, как поросячий хвост... и хоть бы не показать этого, не осрамиться...

Впрочем, горячий ароматный дым, наполняющий лёгкие, постепенно унимал дрожь и прогонял усталость. И они сидели так, полуобнявшись, полные странного покоя, в тесном безвременье... а потом Олив повернула голову, и голова Глеба повернулась навстречу ей, и губы их соприкоснулись сами, и сердце Глеба понеслось куда-то, а руки напряглись, и поцелуй всё длился, длился, и не хватило дыхания... а потом Олив отстранилась, и её холодные пальцы легли на его губы, и она покачала невидимо головой: всё... нет, иначе: потом.

Построение, построение, выходи! – зазвучало снаружи, и зашаркали шаги, и железо по железу, тихо так: бммм... и неясный смех, нервный, застоявшийся смех, и неявная речь, и что-то ещё – сквозь шум дождя. Да, надо выходить...

– Волонтёры! – сорванным голосом выкрикнул ланд-майор. – Я горжусь тем, что нахожусь сию минуту среди вас. Потому что я должен быть здесь по обязанности, а вы пришли сюда по зову чести. То, что нам предстоит сделать, никогда не войдёт в учебник по военному делу, но, может быть, зачтётся нам на Страшном Суде. Только что вернулась разведка. Теперь нам отчасти ясна обстановка в городе. Задачу ставлю следующую: сейчас мы по возможности скрытно приближаемся к верхнему мосту, захватываем его – и удерживаем до подхода регулярных частей. Идём тремя отрядами: первым командую я, вторым – лейтенант Дабби, третьим – лейтенант Виндам. Дабби, берите двадцать пять человек левого фланга. Виндам, ваши следующие двадцать. Командиры отрядов, даю пять минут на знакомство с бойцами и разъяснение задачи...

В Дабби было без малого семь футов, но в плечах он был узок, как подросток. Высокий голос срывался – как и у майора.

– Господа, – сказал он, отведя своих чуть в сторону и поставив полукругом. – Я такой же лейтенант, как вы – солдаты, но ничего не поделаешь, так распорядился жребий. Поэтому вы обязаны меня слушать и мне подчиняться, а я имею право требовать от вас всего, кроме подлости. Потом, когда всё кончится, я готов дать ответ любому и в любой форме... А сейчас: назовитесь все. Справа, пожалуйста... – и потом, когда все назвались: – Задачу нам поставили такую: выйти к усадьбе Роулса, затем от неё начать спуск к мосту, приблизиться на дистанцию прицельного выстрела, дождаться сигнала – и открыть огонь по противнику. Участия в атаке от нас не требуется, по крайней мере по предварительному плану. Как там всё получится на самом деле – Бог весть. Итак, кто знает дорогу?

Светлана проснулась от невыносимой тоски. Одна свеча горела на столе. Кто-то медленно прошёл за дверью. Окна серели. Опять застонал, заворочался, скрипя пружинами старого кресла, Сайрус. В углу, в темноте, вздохнули. Это была Констанс – Светлана узнала её по вздоху. Не отдавая себе отчёта, она вскочила с кушетки и сделала несколько бессмысленных шагов. Констанс смотрела на неё в упор, и Светлана смешалась, но ноги сами поднесли её к стулу... сёстры, поняла она, сёстры, – подогнулись, и Светлана уткнулась лицом в чужие, острые, твёрдые колени и обхватила их руками, и зарыдала – беззвучно, затыкая себе рот, чтобы не проснулся Сайрус и не услышал, сотрясаясь всем телом, и вдруг руки Констанс, мёртво лежавшие на коленях, вздрогнули, и одна из них нерешительно приподнялась и легла на голову Светланы, и робко погладила волосы...

Усадьба Роулса горела, мокрый тошнотный чад полз над землёй и набивался в глаза, носы и рты. Ворота стояли распахнутые, валялись на дороге растоптанные и разбитые чемоданы, сундуки и кофры. Дабби повёл отряд вдоль забора, по тропе, протоптанной сторожами, и на этой тропе им встретились два пьяных до невменяемости матроса, которых Дабби, не задумываясь, пристрелил. Больше не было видно никого, и звуков близких не было слышно. Лишь на углу, где забор круто поворачивал влево и дальше шёл над обрывом, Олив остановилась – Глеб наткнулся на неё – и показала рукой в темноту.

Немыслимо, как она умудрилась увидеть это! Шагах в пятидесяти от тропы стояла купа деревьев, окружённых высокими кустами, и вот мелькнувшее на миг сквозь сплетение ветвей светлое пятно зацепилось за уголок её глаза, привлекло внимание, заставило обернуться и всмотреться в темноту...

– Назад! – шёпотом прокричал Дабби, но Глеб и Олив уже бежали к деревьям, и следом бежал ещё кто-то, и кто-то шумно упал, запнувшись за невидимый пенёк или корень, и сам Глеб трудом удержал равновесие, продираясь сквозь куманику... и всё-таки он был первым у цели, и рядом – Олив...

Нож! Нож! Нож! Нет ножа... Замешательство на миг, только на миг – а потом Глеб выхватывает из-за пояса "сэберт", приставляет ствол к верёвке и стреляет, и то, что висит на верёвке, рушится на Олив, которая падает, принимая на себя всю тяжесть...

Бывают вещи настолько дикие, что при всей их очевидности сознание медлит воспринимать их, и только потом, спустя какое-то время, родятся образы и слова, помогающие преодолеть это отторжение.... хотя к пользе ли такое преодоление – сказать трудно. Глеб никогда не видел повешенных, да и не мог видеть их в стране, где смертная казнь была отменена полвека назад – но он много читал, видел рисунки в исторических книгах – и понял бы, увидев повешенного, что это именно повешенный. Но сейчас он растерялся. Что-то внутри подсказало ему, что надо разрезать верёвку, что в ней таится главное зло... однако всё остальное приходило мучительно – лишь несколько минут спустя, высвободив Олив и тупо помогая ей, он понял, что это было.

Женщина, лежащая сейчас в траве, вытянув одну ногу и неестественно, вывороченно отбросив другую, заведя руки за голову – так и висела: одной ногой в петле, лицом касаясь травы... Рот её был немо растянут в крике, но только хриплые стоны доносились до стоящих над нею.

– О, Боже, – выдохнул Дабби. – Какое зверьё... – Он нависал сверху, длинный, как фонарь. – Останьтесь с нею, мисс, и вот вы – тоже останьтесь... – он ткнул пальцем не в Глеба. – Остальные – бегом за мной, бегом!

– Иди, Глеб, – велела Олив. – Сам видишь – война. Увидимся после. В крайнем случае – в раю.

– Олив, – сказал Глеб и сглотнул. – Я... – Он махнул в отчаянье рукой, повернулся и побежал – последним. Хотел оглянуться, но знал: нельзя.

Рассвета не было: просто стало светлее. Дождь будто бы прекратился, но пейзаж чёткости не обрёл, и если каждое по отдельности дерево, или камень, или строение можно было, не напрягая глаз, рассмотреть в деталях, то всё это вместе оставалось сумеречно-задымлённым, голубовато-серым, таинственным и излишне многозначительным. Отряд медленно спускался по осклизлым камням к подножию полукруглой скалы, нависшей над речной долиной подобно великанскому пушечному ядру, вбитому в крепостную стену. Ядро успело покрыться мхом, порасти травой и тонкими искривлёнными деревцами. Потом была крутая и скользкая тропа наверх, и Глебу в какой-то момент начало казаться, что ничего не получится, нет, не подняться им... но всё-таки поднялись и, рассыпавшись по пологому гребню, проползли несколько ярдов по колючим кустам...

Глеб кончиком ствола раздвинул мешающие видеть ветви. До моста было ярдов сто по прямой. Там, впереди и внизу, кипела работа: матросы и мастеровые тащили на верёвках гранитные бордюрные камни, вывернутые с обочин, и складывали из них стенку поперёк полотна моста – так, что только сбоку, у перил, оставался узкий проход. А между пилонами, у самого въезда на мост, наготове было ещё кое-что: две секции решётчатых перил, скреплённые как-то одна над другой, в любой миг могли быть развёрнуты поперёк моста и так закреплены, и тогда... тогда без пушек тут делать нечего, подумал Глеб. Рядом нервничал Дабби.

(Вряд ли бы он нервничал сильнее, если бы знал, что два других отряда не придут и никакого штурма не будет. На своих маршрутах они попали в хорошо подготовленные засады и были частично перебиты, частично разоружены. Лишь нескольким волонтёрам удалось вырваться и скрыться. Отряду Дабби просто повезло: взвод мятежников, брошенный против них, столкнулся с какой-то группой вооружённых мужчин, рассеял её – и, сочтя задание выполненным, удалился допивать. Кто были эти мужчины – сказать трудно. Так или иначе, но отряд Дабби ускользнул из-под удара. Засады были организованы лейтенантом Виндамом, который на самом деле был далеко не Виндам и давно уже не лейтенант. Если бы Глеб увидел его там, на рынке... если бы не-Виндам был в макинтоше и котелке... если бы было светло... но было темно, не-Виндам носил ополченческую форму, а Глеб целовался с Олив и потому, конечно, никаких опознаний и разоблачений не состоялось. Что же касается Дабби, то он больше всего на свете боялся своим действием или бездействием подвести кого-нибудь из тех, кому пытаешься помочь. Были у него в жизни такие случаи... Если же Дабби оказывался предоставлен сам себе, он становился решителен и бесстрашен.)

Прошло полчаса сверх условленного срока. Сигнала к атаке не поступало.

– Господин лейтенант, – сказал Глеб и вдруг испугался: так громко прозвучал голос. – Господин лейтенант, они не придут...

Дабби повернул к нему несчастное лицо:

– А если?..

Глеб покачал головой.

Тех, на мосту, было человек сорок...

– Давайте сделаем так... – зашептал Глеб; мрачный восторг охватил его. – Сделаем так: я проберусь на мост, вон туда, видите, где у них повозки навалены? Проберусь туда и начну стрелять по ним, по этим... а вы тогда – отсюда, и им не скрыться, не спрятаться...

– Не сходи с ума, парень, – сказал Дабби. – Их – вдвое...

– Они разбегутся, – упрямо сказал Глеб. – Они-то не знают, сколько нас.

Подползли, прислушиваясь, ещё двое волонтёров: молодой джентльмен с короткой шкиперской бородкой и сорокалетний примерно мужчина богемного вида.

– Вот, – пожаловался Дабби, – парень предлагает атаковать. Безумие...

– Да нет же, – помотал головой Глеб. – Я действительно могу пробраться куда угодно – и туда, в тыл к ним, тоже... А если несколько стрелков останутся здесь, то мост будет под перекрёстным огнём.

– Так как же ты сумеешь?

– Ну... я сумею. Это как в цирке, знаете? Человек-невидимка. Я учился, я смогу. Но – только один.

– Ладно, допустим... А потом? Нас выкурят точно так же...

– Мы закрепимся на середине моста, и там без пушек они нас не возьмут.

– Хм... – Дабби долго и пристально смотрел на него. Потом вдруг решился. – Хорошо. Сделаем так.

– Мне нужно минут двадцать, чтобы дойти. Может быть, полчаса. Начинайте по моему выстрелу.

– Ладно, парень. Смотри не поскользнись...

И Глеб попятился назад, чувствуя, как отяжелело и затекло всё тело. Наконец он достаточно удалился от других. Встал на ноги. Ноги дрожали. И тогда пришёл страх – впервые за эту ночь.

В наружную дверь несколько раз ударили чем-то тяжёлым, снова посыпались стёкла, в ответ с крыши ударило несколько выстрелов – и на время всё стихло. Сайрус, прижимаясь спиной к простенку, подался к выбитому окну, выглянул – и тут же очень быстро поднял руку с револьвером, дважды выстрелил вниз и отпрянул. Снаружи завопили, ударил винтовочный выстрел, потом ещё несколько. Зазвенела и закачалась люстра, осколки хрусталя разлетелись по комнате. Светлана зарядила последний револьвер, собрала в кучу стреляные гильзы – зелёные картонные стаканчики с медными донышками, воняющие остро и зло. И вновь раздались удары и стрельба внизу, потом вдруг часто-часто захлопали выстрелы за углом и тут же – под окнами. Сайрус, щурясь, всматривался в то, что происходит снаружи. Рука его, напряжённо изогнутая, подрагивала. Ствол револьвера смотрел в потолок.

– Что там? – спросила Светлана.

Рука произвела неопределенное действие, потом Сайрус повернулся всем телом.

– Кажется, свои, – сказал он. – Констанс, выйди на лестницу, посмотри...

Было слышно, что внизу, в вестибюле, бубнят возбуждённые голоса – и со скрипом открывается тяжёлая наружная дверь. Голоса забубнили веселее.

Констанс пересекла прихожую – револьвер в руке, каблучки по паркету – и вышла на мрамор лестницы. Голоса доносились громко, гулко и неразборчиво. Она постояла, обменялась с кем-то парой фраз и пошла обратно. Теперь к её шагам присоединились другие – мягкие и сильные.

Но в гостиной Констанс появилась одна.

– Это полковник Вильямс, Сайрус. Он просит принять его.

– Попроси его войти, сестра.

Сайрус оттолкнулся от стены и механическими шагами дошёл до середины комнаты, остановился, закачался – и упал бы, но взлетевшая Светлана, и чёрная Констанс, и незнакомый сильный человек, пахнущий порохом и дождём, подхватили его, подвели к креслу, усадили. Сайрус был уже без сознания. Повязка с затёкшего глаза слетела, обнажив чёрно-багровый кровоподтёк, здоровый глаз закатился под веко...

– Вот неудача, – сказал человек (полковник Вильямс, вспомнила Светлана, я ведь видела его где-то!), вытирая чёрным платком своё лицо. – Милые леди, я подозреваю, что лорду необходим врач. Причём немедленно. Если позволите, я отдам распоряжение...

Здесь не было теней – вечные сумерки. Не было неба и солнца – лишь низкий войлочно-дымный полог, тяжёлый и провисающий над головой подобно мокрому брезенту и истончённый к краям. Море и земля там, у размытого горизонта – вздымались. Когда-то это поражало Глеба. Потом он привык.

Деревья стояли безлистные и чёрные (опалённые – мелькнуло выхваченное памятью из картин минувшего вечера... Боже, как давно это было!..), кусты стали хворостом, пропала трава. Слой пыли или тонкого пепла покрывал всё, и лишь на дне лощины, к удивлению Глеба, вязко журчал полноводный ручей. И это были единственные звуки мира.

Стараясь не оскользнуться на пыльных камнях и не ссыпаться, он прошёл под скалой, на которой в каком-то другом пространстве сидел его отряд, и выбрался на карниз ладони в три шириной. Быстро, почти бегом, не озираясь, не в силах одолеть чувства опасного не одиночества, стиснув зубы и ругая себя, и вдруг – гордясь собой, и тайно любуясь, и вновь – в страхе и слабости, Глеб выбрался на дорогу и свернул к мосту. Было время остановиться, уйти куда-нибудь, скрыться навсегда – но Глеб даже засмеялся, тихо и оскорбительно, и ступил на мост.

На мосту царил разгром, валялись доски, колёса, какие-то ящики и тряпки, тоже обгоревшие. Всё покрывала пыль. Каменная стенка исчезла, лишь несколько гранитных блоков, разбитых, расколотых, обозначали место, где она стояла. На россыпи стреляных гильз Глеб чуть не упал, но всё же удержался, добежал до завала из опрокинутых повозок – и здесь остановился: и наружно, и внутренне. Лишь сердце всё ещё лихорадочно стремилось прорубиться сквозь сухое горькое горло. Мост норовил уплыть, и приходилось держать его ногами. Глеб провёл ладонями по скользкому лицу и ощутил вдруг неожиданный запах близкой воды – острый, почти нашатырный. Обшлага рукавов школьной фланелевой курточки пропитались дождём. Вытянув их из рукавов кожанки, он припал к ним губами, силясь высосать хоть каплю влаги. Там было всё: вкус пыли, вкус мокрой фланели, вкус почему-то чернил... Глеб перевёл дыхание. Посмотрел на часы. Прошло лишь десять минут. Он заставил себя сесть на колесо поваленной грузовой платформы, прислониться спиной к оси – и закрыть глаза.

Подумать только: лишь сутки прошли с того времени, когда он, сидя точно так же, с закрытыми глазами, ехал в вагоне второго класса от станции Хикхэм до Порт-Элизабета; пожилая леди в чёрной шляпке без полей и в круглых очках с толстыми стёклами что-то вязала из разноцветных шерстяных клубочков; юноша с девушкой, очень похожие, наверное брат с сестрой, – читали вдвоём одну книгу, обёрнутую для сохранности серой бумагой; средних лет йомен в полосатых штанах и коричневом жилете (и с двумя огромными корзинами на багажной полке) дремал, свесив голову; и женщина в строгом серо-чёрном костюме, тонких перчатках до локтей, излучающая странный смешанный аромат дорогих духов и аптеки, так и просидела все два часа пути, не сделав ни единого движения и не сказав ни слова. И он, школяр, с шестью фунтами в кармане и твёрдым намерением выплыть при любой буре... что, не ожидал такого? Он прислушался к себе. Пожалуй, не ожидал... Будто огромная шестерня зацепила за рукав и потащила, потащила... Ничего. Всё будет хорошо.

Глеб вздрогнул и открыл глаза. Тишина вокруг уже не была столь оглушающей. Пришедшие, наверное, из-под ног, по железу и твёрдому дубу, донеслись звуки шагов. Кто-то шёл сюда, к нему, с дальнего южного конца... Давний детский страх на миг парализовал волю, а потом... потом пришёл черёд дикой весёлой злобы! Да, это чудовище шло к нему, но теперь оно напорется не на тринадцатилетнего мальчишку, которого можно перепугать насмерть огромными следами и исполинской кучей помёта; нет, теперь у него есть винтовка! И Глеб взял свою драгунку, взвесил на руке – винтовка была тяжёлой, и это придавало уверенности, – оттянул затвор, увидел тусклый блеск гильзы... Потом на корточках, опираясь на левую руку, он прокрался вдоль завала – и, наконец, нашёл достаточную щель, чтобы видеть.

Человек был ещё далеко. Он шёл размашисто и быстро, втянув голову в плечи. Оружия в его руках видно не было. На чудовище он не походил.

На миг Глеб испытал безумное облегчение. Он готов был броситься навстречу этому человеку... но не бросился, конечно – может быть, потому, что внезапно и страшно устал. Он сидел на корточках и ждал, когда тот приблизится... а потом – будто тонкая струйка потекла за воротник. Да, этот человек не был чудовищем, но на нём была форма военного моряка, берет с помпоном, за плечами угадывался тяжёлый мешок...

Множество мыслей пролетело, но задержались лишь обрывки: глупо думать, что ты один такой, со способностями... а само чудовище?.. хотя не обязательно, что раз матрос – то сразу и враг... но ведь не стрелять же?.. И Глеб ждал, ждал, ждал до последнего, до того момента, когда стали видны капли пота на лице матроса – и тогда, неожиданно для себя, вскочил, направил ствол драгунки в грудь чужаку и завопил:

– Стоять! Руки вверх!

Такой реакции Глеб не ожидал: матрос подпрыгнул на месте и застыл, не подняв руки, а выставив их перед собой. В этой нелепой позе он пробыл секунды две, а потом хрипло засмеялся и руки опустил.

– У, суки, – сказал он. – Подловили... А если б я пальнул в ответ, а? Нельзя же так.

И он сделал шаг вперёд.

Наверное, надо было скомандовать снова, а то и стрелять, но Глеб обомлел. Он сообразил вдруг, что от напряжения выпалил "Стоять!" и "Руки вверх!" по-русски. И по-русски же ответил матрос...

– Постой, а ты кто? – спросил тот, приближаясь и всматриваясь. – Что-то я тебя не...

– А ты сам-то кто? – спросил в ответ Глеб. – Я тебя тоже не знаю.

– Ну, парень!.. – матрос широко развёл руками, улыбаясь фальшивой улыбкой – и вдруг, сложившись втрое, метнулся вперёд и вбок, и Глеб выстрелил навскидку, как по бекасу. Пуля, наверное, угодила в мешок: матроса развернуло и бросило на настил, но он тут же вскочил, выскользнул из ремней мешка, в руке его сам собой возник пистолет... но Глеб успел долей секунды раньше, матроса швырнуло к перилам – и, перегнувшись, он полетел в воду. Глеб подбежал к краю моста, посмотрел вниз. На чёрном зеркале маслянистой воды конвульсивно сжимались и разжимались пятна мелкой ряби с белой, как взбитые сливки, опушкой. Минуту спустя много ниже по течению из-под воды показалось лицо, задержалось на вдох – и погрузилось.

Да что же это делается, а? Господи, что же это делается?.. Глеб присел, со страхом поднял выпавший из руки матроса пистолет, незнакомый, довольно лёгкий, на костяной щёчке рукоятки – пентаграмма... Некогда разбираться. Он сунул пистолет за отворот куртки, во внутренний карман. Поднял брошенный мешок – тяжёлый, стоуна четыре, брякнувший железно (патроны?) – и вернулся к баррикаде. Выбрал себе место, расположился: винтовка, пригоршня патронов, оба револьвера – наготове. Ещё раз огляделся зачем-то, положил руки на оружие, ногой зацепил трофейный мешок – и, набрав полную грудь воздуха, задержал дыхание и напрягся...

– Послушайте, а где?.. – Светлана огляделась. – Где Олив и... Где?

– Не знаю, – равнодушно пожала плечами Констанс.

– Леди и юный джентльмен оделись и ушли, – сказала Сью. – Они взяли оружие и фляжку бренди.

– Ушли с оружием? – Светлана почувствовала, что бледнеет.

– Миледи, я могу расспросить капитана Эббингтона, он должен знать всё наверняка.

– Я сама, – сказала Светлана.

– Позвольте, я с вами, – обернулся полковник. – Доктор, если потребуется что-то особенное...

– Не думаю, – пожал плечами доктор. – Нужен лишь покой. А где его взять?

– Где его взять... Миледи? – полковник протянул руку за фонарём.

– Идёмте.

На лестнице полковник спросил вполголоса:

– Юный джентльмен – это тот школьник, который спас капитана?

– Да. Вы его знаете?

– С сегодняшнего утра. Очень приятный юноша. Я знал его отца.

Светлана не ответила. Свет фонаря, качнувшись, выхватил из тьмы на миг – там, у подножия лестницы, правее двери, у стены – прикрытые белыми простынями два тела...

Она сумела не закричать. Хор голосов обрушился на неё, и, раздвигая эти звуки, Светлана сбежала по лестнице, опустилась на колени перед телами и приподняла простыню над лицом одного. И – не узнала, кто это.

Круглое лицо с неровным плоским носом, обрамлённое клочковатой бородкой... Она никогда в жизни не видела этого человека. А второй – мальчишка с вывернутыми чёрными губами и чёрными прыщами на восковой коже...

– Мои солдаты, – сказал вверху полковник. – Негоже было оставлять их под дождём.

Светлана перекрестила убитых и встала.

И этот бой не запомнился ему – не запомнился настолько, что, стоя потом среди своих, Глеб усомнился: а было ли что? Но нет – позже пришла дрожь и дурнота; а его хлопали по плечам, им преувеличенно восхищались, и Дабби, морщась от боли (ему перебило запястье), говорил и говорил что-то, а потом догадался, крикнул – и принесли большую деревянную флягу с медным горлышком, Глеб приложился: это был неразбавленный джин. Потом как-то сразу оказалось, что он таскает вместе с другими к середине моста те самые каменные блоки: их ставили на попа и прислоняли к повозкам, и получалась прекрасная защита от пуль. Я попал в троих, думал Глеб, может быть, и больше, чем в троих, но в этих – наверняка. Они легли и остались лежать, и теперь их скинули вниз, а значит, они мертвы. Но они были с теми, кто поджигал дома, они убили множество людей, которые вовсе не хотели этого... но этих троих убил я, да, двое в меня стреляли, но тот, первый, всего лишь увидел меня и даже не понял ничего... Решётки поставили на место, закрепили толстой, в палец толщиной, проволокой – мятежники сами притащили её откуда-то. Теперь мост был плотно укупорен с концов, а в середине его образовался редут с гарнизоном в двадцать два человека: один из волонтёров был убит в схватке, а посланный за оставленными не вернулся.

– Господин лейтенант, – когда разобрались по местам, собрали трофейное оружие и патроны, сделали несколько пристрелочных выстрелов и начали ждать противника – без страха, в лихорадочном возбуждении, рождённом лёгкой победой и ожиданием новой неизбежно победоносной схватки... это бывает у всех, даже у бывалых солдат, чего же ждать от волонтёров? – и в этом тёплом дыму начинаешь внезапно и необъяснимо нравиться самому себе, а в глазах возникает блеск, от которого женщины приходят в восторг и готовы на всё, и много лет спустя пожилой джентльмен достаёт из ящика свой ухоженный "сэберт", или "иглсон", или "икскьюз" – для того только, чтобы в последний раз вдохнуть тот дым и понять наконец, что расположено по обратную его сторону... – Может быть, мне сбегать посмотреть, что там? Я смогу незаметно, вы же знаете? – Глеб еле сдерживал себя.

– Не надо, – сказал Дабби. – Сейчас начнётся. Слышишь?

Через минуту услышали все.

Противник приближался не с севера, откуда его ждали и куда убежали уцелевшие в схватке, а с юга – оттуда в пыльном мире шёл матрос, говоривший по-русски. Колонна – человек по семь в шеренгах – приблизилась и остановилась. Там были не одни матросы, были и гражданские – даже, пожалуй, большинство гражданских. Все были вооружены. Перед решёткой сгрудились, заорали, застучали прикладами.

– Эразмус, поговори с ними, – велел Дабби. – Только не особо высовывайся. Отряд, слушай меня! Бить залпом, прицельно, по моему выстрелу. Товьсь! Целься! Эразмус, давай.

Громадный рыбак Эразмус выпрямился.

– Эй, ребята! – не надсаживаясь, но необыкновенно громко проревел он. – Вы чего там шумите?!

– ...ворота!.. – донеслось от решётки. – Кто велел?..

– Кому надо, тот и велел! Вы кто такие?

– ...повстанческий имени Свободы...

– Ну, так лезьте через верх.

И несколько человек стали карабкаться по решётке вверх, перекидывая винтовки...

– Залп!!!

– Нет, миледи, – сказал полковник, глядя ей прямо в глаза. – Этого я сделать не могу. В конце концов, это опасно.

– Но в доме опаснее стократ!

– Уже нет. Мятежники убрались отсюда. Думаю, к полудню основные события закончатся. Поймите, есть чисто мужские дела... Нет.

– Тогда я пойду одна!

– Девочка! – полковник внезапно взял её за плечи и чуть встряхнул. – Одумайся! Как это будет выглядеть? Кого ты пойдёшь искать?

– Олив... моя лучшая подруга! А с Глебом... мы поклялись, что мы будем, мы – четверо... – она замолчала.

– Я – тебе – обещаю, – раздельно сказал полковник, – что за обеденным столом вы соберётесь все. А если решите пригласить кого-то ещё...

– Да Боже мой! – всхлипнула Светлана. – В любой день, в любой час...

– Тогда – ждите, – он улыбнулся.

Залповый огонь был страшен. Острая длинная пуля винтовки Янсена калибром четыре десятых дюйма на средней дистанции пробивает два, а то и три тела, оказавшихся на её пути. Поэтому первый же залп, произведённый волонтёрами Дабби, нанёс мятежникам урон, от которого они не оправились. Тем более что, привыкнув к безоружности и неумелости противника, опьянев от крови, причинённых смертей и безграничной власти над вчера ещё гордыми людьми – они не могли и не хотели подставлять под пули себя, рискуя потерять не только бесценные жизни, но и содержимое своих мешков и карманов. Давно известно, что мародёры трусливы... и немало сражений проиграно было из-за того, что наступавшим не вовремя подворачивался обоз врага...

Нападавшие откатились и залегли. Видно было, как матросы пинают лежащих.

– Не стрелять, – сказал Дабби. – Элмер, помоги-ка мне...

С помощью Элмера перезаряжая винтовку, Дабби выстрелил четырежды. Больше никто не пытался поднять мятежников.

Полчаса тянулась вялая перестрелка. Лишь одного из волонтёров зацепило: сбило шляпу и пробороздило темя. Рана обильно кровоточила, но и только. Потом наблюдатель, оставшийся у тыловой баррикады, крикнул, что и с того конца подходит колонна. Дабби оставил четверых, в том числе и Глеба, а с остальными перешёл туда. Судя по звукам, там повторилось нечто подобное. Разве что противник попытался ответить залпом на залп, но это было несерьёзно. Теперь с двух концов моста летели пули, утыкаясь в гранит или высекая щепу из дерева. Потом "южные" попытались ползком подобраться к самой решётке – их лениво отогнали. Появились просветы в тучах. Глеб посмотрел на часы. Было ровно девять.

(Мятеж выдохся. Четыре сотни матросов с затонувшего под утро крейсера, до тысячи мастеровых, которых уже несколько месяцев старательно распаляли бредуны, и неизвестное количество всяческого отребья, всегда присутствующего в портовых городах, бандитов, выпущенных из тюрем в первый час десанта, и самих бредунов, превратившихся из агитаторов в весьма грамотных командиров, – все они, казалось, являли собой грозную силу... Но ополченцы так и не сдали комендатуру порта, отбивая приступ за приступом, и в мэрию мятежники ворвались, но закрепиться там не смогли. Ближе к утру полковник Вильямс счёл возможным снять часть сил с обороны этих позиций и небольшим, но быстро растущим отрядом совершил стремительный рейд по правобережной части города, не столько уничтожая, сколько рассеивая и деморализуя мятежников. А утром вдруг оказалось, что силы мятежников рассечены: нижний мост находится под прицельным огнём из окон мэрии, а верхний – захвачен ополченцами! Командиры мятежников попытались организовать штурм верхнего моста – ясно было, что там засела лишь жалкая кучка стрелков, – но уже началось повальное дезертирство. Каждый спасался как мог. К девяти часам лишь на левобережье остались организованные силы мятежников – группа примерно в три сотни человек, в основном мастеровых с текстильных мануфактур "Фицрой и Смитсон". При них же была команда канониров с крейсера, сумевшая на плотах вывезти два лёгких баковых орудия – правда, без пороха и ядер. Обиженные этим обстоятельством, канониры ни в какие схватки не вступали, сидели при своих пушках и к вечеру сдались морской пехоте с подошедшего "Стерлинга". Мастеровые же приняли бой, полчаса удерживали кладбище, потеряли немало народу, потом частью сдались, а частью ушли в горы со своим командиром Феликсом Елейном. Впрочем, это будет ещё только вечером...)

На северном конце моста, на правом берегу, вспыхнула бешеная пальба, продолжалась минуту – и угасла. И тогда "южные" дружно вскочили и побежали. Глеб и трое волонтёров, находившиеся в перестрелке с ними, выпустили вдогон полтора десятка пуль, не особенно целясь – так, для обозначения морального превосходства. Но всё же в кого-то попали – двое потащили третьего.

– Эй, хватит пулять! – грохнул Эразмус. – Не слышно из-за вас!

– Не стрелять! – сорванным голосом подтвердил Дабби.

– Повторите, кто вы! – уже в другую сторону прокричал Эразмус.

– ...он городского ополчения! Полковник Вильямс!

– Вильямс? – шевельнулся Глеб.

– Чем докажете? – Эразмус.

– ...ого дьявола? Не видно?..

Глеб встал и обернулся. Отсюда ничего нельзя было разглядеть. Он пролез под потёртой, прошлого, наверное, века, почтовой каретой и вынырнул как раз в ногах у Дабби.

– Господин лейтенант, позвольте... Я знаком с полковником Вильямсом.

Дабби задумчиво посмотрел на него. Ничего не сказал, лишь кивнул. Элмер подал Глебу бинокль. Одно стекло у бинокля треснуло, и Глеб никак не мог к этому приспособиться, пока не догадался и не закрыл ненужный глаз.

Да, человек в мундире ополченческого офицера был тот самый, с которым он разговаривал вчера утром в комендатуре...

– Это полковник, – сказал Глеб, возвращая бинокль Элмеру.

– Слава Всевышнему, – тихо сказал Дабби.

– Ура... – прошептал кто-то сзади.

И вдруг – прорвало.

– Уррррааааа!!!

Волонтёры вскочили на ноги, размахивая винтовками, кто-то влез на повозку, потрясая кулаками, кто-то подбросил шляпу... Дабби, держа на отлёте повреждённую руку, здоровой обнял Глеба за плечо:

– Ну, парень...

Глеб посмотрел на него. По лицу Дабби катились слёзы. И тогда только Глеб понял, что плачет сам.

Глава 2

4

– Вот тут мы их и оставили, – сам себе сказал Глеб, непроизвольно выделяя последнее слово, и Дабби принял это на свой счёт, но промолчал. – Да, тут... – он поднял руку и качнул размочаленный конец верёвки.

– Осмотрите всё, – велел Дабби. Голоса у него уже не было, и команды он отдавал шёпотом. – Стреляные гильзы, следы...

Волонтёры, семь человек, отпущенные полковником на поиски пропавших, разбрелись устало по сторонам, вглядываясь в траву под ногами и вряд ли различая там что-нибудь. Глеб уже давил пальцами на глаза – до синих пятен, до чужого света – почти без пользы. Помогало на несколько минут. И вновь начинались рябь и обманы. Вот спина Элмера. Вот её нету...

– Ох, чёрт! – глухо, как из-под земли.

– Ты где? Элмер, ты куда?..

– Тут яма, я ногу... Эй, помогите кто-нибудь!

– Ты где? Я тебя не вижу!

– Идите на голос, на голос! Э-ге-гей!

– Тише, что вы...

– Элмер провалился.

– Эл-ме-ер!

– Э-ге-гей! Я здесь, здесь, здесь!.. – это уже не Элмер, но кто? Олив!

– Оооолииив!!!

– Мы здесь, мы здесь!

И над зарослями шиповника, подпрыгивая, возникает по плечи фигурка Олив, взмахивает руками – и исчезает, взмахивает – и исчезает...

Через минуту в сборе все. Сыплются насмешки над Элмером и над тем волонтёром с библейским именем Джошуа, который был послан на поиски, – оба упали в одну яму. Элмер отделался легче, у Джошуа явно перелом в голени, ему больно и дурно, но он тоже смеётся вместе со всеми. Почему-то это очень смешно: оба упали в одну яму. Смеётся даже Мередит Маршаль – женщина, укутанная в пальто Олив. Она владелица знаменитого салона мод "Маршаль", и на лице её ещё слишком видны следы непереносимого ужаса этой ночи... но всё равно она смеётся. Ну и яма, надо же: оба упали именно в неё! Потом смех понемногу стихает.

– Олив?..

– Да?

– Здесь было очень страшно?

– Здесь не было страшно. И потом – с нами же был Роберт!

Роберт, ему лет шестнадцать, краснеет и только крепче обнимает свою двустволку. Может быть, теперь ему не будет так досадно, что весь бой он просидел здесь, охраняя двух женщин.

– Так что страшно здесь не было. Я боялась за вас.

– Извини, что я не остался, ты ведь понимаешь...

– Я всё понимаю. Давай отойдём в сторону?.. – Она берёт его под локоть и ведёт куда-то, и вдруг оказывается, что вокруг никого нет. – Я очень хочу быть честной с тобой, я не хочу быть дрянью. Не влюбляйся в меня, пожалуйста. Будет только плохо нам обоим. Потому что я могу быть другом, подругой, любовницей, блядью – но я не могу быть возлюбленной. Это невозможно объяснить, поэтому просто поверь. Помнишь, что я говорила вечером? Я ведь всё понимаю, ну почти всё, только сделать ничего не могу... Поцелуй меня ещё раз, пожалуйста.

Сон Светлане снился долгий и сумрачный. Она опять была в женской школе Уошбрук: безобразно узкие коридоры с полами, крытыми пыльным войлоком, безликие классы с рядами тёмно-коричневых столов и скамеек, холодные дортуары, столовая с неистребимым запахом кухонных тряпок и плесени... и при этом невозможно выйти из здания, дверей просто-напросто нет и не было никогда, и лишь раз в год из гимнастического зала можно попасть неизвестно куда, в какие-то джунгли, и там надо будет жить своим трудом, охотой, как-то ещё, это называется "выпускной бал", его ждут и боятся, боятся страшно, панически, и кто-то всеми силами стремится остаться в школе, даже совершая немыслимые подлости ради этого, а другие, наоборот, стремятся вырваться и уйти, но все ушедшие так или иначе возвращаются хоть раз, чтобы родить ребёнка – всегда девочку, только девочку... говорят, мужчины живут там, в джунглях, они дики и ненасытны, и матери, оставив дочерей расти и учиться, исчезают, уходят в тот мир, он притягивает их, всасывает в себя, и они всё реже и реже появляются в школе, эти взрослые женщины, и перестают, наконец, появляться совсем; и вот приходит время Светланиного выпуска, они сбиваются кучкой, перепуганные девочки, а младшие классы окружают их, и рукоплещут, и смотрят с завистью, и что-то говорит мадам попечительница, герцогиня Гил, и пол вдруг исчезает из-под ног, все кричат, кричат – и оказываются на пустынном берегу, Светлана озирается: взрытая ядрами и бомбами земля, осыпающиеся ложементы, расщеплённые бревна – как пальцы мертвеца... и хлопанье парусов позади... она оглядывается: три шхуны, три шхуны уходят, уходят... и нет сил кричать и взмахивать руками, свинцовая тяжесть на всём, во всём: свинцовое тело, свинцовая душа, свинцовые веки, свинцовая гиря на шее гнёт и пригибает к земле, и остаётся лишь смотреть на землю и видеть её: мелкие камушки, гладкие и в крапинку, тёмные и белые щепки, травинки, чешуйки, крошечные, будто муравьиные, скелетики и черепа... а ветер нагоняет мрак и смрад, и низко летят, кружась, жуткие лиловые тучи, и с горами на горизонте начинает твориться странное: они превращаются в шкуру чудовища, чёрную, бородавчатую, сально блестящую, голую, под ней перекатываются мускулы, и волна превращения набегает с чавкающим завыванием...

– Мэм! Проснитесь, мэм! – голос Люси. – Приехали.

– Что?

– Мы дома, мэм.

– Ах, да...

– Что с вами? Вы плачете?

– Разве? Нет, не плачу. Дурной сон, и всё.

В доме стоял запах беды: запах чужих людей, которым плохо, запах проутюженных дожелта простыней, запах дёгтя и карболки, мочи, пота, йода – и обнажившегося морского дна... Флигель и первый этаж дома заняты были под обожжённых; лорда Сайруса уложили в его собственной спальне. Доктор Мак-Каран, хирург, осмотрел его, полупришедшего в себя, одобрил действия предшественника, проинструктировал сиделку и спустился вниз, распорядившись пока прокипятить инструменты для кровопускания. Появилась и захлопотала Мэй, в переднике и чепце сестры милосердия: доктор отпустил её на час. Наперебой с Люси они рассказали, как было страшно этой ночью, когда заявилась толпа мятежников и потребовала от слуг вооружаться чем попало и идти с ними, но никто не пошёл, только конюх Альберт, да и тот прибежал обратно почти сразу же и прятался до утра на чердаке, – и как хорошо, что в доме были раненые горожане, из-за этого почти никакого грабежа и не было, забрали бочонок виски и несколько окороков, а вот дом вдовы Бартлоу разграбили начисто и подожгли вдобавок, да неудачно: благо дождь хлестал как из ведра и слуги не сидели сложа руки... А правда, что лорд хозяин вручную от них отбивался? Правда. Если бы помощь опоздала на несколько минут... всё. А тот молоденький джентльмен? Он ушёл ночью в ополчение, и пока ничего не известно. А правда, что мистера Бернсайда?.. Правда. Ох, бедненький, его-то за что так вот, он всегда был такой тихий, вежливый... Мэм, миледи, да на вас лица нет, вы и на ногах-то не держитесь, сейчас постель, сейчас ванну, сейчас, сейчас...

Ванна добила её. И, проваливаясь в белую бездну, Светлана успела подумать только: как он там? Жив ли?

Господи, только бы жив! Только бы – жив!

Горячим окатило сердце...

– Мистер Марин! Мистер Марин!

Глеб обернулся. Его нагнал Эразмус. Широко шагая, он размахивал зелёным мешком... да, тем самым мешком, трофеем, который так и провалялся полдня за баррикадой. Совсем забыл про него... Глеб повернулся и пошёл Эразмусу навстречу.

– Меня Дабби послал. Это, говорит, ваш...

– Спасибо, Эразмус. Забыл я его.

– Тяжёлый. Золото, что ли, там?

– Нет, бомбы. Не пригодились, слава Богу.

– И то правда. Я вам так скажу, мистер Марин: спасибо вам от нас ото всех. Ребята так и велели передать: спасибо, мол. Ни хрена бы без вас не получилось, так что вот. А так и сами почти все живые и незадетые, и бунтовщикам жопу надрали и перцем засыпали. Только непонятно всё с этим бунтом, вот вы как хотите... А чего полковник вас затребовал, не знаете?

– Н-нет, пожалуй. Может, сказать что хочет.

– Да, начальство – оно такое... А может, лейтенантом вас назначат, за заслуги, вот.

– Это вряд ли. По возрасту не положено.

– То в армии, а в ополчении проще. Вот увидите, лейтенантом и будете и взвод получите. Эх, сам бы к вам пошёл, честное слово! Да дело уже кончено, похоже... В общем, если вам надо будет чего: там, рыбы получше, или морду кому набить, или лодку – в Рыбной гавани меня всякая собака знает. И – вот вам моя рука, сэр!

– Вот вам моя, Эразмус. И спасибо, что догнали.

– О, пустяки...

Лёгкий ландольет ждал Глеба в сотне ярдов от въезда на мост: нервная лошадка не пошла туда, где всё ещё – пусть под парусиной, пусть чуть в сторонке, чтобы не мешать и не попадать под ноги, но – лежали убитые. Порученец, недовольный задержкой, прошипел что-то сквозь зубы. Глеб опустился на сиденье рядом с ним, бросил в ноги оба мешка: лёгкий – с остатками патронного запаса, тяжёлый – неизвестно с чем. Вдруг и вправду золото?..

Солдат на козлах хлестнул лошадку, Глеб закрыл глаза – и тут же открыл. Ландольет останавливался у высокого парадного крыльца комендатуры порта, и порученец бесцеремонно толкал Глеба в плечо:

– Эй, мистер, приехали...

– Вижу, мистер, вижу, – Глеб дёрнул плечом. – Куда именно велел мне прийти полковник?

– Вас проводят, – бросил порученец и толкнул в спину солдата-кучера. Глеб еле успел выхватить свои мешки.

– Крыса, – сказал он в удаляющуюся тёмно-зелёную спину.

Да, здесь, похоже, повоевали всерьёз... Окна были выбиты, стены стали рябыми. Над некоторыми окнами и над дверью уходили вверх языки копоти. Газоны вытоптаны, кусты смяты, огромное количество сучьев и веток, сбитых пулями, валяется повсюду...

И – тучи людей. Улей.

Гам и толчея.

Грубо проталкиваясь сквозь толпу сбившихся у подъезда обывателей, не успевших повоевать, а теперь яростно рвущихся добивать уже разгромленных, Глеб добрался наконец до дежурного офицера, пожилого флотского лейтенанта с измождённым и уже поэтому знакомым лицом.

– Никого не велено пускать, – механически ответил дежурный. – Никого.

– Но полковник Вильямс специально посылал за мной, – сказал Глеб.

– О, да это же вы, – бессильно удивился тот. – Вчера вы были много моложе, – он попытался улыбнуться.

– Я вас тоже не узнал, – признался Глеб. – Мистер Пэтт, сэр?

– Второй этаж, направо и направо, – сказал мистер Пэтт. – Дверь, обитая красной кожей. Он там – и ждёт вас.

Полковник Вильямс был не один. По зелёному ковру, хрустя осколками стёкол, грузно расхаживал седой длинноволосый и бородатый человек, комплекцией напоминавший ушедшего на покой борца-тяжеловеса. Он был в старомодном синем полуфраке с медными пуговицами и огромных бесформенных башмаках с кожаными ремешками вместо шнурков. В руке его была массивная трость, на которую он опирался.

– Вот и наш молодой герой, – сказал полковник и бросил быстрый взгляд на "тяжеловеса", и краем глаза Глеб уловил, что тот отрицательно качнул головой. – Я говорил вам про него, Ансон, вы помните, конечно... Глеб, познакомься: это Ансон Бэдфорд, рыцарь, мой предшественник и учитель.

– Очень приятно, – поклонился Глеб.

– Мы только что говорили о тебе. Поверь: только хорошее. Если хочешь, могу вкратце повторить тебе то, что рассказал дорогому учителю...

– Ки-ит... – с непонятной интонацией и непонятным выражением лица протянул мистер Бэдфорд.

(Вообще весь этот разговор надолго остался непонятным для Глеба. Сначала ему казалось, что эти двое старательно сбивали его с толку, чтобы он о чём-то не догадался; потом понял, что это была проверка, и он её прошёл, – но вот на что именно проверка? В конце концов, он узнал и это, но к тому времени его интересовали уже совсем другие проблемы...)

– Я быстро, – сказал полковник. – Итак, чуть более суток назад из поезда выходит молодой человек, который практически никого не знает в нашем городе, идёт себе по набережной – и вдруг спасает утопающего. Утопающий, капитан-инспектор Кэмпбелл, лорд Стэблфорд, посылает его сюда, в этот самый кабинет, с вестью о мятеже на крейсере. Здесь мы беседуем, юноша после этого едет навестить своего спасённого, потом перевозит его в дом его сестры, где вскоре происходит загадочное убийство хозяина дома и пожар, вызванный поджогом. Наш герой вновь спасает капитана, вынеся его из огня. Перебравшись под крышу одной нашей общей знакомой, герой проводит там несколько часов в обществе капитана, его прелестной супруги и убитой горем сестры, а затем исчезает – для новых подвигов. Как мне сказал лейтенант Дабби, именно нашему герою всецело принадлежит идея захвата верхнего моста – а также воплощение этой идеи. Теперь мы знаем, что именно эта операция и оказалась решающей в деле подавления мятежа. Походя наш герой совершает ещё несколько подвигов калибром помельче...

– Господин полковник! – Глеб вскочил. Голос его был сдавлен, хотелось разорвать воротник. – Ваш тон оскорбителен, и я... я...

– Минутку, друг мой, – сказал мистер Бэдфорд. – Полковник злится на меня, поэтому у него так получается. Не обращайте внимания на тон. По существу всё верно?

– Ну... да. Только... Дабби преувеличивает. Один я там ничего сделать не смог бы. Как я мог – один?..

– "Один в поле не воин", – довольно чисто сказал мистер Бэдфорд по-русски. – Я не переврал?

– Нет, сэр.

– Замечательно. Дослушаем нашего полковника.

– Собственно, это всё. Восемнадцатилетний юноша совершает ряд действий, каждое из которых так или иначе препятствует успешному развитию мятежа. Не знаю, Ансон, как вы, а я не верю в такие махровые случайности. Учитывая, что наш постоянный противник мятеж раздувал и всячески ему способствовал, я делаю вывод, что стоящий перед нами Глеб Марин является действующим агентом врагов наших врагов, следовательно – нашим другом. Глеб, позвольте через вас обратиться к вашим начальникам с предложением перестать играть в конспирашки и перейти к скоординированному сотрудничеству.

Наверное, у Глеба был достаточно глупый вид, когда он смотрел то на полковника, то на мистера Бэдфорда, потому что в какой-то момент Бэдфорд не выдержал и захохотал, пристукивая своей тростью.

– Ну, Кит! – выговорил он наконец. – Ну, бестия Кит! Мальчик, это он мне вот на столько не верит! Мне, своему учителю! Впрочем, – давя смех, сказал он уже другим голосом, – история ваших похождений, Глеб, даёт пищу для подобных высказываний, что, впрочем, я склонен отнести скорее на счёт переутомления полковника, чем на счёт его прозрения... Как вы сами-то могли бы всё это объяснить? Что – судьба, везение, слепой случай? Или что-то другое?

– Не знаю... Что, это так важно?

– Это важно, Глеб, – тихо сказал полковник. – Ты даже не представляешь, насколько это важно...

Глеб сидел молча. Потом посмотрел на полковника, на Бэдфорда, снова на полковника...

– Меня как будто подхватило... – начал он и замялся. – Понимаете, всё шло само собой. Одно вытекало из другого. А потом – уже как бы с разгона...

– Ты хорошо стреляешь? – спросил полковник.

– Да. Первое ружьё отец купил мне на пятый день рождения.

– Это уже многое объясняет, – сказал Бэдфорд. – А, Кит?

– Возможно... – полковник пожал плечами. – Отец многому научил тебя, Глеб?

– Да. Он таскал меня по экспедициям, на охоту, везде... только последний год... да и то...

– Итак: стрелять. Что ещё?

– Ну... многое. Я спокойно выживу на берегу, в джунглях, в пустыне, в горах. Могу сделать лодку, построить хижину. Огонь могу добывать, знаю травы, руды... Много чего.

– Бокс, борьба?

– Бокс и фехтование.

– На чём?

– На эспадронах и коротких мечах.

– Похоже, отец готовил вас всерьёз, – сказал Бэдфорд.

– О, да.

– И как вы думаете: к чему?

– Ну... к экспедициям, наверное... Он знал, что мне нравится картография... И вообще – у него был свой взгляд на то, каким должен быть мужчина.

– А зачем в экспедиции фехтование на коротких мечах? – спросил полковник.

– Почему обязательно в экспедиции? – Глеб замялся. – Это вообще... для развития, наверное...

– Судя по результатам, у Бориса Ивановича был очень правильный взгляд на воспитание, – сказал Бэдфорд.

– Джентльмены, – сказал Глеб, глядя куда-то мимо всех. – Господин полковник... вы не могли бы объяснить мне, что имелось в виду, когда вы говорили... э-э... что я некий агент... и вообще?..

– Кит, – сказал мистер Бэдфорд, – позволь мне побеседовать с нашим другом. У тебя ведь куча дел, не правда ли? Кстати, забыл спросить: из настоящих бредунов не поймал никого?

– Нет, – покачал головой полковник.

– Это плохо... Мы можем посидеть здесь, или нам куда-то перейти, или вообще – погулять?

– Будьте здесь. Я распоряжусь, чтобы вам сварили кофе.

Их не беспокоили. Пока Глеб с жадностью поглощал кофе, крекеры и апельсиновый сок, мистер Бэдфорд набил трубку, огромную, как и он сам, тёмно-вишнёвую, с серебряным мундштуком, раскурил её и сидел, пуская клубы дыма, и изредка задавал простые житейские вопросы, на которые можно было отвечать просто "да" или "нет". Потом он вынул из кармана панталон плоскую фляжку, отвинтил колпачок, разъял его: там оказалось два стаканчика, золотой и серебряный.

– Этому бренди больше ста лет, – сказал он. – Выдержано в дубовых бочках в подвалах одного интересного монастыря. В Старом мире ему бы не было цены...

Глеб не знал, что сказать. Бренди издавало одуряющий аромат, очень приятный аромат, но он не сопрягался ни с одним из знакомых запахов. Но, глядя на своего визави, Глеб решился отхлебнуть... Напиток мгновенно испарился во рту – будто и не жидкость это была, а вот тот самый сконцентрированный аромат: виноградников в жаркий день, дубрав, цветущих садов...

– Божественно, – сказал Глеб. – Даже не думал, что такое может быть.

– Практически не может. В Палладии это ещё иногда можно купить, а у нас – увы. Вырабатывают его в одном лишь месте, в монастыре иоаннитов Хай-Санткьюэри, это две сотни миль южнее старой столицы. И то, что братия не выпивает сама, она грузит на специальный корабль и раз в год отправляет в Новый Петербург ко двору Её Величества великой княгини Надежды Васильевны. И там – опять же то, что не выпивает двор, – поступает изредка в продажу. И мои друзья, зная мою слабость, обязательно высылают мне бочонок-другой...

– Хорошие друзья, – улыбнулся Глеб.

– Да. Что может быть лучше хороших верных друзей?.. – мистер Бэдфорд попыхтел трубкой. – Как сын своего отца, ты должен хорошо знать историю Транквилиума?

– Ну... в какой-то мере...

– Насколько я знаю, Борис Иванович придерживался мнения, что проходы между мирами постепенно зарастают?

Глеб подумал и решил пока не слишком откровенничать. Ведь отец не афишировал свои взгляды...

– Да. Он считал, что в древности проходы были значительно обширнее и люди могли свободно переходить из Старого мира в Транквилиум и обратно, даже не замечая этого. Отсюда так много географических несообразностей – вплоть до средних веков. Возможно, что Одиссей, например, странствовал по Жемчужному морю, на острове Пларра ещё триста лет назад жили гигантские обезьяны, а развалины древнего города неподалёку от Ульгеня соответствуют описанию Трои у Гомера. Со временем миры стали как бы отдаляться друг от друга, проходы стали уже и труднодоступнее, и находить их могли только люди с особым зрением...

– И двести лет назад они захлопнулись совсем... – наклонил голову мистер Бэдфорд. – Так?

– Н-нет... Отец говорил, что они были обрушены и особым способом замаскированы, потому что в Старом мире начались эпидемии. И с тех пор их стараются поддерживать в таком состоянии.

– Грммм... Что же, эпидемия – не самое плохое название для тех явлений, что начались в Старом мире...

– Но какие-то проходы продолжают существовать, – сказал Глеб.

– И почему ты так думаешь?

– Книги...

Мистер Бэдфорд кивнул.

– Но с людьми оттуда я никогда не встречался...

Мистер Бэдфорд снова кивнул, но Глебу показалось, что он сдерживает улыбку.

– Мы иногда принимаем беглецов, – сказал он. – Но ставим им очень жёсткие условия. Во-первых, они безвыездно живут на своём острове. Во-вторых, их дети воспитываются в семьях коренных транквилианцев и с родителями до совершеннолетия не встречаются.

– Ничего себе! – ахнул Глеб. – И что – соглашаются?

– Очень многие.

– А если кто-то не хочет отдавать ребёнка?

– Тогда и ребёнок будет всю жизнь безвыездно жить на острове.

– Это почти ссылка... тюрьма...

– Нет. Это всего лишь карантин. Впрочем, подозреваю, что и эти строгости недостаточны, а поэтому от них можно будет отказаться.

– Инфекция проникает?

– Да. Ты знаешь – или догадался?

Вместо ответа Глеб сунул руку за отворот куртки и преподнёс мистеру Бэдфорду на ладони трофейный пистолет.

Он знал, что тот удивится – но не до такой степени.

– Свет-ти! Свет-ти! Свет-ти!

Она открыла глаза. Распахнутым было окно в сад, и яркая птица на ветке топорщила пёрышки.

– Свет-ти!

Не птица! Это Олив сидела в глубоком кресле с книгой на коленях. Глаза её поблескивали, но под глазами лежали синие тени.

– Ах, ты и спишь, подружка! Вставай, уже почти вечер.

– Не может быть...

– Не совсем вечер, но скоро. Торопись, нас ждёт обед, а до стола ещё ехать и ехать.

– Ой, подожди, я ничего не понимаю... Какой обед? Куда ехать?

– Наш общий друг Кит Вильямс час назад привёз ко мне другого нашего общего друга, юного дворянина. Сам, естественно, куда-то умчался, успев лишь сказать, что выполняет данное тебе обещание. Князя я препоручила заботам Сью, а сама отправилась за тобой. Так что тебе обещал Кит?

– Он сказал, что мы соберёмся сегодня за обеденным столом.

– Как всегда, он чересчур конкретен... Давай-ка я помогу тебе одеться, поскольку служанки твои отбывают повинность у раненых.

– Олив, ты что – думаешь, я сама не смогу?

– Сможешь, сможешь... Ну-ка, выберем, что понаряднее, – и Олив почти исчезла в платяном шкафу.

– Не ищи, я всё равно никуда не поеду, – сказала Светлана.

– Отчего бы это? – глухо удивилась из шкафа Олив.

– Здесь Сайрус, он в тяжёлом...

Олив вынырнула с добычей в руках.

– Я уже говорила с ним и с доктором. Сразу как приехала. Ему лучше, он вне опасности. Но ему дают опиум, чтобы он спокойнее дышал и не заболел пневмонией. Так вот, он велел тебе переехать в мою квартиру до тех пор, пока в доме будут чужие люди. И то же самое сказала Констанс. Если хочешь, спроси её сама. Сайрус уже отплыл. Поцелуй его в щёчку и попрощайся с сестрёнкой. А я пока сложу твои вещи.

Сайрус полуспал, полугрезил. Светлана даже не поняла, узнал ли он её. Констанс, безумно спокойная, сказала коротко, что да, они посоветовались с доктором и решили отправить на время Светлану подальше от этого ужаса и заразы – просто на всякий случай. Поначалу думали о поместье, но тут приехала Олив и всё решила. Это ненадолго, на несколько дней...

Всё было далеко и не в такт: Констанс говорила что-то, а думала о другом, и слишком ранний накатывал вечер, и у Олив имелись тайные планы, и сама Светлана мучилась от растроения: думать одно, говорить другое, делать третье... зачем? Тонкий муслин испуганно скользил меж пальцев.

Хочу ехать? Не хочу ехать?

Стыдно признаться – хочу.

Господи Боже мой, я почему-то не могу больше так... здесь хорошо, Сайрус, родной, но мне почему-то нужно уйти из-под этой крыши, из этих стен, из этого сада, а если я не уйду, что-то случится, что-то плохое, во мне всё просто вопит...

– Поезжай, – голос Констанс в тумане и тонкий печальный взгляд – как жало старой рапиры...

Я всё неправильно делаю, ужасается Светлана и говорит вслух, но уже полувопросом:

– Я всё неправильно делаю?..

– Всё правильно, – шепчет Констанс и целует её в лоб, и отстраняется, и глаза её опять тусклы, и непроницаемо лицо, и невозможно сказать, что проступило на нём мгновение назад.

Лошади ждут у крыльца...

Один день, один день, всё в один день... Утром, ранним утром, я выстрелил в упор в человека, пожелавшего меня убить, а чуть позже, тоже в упор – в другого, только увидевшего меня... он зажал руками дыру в груди, пытаясь схватить, удержать отлетавшую душу, упал на колени – и в глазах его вспыхнуло величайшее изумление перед чем-то, уже открывшимся ему...

Да почему же такая дрожь? Ведь всё уже прошло...

...чудом уцелевшая кровать в этом полусгоревшем, пропахшем мокрым дымом доме, спасибо тебе, Мередит, задвижка на двери, ох, милый, не волнуйся так, всё будет хорошо, всё будет хорошо, расслабься, забудься, нет ничего, нет ничего и никого нигде в мире, мы одни, только мы... вот так... вот видишь, это легко, это чудесно, это стоит того, правда? И это правда стоило того, потому что всё, что бывало раньше, оказалось почти ничем: так, барахтанье, нервное и потное...

А сейчас – нет, ладошка ко рту и улыбка, обещающая что-то другое, другое... и нет её, и только аромат...

Значит, вы говорите, форбидеры... Воспретители, воспрещающие... делающие неприступным... Могущественное тайное общество, все силы кладущее на максимальную изоляцию Транквилиума от Старого мира. И правительства обеих стран действуют с оглядкой на него... И отец – один из его руководителей... был. Да, многое становится яснее: эти полночные визиты, эти монахи, это постоянное присутствие чужих людей... и то, что весь последний год он старался держать Глеба в отдалении, – а я-то, дурак, думал: бабы... Ты не представляешь, насколько ты ценен для нас, сказал мистер Бэдфорд, ведь даже самые сильные наши пенетраторы тратят сутки, а то и двое, чтобы проникнуть в теневой мир, в это промежуточное пространство... Так что будь настороже. Тот бредун, в которого ты стрелял, но не убил, потому что они носят одежду, непроницаемую для пуль (у Глеба отвисла челюсть) – он мог запомнить тебя... и я боюсь, что ещё ничто не кончилось. Наши люди будут стараться быть поближе к тебе, но главное – будь внимателен сам. Если поймёшь, что происходит что-то необычное, – исчезай. Отца охрана не уберегла, сказал Глеб, а постоянная настороженность лишь измотала. Это так, согласился Бэдфорд, но есть одно небольшое отличие: твой отец намеренно выманивал их на себя.

Зачем?

Этого я пока просто не могу сказать.

И эта... охрана... будет постоянно со мной?

Обсудим с полковником. В идеале – конечно, да. Двое рядом и трое-четверо на дистанции.

Ни за что. Проще изменить внешность.

Хм... Действительно, проще. Внешность и имя. И – не расставайся с оружием. Мистер Бэдфорд сунул руку в стол, но вместо ожидаемого Глебом трофейного пистолетика вынул небольшой, непривычных очертаний револьвер. Возьми это. Надёжнее и мощнее. Зарядов, правда, всего пять, но перезаряжается очень быстро, – он показал. Самовзвод – нажимаешь только на спуск. Кстати, шагов с десяти он и эту их пулестойкую одежду пробивает. Патронов с собой вот, всего два десятка, но дома есть ещё несколько коробок, зайдёшь и заберёшь. Заодно поупражняешься в стрельбе...

Под окнами, громыхая, прокатилось что-то тяжёлое. Потом ещё и ещё... Глеб отодвинул штору. Нет, всего лишь полевые кухни...

Кто озолотится после всех этих безобразий – так это стекольщики...

Ну, а какого чёрта они сюда к нам лезут? грубо спросил Глеб. Им что, дома делать нечего? Мистер Бэдфорд улыбнулся печально и сказал: в определённом смысле они все – больные люди. Часть из них считает, что здесь рай – и почему тогда их сюда не пускают? А другая часть – уверена, что мы живём плохо, поскольку у нас нет многого из того, что есть там. Они просто хотят нас облагодетельствовать, а мерзкие форбидеры не позволяют, таят от народа плоды великой цивилизации, хотя вовсю пользуются ими сами... У нас действительно многого нет? – спросил Глеб. С их точки зрения – да. А с нашей? Ну... мы не летаем, например. Что? – Глеб подскочил. Они летают? Да, они очень много летают, из города в город, на другие материки, на край света, на другие планеты... ты знаешь, что такое планеты? (Глеб тупо кивнул.) На неподготовленного человека это производит впечатление, не так ли? О-о!.. Ну, а что ты скажешь, если узнаешь, что каждый межпланетный полёт стоит жизни примерно ста тысячам человек, которые умирают от голода и которых можно было бы накормить на эти деньги? Ну, у нас тоже не всё в полном порядке... – Глеб нахмурился. Взять Палладию: рабство, отсутствие свобод, произвол... Мальчик, не суди о Палладии, строго приказал мистер Бэдфорд, ты её не помнишь! Но это слова отца! Вряд ли он говорил их лично тебе; а то, что ему приходилось говорить некоторым другим людям, не всегда... короче, так было нужно. Зачем? Узнаешь постепенно. Я очень надеюсь, что ты будешь с нами... Вот так.

Вот так...

Теперь он стоял у окна квартиры Олив, смотрел на темнеющую улицу, где под фонарём время от времени проходил беззаботной походкой один и тот же мужчина и чего-то ждал. Сью гремела посудой.

От запахов блюд мутился разум...

Потом раздались звонкие голоса, и они вошли – Олив и Светлана...

(Наверное, в эти самые минуты выстрелом в спину был тяжело ранен полковник внутренней службы Кристофер Дин Вильямс. Стрелявшего схватили. Им оказался тринадцатилетний мальчишка, сирота, подмастерье на канатном заводе. Ни на какие вопросы он не отвечал, и даже личность его узнать удалось случайно и от людей посторонних...)

Такие ночи самой природой созданы для безумств... И Светлана ничуть не удивилась себе, когда скользнула через холл от двери к двери, в короткой вырезной рубашке, босая, и нажала ручку, шершавую и горячую, и дверь тихо отворилась. Он стоял спиной к окну и ждал. И, с облегчением всплывая со дна, она шагнула к нему и протянула руки, без слов, спокойно, и откровенно, и покорно. Много позже пришли слова...

5

Иногда остро, то к горлу, то к сердцу, подступало: такого не может быть! Не может быть так много, так сложно. Так хорошо. Не может быть – со мной...

Уже потом, вспоминая, смеялись: кажется, целую неделю не вставали с постели. По крайней мере, не выходили из спальни. Это, конечно, было не так, просто время разделилось на два потока: в одном происходили какие-то события, а в другом было только исступление. И они с радостным испугом в него погружались...

...а днём проходила обычная жизнь, и возбуждённо-весёлые люди, вежливо похоронив мёртвых, – не так уж много их оказалось, представлялось ведь – горы, горы... – похоронив их, бежали праздновать продолжение собственной жизни. И уличный бал в честь Десятого июня был преувеличение, лихорадочно красочен, пышен, ярок, шумен, душен и вызывающе бесстыден.

– Мы идём или не идём, наконец? – возмутилась Олив. – Так же нельзя, вы проглотите друг дружку...

Она знала всё, и почему-то от неё можно было не прятаться, не запираться и не отводить глаза. Начиная с того первого утра, когда она встретила их, смущённых, шампанским... Знаешь, как-то под утро пробормотала Светлана, мне иногда хочется, чтобы ты и с ней тоже... только чтобы я не знала... Я дура, да?

Выехали верхами, в обязательных масках и нарядах: огромный клюв и перистая грива были у Глеба, зелёные до пят волосы скрывали Светлану, обтянутую чешуйчатым трико, на голоногой Олив был огненно-рыжий парик и кожаный жилет – в честь тех самых "голых ведьм", против которых не устояла гвардия короля Майкла Второго (и последнего). Поэтому, кстати, день Республики со временем стали отмечать весьма экзотично...

Разряженные толпы стекались к набережной и к Театральной площади, где в полночь начинались танцы и где каждому, способному держать бокал, наливали розовое вино. Огненные драконы парили на нитях над крышами, а медные мортирки, уставив пасти в зенит, хлопали звонко – и цветные пламена охватывали небо. Кислый дым спускался после этого... Торговали буфеты, сияли витрины лавок, мальчишки с коробками на головах бросались под самые копыта, предлагая свой товар. Чопорный и верный традициям Порт-Элизабет имел два дня в году, когда забывал всё и пускался Бог знает в какие тяжкие...

Все церкви были сегодня закрыты.

Касаясь коленом любимой, Глеб легонько теребил поводья, направляя свою мышасто-серую вперёд, вровень с ходом прочих конных – их ехало много. Пешие старались не занимать середину дороги. Олив чуть приотстала, беседуя с кем-то в домино.

– Сладкая, – сказал неожиданно для себя Глеб, – давай уедем куда-нибудь...

Она услышала его, хотя, казалось, в этом шуме можно было только кричать.

– Сейчас? Отсюда?

– Нет. Вообще. Убежим.

– А куда?

– В Эннансиэйшн. У Олив там друзья.

– Они – друзья Олив...

– Всё равно. Это красивейший город, там лучшие в мире театры, там самая культурная публика, там в каждом кафе играют оркестры, там всё заросло розами, там живут люди, которым ничего особенного не нужно от этой жизни...

– А разве нам – не нужно?

– Нам нужно, чтобы нас не трогали. Чтобы о нас забыли: нет и не было. Моих трофейных денег хватит года на три не самой скромной жизни...

(В зелёном мешке, разложенные по сто в кожаные кисетики, позвякивали именно золотые соверены – Эразмус угадал верно – общим числом тысяча двести. Кроме того, там было ещё пятьсот фунтов в новеньких банкнотах, поглядев на которые полковник Вильямс и мистер Бэдфорд одинаково покачали головами и сказали, что это, надо полагать, подделка, но более точная, чем оригинал. Пока что банкноты сданы были в банк, и банкиры должны были решить, как быть с ними дальше).

– Наверное, тебе не надо было их брать вообще, – сказала вдруг Светлана.

– Почему, хорошая моя?

– Не знаю... Я их боюсь. Они какие-то... нечистые. Притягивают... зло. Как громоотвод – молнию...

– Ты это серьёзно?

– Да, мне... как-то внезапно показалось. Сначала я обрадовалась, ты же знаешь...

– Значит, нужно поскорее их истратить. Давай купим яхту. Я выучусь на капитана, а ты будешь...

– Носовой фигурой, – засмеялась Светлана.

– Специальным помощником капитана, – возразил Глеб.

– Нет: успокоителем качки. Если судно ритмично раскачивать против волн...

– Раскачка судна – это основное занятие специального помощника капитана.

– А если к койке подсоединить шатун, как у машины, то можно будет плавать далеко, быстро, без угля и без ветра.

– Боже! – прикрыл глаза Глеб. – Что мы здесь делаем? Вполне можно было бы обойтись без судна, без шатуна и без качки...

– И даже без койки. Хотя с койкой лучше.

– Уедем?

– Будущим летом.

– Почему не сейчас?

– Ты не обидишься, если я скажу?

– Клянусь, – Глеб поднял два пальца.

– Я не хочу оскорблять Сайруса. Он ведь ни в чём не виноват...

Глеб молчал долго. Потом сказал:

– Кажется, я тебя понимаю...

– Я люблю тебя, и ты мой. Но и его я... уважаю. Он хороший – по-своему, конечно. Вот пройдёт год, уже даже меньше года, мы с ним разведёмся, как это положено по закону, и тогда... Мы ведь подождём, правда? Тем более, что я буду сбегать к тебе каждый день. Я привязалась к тебе, ты чувствуешь? Я больше не смогу без тебя, ты так и знай, пожалуйста...

Дорогу пересекало, пенясь, праздничное шествие. Четвёрка огромных битюгов тащила платформу, на которой две дюжины актёров исполняли апокрифическую пантомиму: голые ведьмы расправляются с гвардией, а потом добираются и до короля. Король вопил и отбивался, но что он мог поделать с такой бесстыдной бандой? В финале лишь ноги его торчали из груды тел, взбрыкивая всё реже и реже...

Лошадей за очень хорошую плату приняли в театральную конюшню. Танцы уже начинались, оркестр гремел, площадь обрамляли констебли. Их было много сегодня, куда больше, чем обычно, но никто этому не удивлялся и беспокойства не выражал.

Глеб пропустил своих дам вперёд и шёл чуть справа и на полшага сзади, ощущая бедром плотное тельце револьвера. Тогда, заехав к мистеру Бэдфорду за патронами (и узнав о ранении полковника), Глеб поупражнялся в стрельбе там же, в домашнем тире. Револьвер был чрезвычайно удобен в руке, непривычно лёгок – и имел колоссальную, совершенно не ожидаемую отдачу. С самого оружия были тщательно сведены номер и фирменное клеймо, но на донышках гильз можно было прочесть: вензель из букв С и В, а ниже: "38 спешл". Пули были в мельхиоровых рубашках, гильзы – цельнолатунные, покрытые зеленоватым лаком, а самое удивительное – при выстреле не было дыма. Запах сгоревшего пороха тревожил память, но Глеб так и не смог вспомнить, с чем он ассоциируется. Старайся не оставлять стреляных гильз, сказал ему мистер Бэдфорд, это не то чтобы обязательно, но всё же...

Держась неподалёку, шёл домино.

Глеб привык к охране – как и к новому своему обличию. Олив сделала всё сама: сняла волосы, а оставшийся ёжик и брови обесцветила. Пригоршни орехового масла и трёх сеансов загара на плоской крыше хватило, чтобы лицо и торс приобрели бронзовый оттенок. Белые шейные платки и светлые рубашки оттеняли его. Не сразу, но нашли пижонские кавалерийские полусапожки на высоком каблуке. Теперь Глеб на полголовы возвышался над толпой. Несколько штрихов гримировочным карандашом – и он стал выглядеть лет на семь старше. Лучший способ не быть узнанным – это выделиться из толпы, одобрил изменения мистер Бэдфорд.

Вокруг кружили маски – в танце и просто так. Старые моряки и пираты, аргонавты и тролли, палладийские гусары и аркадийские пастухи, монахи, казаки, птицы, придворные, утопленники – мужские костюмы поражали разнообразием. Женщины поражали максимальным отсутствием костюмов: у многих большая часть ткани ушла на полумаски, если не считать, понятно, костюмами шляпки и причёски – вот где не было пределов фантазии! От шляпки-каравеллы Глеб просто не мог оторвать взгляд – чем, наверное, обидел её обладательницу, потому что каравелла вдруг резко развернулась и пошла против ветра, грациозно покачиваясь. А перед Глебом возник как бы ниоткуда горец в кожаном переднике, цветастом жилете и войлочной шляпе, поля которой спадали на плечи.

– Здравствуй, ворон, – сказал горец.

– Никогда, – ответил Глеб.

– Что – и даже пригласить на тур вальса одну из ваших божественных дам, причём по вашему выбору?

– Никогда, – каркнул ворон.

– Даже если я предложу такое вот необычное отступное? – и горец поднял к лицу Глеба висящие на обрывке цепочки серебряные часы "Покровский" – анкерный хронометр с двумя секундными стрелками, календарём и репетиром; часы медленно поворачивались, и на задней крышке Глеб прочёл знакомое: "Дорогому Борису Ивановичу от коллег в день блестящей защиты. 24.IV.1967 от Р.Х."

Олив и Светлана, стоя в двух шагах, смотрели тревожно. Домино осторожно продвигался за спину горца.

– Согласны? – спросил горец. – А впрочем, берите так.

– Кто вы? – выдохнул Глеб.

– Ну, это вопрос, недостойный ворона. Ворон должен знать всё, ибо мудр. Как в сказке про короля Марка, помните? Нашёл однажды король Марк волшебное кольцо, и позволяло то кольцо видеть скрытый смысл вещей и понимать зверей и птиц. И отправился по дороге, одевшись бедным рыцарем. Устал, лёг под деревом – и слышит, как на ветку сели два ворона, молодой и старый, и ведут разговор. Спрашивает молодой старого: "Дедушка, сговаривают за меня двух девиц-ворониц: Мэри и Элен. Обе они молоды и прекрасны, обе из хороших семей, и приданое большое дают: за Мэри – мышиную страну под гумнами да амбарами, а за Элен – поле у трёх дорог, где каждый год рыцари на поединки сходятся". Старый спрашивает: "А сам ты к кому склоняешься?" – "К Мэри, дедушка. Лучше, думаю, быть ангелом смерти в мышиной стране, чем ждать, когда наш ангел смерти на пир протрубит". Помолчал старый, подумал. Говорит наконец: "Бери в жены Элен". – "Почему?" – "А потому, внучок, что умрёт скоро наш король Марк, и начнут дети его меж собой королевство делить и переделять, и на второй год иссякнет зерно на гумнах и в амбарах, и поедят мыши мышат своих и сами издохнут, а на поле твоем павших рыцарей и коней год от году прибывать станет, и придёт тогда Мэри к тебе проситься в наложницы". – "А как ты знаешь, дедушка, что король Марк умрёт скоро?" – "Как же не знать, когда он под деревом нашим лежит и нас слушает, потому что на пальце у него волшебное кольцо, а того не ведает, что кольцо это камнем внутрь повернуть надо, и только тогда ему суть вещей откроется..." Услышал это король Марк, повернул кольцо, и открылась ему суть вещей. И ужаснулся он тому, что увидел, поседел в одночасье и умер...

Глеб сглотнул. Правая рука его сама дёрнулась и приподнялась, готовая скользнуть к револьверу, но горец точным движением вложил ему в ладонь часы и сжал пальцы.

– Полно, Глеб Борисович, – сказал он по-русски. – До завтрашнего полудня мне нужно увидеться с вами. Неимоверной важности дело...

И, сказав это, сделал шаг назад, в сторону – и растворился, исчез.

– Кто это был? – почти испуганно спросила Светлана. Олив напряжённо всматривалась в толпу. Домино мелькнул несколько раз в толпе и пропал.

Глеб показал ей часы.

– Не понимаю... – Светлана откинула волосы с глаз. – Что всё это значит?

– Если б я знал... – с тоской сказал Глеб.

Под крышкой часов лежала свёрнутая вчетверо записка: "В восемь часов утра в консульстве".

Уже под утро, когда Глеб заснул и жёсткая складочка у его губ разгладилась, Светлана выскользнула из-под простыни, накинула на плечи длинную, до колен, домашнюю куртку из небелёного полотна, взяла со столика успевшую оплыть свечу и тихонько, стараясь не скрипнуть дверью, вышла в холл. Пламя свечи наклонилось и затрепетало: ещё не все окна были застеклены, и сквозняки гуляли по квартире.

Натопленный Сью с вечера, водяной котёл был ещё горячим. Наполнять ванну Светлана не стала, открыла душ. Лёгкие капли как бы смывали тревогу, позволяли душе дышать...

Растёршись полотенцем, Светлана вышла из ванной, сделала неловкое движение – свеча погасла. Если бы не это, она не заметила бы полоски света под дверью Олив.

Глеб проснулся и сел, ошеломлённый. Такие сны ему не снились никогда. Он был будто бы в центре паутины, нити тянулись к его пальцам, локтям, ногам, ко всему телу, следовали за взглядом – и этими нитями он, делая любое движение, сдвигал с мест и заставлял выполнять что-то разные предметы: стулья, повозки, дома, корабли. Другие люди тоже были прикреплены к этим нитям... Но в то же время он знал, что на самом деле он не движется, потому что руки и ноги его прибиты, прикручены к пульсирующей мягкой и тёплой стене, и всё это имеет какой-то особый скрытый смысл. Неимоверным было напряжение его мысли...

Сон испарялся, как пролитый эфир, и уже через минуту от него не осталось ничего. Тогда Глеб понял, что Светланы рядом нет.

Он встал и выглянул в холл. Из-под двери Олив выбивался свет, слышны были тихие голоса. Улыбаясь, Глеб вернулся в постель – и уже в следующую секунду спал. Серебряные часы тихо тикали на столике. Репетир был поставлен на семь часов.

– Только ждать и надеяться, – повторила Олив, смешав карты. – Жить, ждать, надеяться. Дорога, постижение, звезда – и всё через искушение и силу. Но над этим – время в обрамлении чёрных светил. Королева чаш благоволит к тебе, но паж жезлов – обременяет. Король пентаклей и рыцарь мечей сопровождают тебя в дороге, и огонь и земля между ними, и двойная вражда, которая крепче любви...

– Тише! – Светлана подняла руку.

Да, в дверь негромко скреблись. Олив вдруг резко наклонилась, почти легла на стол, а когда выпрямилась – в руке её был тяжёлый армейский револьвер.

– Идём, – одними губами сказала она.

Они пересекли холл, остановились под дверью.

– Кто там? – спросила Олив.

– Мадам! – это был голос привратника. – Здесь джентльмен, который говорит, что должен вас срочно увидеть. Он говорит, что нельзя ждать до утра. Его зовут мистер Ансон Бэдфорд.

– О Господи, – сказала Олив почти испуганно. – Что могло случиться такого?..

Она отперла дверь – не снимая, впрочем, цепочки: их буквально в приказном порядке заставляла ставить полиция, обеспокоенная участившимися квартирными налётами. За дверью, освещённой лестничным фонарём, стоял высокий и грузный седой мужчина. За его спиной маячил Генри, один из охранников Глеба.

– Извините за столь ранний визит, – сказал гость, – но не разрешите ли войти?

– Пожалуйста, – Олив сняла цепочку.

– Мистер Марин ещё спит? – вошедший огляделся. – Это хорошо. Дело в том, что поговорить мне нужно именно с вами, милая леди, но – о нём. Его жизни вновь угрожает опасность...

– Располагайтесь, Глеб Борисович, – "горец" указал на светлое кресло. – Чай, кофе? Сигару? Рекомендую кофе, поскольку варю его сам и, поверьте, знаю в этом толк. Итак?..

– Пусть кофе, – сказал Глеб. – Но извините, я даже не знаю, как к вам обращаться...

– Имя моё – Кирилл Асгатович, по роду – Байбулатов. Но не князь, другая ветвь. Вы меня совсем не помните, Глеб Борисович?

– А я должен помнить? – Глеб чуть прищурился, всматриваясь.

– Семьдесят третий год, корвет "Мария" встречает экспедицию, пытавшуюся дойти до верховьев Эридана... Не вспомнили?

– М-м...

– Некий крещёный татарин пропал по дороге, его ждут, ищут, лишь через две недели он приплывает на плоту...

– Так это вы! Вспомнил. Точно.

– Вам было восемь лет, и в тонкостях тогдашних взаимоотношений вы вряд ли разбирались, поэтому скажу сам: именно ваш батюшка настоял на поисках и ожидании, чем спас мне жизнь. Потому что, боюсь, доплыть до Стрельца да ещё найти тамошних казаков сил бы у меня недостало. Теперь мой черед... хотя бы и покойного, но – отблагодарить. Зачтётся когда-нибудь, правда? Итак, сразу к делу, поскольку времени мало. Про форбидеров вам Бэдфорд рассказывал, повторять не стану. Но вот о чём он точно умолчал – восполню. Готовы слушать?

– Да.

– Общество форбидеров существует больше трёхсот лет, и за это время множество мелких сект откололись от него. Это понятно. Но крупных расколов не было – до самых тридцатых годов нашего уже столетия. И вызван этот раскол был не внутренними причинами, а чисто внешним вражеским вмешательством. Что такое КГБ, вы уже знаете? (Глеб кивнул.) Именно в тридцатые годы они начали работать против нас активно. И вот теперь существует фактически два самостоятельных общества форбидеров: Лига в Мерриленде, общество традиционно тайное и действующее исподволь, и палладийский Круг, существующий почти что в ранге государственного департамента. Я имею честь принадлежать к последнему. Как водится, больше всего люди не любят бывших друзей, а не старых врагов... И вот мы шпионим друг за другом, строим козни, а враг на этом строит свою игру. Конечно, отличия между обществами существенные. Лига намерена препятствовать главным образом технической и культурной экспансии Старого мира, по-прежнему принимая беженцев – хотя бы в ограниченном числе. Мы же намерены полностью и навсегда закрыть все проходы между мирами, а в дальнейшем – препятствовать возникновению новых... причём для этой цели готовы использовать многие технические достижения Старого мира. И даже пойти на большие изменения в нашем собственном образе жизни.

– А что делал мой отец?

– Он был одним из руководителей Круга.

– Почему же его изгнали из страны?

– Это было не изгнание. Это была отчаянная попытка объединить оба течения. Должен сказать, что ему многое удалось сделать.

Глеб помолчал. Кирилл Асгатович встал и подошёл к закипающему на газовой горелке серебряному кофейнику. Там он что-то делал, колдовал, по кабинету поплыла одуряющая волна.

– Скажите, а почему именно так: закрыть навсегда? – спросил Глеб.

– Потому что иначе мы все погибнем. Вымрем. Физически. Дело в том, что за последние полвека учёные Старого мира создали много лекарств, побеждающих практически все заразные заболевания. Но массовое их применение привело к возникновению новых болезней, против которых у нас нет ни лекарств, ни устойчивости. Вы знаете, что на острове Хармони, где живут иммигранты, уже почти не осталось местного населения?

– А разве оно там было?

– Было – несколько тысяч. Осталось – чуть больше одной. Высокая смертность от детских болезней. У взрослых. У детей – меньше.

– То есть...

– То есть нам пока что просто безумно везёт. Какой-нибудь их туберкулёз, занесённый сюда, будет распространяться со скоростью гриппа. Их насморк может стать нашей чумой. И тогда – раскручивать тот же дьявольский маховик, что и они: придумывать и производить лекарства, микробы начнут изменяться и вызывать ещё более страшные эпидемии... причём наш уровень науки вряд ли позволит делать достаточно сложные и эффективные средства. Помните эпидемическую пневмонию на Браво в семьдесят четвёртом? Я подозреваю, что это была первая ласточка... Нам придётся объявлять жёсткий карантин, потому что – сколько можно искушать судьбу?

Глеб задумался. Услышанное было убедительным. Это, конечно, следовало проверить – но это можно было проверить. Построения же мистера Бэдфорда страдали некоторой дымчатостью...

– Так. – Он потёр лоб. – Если мы здесь это понимаем, то почему они там этого не понимают? Ведь знают они о предмете явно больше нашего... И другое: почему они так стремятся попасть сюда, даже в явную несвободу? И эти, бредуны... Если я всё правильно понял, они намерены установить у нас такие же порядки, как у них... и вообще сделать здесь всё так, как там?

Кирилл Асгатович помолчал.

– Беглецов я готов понять, – наконец медленно сказал он. – И даже посочувствовать им. Видите ли, в Старом мире вот-вот разразится большая война – а уж если начнётся, погибнут все. Поголовно. У них такое оружие, что нам и не представить. Что же касается бредунов... Это долгий и сложный разговор. Не на один день. Если очень коротко: да, всё именно так, как вы сказали. Причём учтите: они не дьяволы во плоти, они искренне верят, что несут только добро... но при этом во имя добра готовы принести в жертву всё население Транквилиума: вызвать эпидемии, ввергнуть нас в войну, начать террор... такое вот у них понятие о добре.

– То есть...

– Извините, Глеб Борисович, но я предлагаю поговорить немного о другом. Про КГБ я вам расскажу потом – всё, что знаю, – и сведу с людьми, которые знают гораздо больше меня... Сейчас важнее другое. Бэдфорд, очевидно, уже просветил вас, насколько редок и ценен ваш дар?

– Да. Что есть всего восемь человек...

– Осталось трое. И один из них смертельно болен. Наблюдается поразительная смертность среди пенетраторов... Да, и поэтому Бэдфорд с радостью сообщил о вас сэру Карригану – слышали, разумеется, это имя? Кандидат в президенты от прогрессистов и одновременно – глава Лиги-форбидеров Мерриленда. И сэр Карриган немедленно распорядился сделать так, чтобы вы исчезли.

Глеб вздрогнул. Очень холодная рука кончиками пальцев коснулась сердца.

– Распорядился... кому? Мистеру Бэдфорду?

– Ну, что вы. Бэдфорду приказать подобное невозможно. Немыслимо. Приказ этот получил я. Глеб Борисович, не бледнейте. Всё хорошо. Сэр Карриган в упоении собственной беспринципностью просто не может себе представить, что могут быть люди ещё более беспринципные. Я, например. Дело в том, что "тайная команда" сэра Карригана полностью состоит из людей Круга.

– Круга... – тупо повторил Глеб.

– Да. Нас ещё называют абсолютистами. Но не потому, что мы стоим за абсолютную монархию, а – за абсолютную изоляцию. Впрочем, за монархию тоже. Однако вернёмся к сэру Карригану. Мотивов его приказа я не знаю, но подозреваю, что это как-то связано с тем, что вы – сын своего отца.

Долго молчали оба. Глеб ослабил галстук. Лучше не стало.

– Хорошо, – сказал он, наконец. – Что дальше?

– Вам действительно нужно исчезнуть. Во-первых, для собственной безопасности. Во-вторых, для сохранения моего реноме. В-третьих... впрочем, хватит и первых двух пунктов, как вы полагаете?

– Надо подумать. Там, на маскараде... как вы узнали меня?

– Это просто. Тот человек, который вас прикрывал... я его знаю.

– Понятно... – Глеб почувствовал, как губы его дёрнулись – будто бы в улыбке. – А вот нельзя меня просто оставить в покое? Хотя бы за заслуги в подавлении мятежа?

– А вольно вам было выходить на свет? Сидели бы в щели... Впрочем, не помогло бы. Слишком известная фамилия... в определённых кругах. Знаменитая, можно сказать...

Кирилл Асгатович наклонился вперёд и почти прошептал:

– Я очень хочу вам помочь. Наверное, больше всего на свете я хочу вам помочь...

– Да почему это все хотят мне помочь?! – Глеб обхватил голову руками. – Почему, с кем ни заговори, все хотят мне помочь? Я что, так плохо выгляжу?

– Тогда – спасти. Сохранить. Уберечь. Потому что вы, может быть... – Кирилл Асгатович сглотнул; лицо его исказилось мучительной гримасой. – Может быть, вы – последняя наша надежда...

– Я ничего не понимаю, – потерянно сказал Глеб. – Объясните же наконец...

– Я объясню. Я обязательно всё объясню. Но сейчас – мне нужно вывести вас из-под удара. Понимаете вы это или нет? Вас хотят убить, и эти люди не остановятся ни перед чем...

6

Пакетбот, четырёхмачтовый барк "Эмеральд", подходил к порту Эркейд с полусуточным опережением расписания. Вечером на фоне темнеющего неба впереди сияла неровная линия гор, а марсовый видел уже маяки при входе в гавань. Но ясно было, что до наступления темноты пройти створ не удастся, и так или иначе приходилось ложиться в дрейф. По традиции, последняя ночь на судне должна была начаться весело, с вином, огнями и танцами, и так же закончиться. Пассажирам, а их в этом рейсе было сто восемьдесят шесть, плавание просто обязано было запомниться...

А пока – заканчивался поздний день, в меру скучный день крупного крепкого судна, идущего знакомым до мелочей путём в идеальную погоду пусть не при попутном, но ровном ветре. Команда любит такие рейсы, пассажиры томятся, хотя и понимают, что это лучше, чем приключения. Тем более что ресторан не делает перерывов, выбор вин исключителен, игра на деньги разрешена, первый помощник приветлив, прислуга вышколена, открытые палубы заставлены шезлонгами, оркестр невелик, но изощрён, любовь вспыхивает, как порох: от малейшей искры или лёгкого трения... На пакетботах компании "Краун оф Си Куин" не бывает кают второго и третьего классов, и потому общество подбирается обычно однородно-консервативное.

Блистательная юная пара Голицыных: князь Юрий и княгиня Ксения – естественным образом оказалась в центре внимания.

Они были молодожёны, они были без ума друг от друга, они были благородны и красивы: он высокий, с широкими и немного покатыми плечами, как это бывает у людей очень сильных. Лицо его, вопреки обычаям вялой меррилендской аристократии, покрывал бронзовый загар, волосы выцвели. Княгиня рядом с ним казалась хрупкой и ломкой, но впечатление это было обманчиво: когда старая леди Пратт вдруг оступилась на трапе, княгиня кошкой метнулась к ней и успела подхватить и удержать совсем не лёгкую старушку. Как ни странно, этот эпизод уважения паре не прибавил, а мистер Квилл, считающий себя знатоком Палладии, откомментировал:

– У них и знать – дикари. Знаете, от чего их фамилия происходит? "Голица" – значит нищенка.

– А вы не пытались искать корни фамилии Стюарт? – обидевшись за спасительницу бабушки, взъерошился мастер Пратт, долговязый подросток в толстых очках. – Или взять вашу собственную...

– Джерри, Джерри, – забеспокоилась бабушка. – Ну как ты можешь...

Князь лениво играл в бридж, не радуясь выигрышам и не огорчаясь проигрышам, курил тонкие безумно дорогие сигары от Леуса, разговоров о политике не поддерживал, сказав как-то однажды, что заниматься ею можно либо в силу тайной ущербности, либо по крайней необходимости, а на прямой вопрос богатого коммерсанта из Пикси ответил, что да, жить он предпочитает в Мерриленде, потому что здесь чище, но если начнётся война, вернётся в Палладию... Княгиня в дамских беседах почти не участвовала, а странное её умение без единого жеста и слова замораживать воздух вокруг себя почти до выпадения инея не позволяло дамам, доведённым до нервного зуда собственным любопытством, слишком уж усердствовать. Кое-что, конечно, они сумели узнать: что девичья фамилия её Медиева, она полутатарка, поэтому и волосы чёрные, род их древний и ещё в Старом мире был дворянским, со времён царя Михаила Федоровича, имение их на острове Вознесенском, неподалёку от Осляби, насчитывает сорок с чем-то деревень и рыбацких посёлков, всего пятнадцать тысяч душ. В приданое за ней дали судоверфь и двадцать миль береговой черты – как раз там, где правительство присмотрело место для нового порта. С Юрием она знакома с детства, усадьбы их рядом, в двух часах езды. Она всю жизнь знала, что будет его женой...

Я всю жизнь знала, что буду твоей женой, шептала она ему на ухо в темноте каюты, где они скрывались от чужих взглядов и ненужной речи, я знала это всю жизнь... Разве может быть так? Но – знала... Посмотри на меня, я хочу, чтобы ты на меня смотрел и запоминал, запоминал, потому что... вдруг? Я только теперь поняла, что мы смертны, мы ходим по острию ножа, мне стало что терять. О, у меня вдруг появился ты, наконец, появился ты, а раньше было что-то – как ничего... я и не знала, что такое – жить. Потрогай меня, потому что одними глазами – не запомнишь, нет. Хочешь, я буду твоим плюшевым медвежонком? Или голой ведьмой? Или кошкой? Хочешь, буду кошкой? Мррр... Как тихо и укромно я жила, почти как не жила, смешно? Тебе смешно... Подкрадывались тени и тихо так стояли, замерев. И ждали, ждали... Видишь – я ушла. Я – вся твоя. Минутой позже, раньше – не в этом суть. Ведь я твоя – всегда. Навек. На век. От век до пальцев ног. Кто мог подумать, правда? Гон изнутри и тихий жар. И шар – сплошь зеркало – взмывает тихо ввысь. Шаги Иштар, полёты при луне, долина, истомлённая мечтами. А мачты – о! – скрипят, и в скрипе длится стремленье корабля к причалу, к дому, к знакомому, земному, к узам, к путам, к канатам и цепям, к чугунным тумбам, к трапам, к защите от огня, воды и ветра, стали... Да, стали мы не те, – но не не те, что раньше, как бывало, как в старину, во время оно – нет! Не те, что нам хотелось бы в себе прочесть – хотелось страстно, рьяно... И – заросли бурьяна там, где шумел эдемский сад. Назад – не пустят за грехи, а впереди, увы, людская пустошь. Что делать – странствовать по ней? Коней не удержать... Прочесть – про честь. Свобода и любовь даны нам во спасенье под сенью убегающих садов. Да, адов путь любви. Свободы путь беспечен. Пусть ад нам обеспечен – тот первый круг, где ветер – на земле нам друг без друга места просто нет. Как нет сил оторваться... Я – твоя. Все рифмы неспроста. Я – твоя. Как прекрасно звучит! Я – твоя... Я – твоя мягкая игрушка, хочешь? Пусть всё станет так, как ты хочешь, потому что я изнемогаю от любви...

Я хочу умереть, потому что уже никогда не будет лучше...

О нет, не умирай один, мой господин, возьми с собой меня – храня... Я не смогу больше без тебя, ты это понимаешь? Ты хоть самую крошечку понимаешь? Я не смогу больше без тебя... О боги, за что вы дали мне это счастье, ведь я ничем не отличаюсь от других, я слабая женщина, я боюсь не унести такой огромный груз...

Такой огромный прекрасный хрупкий груз...

В какой-то из дней путешествия они неожиданно для себя вышли на палубу на рассвете. Солнце вставало из моря чуть правее бушприта. Горящий металл разлит был между солнцем и кораблём. Невыразимо белая птица пересекала курс, становясь вдруг синей, а потом чёрной. Глубокая лилово-фиолетовая тень всё ещё лежала в парусах. Сине-белый с красным прямым крестом кормовой меррилендский флаг тяжело колыхался под остатками ветра, а за ним, вспыхивая и исчезая, касаясь волн и косо взмывая выше мачт, мелькали ослепительные изломы чаек. Было почему-то поразительно тихо. А потом – янтарём засветилась палуба, медовые полосы и углы расцвели на парусах. И – громко закричали чайки...

Не было в мире ничего прекраснее.

(Лорд Сайрус стоял у окна. Тёмной была ещё гавань в тени высокого берега, но далёкая свеча маяка сияла. И сияли золотом и зеленью сосны на вершине Топенанта. Там они со Светланой устроили пикник в день свадьбы. Вид на весь город открывался оттуда... Вот ты и добилась, чего хотела, молча сказал он Констанс. И Констанс, которой здесь не было, промолчала, упрямо выставив подбородок...)

Столы для прощального банкета расставили на шканцах – открытой палубе позади грот-мачты. Сновали ловкие стюарды, умеющие накрыть столы даже в качку, настраивал инструменты оркестр, из ледовой ямы в дубовых бадьях подавали наверх колотый лёд, присыпанный солью, и ещё разгорались, сизо дымя, набитые древесным углем жаровни. Баталёр и младшие коки перебирали и натирали пряным маслом толстые отбитые ломти молодой оленины, сохранённой на дне ледника специально для прощального ужина. Уже приготовлены были и всё ещё приготовлялись десятки разнообразных закусок, пеклись кексы и булочки, с начинкой и без, булькали на плите соусы в серебряных кастрюльках, паровая лососина расточала аромат, томились в горшочках овощи – и, конечно, пудинги доходили в печах. Как огромный шикарный ресторан, "Эмеральд" готовился ублажить своих бесценных пассажиров.

И вот – ударил гонг, оркестр исполнил увертюру Гибсона, главный стюард подал знак...

Светлана и Глеб ужинали за одним столом с капитаном. В обычные дни они сидели за столом первого помощника (главный стюард долго извинялся, что им придётся сидеть не за самым престижным столом, но там места расписаны были уже неделю назад; сейчас же столы сдвинули, и за каждым помещалось не по восемь человек, как в ресторане, а по двадцать) – и теперь слегка смущались, как бы вновь ощутив на себе свои новые лица. Но капитан был весел и остроумен, соседи приятны, визави красивы... Олив сидела за другим столом и спиной к ним: в этом рейсе они были незнакомы. Блестящий лейтенант изгибался около неё.

И вдруг – Светлана напряглась. Глеб всей кожей почувствовал это.

– Что?..

– Тсс. Сзади – слушай...

Сквозь праздничный весёлый толк протиснулись обрывки фраз:

– ...не у Брезара... совершенно потрясающе, никто бы не... почему-то в Свитуотер – не знаю... да, тот самый, с пятном... ну, не помню, палладийский эмигрант... ещё бы не обидно, но так уж судьба... правильно, Белов... сам прочитаешь, всё будет опубликовано... нечего было столько собираться, опоздавшим – кости... сменишь направление, пойдёшь по Таранусу – Брезар ведь так и не смог...

Глеб как бы случайно оглянулся через плечо. Спины, затылки, не понять даже, кто говорит. А, вот они: чёрный мундир, полоска погон – военный моряк... и синий пиджак или сюртук, волосы плохо расчёсаны и касаются воротника... видел его, помню, имя выясню...

– Не смотри так долго, – сказала Светлана по-русски. – Заметят.

– Итак, он вернулся, – прошептал Глеб и улыбнулся ей.

– Да, – Светлана кивнула. – Ох, дорогой... вот кому мне придётся в глаза-то смотреть...

– Кси, – назвал он её выдуманным прозвищем, – не думай пока об этом. Главное – он вернулся. Только почему в Свитуотер?..

Она что-то хотела сказать, но не сказала.

Потом были перемены блюд, и танцы, и фейерверк – и слёзы в предчувствии скорых прощаний, и последние объятия – всё было... Юные князь и княгиня танцевали лишь друг с другом, и многие обратили внимание, что сегодня княгиня грустна. Потом они стояли у фальшборта, беседуя о чём-то, и вальсирующие пары проплывали мимо них. Плескалась тихо вода...

Они рано спустились в каюту. Танцы длились до рассвета.

...Она давно не плакала так, как плакала этой ночью. Глеб пытался утешить её – и с огромным трудом, в самый последний миг она сумела не обидеть его и не вынудить оставить её в покое. И – терпела ненужные, ставшие вдруг робкими ласки, и – пропускала неуместные слова утешения... Горе и стыд вдруг обрушились на неё, неверную жену, скверную дочь, самозванку, почти преступницу...

На время она просто забыла причины своего побега.

С рассветом "Эмеральд" поднял паруса и к полудню был в порту, но не пришвартовался к пирсу, а бросил якорь на рейде. Вскоре в борт его ткнулся паровой катер, и на палубу пакетбота взошли трое пожилых мужчин в похожих шляпах и костюмах, молоденький офицер внутренней службы и дюжина вооружённых полицейских. Через полчаса возмущённые пассажиры узнали, что за эту ночь их стало существенно меньше: в своих каютах были убиты мистер Уильям Фостер, лидер одного из самых скандальных профсоюзов, его секретарша, помощник и охранник. Все они путешествовали под чужими именами...

– Значит, вы утверждаете, что в период с двенадцати до двух часов ночи находились в своей каюте?

– Категорически.

– Но подтвердить это может лишь ваша жена?

– Совершенно верно.

– Вы добровольно предъявили следствию это оружие? – мистер Ланн всеми пальцами указал на разложенные по столу два "сэберта", безымянный револьвер от Бэдфорда и нож с узким лезвием и кожаной ручкой, который едва не поразил Светлану в памятную ночь мятежа.

– Да.

– Откуда у вас этот револьвер?

– Трофей. Взял у убитого мятежника.

– С тремя коробками патронов?

– С четырьмя. Одну уже успел потратить.

– На кого же, если не секрет?

– На Бродягу Джо.

"Бродягой Джо" называли мишень, которую служитель выставляет из траншеи на две-три секунды.

– Хорошо стреляете?

– Приемлемо.

– А это откуда? – следователь кончиком пальца дотронулся до ножа.

– Оттуда же.

– Тоже взяли у убитого мятежника?

– Нет, просто вытащил из стены. Подумал – пригодится.

– Не пригодилось?

– Пока нет.

– Понятно... Кто мог бы подтвердить ваше участие в подавлении мятежа?

Глеб задумался.

– Боюсь, что... Видите ли, я не стал говорить, что я русский. В отряде меня знали как Дуайта.

– Как звали командира отряда?

– Майкл Стюарт. Дурачась, мы обращались к нему "Ваше величество"...

– У вас есть основания полагать, что это не было его настоящим именем?

Глеб пожал плечами.

– Оснований нет. Но почему-то мне так кажется.

– Хорошо. Подробнее об этом мы поговорим позже. Что вы скажете об этом ноже? – следователь развернул салфетку.

– Это близнец моего, – сказал Глеб, присматриваясь. – Явно делали на одном заводе.

– На этом ноже следы крови, их можно увидеть, – показал следователь. – Раны на телах самого… – следователь брезгливо поморщился, – и секретарши нанесены именно этим оружием.

– А двое других? – спросил Глеб.

Мистер Ланн помедлил.

– Застрелены. И мы поначалу думали, что из этого револьвера.

– Так. И... что?

– Не из этого. Калибр тот же, но форма пули другая, рубашка из другого материала...

– Тогда в чём дело?

– Этот нож найден в вашей каюте, – сказал следователь.

– Но вы же не думаете... – у Глеба было чувство, будто его ударили под дых.

– Думаю. Мне за это платят. За то, что я думаю.

– Вы же понимаете, что я хочу сказать. Нелепо тащить в каюту окровавленный нож, когда океан рядом – на расстоянии броска...

– Бывает всё, – сказал следователь. – Убийство четверых, да ещё прошедшее не слишком гладко, – это серьёзная встряска, и глупостей наделать очень легко. С другой стороны, умные преступники иногда пользуются таким приёмом: демонстративно подбрасывают себе улики ими же совершённого преступления... Само по себе подобное, – следователь опять брезгливо коснулся ножа, – не усиливает и не ослабляет наших подозрений... Вы ведь знаете, почему оказались в числе главных подозреваемых?

– У меня нет алиби.

– Нет алиби – раз. Вы сели на судно в последний момент и почти без багажа – два. На руках у вас необычно крупная сумма наличных денег – три. Всё, что вы сообщили о себе, практически невозможно проверить – четыре...

– Простите, сэр...

– Минуту. Есть два обстоятельства, которые свидетельствуют в вашу пользу: полнейшее отсутствие следов крови на одежде – раз; вы практически не имели возможности пройти из каюты Фостера в вашу, не попав кому-либо на глаза. Это два. Понятно, что и то, и другое – мелочь... Но есть ещё одно: чутьё старой ищейки. Я задал себе вопрос: допустим, найдутся свидетели, которые вас видели, или появится какая-то важная улика: да, вот этот молодой человек или его сообщница и есть убийцы того мерзавца... И я понял, что не поверю ни свидетелям, ни улике. Тот же нож: я не знаю, подбросили его именно в вашу каюту наугад или целенаправленно? Но я убеждён, что именно подбросили...

– Спасибо, – сказал Глеб.

– Впрочем, если отсеются все остальные, а на дне сита останетесь только вы...

– Это невозможно, – сказал Глеб. – Клянусь, я их не убивал.

– Их? – уточнил следователь, и Глеб его понял.

– Да, – он пристально посмотрел следователю в глаза. – Их я не убивал.

Следователь помолчал.

– А что вы говорили насчёт войны? – вдруг спросил он.

– Какой войны?

– Вот и я хотел бы знать – какой? Вы сказали, что вернётесь в Палладию, если начнётся война...

– Понял. Это просто цитата. У моих родителей был друг, который как-то сказал, что в жизни достаточно двух, но нерушимых и безоговорочных заповедей: "Не лги", – и: "Если начнётся война, просись в морскую пехоту".

Следователь взял карандаш, покрутил в пальцах, тупым концом поводил по столу, выписывая какой-то изощрённый вензель. Сказал, не поднимая глаз:

– Ну, первую-то заповедь вы нарушили...

– Боюсь, я в большей степени нарушил вторую, – сказал Глеб.

– Вот как? – негромко удивился следователь. – Я буду думать над этим вашим замечанием... Забирайте свой арсенал.

– Могу идти?

– Да. Ваш номер в "Рэндале"?

– Тридцать седьмой.

– Хорошо. И ещё одна просьба, князь: старайтесь не замечать моих людей, которые будут ходить за вами.

– А это зачем?

– Нужно же нам найти настоящего убийцу? Пусть думают, что вы всерьёз под подозрением, что мы проглотили их приманку. Вполне возможно, что они или попробуют подсунуть нам что-то ещё, или дёрнут за леску...

7

Эркейд, Аркадия, страна грёз! Берег вечной весны, долина блаженства. Благословенный край, цветущие холмы... На семьсот миль протянулась между глубокими тёплыми водами залива Блэк-Эмбер и хребтом Спригган полоса земли – самая плодородная, самая необычная по природе своей. Тысячемильная отмель закрывает залив от холодных течений, горы не пропускают иссушающих ветров пустынь Солт-рэвин и Клоттедблад, от которых так страдают города столичного пояса: от Тристана до Иффульгента. В Аркадии сохранились леса древовидных папоротников и мамонтовых деревьев, а в тихих речных долинах можно встретить горбатых длинношеих ящериц ростом с быка. Стада карликовых слоников пасутся в предгорьях, в редколесье... Дальновиден и мудр был король Дон Великий, запретивший возделывать эти земли; его мудрость подхватили и президенты, начавшие взимать за право поселиться здесь неимоверные деньги. Да и то лишь в черте уже заложенных городов и посёлков и не далее чем в двух милях от береговой черты...

Эркейд – город на сотнях островов, в амфитеатре зелёно-серо-синих гор, восходящих слева направо, от холмов и террас над морским побережьем до лесистого хребта Литтлмерри, вдали незримо переходящего в заоблачные цепи Сприггана (в действительности это не так: между ними лежит узкая долина, почти ущелье, и это единственная сухопутная дорога из внешнего мира сюда, к городу Эркейд, в край с тем же именем; город, созданный высшим вдохновением, которое нечувствительно передаётся людям, берущимся в этих краях за карандаш или мастерок). Голубовато-серые, как бы в дымке, стены, опутанные плющом и хмелем; цвета молодой сосновой коры – черепица крыш; изумления достойны фасады, балконы, галереи; фонтаны, каскады садов; внезапно – башни, колонны, маленькие, но совсем не игрушечные замки с тонкими шпилями; всё в зелени, в цветах, в диких зарослях, которые вдруг обрываются или каналом, или оживлённой улицей в блеске фонарей и витрин, или лужайкой богатого дома... Здесь половина построек – отели; две трети людей – живут в других городах; но всем почему-то кажется, что там они живут по недоразумению...

Здесь рады вам на каждом шагу, в каждом погребке, под любым шатром. Здесь никому и ни в чём не бывает отказа. Вовсе не обязательно иметь кучу денег, чтобы насладиться благами Эркейда, потому что главное его богатство растворено в воздухе: это лень, безмятежность и нега. Вы можете снять номер в отеле за четыре и даже пять фунтов в день, но хижину на пляже владелец оценит в три шиллинга, а где-нибудь в садах, поодаль от моря – в два. Место для палатки обойдётся вам в полпенса плюс шесть шиллингов за прокат самой палатки на любой срок. И даже этих трат можно избежать, поднявшись на две-три мили вверх по реке – туда, где город уже кончился, а йоменские сады и огороды ещё не начались...

Что-то подобное было поначалу в планах Светланы и Глеба: пожить некоторое время на виду, пуская пыль в глаза, а затем незаметно сменить статус, раствориться в безымянной толпе людей небогатых – и через две недели безымянно отбыть в Эннансиэйшн, где Олив подготовит им крышу над головой...

И вот всё – рушилось.

...и потому Светлана с досадой оглянулась на отель, на его фасад, облицованный молочно-белым матовым камнем с неожиданными зелёными прожилками, на окна третьего этажа с бежевыми шторами, так и не ставшими надёжной защитой от чужих взоров, на пальмы, выстрелившие в небо из кипени тёмной амбреллы, на ждущие у подъезда наёмные кабриолеты и ландо, на радужную фонтанную пыль меж пальм и за пальмами, на башенные часы, показывающие, что уже половина пятого, что день прошёл, съеденный неприятностями, и Глеб молчалив и задумчив, и очень хочется хоть что-то узнать от него...

Не надо его трогать.

Проплыли мимо хрустальный корабль ресторана "Перси", летний королевский дворец, чуть дальше и в глубине – круглый дом с двумя ярусами арочных окон и надписями "ЦИРК" с одной стороны и "КАЗИНО" – с другой. Потом лошадка как бы сама – кэбби сидел неподвижно, похожий на чучело сыча – свернула направо и тут же налево, на деревянный мостик, музыкально отозвавшийся на удары её копыт. Дальше путь лежал вдоль узкого канала, по чёрной воде скользили ещё более узкие низкобортные лодки с парой гребцов и дюжиной пассажиров на каждой. Наконец кэбби шевельнулся, и лошадка стала. Влево вёл пешеходный мостик: через канал и прямо под полуарку с надписью огромными буквами "Государственная почтовая служба".

– О-от, – с южным выговором у кэбби всё было в порядке. – Прибыли, сэ-э и мэ-эм.

Глеб расплатился.

– Моё ва-ам бла-адарсти-ие, – медленно кивнул кэбби. – Жда-ать?

– Спасибо, не стоит, – отмахнулся Глеб.

Телеграмма, отправленная ими, была такая: "Мистеру Бэдфорду, собственный дом, Линден-стрит, Порт-Элизабет. Для передачи мистеру Белову. Папа, дорогой, прости меня. Счастлива, что ты вернулся. Я так тебя ждала. Верю, что увидимся скоро. Люблю. Твоя глупая дочь".

Через три часа текст этой телеграммы лежал перед следователем Джозефом Данном. Агент, принёсший его, сидел напротив и курил маленькую матросскую трубочку. Вид его был чрезвычайно довольный, как у умного тощего кота, умыкнувшего сосиску.

– Сколько это стоило, Хилл? – спросил следователь.

– Пять, – сказал Хилл и выпустил к потолку струйку дыма.

– Телеграфисты просто обнаглели, – Ланн достал бумажник и выудил из него розовато-серую бумажку. – Чем заняты подопечные?

– Перекусили, вышли к морскому парку, покатались на лодке, взяли билеты на "Феерию". Когда я вернулся с почты – сидели в погребке "Ширли Грэм".

– Ничего подозрительного?

– Трудно сказать. Подходил к ним какой-то странный тип, но парень его отшил. Хок пошёл было за ним, но тип попался вертлявый...

– Ничего себе! Какой-то тип уходит от нашей лучшей ищейки, а агент Хилл считает это в порядке вещей...

– Я так не считаю, шеф, но... там надо было видеть всё. У Хока не было шансов – толпа валила очень плотная, только что кончилась предыдущая "Феерия". Ни одного шанса, шеф. Ребёнок мог уйти от Хока.

– М-да?.. Ладно, оставим пока это. У наших ребят билеты на девять?

– Да, шеф.

– Старайтесь держаться к ним поближе. Парень предупреждён насчёт вас, резких движений делать не станет.

– А кто они, шеф? Шпионы?

– Что ты, Хилл... Обычная влюблённая парочка. Банальный адюльтер. Ещё совсем дети... Но на них как-то уж слишком тщательно обращают наше внимание. И мне это совсем не нравится. Ты понимаешь, конечно, что они такие же Голицыны, как я – композитор Проктор. И вот тут начинаются настоящие вопросы. Например... – Ланн вдруг замолчал, ещё раз перечитал телеграмму. – Но если это тот самый Бэдфорд, то я вообще ничего не понимаю... Ладно, Хилл, иди. Не думаю, что их попытаются убить сегодня, но – постарайся быть готовым ко всему.

Но быть готовым ко всему у Хилла не получилось. Когда "Феерия" закончилась и зрители встали, чтобы поблагодарить актёров, он на несколько секунд потерял из виду своих подопечных. То есть что значит: на несколько секунд? Зрители сели, но Голицыных среди них уже не было. Хок, Адамс и О'Брайен, оставшиеся снаружи, не видели их среди выходивших...

Князь и княгиня Голицыны, люди яркие и заметные в любой толпе, пропали – как будто растворились в воздухе.

8

Они вынырнули из пыльного мира на какой-то тихой улочке, быстрым шагом дошли, почти добежали, до перекрёстка, и здесь Глеб остановил проезжавший кэб. Откинувшись поглубже на мягком пружинном диванчике, Светлана, прижавшись к Глебу, шепнула:

– Я боюсь...

– Я сам боюсь, – признался Глеб. – Я перестал понимать, что происходит.

– Может быть, плюнем на всё? Уедем прямо сейчас?

– Уже думал. Не получается. Без денег не получается и без документов – тоже.

– Это трудно. Но, наверное, можно. Тем более, раз ты умеешь так...

– Может быть, ты и права, – сказал Глеб с сомнением. – Но, понимаешь ли... – он замолчал и задумался. – У меня такое чувство, будто кто-то толкает и толкает под локоть.

Условились: она ждёт Глеба в ресторане отеля, он забирает из сейфа чемодан с деньгами и парой ещё не использованных паспортов, после чего, не заходя в номер, спускается к ней.

– Неужели вы покидаете нас? – расстроился портье.

– Нет, – сказал Глеб, принимая из его рук второй ключ от сейфа.

Чемодан, понятно, был на месте. Глеб проверил: всё цело.

Да и могло ли быть иначе в этом отеле, гордящемся своей безупречной репутацией?..

Ему вдруг показалось, что все страхи напрасны.

А в номер всё же придётся зайти: оружие там – и надо прихватить Светлане что-то набросить на плечи: неизвестно, где придётся провести эту ночь.

Коридор был пуст. Глеб остановился перед дверью, ещё раз огляделся на всякий случай – и переместился в пыльный мир. В следующую же секунду дверь его номера распахнулась, и навстречу вышли, беседуя, двое. Это было неожиданно, как вспышка – и потому на миг все замерли. А потом один из тех пригнулся – и мутная волна боли захлестнула Глеба с головой. Несколько раз под черепом лилово сверкнуло. Потом настала тьма.

Беспокойство объяло её сразу, как только она села за столик. Ресторан был полон едва ли наполовину. Но от официантки, возникшей рядом, пахло потом, и поза её выражала усталость.

– Жела-ате, мэ-эм?

– Чего-нибудь некрепкого со льдом.

– Всё-о?

– Пока всё.

Некрепкое со льдом оказалось лимонным соком с ромовой отдушкой и замороженными дольками лимонных ягод. Светлана выпила большую часть бокала, прежде чем поняла, что рома там гораздо больше, чем это померещилось сгоряча. Поэтому появлению растрёпанной Олив она не удивилась.

А Олив... Олив не помнила, когда испытывала такое же облегчение и счастье, как сейчас, влетев в ресторан и с первого же взгляда обнаружив – ну, в самом центре! – эту дурёху, живую и невредимую! И, не вдаваясь в объяснения, она выхватила её из-за стола, бросив взамен серебряный шиллинг, и увлекла за дверь, к караулящему Баттерфильду, и вдвоём они подхватили начавшую упираться Светлану, бросили в коляску, Баттерфильд хлестнул лошадей... Что ты делаешь, что ты?! Но Олив зажала ей рот ладонью: "Молчи!" – умоляюще... Они летели непонятно куда – прочь, подальше, от огней, от взглядов...

Потом – стояли где-то в темноте, между рядами деревьев (звёздная россыпь оконтуривала кроны), дышали лошади, дышало близкое море, и Олив пересказывала Светлане содержание письма, присланного – вернее, переданного через сержанта Баттерфильда – полковником Вильямсом. На третий день после их отплытия полковник, только-только встав на ноги, узнал, что именно происходит, написал это самое письмо, и Баттерфильд понёсся: по горной дороге в Кассивелаун, там он чудом успел на паром до Шарпа, а потом почти тысячу миль до Тристана на перекладных – благо полковник сумел выправить ему экстракурьерский лист. Труднее всего дался последний этап, через ущелье... но вот он здесь – в последнюю секунду буквально... Так что в письме? – допытывалась Светлана. В письме было вот что:

Некие весьма могущественные силы крайне заинтересованы заполучить в своё полное и безраздельное владение мистера Г. вкупе с его талантами. Учитывая, что мистер Г. имеет определенные убеждения и довольно твёрдый характер, эти силы постараются оказать на него мощное психологическое давление, вероятнее всего, угрожая убийством леди С. или леди О. – кто попадёт к ним в руки. Поэтому данным особам следует мгновенно исчезнуть, вверив себя сержанту Баттерфильду, который имеет инструкции, как поступать в дальнейшем. Что же касается мистера Г., то ему, как мужчине, неплохо было бы произвести отвлекающий манёвр и увести преследователей от дам. Переход на нелегальное положение для него, к сожалению, неизбежен – но об этом позже. Пусть он воспользуется советом, данным ему полковником при первой встрече. С наилучшими пожеланиями: полковник.

– Ты этому веришь? – спросила Светлана.

– Я давно знаю Вильямса, – сказала Олив. – Он, конечно, страшный человек... Но я ему верю.

– Понятно...

– И Батти. Его я тоже знаю. Так, Батти?

– Да, мэм.

– И... что? – Светлана посмотрела ей в глаза.

– И – всё.

– Подожди... Но как же Глеб?

– Он сообразит, в чем дело. Официантка скажет ему, как всё было, и он поймёт, что это я тебя похитила.

– О Господи! Да сегодня... – и Светлана рассказала, как сегодня, когда они ели на открытой террасе ресторана мороженое, к ним подошёл какой-то человек и сказал, что друзья Фостера ведут своё расследование, отдельное от полицейского, и лучше бы им двоим вести себя естественно, потому что друзья эти могут вообразить чёрт знает что...

Олив взяла её руки в свои. Руки у Светланы были холоднее льда.

– До утра всё равно придётся ждать, – сказал Баттерфильд. – Хотите вы, не хотите, а ждать вы будете. Вот пристрою вас, чтобы не нашли, тогда и кавалера пойду вызволять. Иначе – полковник меня повесит. Осину в лесу найдёт потолще и повесит.

– Это невозможно, это невозможно, это невозможно! – рыдала Светлана, а эти двое бессердечных ждали и молчали, и в какой-то момент слёзы сами собой остановились, и рыдания застряли в горле...

Во сне он был чем-то ещё более мёртвым, чем просто мёртвое тело: телом, заряженным смертью. Лишь каменная неподвижность позволяла сдерживать смерть в себе и не пускать её рассеиваться в общем пространстве. И после пробуждения он оставался мертвенно-неподвижным, потому что даже мысль об изменении положения тела вызывала из памяти весь ужас пережитой боли. Потом всё же пришлось медленно распрямиться.

Руки схвачены были блестящими пружинными кандалами с короткой, в три звена, цепочкой. Глаза оказались совершенно целы: просто веки склеились натёкшей со лба кровью. Волосы слиплись корой, и Глеб не стал нащупывать рану. И очень болела печень. Будто туда, под рёбра, натолкали битых стёкол.

Может быть, с десятой попытки он встал. И тут же обнаружил кое-что дополнительное. По талии его вместо ремня охватывала плоская стальная цепь, и такая же цепь волочилась сзади, цепляясь за ввинченный в потолок крюк. Длина её была достаточна как раз для того, чтобы дойти до стоящего у двери железного ведра...

Глеб даже не подозревал, что человек способен держать в себе такое количество воды. Сразу стало легче – но закружилась голова, и боль усилилась – везде. И всё же, всё же... теперь можно было и оглядеться.

Безусловно, он был в пыльном мире. Хотя эту каморку подмели и поставили у стены складную солдатскую койку, прикрытую серым одеялом, и дверь была обита изнутри новеньким сизым железом, и оконный проём закрывал плотно сколоченный, без единой щели деревянный щит, и стеклянный шар под потолком светился изнутри резковатым негармоничным светом упрятанной в него электрической лампочки – всё равно было что-то: в цвете теней, в форме углов, в неуловимом смещении пропорций, – подтверждало безоговорочно: это пыльный мир. И, сообразив это, Глеб не стал медлить: вдохнул чуть глубже (шевельнулись стеклянные иглы и ножи), попытался напрячься...

...и уже зная заранее, что так и будет, понял: ничего не получится – вся его сила как бы стекла по цепи, как стекает сила молнии по громоотводу. Но он повторял и повторял попытки – пока не изнемог. Вдруг потускнел свет, зазвенело, исчезла тяжесть – Глеб догадался шагнуть к койке, сесть, осторожно лечь... Боль вдруг отделилась и повисла отдельно от тела. Потом и тела не стало.

Она делала вид, перед собой и другими, что держит себя в руках, что полностью самовольна – и всё равно её несли, как вещь, и прятали, как вещь.

То, что случалось, тут же исчезало из памяти.

Она вонзала ногти в ладонь, чтобы хоть такими знаками отмечать свой путь. Это было наивно, но что-то надо было делать...

Они поспали: часа два в каком-то фургоне на пахнущих лошадьми попонах. Потом сержант их растолкал и заставил переодеться.

Потом было какое-то обширное, с низким потолком помещение. Огромный стол стоял посередине, занимал всё пространство, и грубые стулья окружали его. В густой пивной дух вплеталось что-то нездешнее: можжевеловая смола? Сандал? Горный багульник? Сержант тихо, но настойчиво убеждал в чём-то коренастого мужчину в халате и ночном колпаке.

Потом – было море...

Светлана вполне обрела себя внезапно и ярко. Одетая ныряльщицей, она сидела на носовой банке старенького йола, спиной вперёд, и смотрела, как сержант Баттерфильд обучает Олив обращению с рулём и гиком. Олив тоже была в наряде ныряльщицы: стёганом плаще с широкими рукавами и капюшоном. Объяснения сержанта она слушала внимательно, едва не раскрыв рот, – Олив, которая замучила три яхты: "Пони", "Фаворит" и "Иноходец". В Порт-Элизабете её ждала четвёртая: "Королева дерби". Кроме них троих, в йоле было ещё двое: пожилая женщина с пепельного цвета волосами, собранными в узел на затылке, и мужчина в брезентовой робе, плотный и коренастый, с дочерна загорелой шеей и руками. Был ли это тот, с которым сержант спорил ночью?.. Светлана не знала.

И справа, и слева, и позади, и впереди – выгибались под ветром паруса. По левому борту тянулись горы Спригган, горы эльфов – и вправду будто летящие в небе. Совсем ещё низкое солнце за кормой было невозможного оранжево-зеленоватого цвета. Короткие волны, становясь твёрдыми на мгновение удара, колотили равномерно в скулу йола.

Четверо суток похода ждали их впереди.

9

Должно быть, про него забыли. Или это была специальная пытка ожиданием. Если так, то тюремщики просчитались: вначале Глеб приходил в себя после пропущенных ударов, а потом – весь ушёл в грёзы. Он вновь и вновь, минуту за минутой, вспоминал эти три последние недели, доводя себя до галлюцинаций. А в минуты просветления – пытался сопоставлять то, что знал, с тем, что произошло с ним самим; пытался вычислить, кто его тюремщики, и предположить, чего они от него потребуют... Было ясно, например, что они "родственники" тому матросу, говорившему по-русски и тащившему на себе пуд золота, так как сами обитали в пыльном мире и говорили, кажется, тоже по-русски. Так ему, по крайней мере, слышалось через дверь. Тот, кто приносил еду и выносил ведро, не говорил совсем – вряд ли потому, что не умел. Он был неприятного вида, низколобый и длиннорукий. Один раз, когда Глеб лежал в полудрёме, кто-то вошёл в камеру, и Глеб попытался рассмотреть его из-под век, но ничего не получилось: было слишком темно. Вошедший постоял, потом тронул цепь. Вышел. За дверью неразборчиво забубнили.

Так прошла, наверное, неделя.

(В действительности – меньше четырёх суток. Лампочка включалась и выключалась так, чтобы получались короткие и неодинаковые дни и ещё более короткие неодинаковые ночи. Тюремщики знали толк в психологической ломке; может быть, они и достигли бы цели, но время их поджимало. Они начинали торопиться...)

И наяву, и во сне Глеб крутил и крутил в голове известные ему факты, подгоняя, как в головоломке, причины к следствиям, выступы к пазам... потом рассыпал всё и начинал сначала. Но кое-что оставалось. И в какой-то момент, оборвав кружение мыслей, он приказал себе запомнить навсегда и выполнять железно: этим – не верить. Валять дурака, соглашаться со всем на свете – но не верить ни на грош, ни на мышиный хвостик... пусть предъявляют любые доказательства, пусть делают что хотят... Он лежал и пытался представить себе, какие именно доказательства они будут предъявлять, и ему делалось плохо.

Потом всё вновь закружило и понесло. Светящиеся нити пронзали пространство, соединяя матроса на мосту и джентльмена перед зеркалом, подброшенный нож и нож, выдернутый из столба; в сплетении многих нитей сидел крещёный татарин Байбулатов, а где-то вне всего странствовала, ни за что не задевая, чета настоящих Голицыных. Убитый мастер Бернсайд стоял чуть в стороне, деликатно прикрывая рукой перерезанное горло, и со спокойным любопытством наблюдал за манёврами мысли. И полковник, стоя спиной к сцене, казалось бы, не делал ничего...

На этом Глеба растолкали.

Каморка была полна людей, воняло пылью, потом и табаком; светильники под потолком не включали. Наискосок, ближе к двери, стоял небольшой стол, на столе горела лампа с непрозрачным абажуром; конус света в поднятой пыли казался реально существующим и твёрдым.

Вышел один человек, унося ведро, и оказалось, что толпа рассеялась и кроме Глеба остались лишь двое. Один сел за стол, позади светового конуса, и исчез – видны были лишь руки. Второй вновь встряхнул Глеба:

– Встать! – по-русски. Так и есть...

Глеб медленно, стараясь казаться оглушённым, поднялся.

– К столу!

Он медленно, волоча ноги, сделал несколько шагов, остановился.

– Сесть!

Опустился на походный парусиновый табурет.

Человек встал сзади. Глеб чувствовал его всей спиной, шеей, затылком.

– Итак, господин Марин, – сказал другой, тот, невидимый, спрятавшийся за свет, – вы меня понимаете? Вы слышите и понимаете, да?

Знают, подумал Глеб. Или догадываются, что одно и то же. Какие-то нити в схеме стали ярче, какие-то лопнули и исчезли.

– Я... да... – он постарался, чтобы голос плыл.

– Какое сегодня число?

– Число... Не знаю.

– Попробуйте вспомнить.

Глеб изобразил, что пытается вспомнить.

– Я... не могу...

– Скажите наугад.

Это был хороший вопрос.

– Тридцатое... тридцать первое. Примерно так.

– Хорошо. Вас что-то беспокоит?

– Да. Болит – здесь. – Он приложил скованные руки к правому боку. – И – голова. Чужая. Сны тоже чужие. Не мои.

Он уже настолько привык к контрастному освещению, что смог увидеть, как человек за столом поднял взгляд на того, кто стоял за спиной, и покачал головой.

– Мы вас, конечно, вылечим, – сказал сидящий. – А сейчас скажите, что побудило вас изображать из себя опасного государственного преступника?

И с этими словами он развернул абажур лампы так, что весь свет ударил Глебу в лицо. Глеб зажмурился.

– Не знаю... – простонал он. – Уберите это. Глаза...

– Привыкнут, – успокоил допросчик. – Так я вас слушаю.

– Но я не знал... Я думал – это просто поддельные паспорта...

– Не поддельные, – в голосе послышалось почти искреннее сочувствие. – Неосторожно вы поступили, Глеб Борисович, неосмотрительно. Разве же можно доверять сотрудникам департамента охраны?

– Я не понимаю ничего, – сказал Глеб. – Зачем вы меня мучаете? Зачем всё это?

– Да разве ж это всё? – весело сказал допросчик. – Это даже ещё не цветочки...

– Дайте мне лечь, – сказал Глеб. – Я сейчас упаду...

– Поймаем, – сказал тот, что стоял за спиной.

– Объясняю, – сказал допросчик строгим голосом. Руки его вдруг как-то судорожно вцепились одна в другую. – Вас обманули. Подставили. Вы обеспечиваете алиби опасному преступнику. За его плечами уже десятки зверских убийств. А сейчас он готовит покушение на сэра Карригана, будущего президента. Операцию проводит Департамент охраны Палладии, тамошняя тайная полиция. Потому что сэр Карриган заявил, что будет бороться с рабством во всём мире. И вам, сыну известного вольнодумца и убеждённого республиканца, не пристало помогать им в этой грязной игре.

– Я никому ни в чем не помогаю, – сказал Глеб медленно, будто читая неразборчивую надпись. – Я купил две пары фальшивых паспортов, и всё. Я не мог путешествовать по своему...

– Почему же?

– Этого я не скажу.

– Да бросьте вы. Можно подумать, что мы не знаем... Леди Стэблфорд необыкновенно хороша в постели, не так ли?

– У меня скованы руки...

– Дружок, – добродушно прогудел тот, что стоял за спиной. – Даже с дубиной ты был бы для нас не опасен. А наручники – это так: символ принадлежности к тем, кого бьют. Понял?

Глеб не стал отвечать.

– Понял, я тебя спрашиваю?! – и Глеба пронзила раскалённая проволока. Потом сквозь звон и плывущие клочья он услышал:

– ...подожди пока. Он и сам... Глеб Борисович? Продолжим нашу беседу?

– Что вы хотите? – выдавил Глеб.

– Чтобы вы серьёзно подумали, стоит ли быть нашим противником.

– Я ничей... не противник...

– Это не так, и тому есть доказательства. Но об этом позже. Сейчас я вам скажу одну вещь, а вы её обдумайте как следует. С этой секунды безопасность леди Стэблфорд находится полностью в ваших руках.

– Объясните.

– Нет-нет, думайте сами.

– Я хочу её видеть.

– Хотеть не вредно. – И, видя, что Глеб не понял, пояснил: – Вы её не увидите. По крайней мере, сейчас.

– Почему?

– Не заслужили.

– Кто вы? И что вам от меня надо?

– Хорошо. По пунктам. Мы – отлично информированная и практически всемогущая организация. Мы боремся с рабством, тиранией, несправедливостью, отсталостью. Путь к власти нам уже открыт, и через десять лет никто не узнает этого тихого мира...

– Так. И?..

– Нас интересуют ваши способности. Есть основания полагать, что они у вас не врождённые, а приобретённые.

– Вы ошибаетесь.

– Проверим.

– Значит, вы хотите как бы соединить нас со Старым миром?

– Как бы да. Вы там были?

Глеб покачал головой.

– Там есть на что посмотреть. Ну вот, узнаем друг друга получше, тогда...

– И всё равно – я должен увидеть её.

– Настаиваете?

– Да.

– Хорошо. В таком случае, без какого глаза вы хотите её увидеть: без правого или без левого?

Глеб сжал челюсти, напряг плечи. Потом обмяк.

– Вот, значит, как...

– Именно. Вы не в том положении, чтобы настаивать на чём-либо. Понимаете? Такая это игра. Вас ведь никто не вынуждал начинать её. Так что – доигрывайте, а там – платите проигрыш... или огребайте выигрыш. Как повезёт. – Он помолчал и добавил: – Будете делать всё, что велю, – разрешу писать письма.

– Буду делать, – сказал Глеб. – Где она?

– В хорошем надёжном месте. Там сухо и тепло. Довольны?

– Письма, – сказал Глеб. – А потом? Когда я смогу её увидеть?

– Когда мы будем вам полностью доверять. А уж через какое время – зависит полностью от вас.

– Хорошо, – сказал Глеб твёрдо. – Что я должен делать?

– Сегодня – как следует выспаться. Работу начнём завтра.

– Тогда – снимите кандалы. Спать мешают ужасно.

Допросчик опять посмотрел на того, другого, за спиной, и тот, наверное, кивнул.

– Давайте руки, – сказал допросчик. – Но помните: малейшее нарушение с вашей стороны – и эта дама станет чуть менее привлекательной.

– Это я уже понял, – сказал Глеб. – О-ох, как натёрло... И ещё: не распорядитесь, чтобы горячей воды дали? Тяжело таким грязным жить...

Первую ночь провели в море, было тихо, но на другой день ветер понемногу набрал силу, погнал волну – и капитан Арчи, так его звали, повёл йол к берегу. Там есть где воткнуть кол, сказал он, и сестра его Дорис солидно кивнула: да, есть. Они были странной парой. Арчи и Дорис. За долгие годы совместного промысла они выработали свой язык и лишь в особо сложных случаях прибегали к английскому, используя отдельные слова и полуфразы. Зато в разговоре с посторонними, не владеющими их языком, они становились обстоятельны и велеречивы. А то, что лексика отличалась от общепринятой, – так на то оно и море.

Сорок часов в тесной лодке вымотали Светлану – не физически. Она спокойно переносила и качку, и соль. Но полная невозможность уединения; но вспыхнувшее полузабытое: плотно, один к одному, спящие на палубе, и кто-то из них уже не проснётся, и запах рыбы, смолы, горячего мокрого дерева, гнили и пота, и непрерывный надрывный плач, и скрип уключин, и тихие усталые проклятия, и тоска, и тоскливые песни по вечерам, и даже весёлые песни всё равно поются тоскливо... чужбина была впереди, была, но не ждала... и самоедские мысли: дура, дура, дура, испортила всё, и даже последнюю ночь – и ту испортила... перегнуться бы через борт – и на дно ключом... Что-то не пускало. Но думать об этом было легко, и она стала думать именно об этом.

Олив заметила перемену в ней: Светлана вдруг перестала метаться – телом и духом – и погрузилась во что-то завораживающее. Это тревожило, но сделать нельзя было ничего – это Олив знала по себе. Она помнила себя, впервые брошенную... жалкое зрелище. И ничем не помочь, поэтому лучше не трогать.

Глеб вряд ли жив, беспощадно знала она. Той ночью, когда Светти забылась в фургончике передвижного театрика, а она сама с карабином в обнимку караулила рядом, сержант успел сбегать к отелю "Рэндал" и застал там кучу полицейских, пожарных, солдат... Осторожно он разузнал, что человек десять мастеровых где-то после полуночи вошли, избили и связали швейцара и портье, поднялись наверх – и там началась Пальба. Кто и в кого стрелял, сержант выяснить, конечно, не смог, но видел сам, как вынесли и погрузили в медицинскую карету носилки, а на носилках лежал без признаков жизни молодой, лет двадцати пяти, человек со светлыми волосами. Рука его выпала из-под простыни и волочилась...

Что-то сгущалось на йоле. Должно быть, не только из-за ветра повернул к берегу капитан Арчи.

Очень помогла Дорис. Прикидываясь пустой болтушкой, она пристроилась возле Олив и затянула бесконечную сагу о том, как они с Арчи, ещё молодые, наткнулись на отмели на кусок "копчёного" янтаря "с мою тогдашнюю задницу размером". А "копчёный", то есть красный, вошёл вдруг в моду и стоил четыре шиллинга за унцию; кусок же тянул на семьсот унций. Да и деньги тогда были не то что нынче: те четыре шиллинга на два нынешних фунта лечь могли и на них отоспаться. А был такой Арчи друг, а её почти жених Верм, вот уж имечко родители нашли, лучше бы сразу Червяк – и не мучиться. И уговорил их этот Верм не продавать сразу, а погодить, цены, мол, ещё поднимутся. И стали ждать, и цены действительно всё поднимались и поднимались, и вот поднялись так хорошо, что сели они все втроём в дилижанс и поехали в Тристан, а оттуда поездом в Меркьюри. Там самые лучшие цены были. Приехали – бабах! Правительство возьми да объяви новый налог на добычу янтаря, да такой, что у всех всё опало. И как мужчины приняли вечерком с горя, так и продали этот кусок какому-то хлюсту фунтов за тридцать или за сорок. А через неделю отменили тот налог... Сбежал тогда от них Верм с какой-то цыганкой. Говорят, видели его потом в таборе – на дудке играет...

Светлана всё так же смотрела за борт, в тёмную воду, но чувствовалось: слушает.

Ровно на закате йол ткнулся в песок.

Похоже, он опять уснул. Что-то ему подмешивали в еду или питьё, это ясно... Тёплый, душноватый туман – и сквозь него скользит острый и холодный, как стальной клинок, незамутнённый островок сознания. Как бы – чужого... Это странно, не страшно – может быть, потому, что – туман, тёплый душноватый туман... Но благодаря этому клинку, его остроте и холодности, Глеб знает: Светлана им не досталась! Умница, она сумела ускользнуть, скрыться... не погорячись, не поддайся, продержись...

Я – здесь – не поддамся...

Ему показалось, что последние слова он услышал, как отражение эха от стен. Открыл глаза. Изгибы...

Проклятье.

Расслабился. Горячая вода, чистое бельё, пивная кружка кислого вина. "Чего б не жить? Служить одно – что Дьяволу, что Богу. Как различить с земли? Поверить – чем? Могуществом ли славен человек?"

И – многое другое...

Опять потянуло вниз, сомкнулось над лицом: он брёл по тропе вдоль ручья, тропа уходила в лес, и вот он на поляне, и перед ним, ничем не скрытые, но ставшие видимыми внезапно – возникли лев и женщина. Глеб замер – не в страхе, а в торжественном оцепенении. Можно ли сказать, что лев был наг? Точно так же нельзя было сказать такого про эту женщину. Одежда была бы нелепа на ней. Из рукотворного – лишь тёмного металла диадема с мыском, доходящим до переносицы: как на старинных богатырских шлемах. Он никогда не видел эту женщину... Лев приподнялся и повёл хвостом, но женщина дотронулась до его головы и улыбнулась, и преобразилась из богини – в самую прекрасную и притягательную девушку на свете, веснушки на носу, взмах ресниц... Теперь он услышал собственный стон.

Глеб сел – стальной пояс впился в тело – и обхватил голову.

Я без неё сойду с ума, подумал он. Просто сойду с ума...

И – в ответ на помянутое безумие – один из болтов, удерживающих ставень в оконном проёме, вдруг с негромким скрипом провернулся, подался из отверстия – и упал на кровать. Глеб посторонился. Трогать руками плоды собственных галлюцинаций не хотелось. Следом выпал второй болт, потом третий, четвёртый... На всякий случай, и веря, и не веря глазам, Глеб встал и отошёл к двери. За дверью тоже что-то происходило – далеко и невнятно. Будто бы двигали мебель. Щит повисел ещё немного, не держась уже ни на чём, потом наклонился, медленно выпал из проёма и стал неровно спускаться вниз. И позади него на фоне серебристо-серого неба появился силуэт человека. Человек стоял в неловкой позе и производил какие-то напряжённые мелкие движения, и Глеб не сразу понял, какие именно. Потом дошло: он на верёвках опускал этот самый щит вниз, стараясь делать это беззвучно. И Глеб подошёл и принял груз. Щит был неожиданно тяжёлый – из двухдюймовых досок.

– Только очень тихо, – по-русски прошептал пришелец.

Глеб кивнул, и тот перелез через подоконник. Вдвоём они опустили щит на кровать. Пришелец ещё раз прижал палец к губам, потом зашёл Глебу за спину. Звякнуло что-то металлическое, и Глеб ощутил прикосновение к пояснице. Это же сталь, растерянно подумал он – и тут пришелец резко выдохнул, раздался звонкий щелчок, и что-то покатилось по полу, звеня. Цепь, опоясывавшая Глеба, соскользнула.

Он обернулся. Пришелец, улыбаясь, прятал в сумку на поясе инструмент – ножницы с очень короткими лезвиями и длинными, как у плотницких клещей, ручками.

Серый прямоугольник окна пересекала чёрная верёвка. Глеб забрался на койку, посмотрел сначала вниз, потом вверх. До земли было далеко. Козырёк крыши нависал над самой головой.

Туда или туда? – вопросительно указал пальцем Глеб. Пришелец ткнул вниз. Подал рукавицы из щетинистой бычьей кожи...

10

...момент, когда простая эта мысль: разжать руки и сделать полшага вбок – показалась ей удачной. Не дойти никогда, не дойти до конца моста, хлипкого, древнего, истерзанного ветрами, растереблённого: колючие, в лохмах, канаты, палки и сучья под ногами трещат и ломаются, но держат, держат почему-то... не дойти до конца, и не повернуть назад, и не остановиться на мосту... Руки срослись с канатами перил, ноги отказывались ступать. Далеко внизу бесилась, вся в пене, зажатая камнями речка...

Короткий миг падения – и всё.

Не будет мук, и страха, и тоски.

Но – невозможно почему-то отпустить перила...

Уже потом, на берегу, на узкой каменной тропе, она увидела: кожа на ладонях снята начисто. Пальцы отказывались разжиматься, боялись обмана, лишь чуть ослабляли хватку, когда она там, на мосту, рыдая не от страха и не от жалости к себе – это пришло потом, позже, позже, – а от самой возможности вдруг вот так просто взять и расстаться с этим миром, с собой и стать чем-то другим, незнакомым, ненужным – делала шажок, потом ещё шажок, потом ещё...

Руки так и не разжались, так и были стиснуты в кулачки, пока она убегала по тропе – дальше, дальше от моста, дальше... а потом, наверное, в ней что-то сломалось, но что-то другое заработало, новое, звериное, потому что утром она проснулась на охапках наломанных амбрелл, амбреллами укрытая, – дрожа от росы и утренней свежести предгорий, но вместе с тем – всё понимающая, ко всему готовая и отчаянно бесстрашная.

Не было страха. Не было, и всё.

Горы стояли – вот они.

За сутки по лесам и предгорьям, без дороги она прошла миль тридцать.

Будто уходила от погони...

Если рассудить здраво – следовало вернуться на берег и там искать людей. Светлана знала, что никогда не сделает этого.

Жёлто-зелёно-серые склоны и пыльного цвета вершины, щетина лесов по гребням и перевалам. Но за этой цепью вздымается другая, цвета облаков днём и ослепительно-белая вечерами. Никогда не тают снега тех вершин...

Но где-то же проходят овечьи тропы, пастушьи хижины разбросаны вдоль них, и охотничьи домики должны, должны стоять в лесах! Иначе... что? Иначе...

Никаких не может быть "иначе".

Только – найти бы...

И весь этот день, второй после страшной ночи в пустой деревушке на побережье, она уже не бежала от людей, а искала людей. Но – тихо, по-звериному, скрываясь.

Не голод мучил её. Немыслимо остаться голодным в аркадийском лесу. На одних бананах и орехах жить можно бесконечно. Знающие люди устают перечислять съедобные растения. Особенно – если есть огонь. Но и без огня – прожить легко.

Иного рода беспокойство владело ею.

Почему она ничего не чувствует? Или всё, что там было, не имеет смысла? Не имеет значения?

Она не могла даже – вспомнить. И сны не приходили. Будто того, что было, – не было. А просто кто-то нашептал на ухо смешноватую, пошлую, немного грустную историю про гусара и гризетку – и ушёл. А она, отсмеявшись – забыла.

Или это действительно был лишь сон, длинный счастливый сон, а в деревушке настало пробуждение?

...С десяток хижин на песке, огромные амбары со стойким рыбным запахом, штабеля мешков с окаменевшей солью – и непонятная чистота повсюду. Ни жилые, ни заброшенные места не могут быть такими чистыми. Но накатывался шторм, волны доставали уже до невысокого песчаного откоса, ворочая брёвна-плавник, и капитан Арчи, довольный, что шлюпочная эстакада уцелела и можно, пусть выбившись в конце концов из сил, выволочь йол на самый верх, дал команду отдыхать, и все повалились там, где стояли. И всё равно – потом откуда-то взялись силы, чтобы развести огонь, нагреть воды, смыть соль с тела, напиться горячего бульона с сухарями... Спать легли за полночь и проснулись поздно, ветер и прибой убаюкивали. День прошёл легко, хотя и не быстро. К вечеру дождь прекратился, ветер стих. Следовало ждать утишения прибоя.

Это задним числом вспоминаются несуразности: та самая чистота, плотно убитая тропа по-над берегом, при заросшей дороге...

Ей снился странный сон: будто она живёт в лесу с редкостными белыми гладкими деревьями, и просто под деревьями стоят кровати, массивные, широкие, и вот на этих кроватях живут незнакомые между собой люди. А потом начинается лесной пожар, и все куда-то бегут, бегут... Это было сумбурно и дико, но вот надо же, запомнилось... И даже сейчас она не могла полностью отделить приснившееся от увиденного.

Или приснилось всё?..

Приснилось, что она просыпается, хватая ртом воздух, потому что нечем дышать от дыма. В темноте её кто-то тащит за ногу, хватает, она отбивается и кричит – неслышно. Горло сжимает жестокий спазм... а потом – светло от огня, и она уже не в доме. Высокий и худой, по пояс в толпе, человек в клетчатом трико и трёхрогом колпаке с бубенцами жонглирует горящими факелами. Костры по обе руки от него, искры струятся в небо. Уходи отсюда, уходи, уходи, шепчет кто-то, и Светлана, пятясь, натыкается на что-то мягкое и падает...

Провал в памяти.

...Она смотрит откуда-то сверху, лёжа на животе, и в одной её руке ремень походной сумки, а в другой – ствол карабина. Она знает, что надо бежать, скрываться – но не может оторвать взгляд от того, что видит перед собою. Круг костров, и в центре круга стоит тот самый, наверное, высокий человек, что подбрасывал факелы – но теперь он в плаще с откинутым капюшоном, и Светлана видит его лицо: обтянутый выбеленной кожей череп и чёрные тени вокруг глаз. В руке его большой нож формы ивового листа. Он говорит что-то, и Светлана слышит и понимает его, но смысл сказанного тут же испаряется из памяти. Потом она видит три пары, стоящие перед ним на коленях: мужчины с повязками на глазах и женщины с жестоко стянутыми за спиной руками. Все они голые, и на коже их написаны незнакомые буквы. Голос чёрного человека становится другим, из обступившей костёр толпы выходят ещё люди, одетые в какие-то волочащиеся юбки, и становится слышен тихий и тяжёлый рокот барабана, и эти люди падают вокруг чёрного, а у чёрного в руках откуда-то возникает огромный селезень, распахивает крылья и машет ими бешено – от ближайших костров вздымаются тучи искр. Чёрный выкрикивает что-то, делает молниеносное движение ножом – голова селезня катится по спинам простёршихся в пыли, а обезглавленная птица – летит, переворачивается в воздухе и рушится позади стоящих на коленях, и они, повернувшись, начинают ловить бьющуюся птицу: незрячие мужчины руками, а связанные женщины – бросаясь на неё, стараясь зажать коленями, схватить зубами... Короткая схватка – птица растерзана, пары на коленях подползают к чёрному и выкладывают перед ним свою добычу. Чёрный всматривается в кровавые ошмётки, и в этот момент в круг костров вводят большого осла, а на осле задом наперед сидит голая разрисованная женщина с пучком перьев в руке, и Светлана не сразу узнает в ней – Олив!..

Опять провал.

Но что-то же было ещё, что-то такое, что погнало её сквозь лес, напролом, заставило бросить и карабин, и припасы... Она не могла вспомнить. И не хотела.

Что-то – сквозь дым...

Именно – дым. Солнце уже садилось, когда она уловила запах дыма.

Они так и шли: то скрываясь в пыльный мир, то выныривая обратно. Ты не напрягайся, сказал Глебу спутник, тебя притравили – теперь, пока вся эта дрянь не выветрится, понять ничего не сможешь. Это они специально... Спутника звали Альбертом. Альбертом Юрьевичем. Величко. Можно просто Алик. И на "ты". Ему было под тридцать.

Путь лежал в Лэймчипсфорд. Идти приходилось пешком – по понятным причинам. Иногда их подвозили, если было по пути, местные йомены. В пыльном мире – и Глеб сквозь не редеющий пока туман в сознании удивился этому – была проложена узкоколейная дорога. Но у него пока не складывался вопрос. Сохранившему же чёткость восприятия уголку сознания эта дорога была просто неинтересна. А может быть, "стальной клинок" давно знал о ней...

Здешние места были плотно заселены: множество крошечных, на десять-двадцать домов, городишек, ещё больше ферм и сёл. В пыльном мире они лежали в руинах, и лишь рельсы были новенькие и блестящие. По цементным шпалам можно было идти, не оставляя следов.

Они нас будут по дороге в Пикси ловить, козлы, – нервно радуясь, твердил Альберт Величко, но держался постоянно настороже, карабин из рук не выпускал. И Глеб был при оружии вновь, вернулся к нему револьверчик мистера Бэдфорда, и ему Глеб почему-то обрадовался больше, чем чемодану с золотом и деньгами. У них с собой было вообще какое-то ненормальное количество денег: два тяжёлых мешка. Золото и банкноты Глеба в одном, плотные пачки незнакомых длинных серо-зелёных купюр – в другом. Толку нет, а бросить жалко, посмеивался Величко. Так они то ехали на йоменских телегах, то уходили в пыльный мир, то возвращались, путали след, ехали дальше... Глебу казалось, что этим они занимаются всю жизнь.

Обедая в придорожных трактирах, прислушивались к разговорам, изредка вступали в беседу сами. Говорил Величко: якобы они с кузеном (кузен – это, понятно, Глеб) разыскивают компанию туристов, с которой не встретились в условленном месте: ну, опоздали, не успели ко времени, а те не дождались... Глеб был тихий, спокойный, старался всем улыбаться, иногда рассказывал анекдоты, читал лимерики. Он и чувствовал себя под стать этому: как ранним утром, когда уже не спишь, но ещё и не проснулся. Притравили... Это он понимал.

Только на пятый день пути он начал чувствовать себя человеком. Вечером этого же дня их настигли.

Впрочем, "настигать" – значит догонять. С этими же своими противниками они столкнулись нос к носу.

В чём-то повторилась ситуация в отеле...

– Гант – эт ту-уда-а, – лениво трубкой указал направление возница, которого Величко так и не сумел склонить к изменению маршрута. – Ва-ам напра-а, мне-е нале-е, – и надвинул шляпу на нос.

В Гант им не нужно было абсолютно. Но они потащились по отсыпной дороге, прошли под указателем: "ГАНТ – 8 миль, ДИЗЗИ – 11 миль", свернули на тропинку, уводящую в заросли, и наконец исчезли из виду.

– Ну, поехали, – сказал Величко по-русски. Он иногда говорил как-то странно: знакомыми словами, но совершенно не к месту. Может быть, у этих слов был скрытый смысл. Глеб не знал.

Он был мрачен и беспокоен. Хотелось то ли забраться с головой под одеяло, то ли отрыть себе нору, то ли разорваться на части и убежать сразу во все стороны – главное, чтобы отсюда. Это из тебя наркотик выходит, говорил Величко, ты терпи, ты понимай, почему ты такой, и терпи... Будет ещё кислее, знаю.

Куда уж кислее...

В пыльном мире зарослей не было, даже чёрного прутика не торчало из земли. Откуда-то взялись осколки красного гранита – яркие пятна, притягивающие взгляд. Рельсы были в полушаге – и по рельсам навстречу катился маленький, будто сбежавший из детского парка, поезд: открытый локомотивчик, издающий бормочуще-урчащие звуки, и несколько вагончиков за ним. Два человека сидели на локомотиве – как на скамейке в том же парке.

И Глеб с Альбертом, и те двое – увидели друг друга одновременно. Всё, что произошло потом, заняло несколько секунд – ну, десять. Вряд ли больше.

Сидевший справа – вскочил. В руках у него оказался короткий карабин с торчащим, как у винтовки Аркатова, магазином. Он схватился за затвор, и одновременно второй – машинист, наверное, – дал гудок и – то ли от неожиданности, то ли от неумения – затормозил слишком резко. Охранника бросило вперёд, на ограждение, карабин вырвался из его руки, качнулся на ремне – и от удара прикладом произошёл выстрел! Машинист взмахнул рукой и повалился на бок. Альберт сбил Глеба с ног, что-то крикнул (лишь потом, когда всё кончилось, Глеб сообразил, что это была команда "Стреляй!") – и сам метнулся через полотно. Поезд, скрежеща и завывая, приближался.

Револьвер сам собой оказался в руке.

Раздался странный звук – будто над ухом разорвали коленкор. Посыпались камни.

Характерно, с оттяжкой, ударил мэтчисоновский карабин Альберта. Что-то лопнуло под ударом пули.

Глеб освободился от рюкзака, откатился на пару шагов. И снова резкий звук. Автоматическое оружие, вдруг взялось откуда-то в памяти. Когда-то он слышал про такое...

Поезд был рядом.

Откуда взялось это слово?

Не время вспоминать...

Пули – над самой головой. Жуткий визг. Всем телом Глеб чувствует удары рядом.

Выстрел. Вскрик.

Глеб взвивается над землёй, револьвер в вытянутой руке...

Можно не стрелять.

Охранник медленно сползает по ограждению, левой рукой поддерживая правую. Рот его распахнут. Диковинного карабина не видно.

Поезд, наконец, останавливается, тело машиниста валится на землю, гудок перестает выть.

Становится ненормально тихо.

Подходит Альберт. Охранник смотрит на него и явно узнаёт...

– Слезай, зайчик, приехали, – одними губами усмехается Альберт и для убедительности поводит стволом карабина. – Я тебе штраф выпишу.

– Алька... ты откуда здесь? Ничего себе... Сказали, ты в Америку удрал. Ёлки зелёные, больно-то как!..

– Слезай, – повторил Альберт.

Охранник, морщась и охая, повернулся спиной и стал спускаться, нащупывая ногами железные ступеньки, и вдруг Альберт взвизгнул:

– Стоять! Руку за голову, сука! Руку, сказал!!! Глеб, держи его на мушке, чуть шевельнётся – бей!

– Понял, – сказал Глеб.

– Ну, козёл, ты за это заплатишь. За всё заплатишь, – прошипел охранник.

– Заплачу, Гоша, – сказал Альберт, взбираясь на локомотив со стороны машиниста. – Милое дело – платить... бери всё, что хочешь, но плати наличными – помнишь? – Он выпрямился и закинул за спину автоматический карабин. – Вот теперь – мелкими шажками...

На земле обмякшего охранника перевязали – его же рубашкой. Пуля перебила плечевую кость, застряв где-то в мышцах. Да уж, с чем с чем, а с мышцами у охранника был полный порядок...

– И что везём на этот раз? – голос Альберта напрягся. – Опять гнилые яблоки? Или афганский кишмиш? Где ж тогда охрана? Разве ж можно такую ценность – и без конвоя?

– А иди-ка ты... – Гоша закрыл глаза.

– Это не разговор.

– А я с предателями вообще разговаривать не желаю.

– Да? Помнишь, Гоша, как нас учили: "Не умеешь – научим, не пожелаешь..." Как там дальше-то?

– Брось, Алька. Тебе жить, не мне. Груз хочешь посмотреть – смотри. Тоже, проблема... Какого чёрта ты дёру-то дал?

– А надоело всё, понимаешь.

– Не понимаю. Слушай, там в аптечке промедол есть. Вкати мне, будь человеком.

– Вкачу. Глеб, найди аптечку...

– Где она и какая?

– Под сиденьем – коричневая коробочка с красным крестом.

Глеб поднялся на локомотив. Здесь воняло кровью и озоном. Он нашёл аптечку и вернулся.

– Убьют ведь тебя, – говорил Гоша. – Всей командой навалятся...

– Это уже мои проблемы, – Альберт был сух. – И согласись – я вас обставил. Конвой, наверное, сняли, чтобы нас в Пикси или Сандре перехватить? Не ожидал встретиться, правда?

– Ты ведь присягу принимал... а, да что там... Слушай, ты же понимаешь – мы для них только хорошее... они же отстали на двести лет... Глушь беспросветная, тундра...

– Интересная мысль. Это не Скобликов ли наш их тут цивилизовать будет?

– И кроме Скобликова люди есть.

– Ну да. Чемдалов, Парвис, Туров. Гиганты мысли, Миклухо-Маклаи... Цивилизаторы на клеточном уровне. Неужели ты так ничего и не понял?

– Сделай укол. Потом побазарим...

– Сделаю. Глеб, держи его на мушке... – и чуть позже, пряча в коробочку использованный шприц, совсем не похожий на привычные шприцы: – Ты отчёты Круглова о делах в Афганистане читал? Как мы их из средневековья в коммунизм переделываем? Куда там эсэсовцам...

– Брось, Алька, что ты мне баки заливаешь? Или оправдаться хочешь? Так не будет тебе оправдания. Измена всегда измена. И ловить тебя ребята будут, как пса, и поймают. Так и знай.

– Буду знать. Спасибо, предупредил. Так что в вагонах? Стекло, кокаин?

– Чешский пластик. Две тонны. И патроны к автоматам.

– Ёкэлэмэнэ... Вы там что – "Эмпайр билдинг" решили рвануть? Чтобы не эмпайр больше? Или штатовских бригадистов развести? Свободу Техасщине!..

– Это не в Штаты. Это в Сандру.

– В Сандру? Подожди. Есть же запрет...

– Ю-Вэ приказал. Ю-Вэ многое приказал...

– С-сука! О-от сука же! Это он, значит, решил – буром переть? Ну, он допрётся...

– Ну да! Альберт Величко в поход собрался. Кремль трепещет. Спешно воздвигаются ежи и надолбы.

– Сам ты надолб. И не нарывайся, всё равно не пристрелю. Ты мне нужен. Глеб, не спускай с него глаз. Впрочем, нет. Лучше мы его привяжем.

– Идиот. Я же с одной рукой и без оружия...

– А вот захорошеет тебе от промедола – ты и решишь: я их, мол, одной левой... Ты мне живой нужен.

– И для чего?

– Спиваты будэмо.

Альберт завёл ему здоровую руку за голову и ремнём от карабина прикрутил запястье к железной ступеньке локомотива.

– Сиди, зайчик, не дёргайся. Я тебе морковочки принесу или, скажем, капустки... Как ты насчёт капусты, а? Хочешь сто тысяч баксов? И по шпалам – до Сандры? Выход-то найдёшь? Там, в общем, не сложно...

– Подлая ты тварь, Алик. И всегда был подлой тварью...

– Что ж ты не сигнализировал?

– И почему это всегда предатели – подлые твари, не знаешь?

– Потому что автоматически выбывают из партии. Так я не понял: сто тысяч – берёшь?

– Дёшево ты меня ценишь...

– Так не базарный же день. В субботу я бы накинул пятачок...

– А катись ты, паскуда...

– Не пристрелю. И даже уколы буду делать. А ты пока думай: зачем?

С этими словами, весело помахивая рукой, он подошёл к вагончику, подёргал засов, откатил дверь, просунулся до пояса внутрь. Потом выбрался обратно, отряхнул руки. Подошёл к следующему вагону...

– А ты-то кто? – спросил вдруг охранник. Голос у него странно изменился, и Глеб не мог уловить интонации. – Вроде как видел я тебя где-то...

– Какая вам разница? – пожал плечами Глеб.

– Да просто интересно узнать, чем такая срань, как Алик, может завлечь нормального парня. А, постой... ты же, наверное, беглого генерала сын?

– Никакого я не беглого и никакого не генерала...

– Генерал Марин – разве не твой отец?

– Марин... А почему – генерал?

– Звание у него потому что такое было. В двадцать шесть лет генерала получил, а эмгэбэ – это не авиация, там молодых не жаловали. Сам Сталин, говорят, распорядился... Шесть лет начальником Тринадцатого пробыл, а в пятьдесят третьем возьми да и дай дёру...

– Если вы думаете, что я что-то понял, то ошибаетесь, – сказал Глеб. Понял-понял-понял, – отдалось в голове.

Вернулся Альберт, чем-то довольный, поплевал на ладони, обтёр о штаны.

– Ладно, – звенящим голосом сказал он. – Я добрый сегодня. Поедешь с нами. Теперь, Глеб, до самого Шарпа – с ветерком...

И в глазах его полыхнуло то ли безумие, то ли отчаянное веселье.

Олив плыла на спине, поглядывая на всё ещё недалёкое зарево, и чистая вода омывала и успокаивала, и придавала силы. Самое страшное осталось позади, а море не выдаст. Море не выдаст никогда...

Всё-таки что-то с нею успели сделать эти проклятые душееды, потому что ни скрипа вёсел, ни плеска она не услышала и не поняла поначалу, чьи это руки хватают её и вытаскивают из воды, и очень удивилась, увидев круглые лица Дорис и Арчи. И ещё удивилась, что смогла в кромешной тьме ночи эти лица рассмотреть, но оказалось, что небо уже светлое и солнце вот-вот покажется над вершинами.

– То проклятые люди, – сказал отшельник, поправляя на Светлане одеяло. – Грех о них говорить и думать даже – грех. Забудь всё, дочь моя. Забудь навсегда...

И Светлана забыла, скользнув обратно в сон. Она уже знала, что только в снах может встречаться с Глебом, потому что и раньше они так жили в этом мире: он по ту, а она по эту сторону сна. Их призрачно и непрочно свело когда-то, но долго это продолжаться не могло, потому что – как вынести такое счастье? Рвётся всё... Мятный вкус питья, что давал ей отшельник, не имеющий имени, заполнял собой всё, и сны делались мятными, холодящими, зеленоватыми... и исчезали в миг пробуждения. И точно так же исчезало всё сущее, стоило закрыть гла...

Отшельник посидел над нею, уснувшей большеглазой полудевочкой-полуженщиной, испуганным ребёнком, отчаянным путником, готовым к стомильному броску через снежные горы. Для сильных мужчин этот путь. Он сам, дюжину дюжин раз ходивший через большой хребет Эльфийских гор, перед каждым новым выходом испытывал томление души, которое приходилось одолевать внутренней силой. А эта... Но он почему-то знал, что она – перешла бы горы. Если бы лихорадка не свалила её так внезапно... и, надо признать, вовремя. Затяни болезнь с началом – и там, в горах, помочь было бы труднее.

Всё хорошо. Лихорадка не длится долго, а с выздоровлением прибывают силы. Он поможет ей дойти до Логова... а оттуда путь лёгкий и прямой.

Что бы ни гнало людей через горы – монахи ордена святого Филиппа не вправе отказать им в помощи и сопровождении.

Что бы ни гнало людей... Отшельник вздохнул, взял лампу и пошёл в свою землянку. По примеру патрона, филиппианцы должны были проводить ночи в земляных ямах. Или в снежных ямах, если случалось такое...

Там их и хоронили, когда приходил срок.

Глава 3

11

– Дафна, открой окно, – сказал сэр Карриган. – Накурили...

Дафна молча и неодобрительно пошла к окну. Последние годы она передвигалась всё тяжелее, сказывались немалый вес и старые раны: одно падение в карете с моста чего стоило...

Были моложе. Были легче. Были, наверное, глупее...

Чёрт. Накурили. От этого, наверное, нет мыслей.

Чай остыл. Плохо. Всё плохо.

Тугой от ароматов сада воздух с трудом тёк через подоконник. Как мёд из банки...

– Ступай спать, Дафна, – сказал он. – Завтра подниматься рано...

Поворчав для порядка, старуха ушла. Да, старуха... Даже не верится, что когда-то... Он не стал вспоминать.

Разболтал тепловатый чай, выпил, морщась. Одно название, что чай. Враги бы мои его пили...

А весёлые враги пьют бренди – и ничего не боятся. Чего им бояться – молодым и здоровым... Так до последнего момента и не будут бояться, так и будут пить бренди – до последнего момента. А он придёт, последний момент... скоро придёт. Идите.

Две новости, сэр Карриган, одна плохая и одна очень плохая. И зубы торчат. Терпеть не могу, когда зубы торчат. Даже ровные красивые зубы прирождённого горлогрыза. С чего начнём? – и смотрит, как хозяин. С плохой? С плохой. Некий агент-аналитик похитил огромную сумму американских денег, полученных за проданные туда наркотики, и бежал – скорее всего, туда же, в Америку. Потому что – зачем нашему человеку бежать куда-то ещё? Так, а очень плохая? По пути он прихватил нашего интересанта...

Идиоты!!!

И с этими людьми – готовить Преображение!

Боже, Боже... Впрочем, других нет. Придётся с этими.

Преображение.

Вдруг сбилось дыхание. Он встал, подошёл к окну. Опёрся кулаками о низкий подоконник. Вязкий шелест наполнял сад. Странными голосами переговаривались ночные птицы. Жуки-фонарщики бродили, потухая и разгораясь, по стволам и ветвям смоляных пальм. Середина лета...

Полгода до выборов.

Полгода до начала Преображения.

Если изберут, усомнился кто-то внутри. Изберут. Никуда они не денутся – изберут!

Стадо. Просто большое стадо.

Вы ещё не знаете этого – а вас уже ведут. Вы проголосуете точно так, как вам скажут. Потому что есть люди, которые умеют разыгрывать выборы буквально по нотам. И эти люди – на моей стороне. Поэтому именно я покажусь вам самым разумным, мудрым и привлекательным. Это так просто...

И вот тогда – начнётся настоящая жизнь!

Он пристально всмотрелся в неясные тени и мерцания за окном.

Электрический свет.

Моторные плуги и экипажи.

Корабли-гиганты, движимые паром и электричеством.

Воздушные суда из ажурной стали и алюминия, покрывающие за час многие сотни миль.

Лекарства – от всех болезней. Больше не будут умирать дети.

И – никакого рабства, омерзительного, постыдного рабства! Никакого невежества, никакой несправедливости, при которой одни купаются в роскоши, а другим приходится ходить в обносках...

Ну-ну, сказал он сам себе, полегче. Ты не на митинге. Всё это лишь средства...

Но как же они сумели упустить сопляка Марина?! Не катастрофа, конечно, но большая потеря. Мальчишка мог оказаться очень полезен... если, конечно, то, что сообщил рамолик Бэдфорд, хоть наполовину правда.

Очень странная история с мальчишкой. Грач доложил, что ликвидировал его... Ошибся или предал? Или это другой мальчишка? Во всех предположениях слишком много натяжек. И – слишком много совпадений. Если мальчишка не тот, то как он проник в промежуточный мир, минуя вход? А если тот, то какого чёрта сунулся в лапы Парвиса, если, по здравом размышлении, должен был держаться от всех парвисовских резиденций на десять пушечных выстрелов?

Что-то здесь не то.

Марин... Таинственная личность – хотя, казалось бы, весь на виду. Путешествия, книги, слава. И – невидимый стержень, на который это всё нанизывалось. Тайные цели, тайные поиски. Тайные находки. И даже – тайная смерть. Не удивлюсь, если окажется, что он жив. А рядом с ним и на полшага за плечом – о, Кристофер Вильямс... Неисчислимо ваше коварство, полковник. Задумали что-то вновь? Вы виртуозный игрок, полковник, но у нас гораздо больше ферзей.

Он вдруг ощутил холодок, будто увидел именно это: огромную шахматную доску, белые атакуют, готова многоходовая комбинация, ведущая к мату чёрного короля... но есть что-то в расположении фигур такое, что заставляет съёживаться кожу на спине... какой-то неуловимый дефект... Видение побыло секунду и исчезло.

Нервы.

Ладно, пока оставим это за скобками. Мальчишка, как уверяет Парвис, дал дёру в Америку вместе с Величко (вот и вспомнилось имя!) – значит, из игры выбыл. Хотя – со слов Парвиса... Вечно приходится делать поправки на Парвиса. Ну что ж, Америка сэру Карригану не понравилась. Это, конечно, эффектно и здорово, сказал он тогда сопровождавшему его Парвису (везде этот Парвис, чёрт бы...), но уж слишком шумно и суетно. Парвис улыбался, будто Америка была его личной заслугой.

И вдруг что-то повисло в памяти.

Величко и Марин. Эта связка имён уже существовала раньше.

Закололо сердце.

Он решительно подошёл к столу, выдвинул потайной ящичек и достал серебряную фляжку с монограммой. Ещё папаша Карриган принял её, в числе прочего имущества, в залог от адмирала Эдвардса, собиравшего средства на экспедицию к морю Смерти. Адмирал так и не предъявил депозитарную хартию: экспедиция его лишь подтвердила, что море так называется неспроста. И вот – задержалась фляжка в чужих руках... Сэр Карриган (папаша купил рыцарский титул буквально за несколько часов до рождения первенца, а то не видать бы новорождённому такого греющего душу уточнения перед фамилией) налил в кофейную чашечку на два пальца драгоценного монастырского бренди и проглотил в несколько глотков, презрев и вкус, и теплоту, и аромат. Рамолик Бэдфорд навёл его когда-то на этот напиток – незадолго до того, как гады врачи запретили и пить, и есть, и вообще – запретили всё.

Итак, Величко и Марин. Величко, именем Альберт, такой невысокий и полноватый, из группы аналитиков... точно. Это он занимался поисками пропавшей библиотеки Марина-старшего. Не нашёл... якобы не нашёл...

Неужели Парвис не заметил этой связи? Или заметил, но промолчал? Зачем?

Каждый играет, как умеет...

А если этот Величко никакой не дезертир и цель его – не вонючие бумажки... О, чёрт!

Нет. Никаких спекуляций. Берём только то, что известно. Иначе заговорами и провокациями мы объясним что угодно.

Хотя, конечно, заговоры иногда случаются...

Он даже рассмеялся вслух.

Взял лист бумаги, карандаш. Нарисовал кружочек, написал: "Марин". Другой кружочек: "Велич". Под этим кружочком нарисовал мешок с деньгами, сбоку – книгу. Потом расставил ещё кружочки: "Бэдфорд", "Грач", "Женщина Мар. 1", "Женщина Мар. 2", "Парвис", "Вильямс", "Охранка"...

Как шахматы, на миг перед ним возникла зелёная лужайка с живыми людьми, видимыми как бы сверху и сбоку. И в этом ракурсе становились видимыми их намерения и чувства. Теперь ясно было, что Величко и Марин ни о какой Америке не помышляют, а Бэдфорд простоват, а Грач слишком себе на уме – но, похоже, запутался в собственных сетях... и что чего-то главного на этой схеме нет.

Потом видение погасло.

Сэр Карриган откинулся на спинку стула. До завтра, решил он. Нельзя перенапрягаться. Надо себя беречь, лелеять и хранить. Чтобы, когда придёт время, – с толком потратить.

Он ещё раз взглянул на схему. Конечно, не хватает Марина-старшего. Куда мы без тени отца?

Он встал – в голове слегка покачнулось, упоительно и полузабыто – и подошёл напоследок к окну. Как пахнет смолой!... Небо начало светлеть, обозначились крыши и кроны. Ночные птицы смолкли, а утренние ещё не начали петь. Но жуки-фонарщики почему-то продолжали своё мерцание, теперь уже синхронно: все вместе вспыхивали и вместе погасали, и обычно это происходило как раз под последние ночные песни... Сэр Карриган не успел осознать это несовпадение: что-то тупо толкнуло его в грудь, на миг показалось: летящая птица... он посмотрел, но ничего, понятно, не увидел, поднял руку, чтобы потрогать ушибленное место – рука пошла неверно, как чужая (допился, мелькнула дикая мысль), тогда он повернулся к окну спиной и в свете лампы увидел что-то чёрное и прямое, похожее на сигарный футляр, торцом приклеившееся к груди. Теперь, ведомая глазом, рука смогла коснуться этого предмета, шероховатого на ощупь – и тошнотная слабость вдруг пролилась вниз, растворила ноги – и пол, внезапно встав вертикально, небольно ударил его по виску и укатился назад, а потом исчез совсем, и следом исчезло пятно света на потолке, и наконец, как видение, исчезло вообще всё.

12

Не спи, толкал Глеба Альберт, не спи! – но Глеб всё равно засыпал. Слишком уныл был пейзаж, слишком монотонен – перестук колёс. Эх, не ко времени... – кипятился Альберт. Пленный Гоша то ли спал, то ли пребывал в забытьи. Поперёк груди его охватывал ремень. Альберт суетился лихорадочно. Он то порывался обучать Глеба стрельбе из автоматического карабина – стрельба не представляла трудности, важно было понять, что только первая пуля летит точно в цель, – потом принимался демонстрировать внутреннее устройство оружия. Устройство было простым, но Глебу в его состоянии – недоступным. Внимание проскальзывало. Потом он попытался поставить Глеба вперёдсмотрящим: ногами на ограждение, придерживаться за поручень на крыше вагончика – и так и смотреть поверх вагонов. Сначала это было здорово: ветерок отогнал было сон, – но вскоре стало ещё хуже. Наконец Альберт понял, что ничего ему от бревна по имени Глеб не добиться, остановил поезд, отвёл Глеба в средний вагон и уложил на какие-то мешки. А потом – Глебу показалось, что прошло минут пять, – вернулся и разбудил его.

Была ночь, та фосфоресцирующая ночь пыльного мира, когда света достаточно, чтобы видеть вблизи – и чтобы подсвечивать висящую в воздухе тонкую взвесь так, что все отдалённые предметы становятся размытыми, искажёнными и вообще неразличимыми. Злоба, боль и тоска наполняли всё в этом проклятом мире, и приходилось мириться, потому что – ничего, ничего не поделать....

– Глеб, – тихо сказал Альберт. – Встань, пожалуйста. Так. Отойди сейчас шагов на триста и ляг на землю. Лучше – за какой-нибудь бугорок. Если что-то случится сейчас... в нормальном мире мы около Шарпа, сориентируешься. Старайся уйти в Палладию. Там им будет гораздо труднее достать тебя. И обязательно свяжись с Департаментом охраны. Пусть изо всех сил ищут библиотеку твоего отца. Всё самое важное – в ней. И деньги забери с собой на всякий случай... Ну, иди.

– Зачем? Что ты собрался?..

– Извини, долго объяснять. Они могут обнаружить нас в любую минуту. Пока нам просто сказочно везёт. Давай, я считаю до трёхсот.

И Глеб, как было велено, ушёл куда-то, волоча свой тяжёлый мешок, и лёг, и лежал долго без мыслей и сна, как последний человек на земле. Потом он услышал, что зажурчал мотор локомотива, скрежетнули бамперы, медленно, а потом всё быстрее застучали колёса... Тогда Глеб заплакал, поняв, что уже теперь-то он точно один. Ему стало безумно жаль себя, жаль так чисто, пронзительно и проникновенно, что звук шагов и голос, позвавший его, он воспринял как надругательство над этой святой жалостью...

– Уходим, – Альберт взял его за руку. – Уходим, Глеб, дружище, уходим скорее...

Уйти они не успели. Прямые и плотные, как брёвна, лучи заметались там, куда укатился поезд, а потом – на полнеба вымахнуло голубовато-белое пламя, земля больно ударила по коленям, заставляя встать, но теперь уже Альберт повалил его на землю, в пыль, прижал – страшной упругости звук прошёл, пролетел над ними и сквозь них, оставив после себя пустую звенящую тишину... уходим, уходим, немо кричал Альберт, а Глеб всё никак не мог сжаться, чтобы уйти. Вновь полыхнуло: жёлто, дымно, – побагровело, потом ещё – глухие взрывы один за другим и трескотня, и металлический гром, как от ударов о железную крышу, и что-то с визгом впилось в землю рядом, а что-то пролетело, гудя и вздрагивая, над головами... языки огня всё выше лезли в небо, и на их фоне видна была медленно клонящаяся к земле сторожевая вышка...

Наконец, они смогли уйти.

Сначала было невыносимо тихо, темно, неподвижно. Будто пропало вообще всё. Потом прорезался острый запах йода и смолы, потом – перебор ветра в ветвях, далёкое живое дыхание моря... Они поднялись и увидели близкие огни.

Пять часов спустя рыбацкий шлюп, сильно кренясь и зарываясь в короткую злую волну Пролива, нёс их к островам Тринити...

Олив очнулась – и сразу всё вспомнила. Значит, не помогло... Она брезгливо отстранилась от мальчишки – он что-то бормотнул, не просыпаясь – и, голая, пошла умываться. Хотелось ногтями сдирать с себя грязь – и одновременно было противно дотрагиваться до себя, противно носить это лицо и тело. Эх, ванну бы... Но это был слишком уж дешёвый отельчик, и из всех удовольствий имелись только кувшин, тазик и спринцовка. И зеркало – как нарочно. Олив скрутило от ненависти к себе. Из зеркала на неё посмотрела злая всклокоченная дрянь.

Всё ясно, да? – спросила она у дряни, и дрянь задумалась, а потом почему-то покачала головой.

Значит, ещё не всё.

Мало пройти через... она поискала слово, но не нашла: не было в людских языках такого слова... через это у ариманитов... Нет, придётся ещё долго погребать всё, что было там, под привычными грехами...

Так уже было однажды, пять почти лет назад – о, целую вечность! – в старой столице на мемориале Уайльда; и зелье, похоже, было то же самое: горная фиалка "патч" – точнее, её семена. Долго потом приходится забывать то, что то ли было, то ли привиделось...

Умытая и причёсанная, дрянь уже не казалась такой дрянью. А главное, в умывальне обнаружилась ещё одна не замеченная доселе дверь – Олив думала, что это ниша для вешалки с халатами, а оказалось – выход к купальням! И, накинув первый попавшийся халат, Олив полетела вниз, едва не вломилась в мужскую – впрочем, такую же пустую, как и женская, – и с разбегу, скомкав и не глядя бросив халатик, нырнула в чистую, светлую, надёжную воду...

В четверти мили впереди чуть возвышались над морем зелёные камни – туда, к камням, она и поплыла.

Доплыв, перевела дыхание, набрала полную грудь воздуха, изогнулась – и ушла в глубину.

Так мог бы выглядеть рай.

Дивный таинственный зелёный сумрак, косые лучи, ковёр из мягких трав, колышущихся медленно и грациозно, и серебряные души праведников, что порхают быстрыми стайками...

Она плыла и плыла, а потом вернулась наверх. Ни облачка не было в небе. Залив лежал, как туманное зеркало. Что-то поднималось в человеке от такой вот неподвижности... что-то тёмное и протестующее. Молодое солнце недавно выскользнуло из-за искрящихся вершин и гладило и щекотало разнежившийся в тени гор город, сложный, замысловатый и нелепо праздничный, как огромный свадебный торт.

Можно было возвращаться. Море, как и положено великодушным гигантам, приняло в себя её грехи, вольные и невольные, телом и помыслами, и теперь отпускало её на сушу...

Человека, сидящего на верхней ступеньке лестницы, ведущей от купален, она заметила издали, но до самого последнего момента, до того, как поравнялась с ним, узнать не могла. Мужчина в рыжих мятых штанах, в клетчатой бумажной куртке, в белой широкополой шляпе, надвинутой на лоб – то ли спал сидя, то ли ждал не её, то ли думал о чём-то сосредоточенно и отстраненно. Внезапно испугавшись, Олив остановилась за ступеньку от него, и тогда он поднял голову...

– Кит? – не веря себе, выдохнула Олив.

– Не думал, что узнаете, леди, – усмехнулся он истончёнными чёрными губами. – И запомните: имя моё здесь Юджин Хэрт. Запомнили?

– О, Господи... – Олив почувствовала, как рот её расползается всё шире и шире, а под горлом щекочет, готовясь прорваться, то ли кашель, то ли идиотский смех. – Запо... Запомню! Пер Бако! Юджин Хэрт, с ума сойти!..

– И что я сказал такого смешного? – пожал плечами полковник Вильямс, отныне – Юджин Хэрт.

– Я рада! Я просто рада, как собака! Но как ты сумел? Ведь тебя же ранили – всерьёз!

– Есть способы... Олив, птица, тебе надо что-то забрать из комнаты?

– Плевать!

– Тогда едем – и быстро, тут уже начинают просыпаться...

– Как ты меня нашёл?! – в спину Вильямсу крикнула она.

Но – Юджин Хэрт – на бегу сделал неопределённое движение рукой. Бежать ему было тяжело. Могла бы даже показаться смешной такая манера бега... По галерее они обогнули дом и поднялись на тротуар. В трёх шагах стояла светлая коляска, запряжённая парой, и кучер привстал на козлах и поклонился.

Это был сержант Баттерфильд.

Светлана не могла и подумать, что переход через горы окажется таким лёгким. Правда, отшельник сказал, что так лишь кажется после болезни – "лихорадка предгорий" делает человека на время невосприимчивым к холоду и усталости и безотчётно счастливым. Некоторым даже кажется, что они смогут летать... и пытаются, да. У многих, особенно пожилых, просто не выдерживает сердце. Зато тем, у кого оно выдерживает, хватает сил дважды пройти горными тропами от Аркадии до Тристана и от Тристана до Аркадии. Почему дважды? – не поняла она. Потому что Тристан – поразительно скучный город...

Шли так: поднимались за час до рассвета, приводили в порядок хижину – и на рассвете выступали. Несколько часов занимал путь до границы снегов, там делали привал, после полудня миновали очередной перевал и начинали спускаться в очередную зелёную долину... Около пяти часов вечера на пути оказывалась следующая хижина, и здесь разжигали очаг, варили похлёбку из сушёного мяса и свежих кореньев и чай с травами. Всё рассчитано по минутам, удивлялась Светлана, который год вы так ходите? Двадцать седьмой...

Да поможет тебе Господь, сказал отшельник на прощание, когда все снега остались позади, по сторонам громоздились заросшие терновником и куманикой остатки каких-то древних укреплений, а впереди и внизу, далеко, но достижимо – выступали из зелени красные петли дороги. Спасибо вам, святой отец, – Светлана поклонилась, поцеловала руку, шершавую и чёрную от горного солнца – почувствовала лёгкое, как ветерок, прикосновение к волосам, замерла почему-то. Дочь, подумала она, дочь... я так и не узнала ничего...

Когда она оглянулась, а оглянулась она очень скоро, отшельника уже не было там, где они простились.

В лёгком её мешке было еды на три дня: дюжина своеобразных конфет из ореховой муки и медвежьей крови, сваренных на меду; несколько каменных сухарей с перцем; полфунта вяленого мяса; фляга с густым, как мёд, монастырским вином. Кольцо с пальца и серьги из ушей она сняла и спрятала в башлыке старой, местами лысой, куртки из оленьего меха. И одеждой, и обувью – оленьими сапогами, сшитыми грубо, швами наружу, зато мягкими и удобными внутри, – снабдил её всё тот же отшельник. Когда она, ахнув, увидела целый амбар, где штабелями лежали, спрессованные, многие сотни, если не тысячи, таких сапог, курток, стёганых рубах и штанов, и попыталась стащить кольцо с пальца – отшельник мягко сказал, что взять у неё сейчас они ничего не могут, но если в будущем у Светланы появится желание пожертвовать что-то ордену – орден примет с благодарностью и молитвой.

Темнота застала её у чьих-то покосов, и ночь она провела в тёплом стогу, в одуряющих ароматах свежего сена.

Весь следующий день к ней пытались подобраться вопросы: ну а как дальше? куда? каким образом?... – однако она легко прогоняла их: просто отмахивалась, как от мошкары, – и бежала по красной, прорезающей густую сочную зелень дороге – вперёд и вниз...

Она почему-то совершенно пренебрегала тем, что на дороге – на дороге! – ей ни разу не попались ни встречные, ни попутные люди...

Сайрус с трудом откинулся на спинку стула – ему всё ещё было тяжело подниматься из кресел, и он пользовался исключительно стульями, – кивнул на коробку сигар:

– Курите, пожалуйста.

– Если не возражаете, я лучше трубку, – отозвался гость.

Он был небольшой, смуглый, но светловолосый, с острым носиком и удлинённым раздвоенным подбородком; на правой скуле его виднелось размытое лиловое пятно, похожее на недостёртую кляксу. Клетчатый коричневый пиджак облегал тело идеально, без единой лишней морщинки. Булавка галстука и цепочка часов были простыми и строгими, но – платиновыми. И трубку он вынул дорогую, "шеппертон", а к ней – сафьяновый кисетик с клеймом "Табачная мануфактура Пряхин и сыновья" и длинные спички из красного благовонного дерева. Сайрус сдержал улыбку. Такова была манера всех адвокатов и частных сыщиков: демонстрировать своё чаще всего воображаемое богатство. У этого, по крайней мере, был вкус...

– Основное я понял из письма, – сказал посетитель. – Хочу лишь уточнить детали: желаете ли вы, чтобы вашу супругу препроводили домой – или всего лишь установили её местонахождение?

– Нет, конечно – никакого препровождения. Она свободный человек и вправе быть там, где пожелает сама. Я хочу, чтобы её, во-первых, нашли, – а во-вторых, установили негласную опеку. Охрану. Возможно, ей понадобится помощь... вы меня понимаете?

– Помощь какого рода?

– Видите ли... Выяснилось, что моя жена и её спутник разыскиваются полицией Эркейда – и, кажется, боевиками профсоюзов.

– Лихо!

– Так уж получилось.

– Я надеюсь, вы понимаете, милорд, что против полиции наши агенты ничего предпринять не сумеют. Дура лекс, сэд лекс*.

[*Закон суров, но это закон (лат.)]

– Я не требую, чтобы вы входили в явные противоречия с законом, мистер Купер. Просто – постарайтесь подстраховать их от опасностей. Да, и ещё: с ними, вероятно, путешествует леди Олив Нолан...

– Нолан? Это не та, которая...

– Я не сомневался, что вы её вспомните.

– Тогда извините за нескромный вопрос: кто с кем убежал?

– Не знаю, мистер Купер. Единственное, что могу сказать: это не похоже на банальный адюльтер.

– Так. А чем именно не похоже?

– Скажем, тем, что для этого не требовалось никуда убегать. Им было куда легче встречаться здесь... Да, у них был роман, у моей жены и этого юноши. Поверьте: я не имел ничего против. Так или иначе – через год, даже меньше, мне пришлось бы развестись с нею. Дура лекс, как вы заметили. Я подозреваю, что некая опасность начала угрожать кому-то из них уже здесь – и они попытались скрыться от неё... – Сайрус улыбнулся.

– Будем считать, что я понял всё: найти, не мешать, охранять – и сверх того всё, что понадобится. Известить, естественно, вас. Так?

– Исчерпывающе. Относительно гонораров и возмещения затрат у меня возражений нет. Аванс вы получили?

– Да. Разрешите откланяться?

– Удачи вам, Купер.

– Я подозреваю, что удача нам понадобится, – сказал детектив, вставая.

(С того дня, когда стало известно об убийстве Фостера, города "чёрного треугольника": Меркьюри, Тристан, Пальм-Харбор – начали бурлить. Профсоюз транспортных рабочих объявил бессрочную стачку. А через три дня волнения выплеснулись на улицу, подхлёстнутые сообщением о смерти ещё одного народного трибуна и реального кандидата в президенты сэра Карригана. Страсти стремительно накалялись. Но к тому времени, когда раздались первые выстрелы и пролилась первая кровь, гвардейский полк уже выгружался из эшелонов в предместьях Пальм-Харбора, а в гавань Тристана вошли крейсера "Жасмин" и "Оркид", и с ними военный транспорт "Буффало". Наученное мятежом в Порт-Элизабете, где жертвы исчислялись многими сотнями, правительство намерено было лить воду вёдрами на искры, но не допустить пожара...)

13

– Уйди отсюда! Уйди! Не хочу тебя видеть!..

– Глеб...

– Ты обещал ему, что оставишь его в живых! И убил – раненого! Как собаку, как клопа...

– Я не обещал ему ничего.

– Я слышал! Я сам всё слышал! Ты теперь и мне врёшь!

– Я лишь сказал ему, что он мне нужен. Он был мне нужен именно для этой цели. Чтобы так думали: это его работа.

– Это грязно, это мерзко, как... как...

– А то, что они тебя держали взаперти и накачивали наркотиками – это не мерзко? Что они готовы были твою женщину пытать на твоих глазах – это не мерзко? А взрывчатку они что – для салютов везли? Дорогой мой, когда имеешь дело с этой фирмой – о правилах боя лучше забыть.

– Всё равно – я не желаю...

– Тогда они придут сюда и сделают всё по-своему.

– Не сделают.

– Почему это?

– О них знают.

– И всего-то? Эх, Глеб, Глеб... Пойми: они орудуют здесь уже почти шестьдесят лет. У них десятки тысяч сторонников, партии, профсоюзы. Они ввозят деньги и оружие, ввозят технологии... Запрет на паровые машины и телеграф был снят их стараниями. Старые законы запрещали подобное – они сумели провести новые законы. Они купили Карригана – полностью, с потрохами. После выборов уже не останется никаких препятствий для легального проникновения... Я не вижу выхода, кроме как – убивать их всех одного за другим... Но и это поздно, наверное. Единственное, что обнадёживает, – у них там такая Высочайшая степень секретности, что будет очень трудно восполнять потери. Меня проверяли четыре года...

Молчание. Темнота. Костёр догорал.

И – сначала:

– Ну, оставь меня. Дай побыть одному...

– Нет. Или отдай оружие.

– Я ничего не сделаю.

– Глеб, пойми: тебя накачали отравой. Сейчас идёт похмелье, ломка. Ты воспринимаешь всё слишком остро, будто без кожи...

– Как я мог её там бросить! Как я мог!..

– А что реально можно было сделать? Искать – и снова попасть в руки комитетчиков? Второй раз побега не получилось бы. Мы сделали самое разумное. Ведь она их не интересует абсолютно. Им нужен лишь ты. Пока ты не в их руках – она в безопасности. Вот это постарайся уяснить.

– Всё равно: низость, низость...

– Низость. Но другого выхода просто нет. Шла бы речь о тебе одном – ха! Но от тебя теперь зависит и эта женщина, и весь мир в придачу...

– Это я не понимаю...

– Ты им нужен только потому, что пенетраторов такого класса просто не существует. У Комитета их нет вообще, у Карригана – два или три человека, которым нужен день, чтобы просочиться в промежуточную зону...

– Это где пыль?

– Да. И ещё день – чтобы пройти в соседний мир. Ты делаешь это мгновенно. Поэтому за тебя так и взялись. И, видишь ли... они считают, что это у тебя не природная способность. Что тебя научил отец. И что ты знаешь, как именно он тебя этому научил...

– Я точно знаю, что не учил.

– Это мы потом обсудим, отдельно...

– Его убили они?

– Видимо, да.

– Видимо?

– Ну, Глеб! Не могу же я знать всего. Там знаешь как друг от друга всё скрывают?

– Подожди. Ты сказал, что пенетраторов у вас нет...

– У них. Я не с ними.

– У них. А у Карригана есть. Отца убили в запертой комнате...

– Карриган – марионетка. Кукла на ниточках.

– Думаешь? А мне кажется, он просто хочет их использовать, а потом выкинуть... – Глеб вдруг оборвал себя. Это была не его мысль, и прозвучала она в голове каким-то чужим голосом. Не могло у него быть мнений о сэре Карригане и его отношениях с КГБ – он узнал об этом только что, и плевать ему было на них на всех... – Так кем же всё-таки был мой отец?

– Некоторое время он был начальником Тринадцатого отдела КГБ – то есть того самого, который занимался Транквилиумом. Неожиданно для всех он бежал сюда и здесь начал бороться против своей же организации. Почти тридцать лет... В Палладии он создал мощную систему противодействия, и там комитетчикам пришлось туго. Оперативной деятельности почти не ведётся, агентура слабая, информации поступает мало. Но вот в Мерриленде... здесь ему почти ничего не удалось сделать, и теперь Мерриленд очень близок к тому, чтобы стать плацдармом вторжения. Кроме того, твой отец искал способы закрытия проходов. Как выяснилось, старые способы не слишком надёжны...

– И – нашёл?

– В Комитете считают, что нашёл.

Опять молчание. Долгое. Краснеют угли.

– А-лик... опять... всё то же...

– Говори. Говори же! Ну! Что тебя давит?

– Не знаю... Жить не хочется, вот и всё. Просто не хочется жить. Будто Бога не стало...

– Я понимаю...

– Нет, не понимаешь, никто не понимает. Когда говоришь – всё совсем не так, как было. Если повторять слово, смысл исчезает, верно? Значит, не в слове дело, не в слове... Смысл – он как бы отдельно, и слова только мешают. Путаются сами и путают всё остальное, набиваются в уши... толпятся, заглушаются одни другими – как люди, право... А Бог – молчит. И если говорит, то очень тихо. И не словами – он поступками моими со мной говорит, желаниями моими... Вот чего не понять. И если его не стало, то какой же я тогда человек? Сейчас возьму револьвер, поднесу к голове и вышибу себе мозги. Понимаешь – не страшно и даже не противно. И не жалко. А – не делаю почему-то... Вот ты – используешь людей, как карандаши, как промокашки. Охранника убил, чтобы на нас не подумали, будто не мы этот взрыв учинили, на мне ездишь из мира в мир... Так надо, да? Высшая цель какая-то? Откуда нам её знать-то, высшую цель? Не дано этого человеку. Как природу Бога постичь не дано. И даже самое простое: а есть ли Бог? – не узнать при жизни. Если есть – одно дело... а вдруг как нету? Что тогда? Значит, и смысла нету ни в чём, а уж о высшей цели и говорить-то совестно... Да ведь и человека тогда, по-настоящему, тоже нет. Так ведь? Ну, скажи?..

– Так, наверное...

– А вот совсем и не так! Потому что людям – всем – в глубине души безразлично, кто там наверху и может ли человек что-нибудь сам один – лишь бы погода была тёплая да после смерти безгрешие оплачено, как сговаривались... Бред какой-то! Будто Бог обязан отвечать за погоду! За нами же выдуманные грешки! Всё не так, не так, а вот как – не могу сказать, слова мешают...

Молчание. Темнота. Погасли и угли. Далёкий вой. На островах Тринити не водятся твари крупнее шакала, но от воя сами собой сжимаются пальцы.

– Алик...

– Говори.

– Я спросить хочу. Почему ты... ушёл от них?

И – молчание. Потом – тихо, почти шёпотом:

– Не знаю...

– У тебя кто-то остался... там?

– Да. Жена. Сын.

– И... как же они теперь?

Молчание.

– А родители?

– Умерли. Уже давно.

– От чего?

– От старости, от болезней... Я поздний ребёнок.

– А-а. Я думал – война.

– И война была. Всё было.

– Потом расскажешь?

– О чем?

– О своём мире.

– Сам всё увидишь. Да и расскажу, конечно.

– Увижу?

– Да. Иначе нам в Палладию не попасть.

Молчание.

– Алик, и всё-таки... Как же быть с твоими?

– С семьёй?

– Да. Разве же так можно?

– Нельзя, наверное... да иначе не получалось. Не пойдёт жена за мной, вот в чём дело. И сына не отдаст. Да и он – не захочет. Что ему тут делать? Даже радио нет...

– Чего нет?

– Радио... Это неважно. Это всё... как бы тебе сказать...

– Жена тебя не любит?

– Уже и не любит, наверное. А главное – они оба слишком уж увлечены благами цивилизации.

– Это действительно блага?

– Самое смешное – да. Но что-то мне во всём этом не нравится.

– А ты её любишь?

Молчание.

– Нет, наверное. То есть я буду горевать, если с ней что-то случится... но, скажем, скучать я по ней не скучаю.

– А по сыну?

– Скучаю. Он... он хороший парень. Только меня не поймёт, вот в чём беда.

Молчание. Полная, великая, ни с чем не сравнимая темнота.

– Алик...

– Плохо тебе?

– Нет, ничего такого... А что это было – что ты взорвал? Важное?

– Очень важное. Это был единственный широкий проход, через который можно было не таскать понемножку на себе, а возить вагонами – ну, ты видел. Он здесь идёт от Шарпа до Сандры, а в Старом мире – от Владивостока до побережья Америки. Через него, я знаю, в Америку везли наркотики: кокаин, гашиш. Подрывали моральные устои... Тоннами везли, представляешь? А теперь, как я понимаю, везут оружие – в Сандру. Будут теперь там поднимать восстание... Думаю, вовремя мы диверсию учинили. Теперь не скоро разгребут завал.

– Думаешь, завалило?

– Думаю, да. Надеюсь.

– А если нет?

– Тогда они навезут всякого оружия, и с ними уже не справиться никогда...

Молчание.

– Алик, ты, конечно, лучше меня во всём этом разбираешься. Ты мне говори, что делать. Я буду.

– Первым делом – поспать.

– Я будто только что проснулся. Нет, я о главном...

– Да, я понимаю. Только и ты пойми: нет у меня готовых планов и готовых ответов. Я ведь не собирался уходить... всё как-то само получилось. Даже не верится... Который час?

Глеб вынул часы – те, отцовские, от странного Кирилла Асгатовича; чем дальше, тем непонятнее становилась эта фигура – и откинул крышку. Стрелки светились нежно-зелёным, и таким же нежно-зелёным, только слабее, светились буквы на её внутренней стороне. Только отец и он сам знали, что означает это слово...

Заколотилось сердце.

– Половина третьего, – механическим голосом сказал Глеб.

– А там, получается, почти полдень... Что ж, пойдём тогда, раз уж всё равно не спим?

– Пойдём.

– Случилось что-нибудь?

– Нет, всё в порядке. В полном порядке.

– Голос у тебя какой-то такой стал...

– Не знаю. В горле запершило, вот и всё.

– Ну, бывает... Глеб, слушай меня внимательно. Мы перейдём сейчас в мир, совсем на этот не похожий. Там всё не так. Люди – другие. И тебе нельзя показать, что ты – не такой, как они. Будь очень сдержан. Не удивляйся ничему. Не спрашивай меня при посторонних ни о чём. Как можно меньше говори. Притворяйся, что плохо слышишь. Будет кто лезть с разговорами – морщься, переспрашивай, прикидывайся дурачком или просто тупым. Контуженным. Сможешь?

– Н-наверное...

– Попробуем. Сколько времени, а?

– Что?

– Сколько времени, говорю?

– А-а... Времени? Понял.

– Так сколько, я спрашиваю?

– Да, конечно. Не беспокойтесь...

– Переигрываешь, Глеб. Ты отвечай, только не сразу. Делай большую-большую паузу перед ответом. Будто прислушиваешься к чему-то внутри. Будто тебе нужно время, чтобы понять вопрос, чтобы подобрать слова для ответа...

– Да? Тогда, конечно... это можно. Это да.

– Вот так, нормально. Не совсем дурачок, а просто медленно соображаешь. И ещё: ни на что не смотри подолгу. Никому не смотри в глаза. Не реагируй на ругань. Не улыбайся. И вообще – поменьше эмоций. Тупой и глухой. Я буду тебе подыгрывать. Ты – мой брат, контуженный в Афганистане. Но если тебя спросят об этом прямо, не отвечай ничего. Замыкайся наглухо. Понял? Сумеешь?

– Постараюсь.

– Ты постарайся. Потому что иначе... Иначе будет плохо. И не только нам. Очень многим.

Поднятое на ноги срочной телеграммой в триста шестьдесят слов, эркейдское отделение частного сыскного агентства "Армстронг и Купер" (шесть человек, включая уборщицу) немедленно развило бурную, но притом вполне рациональную деятельность. В результате уже вечером Сол Эйнбаум, шеф отделения, знал следующее: полиция не подозревает разыскиваемых в убийстве, отдавая себе отчёт, что их подставили настоящие преступники, однако ведёт игру, в которой беглой паре (тройке?) отводится незавидная роль приманки. Налёт на отель "Рэндал" продемонстрировал степень риска, которому подвергалась "приманка". Далее: когда-то контрабандист и мелкий пират, а теперь скупщик янтаря по кличке "Угорь" Айова Гленн рассказал, что слышал своими ушами, как Арчи Макферсон рассказывал о своих приключениях. Он подрядился отвезти двух пассажирок в Сандру, но во время ночёвки на берегу их всех захватили ариманиты и измывались так, что и понять было нельзя ни черта. В конце концов они сумели смыться сами и лодку спасти, но одна из пассажирок так там и осталась... Что это были за пассажирки и где именно всё это произошло, установить пока нельзя: Арчи в море и вернётся хорошо если через две недели. Да и не скажет он вам, покачал головой Угорь, подумав. Не верит он вашему брату, и правильно делает... Наконец, портье отеля "Рэндал", дежуривший во время налёта, рассказал следующее: мистер и миссис Голицыны... (Что? Лорд и леди? Но мы этого не знали... такие скромные люди...) наверняка были теми, за кем пришли погромщики. Потому что оба убитых постояльца были чем-то на мистера... на лорда Голицына похожи: молодые, высокие, светловолосые. Но сам он – пропал... Он поднялся в свой номер за полчаса до налёта... нет, раньше – за три четверти часа, и больше его никто не видел. Полиция считает, что он просто незаметно ушёл то ли во время погрома, то ли сразу после него – пока ещё царила суматоха. Да только уж поверьте мне: не могло такого быть. Нет в здании ни тайных выходов, ни лестниц, у нас солидный отель, и безопасность постояльцев на высоте. Войти и выйти можно только через парадную дверь – и всё! Конечно, есть и чёрные ходы, подвальные и чердачные. Но только все они заперты на засовы изнутри, и никак нельзя выйти в дверь, а потом запереть её за собой на засов и на висячий замок – а кроме того, есть ещё несколько хитростей, которые раскрывать нельзя, но которые позволяют утверждать: нет, этими ходами он не воспользовался. Либо его убили, расчленили и выносили по частям (крайне маловероятно, потому что скрыть следы такой операции невозможно), либо он несколько дней прятался где-нибудь под кроватью, а потом переоделся, загримировался... Есть один пикантный момент: чета Голицыных вошла в холл отеля вместе, затем лорд взял ключи от сейфа и поднялся в хранилище, леди же пошла в ресторан; через несколько минут в ресторан буквально влетела очень красивая, но страшно взволнованная дама, и тут же леди и эта дама покинули отель, сели в коляску и уехали. Так вот: эту красивую даму он, портье, видел вчера и сегодня: вчера – на бульваре Лили под руку с лейтенантом флота, а сегодня – выходящей из дома напротив Музея природы в сопровождении мужчины средних лет, по виду отставного офицера, подволакивающего ногу...

Дом напротив Музея природы принадлежал некоей транспортной компании "Глобо". Большую часть года он пустовал. И город, и частные лица пытались перекупить этот дом у нынешних его владельцев – без малейшего успеха. Компания платила немалый городской налог только за то, что два-три раза в год устраивала здесь шумные праздники с духовыми оркестрами и фейерверками. Постоянно в доме жил только угрюмый сторож, его жена-кухарка и двое взрослых сыновей, занятых в саду, по ремонту, на мелких перестройках...

Сол посвистел, побарабанил пальцами по исписанным листкам бумаги. Картина получалась хмурая. И схлопотать можно было не только по морде... Он встал, отпер сейф, достал свой проверенный десятизарядный "эрроусмит". Приоткрыл оконце магазина, пересчитал донца гильз: все десять. Пристроил пистолет в специальной наплечной сумке. С виду сумка как сумка, но: бьёшь большим пальцем по защёлке, пружина тут же распахивает крышку, рука уже на оружии, стрелять можно сразу, не извлекая из зажимов. Четверть секунды.

Из агентов на месте был только Хантер. Двоих Сол отправил на поиски ариманитов, и это могло занять много времени. Ли Эшвилл сидел в редакции "Эркейд кроникл" и листал подшивки: кто-то вспомнил, что были в истории отеля "Рэндал" случаи исчезновения то ли гостей, то ли посетителей. И – был какой-то тихий и загадочный скандал вокруг Музея природы...

Он запирал уже дверь конторы, когда в коридоре появился мальчишка-посыльный в редакционной фуражке.

– Кто тута Эн-ба-ам? – басом спросил он.

– Ну, я, – сказал Сол. – И что?

– Два-а пенса у тебя-а есть?

– Допустим, есть. И что?

– Та-агда получи письмо-о, – он протянул Солу пакет, сунул монетки за щеку и отсалютовал двумя пальцами.

Записка была от Эшвилла. "Шеф, за последние два года – полный ноль. Ищу дальше. Поступили телеграммы о вооружённых столкновениях в Меркьюри. Дорога на Тристан перекрыта – это точно. Телеграфные линии по побережью обрезаны, связь со столицей кружная, через Остров. Видимо, всё гораздо серьёзнее, чем мы считали. Упорные слухи об убийстве Карригана. Будьте предельно осторожны". И – крючок вместо подписи.

– И что ты об этом думаешь? – Сол еле дождался, пока Хантер дочитает послание.

– Ничего, – сказал Хантер.

– Тогда поехали, побеседуем с леди. Если она, конечно, ждёт нас в домике "Глобо". А вдруг и сама ягодка там же – сидит и нас ждёт?

– Нет, – сказал Хантер.

Лошади стояли под сёдлами, о чем-то тихонько беседуя между собой и лениво отгоняя ленивых мух. Сол подтянул подпругу и вскочил в седло. Хантера опять приходилось ждать. Хантер был медлителен во всём, кроме драки.

Они пустили кобыл рысью, стараясь держаться подальше от никогда не пустеющих тротуаров. До Музея природы было далеко – почти через весь город. По дороге они вспомнили, что не обедали, по запаху нашли открытую закусочную, купили, не покидая сёдел, по огромному мясному пирогу и по бутылке славного эля, на ходу перекусили – отсрочили голодную смерть, говоря словами Хантера, который сейчас молчал.

– Какой день сегодня? – Светлана, отчаявшись сосчитать сама, оглянулась по сторонам. – День недели – какой?

Палатка ответила равнодушным ржанием. Ближайшая соседка, ухватистая бабёшка со спутавшимися лёгкими волосами, приподнялась на локте:

– День тебе, козочка? Праздничка какого ждёшь, нет? Праздничек ща будет – с духами, с букетами! – и она, крутнувшись к Светлане тощим задом, задрала подол своего балахона и оглушительно пукнула.

Все опять заржали, только огромная торговка Барба взревела:

– Ты опять, срань!..

Но её подавили:

– Тихо, Барба, сейчас смешно будет!

Светлану смело на пол, на квадрат четыре на четыре шага, вокруг которого на деревянном помосте валялись, изнемогая от безделья, двадцать женщин, задержанных в зоне особого контроля. Воняло страшно...

– Смотри, котёнок когти выпустил!

– А глазки-то, глазки – сверкают!

– Дейзи, повтори залп! Она тут же и сдохнет!

– Дейзи, дай ей в нос, чтоб не нюхала!

– Эй, леди, что ты смотришь – порви ей сраку, и все дела!

– О, Дейзи ща как!..

Дейзи, пердунья, неторопливо спустилась с помоста и так же неторопливо протянула руку, чтобы схватить Светлану за волосы – она уже избила одну девушку, схватила за волосы и ударила несколько раз о своё огромное тяжёлое колено, каменное вздутие на тощей ноге, – но на этот раз её руки схватили воздух. Светлана, чуть пригнувшись, стояла в полушаге от того места, где была миг назад. Уроки боцмана Завитулько, обучавшего рукопашному бою морских пехотинцев, не забылись. Вам, девкам, это нужнее, говорил он и гонял её, восьмилетнюю, вместе с матросами. Дейзи снова протянула к ней руки, теперь уже целя в глаза скрюченными пальцами, и Светлана легко поднырнула под эти руки, шагнула вперёд и чуть влево, подпрыгнула и в прыжке локтем врезала Дейзи по шее – сразу за ухом. Та рухнула, как мешок с черепками.

– Что ли всё? – разочарованно спросил кто-то.

– Убила!.. – прошептал ещё кто-то. – Бабы, она её убила...

– Кто-то хочет тоже? – резким голосом – сталь о камень! – крикнула Светлана. – Давайте – сразу!

– Охранник! – заверещали в углу. – Тут насмерть!.. Насмерть!

Светлана, чувствуя вдруг слабость в коленях, присела рядом с Дейзи, взяла её запястье. Пульс был.

– Выживет, – сказала она, вставая.

Все почему-то замолкли.

Потом снаружи завозились, развязывая полог. Светлана дождалась, когда в палатку влетит свежий воздух, и только тогда оглянулась. Два солдата и офицер.

– Голицына есть? – спросил офицер лениво.

– Я – Голицына, – сказала Светлана.

– На сортировку, – сказал офицер.

Снаружи ждали другие: пятеро мужчин и женщина. Все были грязные и помятые. Лишь один, невысокий, но крепкий, держался как-то иначе. Будто бы грязь к нему не пристаёт, подумала Светлана и встряхнулась.

Лагерь для интернированных располагался в лощине, заросшей по краям аралией и дикими абрикосовыми деревьями. Запах их, стекая вниз, смешивался со смрадом людского скопления и доводил до исступления.

Кто-то – Глеб? Боже, как давно это было!.. – рассказывал о цветах пустыни, которые приманивают насекомых подобной чудовищной смесью: "свиной навоз, розовое масло и гнилой лук". Но там – пустыня...

Здесь, обнесённые проволочной изгородью, стояли древние, ветхие, неизвестно из каких глубоких хранилищ извлечённые палатки. Брошенные на землю белёные рейки обозначали пути, по которым можно ходить. Одинаково мерзко несло и от кухни, и от нужника. Побрякивая железным, мерно шли караульщики. Как бы серые тени скользили у их колен... Лишь однажды Светлана слышала лай этих: кто-то пытался бежать.

Всё тут было предназначено для унижения.

Светлана не понимала сама, что помогло ей продержаться эту неделю. В первый день казалось: конец. И становилось хуже изо дня в день, но одновременно откуда-то приходили силы сопротивляться, и сегодня она знала: можно выдержать и не такое. И даже – годами. Если только нужно выдерживать...

В сортировочной палатке, освещённой ацетиленовыми лампами, было гнусно и жарко. К вони немытых, неухоженных тел добавился едкий запах страха. Скученных людей вызывали по одному за брезентовую перегородку, где и происходила непонятная "сортировка", а оттуда уводили каким-то другим путём, потому что никто не возвращался обратно, и спросить, что же там происходит, было не у кого.

Очередь до Светланы дошла за полночь. Из полусотни приведённых – осталось четверо. Двое лежали на заплёванном, неимоверно грязном брезентовом полу. Но Светлана и тот мужчина, с которым её вместе привели и на которого она обратила внимание, упрямо стояли, переминаясь с ноги на ногу или делая изредка несколько полуприседаний: разговаривать или выполнять нормальные гимнастические упражнения охрана не позволяла. Долго, больше часа, они так и провели – вчетвером. Наконец появился лысоватый лейтенант без фуражки, пальцем поманил Светлану:

– Идём, красотка.

Она – пошла. За брезент, в неизбежность.

Дико хотелось пить.

Стол, и по ту сторону стола – двое. Свет белого пламени не падает на них, и потому они почти не видны.

– Садись, – голос в спину.

Брезентовый складной табурет, очень низкий – колени торчат. Прикован короткой цепочкой к центральному колу палатки. Хороший кол, крепкий...

– Имя?

– Ксения.

– Полное имя.

– Ксения Николаевна Голицына, урождённая Медиева.

– Число исполнившихся лет?

– Двадцать два.

– Сословие? Звание, титул, если есть?

– Княгиня.

– Подданство?

– Подданная Её Величества.

– Понятно... – что-то странное в голосе. – Рост пять футов шесть дюймов, телосложение среднее, ближе к субтильному, цвет волос чёрный, цвет глаз зелёный, тёмный, скулы высокие, нос прямой, губы средней полноты, нижняя слегка выступает, подбородок закруглён, шея удлинена, запястья тонкие, кисти рук узкие, пальцы длинные, ногти овальной формы, родимое пятно в форме чечевицы у основания второго пальца правой руки, шрам звездообразной формы, деколорированный, выше правого коленного сустава, родимое пятно коричневого цвета, плоское, размером с лесной орех, на пояснице – левее позвоночного столба... Осмотр производить будем? Или вы просто наклоните голову?

Светлану обдало жаром. Конечно, волосы уже отросли, и обнажились непрокрашенные рыжие корни...

– Отлично. Ваше молчание я расцениваю как признание моей правоты. Поскольку княгиня Ксения Голицына тяжело ранена и находится в тюремной больнице Пальм-Харбора. Опознана теми, кто хорошо знал её в лицо... Ещё один портрет, если позволите. Сыскное агентство "Армстронг и Купер" разыскивает некую леди С., девятнадцати лет, рост пять футов шесть с половиной дюймов, телосложение среднее, ближе к субтильному, цвет волос рыжий, тёмный, глаза зелёные, миндалевидные, нос прямой, короткий, губы полные, подбородок небольшой, удлинённый, шея длинная, плечи прямые, узкие, запястья тонкие, пальцы рук длинные, на четвёртом пальце левой руки неснимаемое тонкое серебряное кольцо... Что скажете?

– Ничего не хочу говорить. Сколько меня здесь продержат?

– Здесь – уже нисколько. Мы переводим вас в тюрьму. А сколько лет вы проведёте там, решит суд. Думаю, не меньше пятнадцати.

– За что?.

– За сотрудничество со шпионами и убийцами. И муж ваш, дорогая леди Стэблфорд, ничем не сможет вам помочь.

Молчание. Потом:

– Объясните, что вы имеете в виду?

– Объясняю: вы с вашим другом путешествовали по документам и в гриме известных уже полиции террористов: князя и княгини Голицыных. Я удивляюсь, конечно, что полиция попалась на такую примитивную снасть, но факт остаётся фактом: наблюдение ещё в Порт-Элизабете было установлено именно за вами. Что позволило упомянутой преступной чете прибыть в Ньюхоуп, а затем и в Пальм-Харбор, где они совершили несколько политических убийств. Таким образом, ваше участие в акции несомненно, и в ближайшие дни вам будет предъявлено обвинение.

– Тогда я требую адвоката.

– Поскольку вы пока находитесь на территории, где установлен режим военного положения, адвокат вам не положен. Позже.

– Тогда позже мы и продолжим беседу.

– Нет. Продолжим мы её сейчас, но касаться будем более простых тем. Выпейте воды. Ещё?

– Да.

– Хорошо. Итак, вы леди Стэблфорд, урождённая Светлана Белова? Гражданка Мерриленда, жительница Порт-Элизабета?

– Да.

– И что вас связывает с этими убийцами?

– Ничего. Это... недоразумение, совпадение... какая-то дикая случайность...

– Вы сами в это не верите.

– Может быть. Другого объяснения у меня всё равно нет.

– Тогда просто расскажите.

– Я сбежала из дома. С любовником. Это всё.

– А документы?

– Мой друг купил их где-то... и я выкрасила волосы, чтобы соответствовать описанию в паспорте...

– А зачем вообще это надо было делать: покупать паспорта, менять внешность?

– Неужели вы не понимаете?

– Нет.

– Тогда и не поймёте. Даже если я буду объяснять.

– А всё-таки попробуйте. Границу вы не пересекали, земельные участки приобретать не собирались... или собирались? Вообще вы хоть раз предъявляли паспорт?

– Да. В полиции... и вам...

– То есть паспорт был вам необходим лишь на крайние жизненные обстоятельства. Ваш друг настолько предусмотрителен? Я знаю немало случаев подобных побегов, и люди никогда не брали всего, что им нужно, а самое необходимое забывали всегда... А вы – паспорт. Или сразу в Палладию собирались?

– Нет, об этом речи не заходило.

– Да-а... Даже меня вы не можете убедить, а что говорить о следователе, которой будет более предвзятым? Надо будет ещё потрудиться, чтобы судья дал пятнадцать лет... как бы не все двадцать пять... Знаете, что такое двадцать пять лет на Солт-Бэлд? Или на границе пустынь? О-о... Где вы расстались со своим другом?

– В Эркейде.

– Почему?

– Его захватили.

– Кто?

– Не знаю, как их назвать... Те, кто поднял мятеж в Порт-Элизабете.

– Матросы? Не смешите меня.

– А вы не прикидывайтесь, что ничего не понимаете! Те, кто поднял на мятеж матросов.

– Так. А при чём тут ваш друг?

– Он... принимал участие в подавлении мятежа...

– Тысячи людей принимали в этом участие.

– Да, но он... он смог выяснить, кто именно были те люди, и некоторых знал в лицо...

– Это уже интересно. Значит, Глеб Марин смог увидеть в лицо настоящих руководителей мятежа... Да, это серьёзно.

– Слушайте! – вдруг испугавшись, крикнула Светлана. – Свяжитесь с Вильямсом! С полковником Вильямсом! Он знает всё.

– Полковник ранен, вот в чём беда. Ранен – и отбыл в отпуск, и никто не знает, куда. Иначе – что же вы думаете, его уже не было бы здесь? Он первым успевает к огню... Тони, введите того.

– Есть, сэр.

Шорох за спиной – и рядом со Светланой появился человек, с которым она так долго и упрямо ждала, переминаясь, начала допроса.

– Садитесь, мистер...

– Марин.

Господи, только этого не хватало...

– Познакомьтесь, миледи. Перед вами – Глеб Марин. Правда, ему тридцать лет, и описание в паспорте не то, которое было у вашего друга, – вы видите, что сходство их невелико, – но тем не менее...

– Да, – бесцветно сказала Светлана, – конечно. Но могут быть и совпадения, фамилия не самая редкая, а имя – подавно...

– Разумеется, разумеется. То есть вы свидетельствуете, что этот человек не имеет с вашим другом ничего общего.

– Да, это не он.

– Тони?

– Они там вовсю переговаривались знаками. Я не мешал, как вы и велели...

– Какими знаками?

– Разными. Этого кода я не знаю, расшифровать не мог. Женщина, как мне показалось, задавала вопросы, мужчина отвечал.

– Как это выглядело?

– Ну... они переступали, делали жесты руками, гримасничали...

– Господи, да мы просто мышцы разминали! – ахнула Светлана. – Вы же нас в загоне держали, как скот! Как вы вообще можете обращаться с людьми так... так... – она задохнулась.

– Леди негодует, – сказал тот, кто с ней разговаривал, другому; который сидел до этого молча и только слушал.

– Да, леди негодует, – согласился тот, и голос его показался Светлане мучительно знакомым, и она напряжённо стала всматриваться в скрытое световой завесой пятно лица – и, конечно, рассмотреть его не смогла. Пятно, пятно...

– Что вы от меня хотите? – тихо спросил кто-то из неё. – Что вам от меня нужно?! – и страх, который она всё это время держала в узде, вырвался вдруг и понёсся по кругу.

– Хотим? Мы? – смутные пятна переглянулись. – Разве же мы можем что-то хотеть, миледи? Вы сами должны понять, чем можете оказаться полезной для нас. Итак, главное: мы знаем, кто вы. Знаем, почему вы здесь. Знаем, что вы связаны с убийцами и состоите в заговоре против законов и обычаев Мерриленда. Представьте себе, как приятно будет вам стоять перед судом и давать объяснения...

– Перестаньте терзать девушку, – с отвращением сказал самозваный Глеб. – Она совершенно не в курсе дела. Я – Юрий Голицын.

– Ну, в этом-то мы не сомневались ни на минуту, – сказало тёмное пятно. – Нас интересует другое...

– Хватит на сегодня, – сказало второе пятно, то, что говорило знакомым, но так пока и не узнанным голосом. – Князь, подпишите протокол опознания. Вы, миледи, тоже. Тони, две кареты, два конвоя. Обоих – в Алдаун.

– Куда? – в ужасе прошептала Светлана.

– Это тюрьма в Пальм-Харборе, – по-русски сказал князь. – Очень тяжёлая, но просто тюрьма.

14

Шли так: первым – Дин, младший из "сыновей сторожа"; за ним, шагах в двадцати, держались основные силы: Олив, второй "сын" по имени Эзра, Хантер и сержант Баттерфильд. Замыкали строй экспедиции Сол и полковник Вильямс. Оружие держали наготове, хотя шансов встретить врага по эту сторону прохода было немного: проход считался закрытым много лет назад. Сол всё ещё переживал радость нечаянной встречи, а Вильямс был мыслями где-то не здесь и часто отвечал невпопад.

– И что же Хильда? – шёпотом, но напористо выспрашивал Сол. – После этой истории с пассанским фарфором...

– Кто это – Хильда?.. О! Чувствуешь: уже под музеем!

– Чувствую? А что я должен чувствовать?

– Ну, тяжесть... не знаю...

– Ничего не... Хотя пожалуй...

Будто невидимая рука мягко, но ощутимо легла на плечи, пригнула голову. Будто стали вязнуть в несуществующей грязи ноги.

– Уже рядом... – как шелест.

Дин впереди подал сигнал фонарём.

– Сол, ты жди. Иду я. Если что – как условились... – и Вильямс, потрепав его по плечу, пошёл туда, где поднималось и опускалось жёлтое пятнышко.

Потом там же загромыхало железо и люди неразборчиво, наперебой, заговорили. Потом фонарь махнул трижды, и кто-то продублировал голосом:

– Все сюда.

За толстенной, на болтах, железной дверью была сплошная чернота. Тихо-тихо туда уходил затхлый стоялый воздух подземного хода.

Дин, обвязанный по талии верёвкой, левой рукой взялся за скобу, вбитую в камень у самого дверного проёма, левой ногой поскрёб землю у порожка, чтобы была понадёжнее опора, и – ощупывая тут же исчезнувшей, будто погружённой в чернила рукой путь – стал медленно клониться туда, во всепоглощающую темноту. Потом он перенёс за порожек правую ногу. Наконец, решившись, он погрузил в эту черноту и голову. Теперь лишь страшно напряжённая рука его, вцепившаяся в скобу, и нога, видимая лишь ниже колена, тоже безумно напряжённая, неподвижная, мёртвая, литая (такими бывают руки и ноги человека, пытающегося удержаться на ненадёжной, зыбкой опоре, на узком карнизе над пропастью), – только они были видны в свете фонарей, а всё остальное пропадало в непроницаемой тьме. И так длилось долго, а потом Дин шевельнулся, будто бы, невидимый, присел и чуть расслабился – похоже, нащупал там, в темноте, какую-то опору. Наконец левая его рука разжалась, отпустила скобу и неловким, огибающим непонятное препятствие движением скользнула в темноту; нога приподнялась на носок, задрожала от напряжения – и тоже скрылась. Потом оттуда, из темноты, донеслось: "Давайте!" – и верёвка задёргалась.

Следующим шёл Вильямс. Держась за верёвку одной рукой, он спокойно нырнул в чёрную пелену. Дин, видимо, подхватил его там, но дёрнул слишком сильно: Вильямс охнул и чертыхнулся.

Потом прошли Олив и Эзра. Следом – Сол.

Прикосновение к этой черноте было пронзительно-холодным, причём это был не настоящий холод, а как бы признак холода, ощущение без предмета. Скользя рукой вдоль верёвки, не слишком туго натянутой, Сол понял вдруг, что она идёт вокруг неровного каменно-шершавого столба и что, будь его рука чуть длиннее – он бы уже обхватил этот столб и коснулся своей левой руки! И тут его крепко взяли за запястье и потянули, и он – точно! – описал почти полный круг и оказался лежащим грудью на холодном камне, наклонной плите, и левой своей рукой он ухватился за край плиты и подтянулся, помогая помогающему, и вынырнул из мрака – в маленькую, не шевельнуться и не распрямиться, пещерку, и Дин – это Дин помог ему – показал рукой на совершенно уж крысиную нору и сказал: "Туда". И Сол лёг на живот и пополз, будучи совершенно уверенным, что вот-вот намертво застрянет, но не застрял и вскоре оказался будто бы в том же самом подземном коридоре, из которого так странно ушёл он сам и ушли те, кто шёл раньше. Все они стояли молча и прислушивались к чему-то. Фонари не горели, но откуда-то проникал рассеянный пепельный свет. Потом из норы выбрался Хантер, а за ним Дин. Сержант Баттерфильд должен был оставаться по ту сторону, у железной двери, ждать их – и запереть дверь, если выйдут все разумные сроки ожидания.

– Через музей, Дин, – сказал Вильямс. – Порядок движения тот же. Оружие к бою, стрелять без предупреждения – и первыми, джентльмены, первыми!

– Какого чёрта я увязался с тобой, Кит? – почти искренне сказал Сол.

– Куда бы ты делся...

– Кит, они же люди.

– Не уверен до конца. И даже если люди – им здесь нечего делать. Сол, если воры с оружием лезут в твой дом – ты вправе стрелять, разве не так?

– Так, наверное... и всё же...

– Сол, не надо мотать сопли на кулак. Они хотят нас завоевать. Они захватили и держат отличного парня, который в этой войне будет стоить двух дивизий. Возможно, они захватили и твою фигурантку. Она им во как нужна! И в тебя они пальнут без рефлексий. Так что – давай пока помолчим в счёт... хотя твой клиент не так богат, как ты думаешь.

– Да? Ты серьёзно?

– Обсудим позже...

Потом они поднимались по лестницам (Сол сбился со счёта и потерял направление), шли через переходы и пустые залы... Пол был усыпан битым стеклом, по углам громоздились кучи чего-то непонятного и зловещего. Наконец они попали в скелетоподобный павильон, весь поросший чем-то вроде толстой грязной паутины, и Сол не сразу понял, что это питомник орхидей. Из питомника был выход в узкий коленчатый переулок. Они оказались неожиданно далеко и от самого музея, и – подавно – от дома "Глобо"... Сол представил себе, насколько невообразимо далеко находятся они от настоящего музея, и нервно фыркнул и передёрнулся под тяжестью ремня.

Альберт вернулся раньше, чем обещал, и вернулся вполне довольный собой и событиями. На плече его висела объёмистая светло-серая сумка, а в руке был красный матерчатый пакет с ручками (от пакета тут же потёк запах чего-то копчёного).

– Ну, как ты здесь? – с лёгкой тревогой спросил он Глеба. – Всё нормально?

– Нормально...

– Держись, дружище. Это не так страшно, как кажется.

– Конечно...

Как объяснить – тоску? И даже не обман ожиданий, а напротив – их исполнение, но такое скверное при этом... Как объяснить другому, если не можешь понять сам? Ведь поездка на фырчащем великолепном, как простодушный зверь, механизме – была восхитительна! Грррузовик. Трррак. Одни названия чего стоят! И запах внутри, и звук работающей машины, и летящая навстречу гладкая дорога. И говорок водителя... Когда, в чём, что и как переменилось? Когда она накатила – безумная, судорожная тоска? Или это опять – последствия наркотиков? Сколько же может продолжаться?.. Но на городские кварталы смотреть не хотелось, тошнило от вида домов и заборов, от несчастных витрин, от каких-то глупых бессмысленных слов на глупых крышах и бессмысленных фасадах, а то и просто на голой земле... от всей не то чтобы бедности, а неуюта, неустроенности... временности. Да, именно так: временности. Тщательно скрываемой. И потом, когда они слонялись у вокзала в поисках пристанища, и когда Алик уговаривал пожилую неопрятную даму поверить им в долг, потому что "деньги по почте перевели, нет чтобы телеграфом, но сегодня вечером уж наверняка, ну – утром завтра крайний срок, вот в залог, если хотите..." – и стянул с пальца кольцо, и у дамы заблестели глазки, и она согласилась, но назвала, видимо, непомерную цену, на что Алик тряхнул головой и сказал: ладно, сойдёт, – всё это время тоска росла, росла... и, может быть, спасала от удивления, потому что удивляться, наверное, было чему. Но Глеб просто тупо шёл, куда вели, потом тупо сидел на скрипучем диванчике в почти пустой, оклеенной бумажными обоями комнатушке с низким потолком и не очень чистым окном за жёлтыми шторами. И только когда ушла сначала хозяйка, заперев свою комнату на два замка, а потом ушёл Алик, прихватив несколько длинных серо-зелёных банкнот и надавав инструкций, как себя вести (всё сводилось к простому: не открывать дверь), и Глеб остался один на один со своей тоской – вдруг оказалось, что так легче. Он побродил по оставшемуся в его распоряжении пространству: комнатке, коридору с вешалкой для одежды, кухоньке, где стоял покрытый непонятно чем стол и висело несколько шкафчиков и полочек с бедной посудой. Стены были везде оклеены бумагой, местами она отодралась, местами на ней проступили грязных пятна. Зато пол был покрыт чем-то похожим на плотный картон, и это Глебу понравилось: ногам приятно. Ванна ему тоже понравилась: чугунная, покрытая белой эмалью. Он набрал воды и погрузился в воду, и расслабился и даже почти задремал. Но вода была неприятной, неуловимо нечистой. Потом он выстирал носки, трусы и рубашку и уже собрался, как это водилось в экспедициях, сушить их на себе, когда обратил внимание на очень горячий змеевик на стене ванной комнаты. Это была прекрасная идея. Полчаса он просидел, завернувшись в полотенце, у окна, и за эти полчаса белье практически высохло. Потом он занялся обувью. Лёгкие туфли на тонкой кожаной подошве, купленные в Эркейде, потеряли блеск, потёрлись, на коже местами проступила соль. Но швы остались целы, и подошва не отвалилась. Он вымыл их с мылом, снаружи и изнутри, и надел, чтобы высохли на ногах и не покоробились. В доме, он это заметил, ходили босиком или в мягких шлёпанцах – как это принято, он слышал, у казаков. Впрочем, за Гранью вообще свои обычаи...

Он задумался о чём-то, а потом вернулся к окну. Вот так, значит, они живут... Дом напротив – рядом, очень близко – был грязно-розового цвета, пятиэтажный, безумно скучный: голые стены, голые окна, маленькие балкончики в монотонном порядке, заваленные бедным хламом. По еле видимому сбоку кусочку дороги промелькивали изредка ав-то-мо-би-ли. Машины. Под окном росла акация, росла густо, и там четверо мальчиков негромко мастерили домик из обломков досок и кусков картона. Живут...

Звуки, приходящие снаружи, он даже не пытался понять.

Но странно – тоска уже не держала за горло. Она не ушла, но отстранилась, ожидая.

И вот – вернулся Алик. Довольный, почти весёлый, пахнущий потом и пылью.

Теперь у них были деньги, много денег по здешним меркам, была новая одежда и вещи, необходимые в дороге, а вот на то, чтобы раздобыть документы, уйдёт дня три...

Ушло – четыре. Глеб не стал интересоваться, как именно Алик их раздобывал, эти тёмно-красные с золотым тиснением книжечки, без которых здесь, оказывается, ни шагу. В последний день Алик сводил его к фотографу, и всё вдруг оказалось очень похоже на Мерриленд, только вместо калильных ламп были электрические – и не было обязательной пальмы в кадке. Чуть позже тот же самый фотограф прямо у них на глазах поменял в паспортах фотографии и с полчаса, вставив в глаз лупу, рисовал печати, а потом сделал оттиски нагретым медным штампом. Алик расплатился долларами, сунул тёпленькие ещё паспорта во внутренний карман своего синего в едва заметную полосочку пиджака, помахал рукой, хлопнул Глеба по плечу: "Теперь можно и в аэропорт!" Но на улице задумался и долго молчал.

– Нет, – сказал он, наконец. – Всё-таки – поезд.

– Почему?

Пожал плечами, поморщился:

– Не знаю. Предчувствие, наверное... А потом – самолёты хоть редко, да бьются. Было бы страшно обидно потерять тебя так глупо.

– Я не часы, чтобы меня теряли, – огрызнулся Глеб.

– "Потерять" – это военный термин, – сказал Алик. – А ты, конечно, не часы...

– Более ценная вещь, да?

– Ты не вещь.

– Ну, почему же? Я – человек-вещь. Где-то во мне что-то скрыто. Здесь, – он ткнул себя пальцем в лоб. – Или здесь, – в грудь. – Или здесь, – показал открытую ладонь. – Что-то отдельное от меня, совершенно мне не нужное... И это оно имеет ценность, и это его так страшно потерять, и это за ним все гоняются. А я сам – так... говно какое-то... придаток... И только один человек... одна... которой – неважно, есть или нет... одна...

Алик молчал, и Глеб оборвал себя. Заставил заткнуться. Лицо Алика было белым.

– У тебя хоть это есть, – прошептал он. – А у других... у меня...

– Зато с тобой не обращаются как с фарфоровой вазой, – сглотнув, сказал Глеб.

– Это ведь так... только сейчас. И вообще – неважно. Знаешь, ведь всё неважно. Пойдём отсюда, пожалуйста. Пойдём. Надо двигаться. – И потом, через много шагов: – Ты прав, Глеб. Прости. Но тебе, боюсь, так и придётся жить – с этим. Уже ничего не поделать.

– Да, наверное, – Глеб кивнул – почти спокойно. – Бывает же так...

Алик поднял руку – и зелёный длинный автомобиль мягко остановился около них, покинув беспрерывный поток, нудно текущий по серой дороге. Всё то же самое, подумал вдруг Глеб, только здесь – быстрее.

Музыкальный аппарат рядом с водителем работал слишком громко. Глеб забыл, как он называется. Тонкий мужской голос пел по-английски: "Никто никогда не умирает..."

– Нездешние, ребята? – оглянулся водитель.

– Из Москвы, – сказал Алик.

– О-о. Ну и как там нынче? Прижал, говорят, Андропов-то?

– Было по зиме. А теперь – так. Слегка. Кисель, в общем.

– Щас пассажир анекдот рассказал. Смешной. Склеил американец москвичку, о цене договаривается. Пятьдесят долларов хочешь? Нет, говорит. А сто? Не-а. А пятьсот? Не хочу. Так чего же ты хочешь? Уберите "першинги" из Европы!

Алик вдруг захохотал. Глеб засмеялся, вторя, хотя ничего не понял.

– Что, не слыхали? – обрадовался водитель.

Они ещё о чём-то говорили с Аликом, но Глеб уже не слышал. Страшно, думал он, я здесь всего четыре дня, почти всё время просидел в четырёх стенах, слушая это их радио и читая газеты... и мне уже безумно скучно здесь. Конечно, я неправ. Но мне совсем не хочется глазеть вот на эти тёмно-серые громадные дома с дурацкими колоннами, и мне совсем неинтересны эти машины, все внутренне одинаковые, а внешне хищные и неискренние, и даже эти люди, выросшие и живущие среди этих зданий и этих машин. Я неправ, несправедлив. Но что-то, наверное, есть от истины в этих первых ощущениях...

Зал с окошечками касс был полон. Алик поставил Глеба в хвост очереди, а сам пошёл искать "альтернативный источник" – так он выразился. Через полчаса вернулся, похлопал Глеба по плечу – этот жест уже почти перестал его раздражать – и пошёл к выходу. Глеб догнал его на улице. Алик останавливал такси.

– Готово?

– Да, вполне. Завтра вечером...

– И что?

– Не знаю... Опять какие-то предчувствия.

– А-а... Знаешь, Алик, когда я стоял, мне пришла в голову одна мысль. Я всё думаю о свойствах пыльного мира... промежуточной зоны – так ты её называл? Так вот: я ни разу ещё не пытался перейти в него, находясь в чем-то движущемся. А из того, что я успел понять, вытекает одна очень интересная вещь: этот мир непостоянен, он меняется в зависимости от того, из какой точки ты в него попадаешь. Не то чтобы кардинально, но всё не...

– Ты хочешь сказать, что у вагона, скажем, тоже будет... э-э... тень?

– Да. И у движущегося вагона – движущаяся.

– И в то же время все эти вагоны валяются под откосами, если подходить со стороны...

– Вот именно. И я хочу попробовать сейчас.

– В машине?

– Да.

– А если машина просто превратится в эту самую пыль, и ты грохнешься...

– Я подгадаю под самую малую скорость.

– Давай не будем рисковать, а? Подождём до Палладии?

– Да нет. Раз уж мне в голову пришло – я всё равно сделаю. Не смогу удержаться. Тем более – вдруг пригодится?

Он сделал это, и едва не случилась катастрофа: машина и сидящие в ней переместились в пыльный мир, и водитель затормозил в испуге, и тогда Глеб поскорее вернул всех обратно, это заняло секунд пять, но на перекрёстке уже всё поменялось, и лишь чудом две машины не врезались в их такси, начался скандал, таксист не мог ничего сказать, сидел пришибленный, потом повернулся к пассажирам и развёл руками: всё, парни, больше не ездок я, глюки начались... Они оставили его, расстроенного, и пошли пешком – оставалось немного.

– Всё это надо пробовать, – упрямо сказал Глеб.

– Нет, хватит. В Палладии.

– Ты что, ничего не понял? Сколько весит машина?

– Ёлки-палки... – Алик споткнулся. – Больше тонны... Пудов восемьдесят. Гле-еб!..

Глеб промолчал. Ничего не было ясно, всё запутывалось и отрицало одно другое.

– Извини, – сказал он спустя какое-то время. – Я устал. Мне...

– Ты потрясающе держишься, – сказал Алик.

– Нет, – Глеб покачал головой. – Это другое. У меня просто... шоры. Вот здесь, – он провёл рукой перед лицом. – Я ничего не вижу. Не понимаю. Но я очень боюсь, что скоро начну понимать. И тогда будет плохо.

Он не стал рассказывать, какие сны ему снятся.

Впрочем, Алик бы его понял едва ли.

(Алика, бывшего старшего лейтенанта госбезопасности Альберта Величко, ныне беглеца и изменника, беспокоили другие проблемы. Он чувствовал, что попал в песчаную яму. Допуская в принципе, но не очень веря в то, что их вычислят в Хабаровске – ну, очень трудно представить, что предатель, похитивший четверть миллиона долларов и заполучивший в своё распоряжение лучшего мире пенетратора, отправится не в Америку, не на Гавайи с их чёрным песком – ах, какие ясные представления о рае у советского человека! – а рванёт в диаметрально противоположном направлении и выскочит на свет божий в Хабаровске, занюханном и мерзком. Зачем нашему человеку Хабаровск, когда у него такие башли в кармане и пропуск через все границы мира? Именно так и рассудило начальство, и ещё долго взрыв базы под Владивостоком приписывался Гоше Паламарчуку, то ли впавшему в умопомрачение, то ли выразившему так своё несогласие с генеральной линией. Туров выдвинул версию, что Паламарчук и Величко действовали в сговоре, синхронно, но Величко кинул Гошу и удрал с деньгами – в Америку, ежу понятно, – после чего Гоше оставалось только самосожжение... Но в дальнейшем, расследуя дело, Туров столкнулся с явными несообразностями, а когда обнаружил неподалёку от трупа Гошиного напарника две гильзы от мэтчисоновского карабина – понял, что всё происходило совсем не так... Но это было много позже. Нет, главным образом Алика беспокоило другое: шёл сезон ловли "гонцов", собирателей и перевозчиков "ханки", и на всех возможных путях вывоза стояли заставы: трясли багаж, проверяли документы. Сеть была, конечно, реденькая, но как раз в реденькую-то по закону подлости – и можно было влететь. А бросать просто так полпуда долларов и добрый пуд золотых монет и меррилендских ассигнаций почему-то не хотелось. Зря, что ли, таскали на себе такую тяжесть?..)

Противник нападения не ожидал, поэтому среди атакующих жертв не было. Четверо бредунов были убиты, двое – обезоружены и связаны. Вильямс лично осмотрел номера отеля и служебные помещения. На шестом этаже четыре маленьких номера были оборудованы под тюремные камеры. Все они были пусты. Дин нащупал проход в Старый мир, но Вильямс не разрешил туда заглядывать. Если верить карте сопряжений, по ту сторону должен быть океан. Проход же в Эркейд Дин не нашёл, да и некогда было искать...

Когда вынесли все бумаги, не слишком далеко спрятанные, и вывели пленных, Вильямс достал из подсумка большую серебряную флягу, отвинтил колпачок и высыпал на истлевший ковёр в холле кучку тонкого белого, очень лёгкого порошка. Потом сложил несколько спичек шалашиком на краю этой кучки, зажёг ещё одну, поднёс жёлтый огонек к крошечному костерку. Пламя занялось сразу. В первый момент оно было обычное, желтоватое, с дымком. Потом, коснувшись порошка, преобразилось. Цвет его стал молочно-белый, оно вытянулось и перестало вздрагивать. Было видно, как обращается в ничто толстый ковёр и пол под ним. Вильямс тяжело встал и побрёл к выходу. Через полчаса от этого здания не останется даже пепла...

– Глеб у них был, – дрожащим голосом сказала Олив, как только он подошёл к ней. – Пытались обработать его по-своему, но какой-то их же человек освободил его, похитил – и ушёл с ним. А Светти они не поймали.

– Это хорошо... – задумчиво сказал Вильямс. – И что, Сол? Куда ты теперь?

– В Тристан, – без малейшей паузы ответил Сол.

– Думаешь, перешла горы?

– Девять из десяти.

– Ладно... Всё, уходим отсюда. В том же порядке. Этих – в середину. Эзра, Хантер, держите их на мушке и стреляйте без предупреждения.

– Сэр, – сказал один из пленных, вздёрнув голову, – вы не имеете права так обращаться...

– Имею, – сказал Вильямс, приставил револьвер к груди пленного и нажал спуск. Тот рухнул, судорожно подтянул ноги и замер. – Вопросы будут? – повернулся полковник ко второму.

Второй помотал головой. Потом отвернулся, и его вырвало.

– Эта земля – наша, – сказал Вильямс громко. – Мы вас сюда не звали.

Никто ничего не ответил.

Пламя вырвалось из окон и принялось поглощать стены.

– Уходим, – повторил Вильямс.

Здесь распоряжались всем какие-то одинаково огромные женщины в сером. Светлану раздели и вытолкали в слишком светлую голую комнату без окон. У одной стены находилась деревянная скамья, вдоль другой шла труба с кранами, и под кранами на железных стойках стояли мрачные тазы. Мойся, равнодушно сказала одна из серых великанш и кивнула на свёрток: истончённое, но ещё целое полотенце, прядь мочала и комок чёрного мыла. Голову мой как следует, завшивела, небось, в лагере... а то острижём по ошибке, у нас это быстро...

Вода была почти нестерпимо горячая, и Светлана мылась с великой радостью, с неожиданной для себя радостью – она была уверена, что уже никогда не испытает в неволе этого чувства. А мыло восхитительно пахло табаком и дёгтем – как в детстве, как в лагерях – но не тех, для интернированных, а военных, солдатских, честных. Летние манёвры... поорудийно!.. и – вскачь по дикой траве, по ковылям, что коню по брюхо... и боцман Завитулько со своими историями о том, чего просто не могло быть на этом свете... Наконец, понукаемая, она растёрлась полотенцем, надела колючую, будто из мешковины, рубаху, войлочные боты и белую косынку – просто сложенный по диагонали кусок редкой белой ткани, не подрубленный по краям.

В смежной комнате ей дали длинный стёганый халат, серое одеяло, серые простыни, плоскую комковатую подушку и тощий, в разводах матрац.

– Клеёнку надо?

– Зачем?

– Может, ты ссышься ночью, почём я знаю?

– Н-нет...

– Тогда ступай.

Великанша, которая её вела, ворчала полуразборчиво: в одиночку, всех в одиночку посылают, ага – напасёшься на всех одиночек, как же... вот, заходи.

Камера была в самом начале бесконечно длинного коридора, ярко освещённого и пустого. Видна лишь череда дверных ниш да несколько скамеек у стены.

– Ну, чего ждёшь?

Светлана вошла. Воздух в камере был спёртый. Свет, похоже, проникать мог только через зарешёченное окошечко над дверью. И стены, и потолок были глухими. Напротив двери стоял стол, рядом – табурет. Койка была длинная и узкая, как доска. Под койкой белело ведро.

– Как же можно – без окон?..

– Что есть. Будешь хорошо сидеть – переведём в другую, освободится какая-нибудь. Значит, слушай меня, повторять не буду: подъём в пять тридцать, завтрак в семь, второй завтрак в двенадцать, обед в семь, отбой в девять. Днём спать запрещено, на койке можно только сидеть. Посуду получишь завтра. Ясно всё?

– Да, спасибо...

– Если желаешь, можешь купить свечи. У меня, например.

– Спасибо, конечно... но я из лагеря, и всё осталось там...

– Ты, вижу, из благородных. Могу и в долг поверить. Берёшь? По шиллингу свечка и спички три шиллинга.

– Я... боюсь, меня могут и не найти...

– Ай, не свисти. Таких всегда находят. На нас, простых, могут насрать, а вас нахо-одят... Вот тебе спички, свечи потом принесу. На первое время – к столешнице снизу огарочек прилеплен. Так что живи и в ус не дуй.

Великанша вышла, стало темно, заскрежетал засов. Светлана осталась одна. Слышно было только, как шумит, прокачиваясь, кровь в ушах.

Непонятно, подумала она. Положено, наверное, что-то чувствовать...

Расстилая при свете огарочка постель, ложась на эти ужасные ломкие, пахнущие какой-то обеззараживающей дрянью простыни, заворачиваясь, укрываясь от всего на свете колючим тонким одеялом, погружаясь в логово снов, она так и не испытала ничего, кроме странного, как бы чужого, облегчения...

"Разбор полётов" – именно такое выражение использовал Ю-Вэ вместо расхожих "совещаний" или "ковра" – хотя летать не любил и по возможности пользовался колёсным транспортом, – проходил на конспиративной даче, куда сам Ю-Вэ приехал в гриме и тёмных очках на "двадцать первой" с оленем на капоте. Но Чемдалов превзошёл шефа: пешком притопал из леса с корзиной грибов. Конспиратор, брезгливо бросил Ю-Вэ, перебирая плотные боровички, это же с Брянщины привезли, здесь не растут... Чемдалов не спорил. Единственный из всей придворной сволочи, к которой он себя честно относил, Чемдалов предпочитал тихую неспешную бескровную охоту и понимал в ней толк. Потом, когда "разбор полётов" завершился, когда Чемдалов получил всё, на что рассчитывал, а Вась-Вась – только по яйцам, Ю-Вэ кивнул на грибочки и предложил, сглотнув: может, мы их того? Под водочку? И здесь Чемдалов спорить не стал, а, как самый молодой, пошинковал грибочки и с луком поджарил, и получилось славно. Потом, когда вытряхивали из бутылки последние капли "Смирновской" и корочками зачищали сковородку, и Ю-Вэ загадочно улыбался, в своём прямоволосом пегом парике похожий на пожилую очкастую Джоконду, Вась-Вась спросил неожиданно: трудно тебе, Юра? И Ю-Вэ, застыв лицом, сделал какой-то неуловимый жест, и стало ясно: не просто трудно, а обломно трудно... Васька, старина, ты же всё понимаешь... прорвёмся... За разговором нечувствительно превзошли бутылочку "Гленливета", выставленную Ю-Вэ, и поговорили о разности вкусов славян и англосаксов в свете сравнительного словообразования. Перед уходом Ю-Вэ потрепал их по спинам и сказал: мужики, а ведь зависит-то теперь всё только от вас... Когда ехали обратно на васьвасевском газике – Чемдалов за рулём, Вась-Вась рядом, то сначала долго, до самого Внукова, молчали, а потом Вась-Вась хмыкнул: что ж, Саня, молодец, разложил, как в мясном ряду... хвалю. Что сказать: сдаю тебе державу не в полном порядке... да ты и сам всё знаешь. (Чемдалов кивнул.) Расслабились за последние годы, рассупонились – вот и получаем раз за раз по чавке. Стыдно, брат. (Чемдалов сидел прямо и смотрел строго перед собой.) Не поверишь, но я искренне хочу, чтобы у тебя получилось. Может, устроишь так, чтобы пенсионеров Отдела туда отправляли, да ещё и именьицем наделяли... душ сорок, больше не требуется... – он мелко посмеялся. А если всерьёз, – и голос Вась-Вася стал железным, – нужно вести дело к войне. Единственно, чем их там можно пронять, – это настоящей войной. Без этого у нас не получится ни хрена. Надо вести дело на войну, на поражение и на вооружённое восстание – по Ленину. Всё, к чёрту эту возню с выборами, ни хрена бы не получилось с Карриганом, даже если бы и не пришили его, потому что Карриган мудак-идеалист. Когда бы дошло до решительных мер, он тут же врубил бы полный назад. (А кто его так долго пестовал? – подумал Чемдалов.) Теперь я как вольный человек могу давать советы... хочешь совет? (Чемдалов кивнул.) Единственный, кого стоит выдвигать – это Доггерти. У него хватит пороху на всё. (Доггерти был бы хорош лет десять назад, подумал Чемдалов, – умный, вёрткий и абсолютно беспринципный мастер интриги. Поздно, время ушло. Нынче нам нужен будет маленький и очень быстрый шикльгрубер по имени Алистер Макнед...) Армия пойдёт за ним, это ясно, и повод для войны почти созрел, теперь бы только рассчитать всё как надо и – чтобы духу хватило. Хватит духу, Саня? (Чемдалов кивнул.) Протопопов сейчас газетную кампанию готовит – ведь по делу об убийствах Фостера и Карригана арестована парочка палладийцев. Он тебя в курс дела введёт... И – эх, как же с маринским сыночком-то опарафинились! Вот кто пригодился бы больше всех... На след не напали? – спросил Чемдалов. Куда там, махнул рукой Вась-Вась, Америка большая, да и не наша почему-то... Это точно, вздохнул Чемдалов, не понимают они своего счастья...

Погода начала хмуриться с вечера, и теперь вот пошёл дождь. По брезенту капли стучали как-то особо. Под трюханье "дворников", вглядываясь сквозь переливы фонарного света и света встречных фар в мокрую улицу, в габаритные огни и стоп-сигналы, ставшие вдруг размытыми блуждающими планетами, Чемдалов вёл жёсткий, нервный, вздрагивающий, временами хрипящий газик в потоке "волг", "москвичей" – и отставал, постоянно от всех отставал. Вот и поворот... Он подвёз Вась-Вася к самому дому. Я в контору, сказал Чемдалов раздумчиво, и Вась-Вась пожал плечами: какие могут быть вопросы?.. Чемдалов смотрел, как Вась-Вась идёт к подъезду: ещё утром начальник Тринадцатого, ультрасекретного, как бы и не существующего в природе отдела КГБ, нынешнему Председателю не подчинённый и отчитывающийся лично перед Ю-Вэ. А теперь – всего лишь военный пенсионер, на полставки консультант какой-нибудь заготконторы... А директор этой заготконторы вот уже три часа как он, Чемдалов Александр Порфирьевич, сорок шесть лет, русский, беспартийный, отчитывающийся во всех своих действиях только и исключительно перед Ю-Вэ, лучшим другом умненькой девочки Саманты Смит...

Возвращаться на проспект не хотелось, Чемдалов включил фары, повёл газик напрямик через новую застройку, потом свернул на аллею пустого ночного парка, пересёк парк и вскоре подъехал к отдельно стоящему двухэтажному домику без каких-либо заборов и охраны, пропустил грохочущий и звенящий грузовой трамвай и въехал в навсегда распахнутые ворота. Он знал, что его ждут, хотя окна, конечно, не светились.

Первая информация, полученная им в новой должности, была такая: база в Эркейде разгромлена, персонал пропал без вести, скорее всего погиб. Нападавшие применили Белый Огонь, поэтому теневое здание отеля "Рэндал" уничтожено до фундамента. Запасы сгорели. Проход закрыт.

С-суки, подумал Чемдалов, складывая бланк донесения пополам, потом ещё пополам, потом ещё... Никольский, сегодняшний дежурный по связи, изучал ногти. Величко, значит, в Америку дёрнул? – с яростью подумал Чемдалов. В Америку, да? Вот вам Америка!..

– Денис, распорядись: самолёт на утро и весь штат по форме К.

– Понял, Александр Порфирьевич. Клюква завтра в госпиталь ложится, ему как быть?

– Да на хрен нам больной...

– А куда летим?

Чемдалов помедлил секунду.

– В Магадан.

– В Порт-Элизабет, значит. Люблю! – вкусно причмокнул Денис.

Может, тороплюсь? – спросил себя Чемдалов. Прислушался. Нет, всё нормально. Действовать надо решительно...

Какие, интересно, ещё пакости, кроме Белого Огня и сынка-пенетратора, оставил нам генерал Марин? А ведь оставил, оставил...

Он почесал лоб и подмигнул невидимому противнику.

15

Первоначальный шок, вызванный вокзалом (поезд отправился на два часа позже, чем ему положено было по расписанию, и это само по себе могло произвести впечатление на неподготовленного человека, но Глеб был готов ко всему – так ему казалось... только казалось, потому что тела на полу, на узлах и чемоданах, орущие дети, вонь, а главное – равнодушная покорность, более всего цепляющая, – вызвали в памяти мощное брожение, однако вспомнилось лишь прочитанное: война, разруха, беженцы...) – этот шок довольно быстро прошёл, когда они заняли относительно чистое купе со столиком и двумя койками на рундуках – Алик назвал их полками, и это было смешно – и рухнули в сон. Глеб давно не спал так беспокойно и так крепко одновременно, пять ночей слились в одну, и снилось ему всё время одно: как они перешли из Хабаровска в Кассивелаун и внесли все деньги Глеба в тамошнее отделение Палладийского Горнопромышленного банка, оформив перевод в Новый Петербург; доллары Алика там же упаковали "золотым грузом" с пересылкой туда же, и обошлось это удовольствие в восемьдесят соверенов... и этот сон повторялся, и повторялся, и повторялся, будто кто-то пытался вытеснить им действительность – зачем? в действительности было всё то же самое... – и от бесконечных повторений смысл действий медленно стёрся, и из-под него стало проступать что-то глубинное...

Но что – Глеб понять не сумел.

Он встретил утро трижды: сначала бледные сумерки, отсекаемые бегущими силуэтами деревьев, затем – те же деревья, объятые золотым пламенем. Потом, проснувшись окончательно, Глеб вспомнил всё и приник к окну...

Там было чудесно! Там плыли тёмные лесистые холмы, и клинья возделанных полей разделяли их. Там пухлые облака висели в невесомом небе. И почему-то не оторвать было глаз от всего этого – простого и возвышенного...

Дверь отъехала в сторону, и вошёл Алик – весёлый, пахнущий мылом и мятой, с полотенцем через плечо.

– С пробуждением! – подмигнул он. – Иди умывайся, а то позавтракать не успеем...

Глеб оделся: натянул носки, трикотажную рубашку с короткими рукавами и без застёжек (на груди зачем-то были оттиснуты яркие буквы "BONEY-M" и красовался радужный круг) и синие штаны из плотного хлопка, Алик называл их "джинсы", какое-то странное двойное множественное число, но здесь так принято; сунул ноги в свои потерявшие лоск, но всё ещё целые и удобные туфли. То, как здесь одевались, Глебу не нравилось, хотя – было удобно. Ещё на улицах Хабаровска он уловил некую кастовость, подчёркиваемую одеждой, но при этом – не открыто, не откровенно, а исподволь, будто бы невзначай. Впрочем, сформулировать принципы разделения он не сумел, да и не пытался.

В отличие от вокзального, вагонный туалет был чист, и Глеб по этому поводу испытывал сильнейшее облегчение, потому что втайне боялся, что опять не выдержит – ведь там, выбравшись из смрада и почти ничего не соображая от брезгливости, он впервые едва не потерял контроль над собой, и Алик по-настоящему перепугался, увидев его таким... и Глеб, встретив и поняв его испуг, не то чтобы успокоился, а как бы заледенел и даже сумел сказать неожиданно для себя: "Вот теперь я тебя понимаю..." Н-да, этого сложно было не испугаться, подумал он, разглядывая себя в зеркале.

Худая и будто опалённая морда, очень неприятный взгляд глубоко провалившихся глаз. Загар из бронзового стал коричневым. Обозначились желваки, глубже залегли носогубные складки. Олив в своё время выделяла их гримом, прибавляя Глебу лет десять. Теперь сойдёт и так.

Олив. Светлана... Как далеко и давно... и – какой позор!.. бежал, оставил... Он знал, что это неправда, что своим бегством отводит от них удар, но – грызло душу, грызло... В конце концов, он не только источник опасности, он и мужчина, защитник... Чёрт знает, что теперь делается в Мерриленде, вряд ли там тихо...

Но – далеко и давно, и чем дальше, тем дольше...

Хотелось разбить зеркало, но вместо этого Глеб умылся с мылом, а потом побрился и протёр кожу лосьоном.

(На двенадцатый день после развёртывания войск одним лишь моральным давлением, почти без выстрелов, волнения были успокоены. Через лагеря интернирования и полевые следственные комиссии прошло почти шестьдесят тысяч человек. На первом этапе просто отсеивались задержанные случайно или те, чья вина была минимальной. Их распускали по домам, а бездомных и безработных отправляли на государственные стройки. Тех, на ком оставалось подозрение в активных преступных действиях, заключали в лагеря строгого содержания. Таких лагерей было шесть. В ночь на двадцать второе июля в одном из них, на небольшом островке в устье Эсвеллоу, вспыхнул дикий, невиданно кровавый бунт. Погибла вся охрана, бараки и палатки сгорели, три сотни трупов нашли на пепелище, и потом ещё долго находили ниже по течению утопленников в клетчатом. Около сотни сбежавших были выловлены по лесам или сдались сами. Все они рассказывали жуткие в своей несообразности истории, из которых следователи сделали вывод о возможном массовом наркотическом отравлении, что и привело к вспышке неуправляемого насилия. Но счёт не сходился: накануне бунта в лагере было пятьсот девяносто семь заключенных... А главное – ни у одного из погибших охранников не осталось оружия...)

Будил их колокол, и по колоколу следовало встать, заправить постель и умыться. Потом отпирали дверь, и следовало выставить в коридор ночное ведро. Почему-то именно этот час: от умывания до завтрака – был для Светланы самым тяжёлым. Организм куда-то рвался... Но потом раздавали завтрак: овсянку, лепёшки с патокой, кофе – тоже с патокой. У патоки был медный привкус. Потом можно было затеплить свечку и часами сидеть, глядя в огонёк. Откуда-то приходили слова, она прислушивалась к ним и иногда запоминала. Я – тёплое лицо и тёмные глаза, и губы тёплые, что пили сладкий яд. Я никогда не лгу. Молчи, не возражай. На солнечном лугу осталась наша тень. Пусть канет день, и солнца ложь, и луг – лишь урожай планет и звёзд, и всяческих светил – светил бы нам, и яд, яд капал б с губ...

Но у патоки был медный вкус, а котлы на кухне, наверное, не мыли никогда, потому что вся пища вдруг стала жирной, сальной, и жир был мерзкий, то ли куриный, то ли рыбий. Нет – чаячий. Там, на шхуне, они ловили и ели чаек. Она с огромным трудом впихивала в себя еду, но утром четвёртого дня не сумела сдержаться и извергла съеденное. И потом, даже вымыв и проветрив, с позволения незлой надзирательницы Сэйры, камеру – так больше и не смогла проглотить ничего.

– Ты, может, беременная? – вечером спросила Сэйра, заглянув к ней сразу после того, как подавальщики забрали нетронутый обед: тушёную капусту с подливкой и бледный чай.

– Может, – равнодушно сказала Светлана. – Меня, правда, бездетной считали.

– Так ты замужем?

– Третий год.

– И ни разу?

– Ни разу.

– Ну, бывает, и через десять лет... А ты не рада, что ли?

– Я не знаю, – сказала Светлана.

Сэйра ушла и через полчаса вернулась: принесла две огромных чисто вымытых моркови и сморщенный маринованный огурчик. Светлана с опаской откусила кусочек моркови – желудок опасливо сжался – и вдруг жадно схрумкала всё. Огурчик был острый, кислый, божественно вкусный. Болезненно вкусный. Хотелось рвать его зубами и мучить, высасывая холодный сок.

– Сырым тебя надо кормить, – сказала Сэйра. – Я всегда, как залетала, только сырое и могла есть. Да кислое молоко...

Она ушла, а Светлана, вдруг опьяневшая, упала на койку. Всё плыло кругом, даже и невидимое для глаз. Потом это, невидимое, стало узкой тенистой улицей, по которой она бежала, не касаясь земли. Она знала, кто ждёт её там, впереди, она наперечёт знала все свои сны и потому закусила край подушки, чтобы не зарыдать в голос и не испортить всё...

Она будто бы проспала несколько дней – так было тихо. И однажды ночью голоса, звучащие за дверью, непонятный шум и лязг – показались ей принадлежащими снам. И лишь когда заскрипел засов её собственной камеры, она поняла, что давным-давно не спит, а в оцепенении лежит и смотрит на квадрат света напротив двери и на промельк смутных теней по квадрату...

Дверь приоткрылась, кто-то нервно крикнул: "Выходи, сестра! Ты свободна!" – и затопали тяжёлые башмаки. И ещё что-то бухало и волочилось по коридору, и тонкий, прерывающийся, поросячий визг отлетал от стен...

Пошатываясь и жмурясь от чересчур яркого света, Светлана вышла в коридор. Двери камер стояли распахнутые, из некоторых высовывались головы. При появлении её – головы исчезли. Неимоверное количество мусора было навалено в коридоре, из какой-то двери сочился дым, воняло страшно. А в двух шагах от неё лежало что-то чудовищное, и пришлось долго всматриваться, чтобы понять, что это.

В луже крови, с ведром на голове, с руками, стянутыми за спиной и привязанными к загнутой назад ноге, лежала толстая голая женщина. Между ног её был воткнут веник.

Светлана оказалась рядом с ней – и застыла, не зная, что делать. Ведро сидело плотно, но со второй попытки она сумела сорвать его – кажется, с кожей и волосами. Потом осторожно вытащила веник. Теперь надо развязать... Она рывком повернула тяжёлое тело с бока на живот – и закричала сама. Правая ягодица толстухи была развалена почти пополам, и огромный сгусток крови, стронутый с места, сырой печёнкой шлёпнулся на пол. И через полсекунды волной хлынула яркая кровь.

Светлана не знала, кто двигал её руками. Кто-то двигал. Потому что она сразу же вцепилась пальцами в скользкое и жирное, обжигающе-горячее – но смогла, сумела сжать, закрыть рану... почти смогла, почти закрыть... Помогите же кто-нибудь!!! Но даже эха не было. Плоть выскальзывала из пальцев – как медуза, как студень. И тогда она догадалась: навалилась коленями на раненую и голенями сдавила разрез. Сбросила с себя стёганый халат и – откуда силы взялись – одним рывком оторвала полу. Сложенный вчетверо лоскут так и прижала – ногами. Женщина вдруг застонала и заворочалась – некстати пришла на секунду в сознание. Потом замолчала опять. Нужно было как-то развязать её. Петля вокруг стопы была обычная, скользящая, и её Светлана растянула легко. Нога, распрямившись, упала с костяным громким стуком. Тряпка пропиталась горячим. Руки развязать не удавалось никак, даже зубами. Тогда Светлана дотянулась до ведра, вынула дужку, пальцами отломила проушину и, орудуя неровным краем этого кусочка жести, перетёрла верёвку. Руки женщины были как ватой набитые и будто бы без суставов. Но потом левая рука ожила, подползла к лицу, обхватила лицо...

– Ой, мамочка, больно-то как!... – изумлённо прошептала женщина.

Это была Сэйра.

И – снова ушла в спасительное забытьё.

Никто не пришёл им на помощь, и лишь через полчаса, когда тюрьма наполнилась солдатами, когда Светлану ударили по голове, а она так и не отпустила раненую, когда, наконец, поняли, что к чему, когда прибежали с носилками санитары и стали бинтовать и ворочать серую безжизненную Сэйру – у Светланы вдруг потемнело в глазах, рот наполнился медно-солёным, в голове ослепительно запульсировала боль, и она, так и не сумев распрямиться и встать, подползла к стене и, вскрикивая, долго пыталась выдавить из себя что-то, но почти ничего в желудке не было, даже воды. Это было мучительно. Лезла липкая горечь, чистая жёлчь... Потом её несли под мышки куда-то по лестнице – вниз ли, вверх – она не понимала. Потом – перестала и видеть. Тонкий звон, как туман, окутал её...

Ехали быстро, но часто и подолгу стояли – один раз часов шесть. Леса сменились степью, совсем такой же, как на восточном побережье Агатового моря, в междуречье. Там Глеб был в позапрошлом году. Огромные решётчатые мачты пересекали здешнюю степь ровными, в линейку, рядами, и несколько раз Глеб видел летящие низко над землёй воздушные корабли. Что-то необыкновенно притягательное было в них... Что угнетало – так это деревни, города, станции. Не понять было, почему эти люди живут именно так. И – как они могут всю жизнь жить так... Алика спрашивать не стоило, Алик слишком нервничал, отвечая на подобные вопросы. Хотя и старался не показать, что нервничает.

В ресторане кормили не слишком вкусно, хотя добротно и сытно. Бутылочное пиво, которое подавали, было не то чтобы отвратительным, но – никаким. Ладно, вот будем как-нибудь во Львове... – мечтательно сказал Алик. За соседним столиком услышали и стали рассказывать о львовском пиве. Под разговор, неожиданно ставший общим, они ушли.

Их вагон, понял постепенно Глеб, был первого класса. Здесь в каждом купе ехало по два человека, причём половина купе вообще пустовала. Но были вагоны, в которых купе были четырёхместными – как тюремные каюты на судах "Проктор бразерз компани". И были вагоны, где вообще не было купе: сплошное обитаемое пространство. В них набито было человек по восемьдесят. Опять вспомнилось, как на вокзале: война, разруха, беженцы... Это просто впятеро дешевле, чем у нас, объяснил Алик. Вот и едут люди. Да, конечно, подумал Глеб, но до чего же многим приходится пользоваться этой скидкой...

Но в трюмах прокторовских судов тоже плавают многие, поправил он себя. А есть ещё "Колин" – для самых бедных, где продают просто место на палубе...

Байкал, о котором Алик так много рассказывал, впечатления не произвёл: вода и вода. Огромный ковёр прибитых к берегу брёвен... Берега могли бы быть красивыми, верно, но слишком уж безжалостно на них похозяйничали. Именно здесь, на берегу Байкала, Глебу впервые пришло в голову это слово: "безжалостность". На много лет вперёд оно опередило его восприятие Старого мира... Да, этот мир был прежде всего безжалостен. И люди были прежде всего безжалостны. В первую очередь – к себе. Странно: они гордились этим...

В соседнем купе ехали два лётчика. Двое суток они пили, потом выбрались в коридор – постоять у окна. Из их купе пахло, как из кабака.

– Хорошо, мы не курим, – сказал один из них Глебу. – А то бы как ахнуло...

Глеб с любопытством рассматривал людей, профессией которых было – летать. Повадками они походили на лихих лоцманов, проводящих суда между островами Эпифани. Эти люди умели делать то, чего не могли другие, и тень этого умения лежала на их лицах. Но в то же время это была их работа, проклятое ремесло, они "ломали" его за деньги – и это тоже лежало на их лицах.

– Вы сами-то докуда? – продолжал летчик.

– Докуда? – нахмурился Глеб. – Алик, докуда мы?

– До Уяра, – отозвался из купе Алик.

– До Уяра, – продублировал Глеб.

– Хо, так мы вместе выходим! – обрадовался лётчик. – Нам в Заозёрку надо, а этот трамвай там не тормозит, представляешь? Тьфу, чёрт! В смысле – наоборот. Ну да ладно. Мы, значит, земляки получаемся. Васька, у нас там осталось по сто?

– Там ещё сто по сто, – сказал второй лётчик, которого звали Васькой. – И закусь, и всё такое. Понимаешь, – сказал он Глебу, – едем вдвоём, друг друга морды только и видим. Скучно же так пить, а?

– Не знаю, – Глеб пожал плечами.

– Ну так что? Будешь?

– Пить?

– Ну да!

– Сейчас брата спрошу, – и краем глаза заметил, как лётчики переглянулись.

Сидели потом долго, почти до утра. Лётчики выслушали балладу о Глебовой контузии, сочувственно повздыхали, выпили за выздоровление. Сам Глеб тихонько, думая о своём, лизал коньяк – напиток, похожий немного на тот, которым угощал его – как давно это было! – Бэдфорд. Да, что-то не так было во всей суете минувшего месяца, что-то не сходилось, да и не могло, наверное, сойтись – слишком уж многие врали ему... Да ты ешь, парень, старательно угощали его, в санатории вашем небось по-солдатски кормили – и пытались впихнуть в него кружочки твёрдой колбасы, кусочки копчёной рыбы, рыбу из жестяной банки, тушёную, распадающуюся... не было такого в вашем санатории, небось... Он ел, стараясь соответствовать. За окном вновь была тайга, невысокие горы, дорога петляла, поезд шёл то по высоким насыпям, то по лощинам, то нырял в туннели. Очень долго не было и намёка на жильё. Летчики и Алик о чём-то оживлённо болтали. И в один тоскливый момент Глеб забыл, что так нельзя делать, но просто уже не было сил переносить одиночество...

В тёмном вагоне не было ни дверей, ни стёкол. Не было и пыли – её давно выдуло могучим сквозняком. Снаружи скользил голый скелетоподобный лес. Глеб встал и осторожно выглянул в коридор. Там было, естественно, пусто. Обрывки занавесок бились, как крошечные чёрные флаги. Нельзя было долго оставаться здесь. А интересно, в паровозе тоже никого нет? Дорога изгибалась, в окно был виден и хвостовой вагон, и паровоз... нет, тут они называются как-то иначе, забавнее... тепловоз, вспомнил он. Пустой тепловоз без машинистов... или же кто-то ведёт этот призрачный поезд? Простой ответ: что машинист в реальном мире ведёт сразу два поезда: и свой, и теневой – отпадал: иначе весь пыльный мир был бы полон движущимися механизмами... Да, над всем этим ещё думать и думать... а ведь я немало узнал за это время, почти удивился Глеб. Да, немало узнал...

И – ещё есть Альдо...

Он перешёл из купе лётчиков в своё, достал из кармана часы, открыл, сложил ладони лодочкой, заслоняя часы от света, заглянул одним глазом. "Альдо", – чуть светилась надпись. Альдо. С ума можно сойти.

Впрочем, мистер Бэдфорд намекал, что не всё, совершаемое отцом при посторонних, совершалось искренне. Равно как и произносимое – не всё было правдой.

Но ведь Альдо, что общеизвестно, являлся прямым и непосредственным виновником изгнания отца. Предателем. Негодяем.

Впрочем, если изгнание оказывалось не изгнанием, а чем-то вроде служебной командировки, то...

Ничего не понимаю, подумал Глеб. А надо научиться понимать. Понимать.

Он задержал дыхание – и вернулся. Перешёл в купе к лётчикам. Сел, взял со стола свой недопитый стакан. Как обычно, его исчезновения никто не заметил.

16

Чемдалов не был в Порт-Элизабете уже года три и теперь как бы заново осматривался в этом по здешним меркам большом и шумном городе. Чем-то похож на Ялту, только дома другие – ну, это естественно. Ессестно. Он испытывал к этому городу – как и к остальным городам Транквилиума – безотчётное чувство брезгливости. Точно такое же, какое испытывал ко всяческим больным, убогим, покалеченным, слабым и полудохлым. Он знал, что такое болезнь и слабость, знал, каких сил стоит их преодолеть, – и знал точно так же, что преодолимо всё, кроме смерти. К седьмому классу он перенёс четыре операции, был худой и хилый, в очках – готовая мишень. К середине восьмого – с ним боялись связываться самые отъявленные. Он сказал: бить буду сразу насмерть – и показал, как: кулаком выбил дно у железного ведра. Всё можно одолеть, была бы воля – а если нет, то о чём вообще говорить?

Даже спустя два месяца после первого из замысленных Вась-Васем восстаний – торопливого, ущербного как по драматургии, так и по тактике, а потому проваленного с треском и копотью – в городе похаживали армейские патрули, висели портретики: "Разыскивается", с проверкой документов дело было поставлено достаточно чётко, а в гавани, далеко от берега, но очень видно, несли службу три парусных сторожевика и три паровых быстроходных катера. С караульной службой у них полный порядок, сказал Пигулевский, когда они прохаживались по набережной. И на дорогах тоже? И на дорогах. Что, мышь не проскочит? – Чемдалов поднял бровь. Мышь не мышь, но лошадь провести трудно, невозмутимо сказал Пигулевский, вы же видели, какие тут заросли. Значит, так, сказал Чемдалов спокойно: я не верю, что контрабандисты сидят по норам. Любая сеть состоит из дыр. Завтра – завтра! – я должен знать, как переправить тонну груза на острова. На острова? – изумлению Пигулевского не было предела. Да мелкими партиями – тонну. Ну, если мелкими... мелкими, наверное, можно...

Чемдалов как бы со стороны видел себя и Пигулевского, медленно бредущих по боковой аллейке приморского парка: отставной офицер средних лет беседует с молодым почтовым чиновником. Отец и сын или, скорее, дядя с племянником. Идиллия.

Между тем именно через Пигулевского уходили на меррилендский рынок десятки килограммов колымского приискового золота и сотни тысяч доз колумбийского и кубинского кокаина. Вырученные деньги использовались для поддержки левых профсоюзов, радикальных партий, некоторых сугубо террористических группировок (к ним Вась-Вась питал особое пристрастие) – и, разумеется, на подготовку и проведение восстаний. Но ещё больше средств уходило на дискредитацию власти – причём суммы настоящих взяток, сунутых через подставных лиц тем или иным чиновникам, составляли едва ли десятую часть того, что платили газетам за раздувание скандалов. Но именно газеты давали настоящий эффект: вот уже четыре года подряд аналитики фиксировали медленное, однако всё ускоряющееся падение авторитета правительства. Помогала тому и политика президента Хоука, человека умного, но слишком упрямого, негибкого: встретившись с препятствием, он забывал обо всём, штурмуя его – зачастую в лоб. Все, кому хотелось, давно играли на этом. Хоук был предсказуем и потому уязвим, и Чемдалов даже слегка жалел его – брезгливой презрительной жалостью.

Старый план Вась-Вася, одобренный в своё время ещё Хрущёвым, предусматривал создание мощной партии, опирающейся на армию неквалифицированных рабочих и сельскохозяйственных сезонников, и дальнейшее приведение её к власти путём нехитрых комбинаций, отлично показавших себя в Африке. Хрущев очень увлёкся этой идеей: воткнуть толстый, витой и хорошо смазанный фитиль Америке, установив советскую власть в стране, населённой выходцами из той самой Америки. Сама идея фитиля была у него чисто фрейдистской – а потому неодолимой. Потом всё-таки оказалось, что Мерриленд – это не Африка. План был многократно скорректирован, но цель при этом оставалась неизменной: изменить социальный строй руками самих меррилендцев. Однако в семьдесят третьем Ю-Вэ, никогда не упускавший делА Тринадцатого из поля зрения, поставил задачу: любым путём и любыми средствами создать в обеих странах Транквилиума такие условия, чтобы к восемьдесят пятому году обеспечить быстрое переселение туда шестнадцати-восемнадцати миллионов человек и размещение пятидесяти миллионов тонн груза. Это нереально, пытался возражать Вась-Вась, но Ю-Вэ сунул ему под нос ньюхоупскую газетку двадцатилетней давности: на севере Острова найдены обломки чрезвычайно лёгких металлических конструкций, и учёные полагают, что это – следы катастрофы воздушного корабля из Старого мира. Север Острова проецируется на южную часть Якутии. Где-то там – большой проход. Ищи.

Найти большой проход удалось через полгода. И ещё через полгода началось строительство железнодорожной магистрали, способной обеспечить требуемый грузопоток. Дело оставалось за малым: захватить власть в Мерриленде. И по возможности так, чтобы не настроить против себя аборигенов. Прийти не захватчиками, а друзьями или даже спасителями. Требовалась хорошая драматургия, и возник Чемдалов.

Он и сам не знал, почему Вась-Вась из всех разработчиков выделил именно его. Может быть, потому, что его проект был самый грубый, а потому – самый надёжный. Кроме того, Чемдалов терпеть не мог эвфемизмов, и для него шпион всегда был "шпионом", а убийство никогда не было "устранением". А может быть, по каким-то вообще третьим соображениям. Но так или иначе, а проект "Домино" вскоре начал осуществляться как бы сам собой.

Цепь восстаний городской черни (Чемдалов так и писал: "городской черни"), соблазнённой возможностью безнаказанно пограбить и поубивать, политических убийств и прочих подобных акций – должна была создать в стране обстановку крайне нервозную. Одновременный выброс на рынок огромного количества фальшивых, но абсолютно неотличимых от настоящих, бумажных денег вызовет резкий скачок цен и вскоре – трудности с продовольственным обеспечением крупных городов. Для меррилендцев, выросших среди изобилия еды, это само по себе будет страшным шоком. Несколько хорошо продуманных провокаций, дающих понять, что всё это – дело рук Палладии, приведут к вспышке антипалладийских настроений. Проведение на гребне этой волны президентских выборов поставит во главе страны человека, готового войну начать. И тогда самое простое будет – вовремя поднести спичку... Когда же обе стороны достаточно измотают друг друга, предложить меррилендцам свою помощь, погасить совместными усилиями Палладию – после чего диктовать свои условия...

И вот – уже виден финал этой многолетней захватывающей игры.

– Тонну – мелкими партиями... – повторил Пигулевский. – А что это – я могу знать?

– Вполне, – кивнул Чемдалов. – Это деньги.

– Деньги? – Пигулевский изумился. – А что можно делать с деньгами на островах?

– Это я тебе потом всё подробно распишу, – сказал Чемдалов.

Следующая встреча у него была через двадцать минут в одном маленьком ресторанчике, где всем подавали только стейк с яйцом и томатами. Но что это был за стейк! Даже неприхотливый Чемдалов с трудом подавил в себе желание потребовать ещё одну порцию. Вот так и сбегают, угрюмо подумал он. Нажрутся чего повкуснее – и прощай, Родина! Его визави, Брянко, ел неторопливо, солидно, подбирая кусочком хлеба масло, растёкшийся желток, мясной сок. Здешние правила приличия это допускали.

Утром Брянко был во Владивостоке.

– Насколько всё серьёзно? – спросил Чемдалов, принимаясь за пиво.

– Очень серьёзно. Боюсь, невосстановимо.

– Сдвиг?

– И сдвиг, и Белый Огонь.

– Погибло много?

– С этой стороны – двое. А что с теми, которые были там... – Брянко пожал плечами. – Без воды, без жратвы – не знаю, сколько продержатся. Если вообще при взрыве уцелели...

– Значит – не пробиться?

– Вряд ли. Может, маленькую дырочку найдём...

– Слушай, Андрей... – Чемдалов взял себя за подбородок. – А почему решили, что это сделал Паламарчук? Или я что-то упустил?..

– Так его же часовой видел. На тех воротах. Передал: поезд возвращается, Паламарчук один. И через минуту...

– Понятно. А часовой, значит...

– Саша! Там только в вагонах две тонны пластика было. И на складах ещё тонн десять. Дай Бог, если они просто сгорели...

– Всё равно надо прорубаться туда.

– Мы ж и так прорубаемся. Да, я же тебя поздравить забыл. Извини. Поздравляю.

– Спасибо, старичок. Только с этим вряд ли стоит поздравлять.

– Почему нет? Какой-никакой, а начальник.

– Да ладно тебе... Всё, хватит о грустном. Во Владик ты не возвращаешься, там обойдутся и без тебя. Через... – он посмотрел на часы, – через три часа уходит транспортный "Ил" в Манагуа. Там тебя встретит Павлик Лишаченко из посольства, он должен уже сделать тебе документы. Будто бы ты бразильский бизнесмен. Кровь из носу, а послезавтра тебе надо быть в Сиэтле. Оттуда ныряешь в Пикси, из Пикси, как следует запасшись, – в наш туннель. Дрезины там есть. В общем, постарайся успеть. Может, кто из ребят ещё дышит... А главное: попробуй разобраться, что же именно там произошло. Нелепая какая-то история...

– Чёрт, такого кругаля давать. Сейчас бы в аэропорт Порт-Элизабета, на самолёт – и двадцать пять минут лёту...

– Размечтался. Ладно, может, года через три так и будет.

– Через три, держи карман... Ну, я тогда пошёл. Время дорого.

– Ни пуха.

– К чёрту тебя, начальник.

Может, и правда – к чёрту? – подумал Чемдалов.

Брянко уходил от него неторопливой походкой человека, уверенного во всём. Этот доберётся, подумал Чемдалов. Он допил пиво. А дороги всё равно больше не будет, у ФБР и УБН теперь гора с плеч. Ничего, ребята, пообещал им Чемдалов, скоро мы новый проход освоим, потом весь Мерриленд наш станет – вот тогда и у вас начнётся весёлая жизнь... Он расплатился фальшивой, изготовленной на "Гознаке" купюрой, отказался от сдачи и направился к месту следующей встречи.

Странно: Светлане почему-то казалось, что после этого кошмара её немедленно выпустят. Вот просто так возьмут и выпустят. Ясно же, что человек невиновен... Но ничего такого не случилось. Правда, её перевели в другую камеру: попросторнее и с окном. И – очень изменилась еда. Тебя теперь кормят, как начальника тюрьмы, сказала подавальщица с завистью. И всё равно – есть было трудно. И ещё труднее было удерживать съеденное в себе. Врач прописал пилюли, но непохоже было, что они помогают. Вы не волнуйтесь, утешал он её, это пройдёт, это у всех проходит. Седой такой маленький доктор... Пожилая надзирательница, вроде бы старшая над всеми, принесла бутылку зелёной настойки. По глоточку перед едой, велела она. Настойка оказалась потрясающе горькой – но, как ни странно, действительно помогла. А может, как говорил доктор, всё само прошло. Или подействовали наконец его пилюли. Или просто сказалась хорошая пища... Теперь Светлана имела возможность заказать то, что ей хотелось, – и приносили. Точно так же – приносили любые книги, новые дамские журналы, намекнули на то, что можно рукодельничать. Но ни на какое рукоделие у неё не было моральных сил.

Её так ни разу и не вызвали на допрос.

Однажды принесли корзину цветов – не букет, букеты ей меняли каждый день, их передавали сыновья Сэйры, крепкие такие пареньки лет по тринадцать-четырнадцать, им устроили минутное свидание, и один из них сказал угрюмо, что за спасение матери они для Светланы что хочешь сделают, побить кого надо – побьют, и вообще, – и Светлана, подумав, попросила сообщить, где она находится, полковнику Бэдфорду в Порт-Элизабет. К корзине цветов приложена была огромная коробка шоколада. Шоколад назывался "Олив". Это не могло быть простым совпадением. И хоть её и мутило от одного запаха шоколада, она на радостях съела маленький кусочек.

На ужин она заказала устриц и белое вино, и принесли устриц и белое вино. Она тихонечко пела и подыгрывала себе, бегая пальцами по краю стола.

Но освободили её только через три дня – и это были нелёгкие дни. Слишком уж медленно тянулось время.

Олив встречала её, и сержант Баттерфильд, которого она узнала не сразу, потому что он сбрил усы, а с ними кто-то третий, маленький, толстенький, носатый и очень подвижный. Казалось, он не ходит, а прыгает, как мячик. Это Сол, сказала Олив, тиская её в объятиях и утирая слёзы, это он и нашёл тебя. Он наш хранитель, хотя далеко не ангел. Здесь же, ковыряя ботинками пол, стояли сыновья Сэйры, Билл и Джек, но кто из них кто?.. Как мама? – спросила Светлана. С мамой было всё слава Богу, вставать ещё нельзя, но скоро будет можно, и болит уже не так сильно, как болело, и вообще... Спасибо вам, парни, сказала Светлана и расцеловала обоих.

– Что с Глебом, ты знаешь? – вцепилась она в Олив, едва только дверь тюремного покоя закрылась за ними и вся компания оказалась на узкой, пыльной, выбеленной солнцем улице. Лёгкое нежно-цыплячьего цвета ландо ждало их. На козлах сидел крупный блондин с невозмутимым лицом, и серый мышастый конь выстукивал копытом редкую дробь. Блондин был как блондин, а вот конь мог бы составить гордость любой конюшни, если бы не грубый сине-розовый шрам на правом плече. Сол взмахнул рукой, блондин на козлах тронул поводья – и ландо подкатило так плавно, будто плыло.

– С Глебом, думаю, всё в порядке, – сказала Олив. – Он был в плену у бредунов, но бежал. Теперь они его не найдут.

– А ты откуда это знаешь?

Глаза Олив сверкнули.

– Тот, кто держал его там, – сказал. Мы разгромили их гнездо.

– Олив!..

– Я тебе говорю. Мы их раздавили, понимаешь? Приехал Вильямс, и мы...

– И полковник – здесь?!

– Уже нет. Он уже в Ньюхоупе. Увёз пленного. Там большой сбор форбидеров. Ему нужно быть там. Будет брать власть. Так он сказал. Ладно, всё это потом. Ты сама – как?

– Уже неплохо... да, совсем неплохо. Я расскажу. И... в общем, всё расскажу... – она помолчала. – Что будем делать, Олив?

– Вильямс просил догнать его, в Ньюхоупе.

– Я не спрашиваю: куда поедем? Я спрашиваю: что будем делать?

– И я об этом. Мы нужны ему, Светти. А то, чем он занимается, – это сейчас, наверное, самое важное. А сверх того... Сол, расскажи ей всё.

Сол пожал кругленькими плечами. Светлана вдруг поняла, что такой кругленький он исключительно от мышц. Ни малейшей мягкости не было в его теле – сплошное железо.

– Меня нанял ваш муж, леди. Я – частный детектив и охранник. И он нанял меня для того, чтобы я вас нашёл и охранял. Не стесняя при этом вашей свободы. И в рамках этих условий – я в полном вашем распоряжении.

Светлана вдруг почувствовала себя как во сне: когда вдруг оказывается, что ты стоишь голая на оживлённой улице.

– О нет же! Нет, нет! – она прижала ладони к щекам. Щёки запылали. – Только не это...

Олив успокаивающе коснулась её плеча, и Светлана, повернувшись, неловко обхватила её шею руками, уткнулась в грудь – и зарыдала: грубо, некрасиво... Олив гладила её, что-то шептала. Наверное, так продолжалось долго, а может быть, дорога была короткой – но Светлана ещё плакала, когда ландо остановилось. Запахом сгоревшего угля наполнен был воздух...

Через полчаса они четверо сидели в салоне первого класса. До отправления оставались считанные секунды, когда в окно салона стукнул костяшками пальцев блондин-кучер. Сол выглянул из вагона. Вернулся, когда залязгали буфера. И сел, сложив руки на животе.

– Плохие новости? – спросила Олив.

– Почему же сразу – плохие?

– Ну...

– Не надо так говорить. Чуть что, сразу – "плохие новости"...

Из нагрудного кармана его визитки торчал голубой уголок телеграфного бланка. Сол перехватил взгляд Светланы и Олив и засунул телеграмму поглубже.

В ней, полученной Хантером на вокзальном телеграфе "до востребования", было следующее: "Работа по леди С. прекращается неплатежеспособностью клиента. Купер".

Алик шёл впереди и показывал дорогу. Вряд ли он знал её, но всё равно показывал. А Глеб был почему-то поражён схожестью пейзажей в обоих мирах: там, в старом, было огромное, слегка покатое поле невысокой, но густой не заколосившейся пока ещё пшеницы. Маленькие рощицы берёз, иные по десятку, не более, деревьев – сохранялись посреди него. Там, куда поле нисходило, тянулась зелёная змея зарослей вдоль ручья. Они шли по укатанной дороге, и поле лежало справа, а слева был лес, густой, берёзовый, временами с вкраплениями осин и сосен. А после перехода: поле стало слева, уже пожатое, и бесконечные ряды скирд тянулись жёлтыми пунктирами на чёрном. Лес тоже был рядом, хотя и другой: дубы, клёны, туи. Только дороги не было, а лишь пересекающиеся и разбегающиеся колеи. Час пришлось идти, пока не попалась просека, а по ней – широкая конная тропа. В ту сторону – к морю, – показал рукой Алик.

Глеб кивнул. Сам цвет неба говорил об этом.

Они пошли по тропе и через десять минут увидели верховых.

– Стой здесь, – сказал Алик и пошёл верховым навстречу.

Тех было пятеро – в синей казачьей форме.

Алик поднял руки и помахал над головой.

– Эй, кто такой тут ходишь? – последовал окрик.

– Кто за старшого, казаки? – отозвался Алик. – Слово есть.

– Ну, я за старшого, – от верховых отделился один и приблизился. Остальные уже держали в руках короткие карабины. – Слухаю. Подхорунжий Громов.

– "Невон", господин подхорунжий. Помните, секретная инструкция?

– Помню, помню, – подхорунжий с интересом разглядывал Алика и подходящего к ним Глеба. – Такое разве ж забудешь? Только как вас сюда-то занесло?

– Всяко бывает, – сказал Алик.

– Это, выходит, вам баню сейчас, и палатку отдельную, и всё такое...

– Вам, положим, тоже баню, – усмехнулся Алик.

– Я и говорю. Эх, попаримся!.. Галанин, давай сюда, вместе париться будем. Остальные – впереди на сто шагов! Вам, господа невоны, сёдел не уступим, а за стремя держитесь. Вёрст семь до заставы будет...

Глава 4

17

Полковник выглядел хорошо. Слишком хорошо, пришло почему-то в голову Светлане, и она удивилась этому своему впечатлению. И стала присматриваться. Да, полковник выглядел так, будто недавно перенёс "лихорадку предгорий" и его энергия удвоилась. Глаза блестели, он шутил и быстро двигался, но лицо почему-то не было таким выразительным, как раньше: терялись оттенки эмоций.

– Мои блестящие леди! – воскликнул он. – Безумно жаль, что я не могу побыть в вашем обществе хотя бы часок. То, что творится... это неописуемо. Пожар в курятнике. Так что слушайте меня внимательно. Это касается нашего юного князя. Тот человек, который помог ему бежать и который ушёл с ним, долгое время занимался поисками библиотеки Бориса Ивановича Марина. Той, которая пропала во время высылки Бориса Ивановича. Девять тысяч томов и собрание рукописей. И очень может оказаться, что весь этот трюк с похищением и побегом имеет одну цель: добиться того, что Глеб сам выведет их на библиотеку.

Он помолчал, давая им время осознать услышанное.

– Чем именно заинтересовала библиотека наших оппонентов – могу лишь догадываться. Возможно, в ней содержится секрет талантов нашего общего друга. Возможно – и я очень на это надеюсь – Борис выяснил, как нам отцепиться от Старого мира. Как жаль, что он позволил себе погибнуть... Вот здесь, в этой папке, жизнеописание Марина-старшего и карты его экспедиций. Где именно находится библиотека, неизвестно, но начинать искать её разумно либо с Нового Петербурга, либо с Порт-Элизабета: из точки отправления или из точки назначения. Где-то между ними она и растворилась... Думаю, туда и лежит путь Глеба. Понимаю, что в такое время, как сейчас, юным женщинам следует сидеть по домам, а не скитаться. Но мне некого больше послать. Потому что никому, кроме вас, он не поверит – ведь на другой чаше весов будет лежать доброе имя его спасителя. Причём, может быть, действительно честного человека... каким, скажем, был Борис Иванович. Вот и всё. Если вы берётесь за эти поиски...

– Берёмся, – сказала Олив.

Светлана посмотрела на неё. Олив незаметно для полковника стиснула её пальцы.

– Берёмся, – сказала Светлана.

– Вам будут помогать Батти и Сол. Паспорта я вам выправлю, деньгами снабжу. Придётся вас, правда, опять перекрашивать...

– Ничего, – сказала Светлана. – Мне даже понравилось это всё. Такая жизнь.

Она не сумела скрыть раздражения.

Потом, когда Вильямс ушёл, Светлана набросилась на Олив:

– Зачем, зачем мы это всё затеяли? Мы его не найдём... а если найдём – ты ведь помнишь, из-за чего мы пустились в бега?!

– Помню, – сказала Олив.

– Это ничто не исчезло! Это всё есть!

– Мы теперь другие, – сказала Олив. – Мы можем наносить удары. Не убегать, а защищаться.

– Я беременна, Олив, – сказала Светлана.

Три дня, проведённые на казачьей пограничной заставе на острове Дальний, состояли целиком из еды, пьянства и лени. Инструкция "Невон" обязывала отбывающих карантин ежевечерне париться в бане, а также выпивать в течение дня две кружки водки. Казачья же водка, настоянная на травах, вызывала зверский аппетит. Удовлетворять его было чем: своих нежданных гостей казаки кормили на убой. Подхорунжий Громов и молодой казак Галанин, оба Иваны, жили в соседней палатке и пользовались теми же благами. После отъезда "невонов" им полагалось жить так ещё три дня. Эх, ррробяты!.. – восклицал Громов. – Эх, почаще бы вы такие на меня выходили!

Поскольку расспрашивать "невонов" о чём-либо категорически запрещалось, Иваны вперебой сами рассказывали им о бедах и прелестях пограничной жизни, об уме и коварстве контрабандистов-спиртовозов, о браконьерах, забывших стыд и совесть, о старателях по золоту, камешкам или кореньям, сберегающих свои делянки со свирепостью щенных волчиц... Потом пели песни. Пели дивно. Прочие казаки, сидя за обведённым вокруг карантинных палаток меловым кругом, подпевали.

Утром четвёртого дня пришёл паровой катер: везти "невонов" в Маяцкий, военный пост здесь же, на Дальнем, верстах в семидесяти от заставы.

Катер был новенький, весной только спущенный с артёмьевских верфей. Красное дерево, медь и полированная сталь. В топках его горел не уголь, как на меррилендских пароходах (дорого было бы везти сюда уголь что с Сизова, что с Марьянина Яра) – а дубовые дрова, и потому дым над трубой был сизый. Мичман фон Груннер, капитан катера, на немца совсем не похожий: смуглый и черноволосый, – сам проводил пассажиров на бак и помог расположиться в пространстве между фальшбортом и барбетом маленькой четырёхдульной пушечки, показал, как подцепить койки и как натянуть брезент, если море начнёт заливать палубу.

Часа два Глеб и Алик продремали на покачивающихся койках, укрывшись стёгаными одеялами, набитыми вамбурой – сердцевиной мохнатого кадочника: лёгкой, тёплой и не намокающей в воде. На таком одеяле можно было плавать почти как на плоту. Наконец солнце поднялось так высоко, что от него нельзя было отвернуться. Сонливость, вялость: следствие умеренной, но непрерывной трёхдневной пьянки – испарились. Глеб вдруг ощутил, что чувство совершённой ошибки, чувство общей собственной подлости – почти исчезло. И наоборот; откуда-то взялась уверенность в том, что всё делается правильно и идёт в верном направлении. Умом он знал, что это не так – но над чувствами ум не был властен.

Алик щурился:

– Плывём, а? Плывём...

– Плывём, – согласился Глеб с очевидностью.

Баталёр принёс поздний завтрак: гречневую кашу с молоком, таким густым и сладким, что больше походило на сливки. Потом показал дорогу в гальюн. Проходы на кораблике были узкие, двоим не разойтись, и все помещения крошечные. Две трети объёма занимали котлы, машина и дровяные бункера.

Потом они стояли на самом носу, глядя завороженно вниз, на разваливающий с шипением волны ножевой остроты кованый форштевень. Точно так же он должен разваливать деревянные борта контрабандистских йолов и шхун.

– Я поражаюсь твоей выдержке, – сказал вдруг Алик. – Я на твоём месте уже три раза подох бы от любопытства.

– Ты же мне сам велел не удивляться, – пожал плечами Глеб.

– И ты не удивлялся?

– Как сказать... Просто когда удивляешься всему – то становится всё равно. Уже на второй день мне там, – он показал большим пальцем за спину, и ясно было, что не на казаков, – смертельно надоело.

– Вот даже как.

– Ты учти, что я практически не понимал ничего. Будто смотрел пьесу на неизвестном языке. Или с заткнутыми ушами. Понимаешь?

– Пожалуй, понимаю. Ну, а теперь? Вопросы задавать уже можно. Будешь?

– Буду. Можно любые? Запретных тем нет?

– Разумеется, нет. Любые.

Молчание.

– Алик, ты... любишь свою страну?

Молчание же. Долгое, напряжённое...

– Да. В конце концов – да.

– Тогда почему же?..

– Я люблю страну – но ненавижу правителей. Самодовольных подонков. Которые из великой державы создали... Глеб, я боюсь, что даже не смогу объяснить тебе так, чтобы ты понял, что именно они создали. Представь себе огромную тюрьму – в треть всего Транквилиума. Обжитую, привычную для всех. Все заключённые родились в ней, все знают, что раньше режим был строже. Правда, говорят, что кормили лучше... Все уверены, что живут на свободе, тюремные правила называют законами, камеры – квартирами... правда, отбоя нет, спать можешь ложиться, когда захочешь. Но ты живёшь там, где тебя поселят, и не можешь сам оттуда уехать. Ты практически ничем не можешь владеть: ни землёй, ни домом, ни станком, чтобы работать... Работодатель для всех один: государство, – и жить ты можешь лишь на те деньги, что оно тебе платит. Ты не имеешь права не работать на государство, вот так-то. И при этом с утра до ночи внушают, что только так и должен жить человек. Вот ты сказал, что не удивлялся, потому что когда удивляться нужно всему, то не получается... а эти врут абсолютно во всём, и поэтому их трудно уличить во лжи, потому что нет опоры, нет правды... Это уже и не ложь получается, а просто – другая реальность. Вымышленный мир, в котором нас всех заставляют жить. Понимаешь? Похоже, что мне просто надоело враньё...

Они говорили до самого вечера, под налетающим ветром – до того последнего момента, когда катер лихо подвалил к борту уже поднявшего якорь почтового клипера "Голубь". Здесь была заранее освобождена каюта – правда, маленькая, тесная, теснее купе СВ. Поэтому все пять дней пути они заходили в неё лишь на ночь, проводя дни на палубе или, когда налетали быстрые дожди – в пассажирском салоне. Разговоры продолжались, и к концу плавания Глебу стало казаться, что о Старом мире он узнал достаточно. Между тем Алик в разговорах всё мрачнел и, наконец, сознался: ему не даёт покоя фраза, сказанная в полубреду Гошей Паламарчуком в той поездке на захваченном поезде. Гоша сказал: а всё равно вам никуда не деться, вот кончат строить БАМ... И вот теперь, в разговорах с Глебом обкатывая заново всё, что знал, сопоставляя уловленные краем глаза и уха обрывки того, что знать ему было не положено, Алик пришёл к выводу: Комитет нащупал большой проход из мира в мир напрямую – и ведёт теперь к нему железнодорожную магистраль. А это означает только одно: готовится массированное вторжение, противостоять которому не сможет ни меррилендская, ни палладийская армия, ни обе они вместе – и вообще никто. Находиться этот проход должен где-то в северной части Острова...

Высказав это, Алик впал в мрачное молчание, и Глеб его не трогал, всё понимая. Ему самому было трудно сдерживать нервную дрожь и не делать лишних движений, когда он совместил наконец в сознании: здесь может стать так же, как там.

Они хотят, чтобы у нас стало как у них.

Они считают, что так лучше.

И им всё равно, хотим мы этого или нет.

В любом случае – мы это получим. Нас не спросят.

Глеб понимал: те – не остановятся ни перед чем.

Было как во сне: невидимый зверь готовится прыгнуть, ты его не видишь, но знаешь, что он есть и что это – смерть...

...Сначала на горизонте показалась Караульная сопка, потом – тёмные башни и стены фортов Неспящего, а потом, когда форты расступились по своим островам и уплыли назад, а вокруг стало белёсое зеркало Преддива, усеянное лодками, малыми судами, катерами, – зеркало, обрамлённое чёрной блестящей стеной береговых утёсов с редкими башенками наблюдательных постов, строго застывшими на фоне такого же, как озеро, белесоватого неба, – тогда Глеб как-то очень тихо, спокойно понял, что раз уж на нём сошлись взгляды тех, кто решает дела и судьбы, и раз уж теперь с этим поделать ничего нельзя – то отныне нет запретов в борьбе и нет никакого греха, который нельзя было бы взять на душу, и нет цены, которую он отказался бы заплатить за то, чтобы не случилось этого кошмарного наложения... чтобы не погибло то, что я, оказывается, так люблю... Я готов умереть любой смертью, готов убивать сам и посылать на смерть других – но мой мир я вам не отдам, хоть вы и сильнее меня в миллион раз...

Потом – на фоне бронзовеющего предзакатного неба, правее раскалённого диска – чёрные, в золотом контуре, в красноватой дымке – стали выплывать, ещё беззвучные, шпили, купола, крыши, башенки Нового Петербурга, столицы Великого княжества Палладии...

– Хорошо, – сказал Туров, припечатывая бокал к столу. – Давай просто отойдём от готовой схемы и нарисуем другую. Мою. Пусть дурацкую. Почему мы так дружно решили, что Величко свалил в Америку? Потому что доллары спёр? А если он их спёр специально для отвода глаз, чтобы мы в другую сторону кинулись, а сам с Глебушкой чешет в противоположном направлении? Конечно, для этого нужно иметь мозги, а учитывая принцип подбора кадров, мозги – дело проблематичное... Но всё же? В порядке бреда? Он ведь прихватил и марийские деньги, там тоже приличная сумма была... чтобы было с чем повторять подвиг генерала Марина. По дороге – заметь, по дороге! – он взрывает базу... а налёт на "Рэндал" совершают другие! Не Марин – а в поисках Марина! Организация Карригана отнюдь не такая, – Туров сделал оловянные глаза и поднёс ладонь к виску. – Там, как в польском сейме – все крули. И в числе прочих есть три пенетратора – дохленьких, Марину в подмётки не годятся, но есть! – и десятка три скаутов. То есть операцию такую они провести могут. Тогда получается...

– Ты, может, ещё жрать хочешь? – спросил Чемдалов. – Глаза всё ещё голодные.

– Ну, закажи, – согласился Туров.

Чемдалов подозвал официанта:

– Ещё, пожалуйста, чего-нибудь овощного, два пива и солёных орешков. – И, взглянув на Турова, засмеялся: – Тебя бы, Стёпа, первого сожрали. Потому что сам ты мяса не ешь, и толку от тебя в этом плане ни малейшего...

Уцелевших после взрыва на базе четверых сотрудников удалось вывести: нашли и расчистили узкий проход в самом городе. Тут как раз и Брянко подоспел – с консервами... Да, подумал Чемдалов, как транспортный узел Владивосток значение утратил. Ничего, вот введём в дело новый проход – и все старые окажутся ненужными. Лишними.

Он только что был там и всё видел. Проход был огромный и сквозной, без промежуточных зон, но большая часть его располагалась в воздухе. По форме он напоминал наконечник копья длиной больше километра и шириной метров двести, косо воткнутый в землю. На уровне земли ширина его была сорок два метра. Нашли знаешь как? – говорил Кондратьев, бывший когда-то с Чемдаловым в одной опергруппе, а теперь вот безвылазно торчащий в тайге, при гнусе. – Зимой здесь иней на деревьях – во! И тепло, якуты это место знают – зверьё сюда приходит греться... Они стояли у вертолёта и смотрели на скальное безумие, начинающееся на той стороне. Ты туда ходил? – спросил Чемдалов. Ходил, а как же, – удивился Шура Кондратьев, – только там далеко не уйдёшь: вертолётами надо будет людей забрасывать. Чемдалов кивнул. Инженерное управление уже подготовило проект "плацдарма", требовалось одно: дотянуть сюда рельсы.

Хотя это ни разу не было сказано вслух, Чемдалов понимал: идея "вставить фитиль" при Ю-Вэ приобрела иное содержание. Транквилиум теперь рассматривался как глубокий и вместительный бункер, имея который было не страшно ввязываться в ядерную войну...

И, глядя на то, как Туров уминает огромную порцию цветной капусты в сухариках, Чемдалов подумал ещё, что все планы придётся, очевидно, свернуть в трубочку и засунуть поглубже, потому что счёт пошёл на месяцы и дни, и нечего уже забивать себе голову всяческими тайными операциями, на которые потеряно столько сил и бесценного времени, а надо чётко и всесторонне готовиться к открытой интервенции. Тем более что Транквилиум – не Афганистан, оружие туда поставлять никто не сможет, так что преимущество будет подавляющим... да и народ не тот. Ему представилось вдруг, как разгружаются эшелоны, как по немыслимым мостам и туннелям танки и бронемашины сходят с гор и окружают район прохода железным кольцом, как вертолёты высаживают десанты, как внутри кольца возникают города, вначале палаточно-барачные, а потом... Он отогнал видение и сам над собой посмеялся: пацан, пионерская зорька сыграла. Это будет в сто раз страшнее Афганистана, подумал он, и всё равно мы победим, потому что за нами, позади нас – будут самые лучшие в мире заградотряды с "першингами" и MX...

Чемдалов огляделся. Они ничего не знают, подумал он. И не узнают, потому что Величко – не знал. А если и узнают, то не смогут помешать. Едят, пьют. Ходят...

Живите пока, ребята.

У него было странное чувство: будто он на сцене театра, идёт бесконечная пьеса, и все давно забыли, что это пьеса, – и пытаются жить всерьёз. И даже умирать – всерьёз.

– Ладно, – сказал он вслух. – Допустим, что ты прав. Величко перебежал... туда. В Мерриленд, в Палладию – неважно. Скорее, в Палладию. Он и так всплывёт рано или поздно. А может быть, его засадят на Гармошку. По большому счёту, Стёпа, – плюнуть и растереть. Всё равно – когда мы туда придём, деться ему будет некуда.

– Нет, – сказал Туров. – Его нужно найти и убить. И Марина – найти и убить. Это – нужно. Всё остальное – как получится...

– Ладно, – сказал Чемдалов. – Тогда – занимайся этим делом. Три недели сроку.

– Понял, – сказал Туров. – В Большой Комитет за помощью обращаться можно?

– Да хоть в Центральный. Но чтобы легенду не нарушать!

– Я не пацан, – отмахнулся Туров.

18

Глеб и узнавал, и не узнавал Новопитер. Всё в нём будто бы осталось то же – но сместилось, сдвинулось, поменялось местами. Узкими стали проспекты, куда более изящными – фасады. Непривычно звучала уличная речь. Плыло в глазах от щедрости витрин, от запахов сдобы кружилась голова. В первые дни у них почти не было денег, сороковник, выданный комендантом Маяцкого на дорогу, растаял мгновенно. Департамент же охраны, куда они обратились с паролем, оплачивал лишь жильё и выдавал три рубля суточных на двоих. Этого хватало, чтобы один раз незатейливо поесть: щи, баранина с кашей, пирог, молоко, – да раз попить чай с сухарями. Лишь через неделю из Кассивелауна поступил Глебов перевод.

Это событие они отметили шикарным ужином в "Пилигриме". Потом отправились в ночную оперетту. Давали "Седьмую жену" Блонского. На самом патетическом месте, дуэте Лизы и Капитана, Глеб вдруг уснул. И потом несколько дней кряду с ним это случалось: он засыпал в самых неподходящих местах. Ему снились какие-то чрезвычайно яркие сны – но не запоминались совершенно. Пятнадцатого августа случилось два события: Алик получил наконец отправленный "золотой груз": свои странные деньги, Глебов револьвер и патроны к нему – и пришло приглашение явиться на некую "общую встречу".

Шестнадцатого, в четыре часа пополудни, сильно парило после дождя. В многочисленных протоках и каналах вода стояла высоко.

"Общая встреча" проходила в отдельном кабинете ресторана "Беловодье". Два лица были знакомы Глебу: офицера, который принимал их в первый день по прибытии, лейб-гвардии подпоручика Павлова – и господина Байбулатова Кирилла Асгатовича...

Среди пассажиров, сошедших на берег в Кассивелауне с борта пакетбота "Иван Великий", обслуживающего линию Ньюхоуп – Новый Петербург и задержанного в Ньюхоупе из-за гражданских беспорядков, была и маленькая еврейская семья: папа Джейк Шульман, часовщик, ювелир и антиквар, как он отрекомендовался, и его семнадцатилетняя дочь Наоми. Пара была трогательная: низенький, кругленький, очень подвижный, очень разговорчивый папа – и высокая, медлительная, вся в мелких кудряшках чёрных роскошных волос, с диким взглядом из-под тяжёлых век дочь. Её можно было бы счесть красавицей – если бы не багровое родимое пятно на шее и на части щеки. Папа рассказывал всем, кто соглашался его слушать, что это пятно – часть семейной трагедии, женихи далеко стороной обходят девочку, но нельзя же допускать, чтобы она так страдала ни за что – и вот он, отец, исполняя свой отцовский долг, везёт её в Порт-Блессед к доктору Квили, который умеет такие пятна удалять... Дочь молчала, глядя в пол. А девочка-то – огонь под пеплом, шепнул своему другу и компаньону мистер Мак-Конти, адвокат. Компаньон охотно согласился. Они и сошли в Кассивелауне, и Светлане почти не пришлось прибегать к своему умению говорить с акцентом и особым образом строить фразы, чему её так упорно учил Сол. Сначала было смешно, потом стало получаться. Ещё три дня, и мы сосватаем тебя за раввина, смеялась Олив. В Кассивелауне было темно из-за низко висящих туч. Дождь начинался, но тут же кончался. Сильно пахло рыбой. Другая пара, мистер и миссис Черри, роскошная блондинка с синей лентой в волосах и пожилой моряк, не по своей воле ставший чиновником адмиралтейства, как бы случайно прогуливалась по палубе над трапом. Баркас отчалил. Взлетали вёсла, и уже невозможно, невозможно было различить слившиеся в короткое тире фигуры пассажиров. Увижу ли я её когда-нибудь? – вдруг с ужасом подумала Олив. И Светлана, глядя на уходящий всё дальше и дальше высокий борт барка, подумала: увидимся ли? О Господи – где и когда? Раз... раз... раз... – негромко командовал боцманмат. Небо касалось верхушек мачт.

Поразительно резкими голосами орали чайки.

На причале Шульманы взяли кэб и сразу же отправились на станцию дилижансов. Кассивелаун был полной противоположностью романтически-возвышенному Порт-Элизабету. Плоский, тёмный, не слишком чистый город, состоящий будто бы из одних задворок. Бесконечные глухие заборы тянулись вдоль улиц с узкими, в две ладони, тротуарами, слепые стены и фасады с забелёнными окнами; чёрные решётки в проёмах, редкие деревца, мостовые из дикого камня, тёмная стоялая вода в каналах, неистребимый запах рыбы, рыбной чешуи, рыбьего жира, рыбачьего клея... нет, Кассивелаун не стоил внимания. И красивые дома, что попадались им на пути, и сады, и уходящий куда-то ясный бульвар казались пленниками этого города. Здесь делались деньги, большие деньги, и ни для чего другого этот город предназначен не был. Он даже не был предназначен для тех, кто жил в нём – хотя они, возможно, притерпелись к его уродствам и не замечали их, видя лишь что-то хорошее...

Дилижансы в Порт-Блессед уходили каждый час, но свободные места были только в семичасовом.

Шульманы сидели в станционном ресторанчике и убивали время, поедая невкусный обед. Надо кушать, дочка, журчал непрерывно Сол, ты молодая, ты ещё не знаешь, что главное – это правильно питаться... Светлана старалась не слышать. Когда они готовились, Сол вот так же вбивал в её тупую голову, что главное – это никогда и ни при каких обстоятельствах не выходить из роли, пусть камни падают с неба... Она и не выходила. Просто считала дни, сколько ещё осталось: семь... пять... теперь вот – три, даже меньше. Двое суток в дилижансе, потом поездом – ночь и утро. Да, папочка, шептала она. Тошнота не то чтобы прошла – но теперь её можно было подавлять просто усилием воли. Впрочем, и пилюли, и настойку она пила аккуратно.

Мучили запахи. Казалось, ко всему на свете добавили по капле чаячьего жира.

– Я больше не могу тут сидеть, – сказала Светлана и улыбнулась. – Я сейчас сойду с ума...

Сол тут же с готовностью встал, выставил крендельком ручку. С потёртой сумкой через плечо он не расставался никогда. Они вышли под дождь и раскрыли один большой чёрный зонт на двоих.

Надо было как-то прожить три часа.

– В дилижансе будет труднее, – сказал Сол тихо. – Выдержите, миледи?

– Выдержу, – сказала Светлана. Она знала, что выдержит.

"Книжная лавка" – было написано на угловом, наискосок через площадь, двухэтажном доме. Когда они подошли поближе, увидели и название: "Афина". Изображена была сова.

Три комнаты анфиладой, запахи воска, корешков, книжной пыли. Полки от пола до потолка, застеклённые и открытые. Месяца не хватит, чтобы просмотреть всё. И продавец – похож на пирата: пегие волосы и лысинка на темени, но – косица до лопаток. Кожаный широкий пояс вместо жилета и короткие морские сапоги усиливают впечатление. И поэтому, наверное, Светлана, понизив голос, задаёт вопрос:

– И что, у вас таки нет книжек из Старого мира?

Глаза пирата вспыхивают тёмным огнём.

– Есть, – говорит он негромко. – Но вы знаете их цену?

Им цену, мысленно поправляет его Светлана – и кивает. Ловит тревожный взгляд Сола. Незаметно подмигивает ему.

Книги эти, конечно, не здесь. Надо спуститься на три ступеньки в нишу за прилавком, пройти через низкую дверь – там каморка без окон, горит газ. Стол, стулья, сундуки. Железный шкаф. Да, вот в этом шкафу и хранятся они, пронесённые контрабандой, прошедшие через десятки рук...

Колокольчик наверху.

– Пожалуйста, выбирайте, – ведёт рукой хозяин и уходит.

Даже бумага – непохожа... Светлана открывает первую попавшуюся книгу (бумажная глянцевая обложка): "...И восходит солнце" мистера Эрнеста Хемингуэя – и на титульном листе в уголке видит аккуратный чёрный штемпель: "Библиотека Б.И.Марина, НПб".

И всё останавливается вокруг.

– Что? – оборачивается Сол. Светлана не звала его, но он всё равно оборачивается. Она молча показывает на штемпель.

Шесть книг из пропавшей библиотеки нашлись среди всех.

За прилавком Сол начал игру.

– О, это же было знаменитое собрание, и все его знали! Когда оно пропало, это же была настоящая паника, вы не слышали? И все сильно обрадовались, когда всё нашлось. Но ой как же плохо поступили, что стали такую коллекцию продавать по частям! Это же всё равно что взять большой алмаз и распилить его на три дюжины мелких бриллиантиков, я это вам как специалист говорю, и даже не спорьте. Ни о чём не думали те люди, чтоб им так жить, как они поступили! Я уже перекупил больше сотни этих книжек, и вы подумайте, это же смешно: еврей Шульман понимает цену русской культуре и английской культуре, а потомки русских и англичан понимают цену только рыбе, и то не всегда! И вот у вас только полдюжины книжек, нет? А у того, кто их вам поставлял, у него что, их много? Тогда давайте сделаем так: мой помощник, это очень приличный молодой человек, завтра к вам сюда придёт и всё возьмёт и заплатит, и он будет ходить каждый раз, когда вы скажете, а на обратном пути я заеду сам, и мы с вами будем иметь это дело...

В местном отделении внутренней службы имя полковника Вильямса знали очень хорошо. Сола внимательно выслушали, и молодой лейтенант был назначен его «помощником». Выйти на владельца книг стало теперь делом недолгого времени. Шифрованная телеграмма Вильямсу ушла немедленно...

– Вы говорите: вторжение... – медленно сказал Лев Денисович (пока так: только имя, ни фамилии, ни чина, ни звания, но Байбулатов шепнул Глебу, как бы не замечая его предельной холодности: "Наш самый главный..."). – Итак, они решились... Почему именно сейчас?

– А вы следите за обстановкой в Старом мире? – Алик наклонил голову.

– По мере возможностей, Альберт Юрьевич... – Лев Денисович вынул богатый портсигар, открыл: – Угощайтесь. Да, мы следим и делаем выводы, но ваше мнение для нас исключительно ценно.

– Там дело идёт к большой войне. Настолько опустошительной, что встанет вопрос о существовании всего человечества. – Алик взял папиросу и теперь крутил её в пальцах, будто бы не зная, что с нею делать. – Советское правительство намерено использовать Транквилиум как убежище для себя и определённой части населения. Для избранных... Чтобы пережили войну и потом... впрочем, что будет потом, их не слишком волнует... – он, наконец, нервно закурил. – Извините.

– За что?.. Итак, Альберт Юрьевич, эта часть проблемы понятна. Кстати, об этом же говорят многие иммигранты: называют опасность опустошительной всеобщей войны как главную побудительную причину эмиграции. Скажите, пожалуйста – и не обижайтесь на мой вопрос: вас побудило предать своих соратников – что? Вы хотите сами воспользоваться этим бункером? Избежать гибели в той войне? Или – что?

Глеб ещё не видел, чтобы люди бледнели так: белые, как стена, щёки и нос – и багровые пятна на скулах. Алик сидел, все смотрели на него...

– Я отвечу, – сказал, наконец, он. – Я отвечу... Я не убегаю от войны. Но... поймите, сама возможность для одной из сторон избежать ответного удара может подвигнуть её на то, чтобы войну начать... Я не сомневаюсь: если Андропов получит доступ в Транквилиум, он тут же, не медля...

– Понятно. И вы считаете, что, если не допустить превращения Транквилиума в бомбоубежище, то удастся избежать развязывания войны?

– Да. Существующее равновесие страха нарушено не будет...

– А если вы ошибаетесь и война всё равно начнётся? Ведь тогда гибель всех тех, кто мог бы выжить, но не выжил, – будет на вашей совести...

– Если это так вас заботит, то почему бы вам не объявить приём всех желающих перебраться сюда? И разве вы не понимаете, что само вторжение будет гибельным для Транквилиума? Я имею в виду не только культурный аспект и не только биологический – хотя это всё вами недооценивается...

– Вы так считаете?

– Да, я так считаю. Я в этом уверен. Карантинные мероприятия, которые вы проводите, – смешны...

– А чем вы занимались, Альберт Юрьевич?

– Я был в группе наблюдателей-аналитиков. Мы собирали и обрабатывали политическую и экономическую информацию.

– Многое ли вам известно об организации, в которой вы работали?

– Н-ну... кое-что известно. Вероятно, вы знаете, что уровень секретности там высочайший?

– Знаем.

– Что вас интересует?

– В первую очередь мы, конечно, хотели бы знать нелегалов, работающих против Палладии. Но это, как я понимаю...

– Этих я не знаю. Другой отдел... – Алик развёл руками.

– Бог с ними. Мне интересно ещё вот что: сколько человек в вашей организации имеют право принимать решения?

– Все стратегические решения принимает лично Андропов. Тактические и оперативные решения – компетенция начальника отдела Скобликова Василия Васильевича.

– Уже не Скобликова... Такое имя: Чемдалов – вам известно?

– Знаю я его. Неужели он теперь?..

– Да. Как по-вашему: это хорошо или плохо?

– Скорее плохо. Он... как бы сказать... очень быстрый. В шахматы отлично играет блиц-партии. Когда есть время подумать – пасует. Говорит, что не может выбрать из возникающих вариантов. И ещё: он целеустремлён и в то же время зашорен. Забывает о флангах, я бы так сказал. Но – игрок очень сильный. Сильнее Василия Васильевича.

– Спасибо... Итак, дальше: сколько человек в курсе всех происходящих событий и планов руководства?

– Всех? Не более пяти-шести. И я подозреваю, что эти пять-шесть – включая Андропова – и есть на сегодняшний день реальное руководство страны. По крайней мере, в глобальных вопросах.

– А Политбюро?

– Пребывает в приятном заблуждении.

– Сколько человек вообще знают о существовании Транквилиума?

– Мне трудно сказать... Понимаете, есть разные уровни посвящения в тему. Скажем, я четыре года работал по подробнейшей карте над анализом торговых путей Транквилиума, будучи полностью уверенным, что это всего лишь модель страны... большая настольная игра.

– То есть вас можно будет использовать как специалиста по торговле? – чуть улыбнулся Лев Денисович.

– Да, причём по перспективам торговли. Мы прорабатывали вопрос с точки зрения развития экономики и технологии... Думаю, таких – много. Работающих втёмную. Господи, железную дорогу отгрохали – кто знает, для чего? Официальная легенда – на случай китайского вторжения... Я думаю, что тех, кто побывал в Транквилиуме, не наберётся и двух сотен. Плюс ещё двадцать человек, занимавшихся перевозкой наркотиков по промежуточной зоне. Это в Отделе. Но существуют же ещё и те, кто проводит эмигрантов, кто их вербует...

– Эти люди интересуют нас меньше... Итак, Альберт Юрьевич, перешагивая через многие-многие пункты: что, по вашему мнению, следует нам предпринять, чтобы избежать уготованной судьбы?

– Убить Андропова, – сразу ответил Алик.

Стало очень тихо. Слышно было, как заржала вдали лошадь, простучали копыта – и смолкли.

– Это решит проблему радикально? – сухо спросил Лев Денисович.

– Это будет очень сильный ход, – сказал Алик. Он увидел вдруг в своих пальцах потухшую истерзанную папиросу, смущённо бросил её в пепельницу. – Я понимаю, что это... отвратительно. Но в руках Андропова все нити. Власть, сила, тайна. Видите ли, уровень секретности проекта таков, что даже нынешний председатель Комитета не знает по-настоящему, чем занимается Тринадцатый отдел. Якобы вызыванием духов, оживлением мёртвых, чтением мыслей, параллельными пространствами... Если хотите скрыть правду, прячьте её среди лжи. И если, повторяю, Андропова не станет – не окажется человека, который сумеет овладеть ситуацией. То есть рано или поздно... но скорее поздно кто-то такой появится...

– Понятно. Как вы предполагаете совершить убийство?

– Мы с Глебом... Борисовичем отправляемся в точку, сопряжённую с Москвой, по промежуточному пространству проникаем в кабинет или квартиру Андропова, на короткое время выходим в тот мир, я произвожу ликвидацию... потом тем же путём возвращаемся.

– С Глебом Борисовичем вы этот проект обсуждали?

– Нет. Глеб, что ты скажешь?

Глеб с трудом оторвал взгляд от пепельницы.

– Да, конечно, – сказал он. – Я готов.

Олив проснулась от приглушённых голосов. Иллюминатор каюты был открыт – для свежести – и под ним проходила галерея, с которой спускали пассажирский трап к шлюпкам. Вроде бы ещё рано брать лоцмана, архипелаг Эпифани будет лишь послезавтра... По трапу кто-то поднимался, и не один. И не два. Она выскользнула из-под покрывала и подошла к иллюминатору. Несчастный мистер Черри спал на слишком коротком для него диванчике. Лучше бы нас назначили папой и дочкой, мельком подумала Олив, а то неловко, право...

Шлюпка плескалась внизу, невидимая, а по трапу медленно поднимались одетые в тёмное люди. Поднявшиеся толпились на галерее, тихо-тихо переговариваясь, и Олив никак не могла понять: а о чём это они? – пока не сдвинулось вдруг что-то в сознании и она не поняла, что говорят по-русски. "Два чемодана", – услышала она, и: "Никаких денег не хватит..." Потом кто-то строго сказал: "Тихо. Идите все за мной". И все послушно замолчали и пошли.

Шлюпка отчалила, несколько раз плюхнули вёсла, потом – колыхнулись, разворачиваясь, паруса. Сильно кренясь, шлюпка понеслась к еле различимой на границе тёмного моря и нежного, видимого будто на просвет неба – чёрной зазубренной полоске Острова...

Барк поднял паруса почти бесшумно – и лишь по изменившемуся плеску волн да по тому, что перестал влетать в иллюминатор ветер, Олив поняла, что судно их уже не лежит в дрейфе, а несётся вдаль по Трубе, или Канаве, или Чёртову желобу – короче, по проливу Эпифани, разделяющему материк и Нью-Айрленд, Остров – вот так, с большой буквы, его и называют, самый большой и самый населённый остров, омываемый двумя морями... Сейчас, летом, когда Кольцо ветров вращается по часовой стрелке, пройти Канаву с востока на запад можно легко: по ветру и против течения. Зимой всё будет наоборот: и ветра, и течения пронесут отважившийся на такое плавание корабль с запада на восток, из Адриана в Кассивелаун, с безумной быстротой: до трёхсот миль за сутки. Но чтобы попасть обратно в Адриан, уйдёт больше месяца: вокруг всего Острова, а то ещё и через пролив Шершова...

Беглецы, поняла Олив. Иммигранты. Те, кого официально не существует. Они просидят весь путь где-нибудь в трюмном отсеке, запертые, немногие из членов экипажа увидят их и никто – из пассажиров. А тёмной ночью барк ляжет в дрейф у берегов запретного острова Хармони... Будто клеймённых тайным тавром, будто прокажённых везут их. И находятся же люди, готовые на такое обращение с ними и на такую же дальнейшую долгую жизнь...

Этого Олив, как ни пыталась, понять не могла.

19

Как и не было Петербурга... Вновь плыли горы за окном, леса сменялись клиньями полей, и лишь деревни были другие: утонувшие в садах, в грузных яблонях и сливах. Трижды в день останавливался поезд на столовальных станциях, пассажиры высыпали на перрон и рассаживались у накрытых здесь же, под навесами и без навесов, столов; и сюда же, к столам, допускали крестьянских девушек: торговать яблоками, грушами, абрикосами, сливой... На всём пути по Земле Спасения, до парома, девушки казались сошедшими с картинок рекламных журналов палладийских туристических компаний: крепенькие, кругленькие, русоголовые, ясноглазые. После Фатьянова, на всех станциях Гарного Края, девушки были совсем уже другие: высокие, черноволосые, с заметной раскосинкой в глазах. С удивившим его самого замешательством смотрел на них Глеб...

В салон-вагоне их ехало шестеро: Алик и Глеб, господин Байбулатов, есаул Коротченя – он обеспечивал транспорт и питание: за Корсаком никакого регулярного сообщения не было ни по суше, ни по воде, – и два казака-порученца, они же телохранители, носильщики и прочее.

В Новопитере Кирилл Асгатович попытался объясниться. Простите меня, если можете, Глеб Борисович, сказал он, ну – не подумал, затмение нашло... показалось вдруг, что двух зайцев убью, а когда понял, что глупость сотворил, – поздно уже... Простите великодушно. Впрочем, если желаете, я откажусь от участия в акции, сами понимаете: доверие должно быть обоюдным. Да, сказал Глеб, доверие должно быть. Когда я понял, что вы меня используете как ложную мишень... да если бы именно меня – я бы слова не сказал! Вы же... Я ещё и ещё раз прошу прощения, – Кирилл Асгатович наклонил голову. Я совершил ошибку, она дорого стоила – и вам, и мне... Глеб не стал спрашивать, чем расплатился господин Байбулатов. Чем-то, значит, расплатился – зря говорить не станет.

...А дама ваша жива, здорова и в безопасности, сказал он, когда они пожали руки. Мне Бэдфорд сообщил...

В Корсаке остановились в доме военного коменданта штабс-капитана Переверзева Игната Ильича. Дом был огромен и полупуст. Ходили сквозняки по пустому флигелю, и палые листья лежали в углах. Осень торопила события, Коротченя и комендант сработали чётко, и на второй день был готов план похода: на шхуне до Федякиной губы, самого северного рукава реки Эридан, там есть застава Крепостец, где квартирует сотня казаков и с полтысячи крестьянского населения. Оттуда до нужного места четыре сотни вёрст по прямой, и пройти их надо на конях. С сотником Крепостца снеслись по телеграфу, недавно проведённому. Он готов дать и лошадей, и казаков в конвой. Так будет и быстрее всего, и проще. Господин Байбулатов выразил согласие. Алик был молчалив и мрачен. Миссия его угнетала страшно. Глеб же...

Глеб испытывал сильнейшее чувство неизбежной грядущей неудачи. Он только не знал, не мог понять, в чём именно суть этой неудачи. Впрочем, делиться сомнениями не стал – да и чем, собственно, было делиться? Страхом и неуверенностью? Нет, просто слишком долог путь. Делаешь – делай скорее...

Но – грызло, грызло...

Всё было неправильно. Всё с самого начала.

И уже ничего не исправить. Остаётся жить с тем, что осталось.

Не хотелось ни о чём жалеть. Хотелось быть жёстким и сильным.

Ничего больше и не приходилось требовать и ждать – от себя, от жизни, от Бога...

Но что-то зацепилось внутри и не пускало.

Светлана возвращалась в город, где прожила последние и не самые плохие годы – будто жизнь спустя. Тянулись пригороды, дачи, богатые виллы. Она узнавала их, как сквозь туман. Потом начались сады, парки. Вдали мелькнул на миг и тут же скрылся дом, где жила Олив и где Светлана и Сайрус выдерживали осаду в ту жуткую ночь мятежа. А у самой станции, где начинали ветвиться пути и колёса загромыхали на стрелках, стоял, открытый всему, двухэтажный деревянный дом. Туда, в тесную квартирку на втором этаже, и привез её, пятнадцатилетнюю, отец. Два с половиной года закрытой школы было позади, два с половиной гнусных года. Светлана вглядывалась в окна дома, занавешенные светлыми шторами – как будто можно было узнать этим или каким-то другим способом, дома отец или нет. Рядом молчал и о чём-то размышлял Сол. Ему нелегко далась дорога, особенно последние сутки: банды бесчинствовали, поезд останавливался поминутно, солдаты охраны растаскивали завалы – а из темноты летели пули. Но ни налёта, ни крушения всё-таки не случилось, обошлось.

Они продолжали играть в маленькую еврейскую семью, но уже тихо, устало, на излёте. Светлана перестала примачивать фуксином шею и щеку, "родимое пятно" полиняло. Тяжёлый "сэберт" она носила в вагоне почти открыто: в кармане летнего пальто. Но на станции Сол встрепенулся, шепнул: работаем, – и потом долго и шумно торговался с носильщиком. А в кэбе вдруг улыбнулся ей и крепко пожал запястье.

В пять минут домчались до дома, и Светлана, выдохнув: "Одна..." – взлетела на второй этаж. Дверь. Она постучала, но даже не услышала своего стука. И не услышала шагов за дверью.

В первый миг она не могла разобрать, кто перед нею: так было светло в квартире и так темно здесь, по эту сторону двери. А может быть, ей просто хотелось видеть другое...

Женщина средних лет, в измятом халате, с измятым лицом и трубкой в руке.

– К кому это вы?

– Мистер Белов... он жил здесь... Он здесь?

– Никогда не слышала... Может быть, Фанни? Фанни!

– Иду, иду, – донеслось из комнаты. Зашаркали шаги, и появилось нечто бесформенное, колышущееся, как мешок, налитый киселём. Но удивительно – Светлана узнала это существо, кухарку Фанни, когда-то занимавшую каморку под лестницей. И Фанни узнала её и раздвинула в беззубой улыбке губы:

– О, мисс Светти! Как это вас занесло к нам? Да вы проходите, проходите же. Элинор, дай дорогу мисс...

– Фанни, милая, скажи: папа был здесь? Недавно – здесь?

– Нет, мисс, а что случилось?

– Фанни, я с вокзала, я была в столице, когда услышала, что он вернулся...

– Нет, мисс, я не слышала и этого. Но я многого не слышала, нигде не бываю, не вижусь ни с кем... Может быть, он и вернулся. Но сюда он не заходил. Да и что ему делать здесь? Проходите, я налью вам горячего чаю, вы такая бледненькая...

– Спасибо, Фанни, меня ждут внизу, я должна, должна найти его как можно быстрее...

– Удачи вам, милая, и простите, что ничем не помогла. Как вы доехали?

– Это ужас, Фанни, это просто ужас... – Светлана бежала вниз. Прощай, Фанни!

Сол помог ей сесть.

– Пусто? – понял он.

Светлана кивнула.

– Куда теперь?

– В комендатуру порта.

– В комендатуру порта! – крикнул Сол кэбмену.

Лишь когда кэб остановился у начала аллеи, ведущей к тяжёлому серому дому под красной крышей, Светлану ударило: ведь там же не только те, кто что-то знает об отце, там может быть и Сайрус! Но поздно было поворачиваться и убегать...

Мистер Пэтт так и занимал свой треугольный кабинетик, заваленный до потолка пыльными коричневыми папками. Нарукавники и круглые очки делали его похожим на старого бухгалтера.

– Леди Светлана! – он узнал её сразу, а изумился секундой позже.

– Это я, мистер Пэтт, здравствуйте! Скажите: папа вернулся?

– Ваш отец, леди? Не-ет... Только не волнуйтесь, ради всего святого, от них есть известия, там всё в порядке. Месяц назад была телеграмма из Белого Города, они готовились к отплытию, мы перевели им деньги на свежие продукты. А почему вы решили, что он вернулся? Нет, и мне очень жаль, что приходится это говорить.

– Да, я... Это было ложное известие. Понятно. Извините. Главное – жив и здоров, правда?

– Конечно, миледи, конечно. Садитесь вот сюда – и не откажите в компании: глоточек бренди с фруктовой водой?

– Плохо выгляжу, да? Я знаю. Это дорога. Устала. Спасибо... – она приняла бокал. – Такая долгая дорога, знаете ли...

– И нигде не отдыхали?

– Только что с поезда, кэб ждёт...

– М-м... Леди Светлана, вы можете и не знать...

– Что? Что случилось? Сайрус?

– Как вам сказать... Видите ли, он взял годичный отпуск и уехал. На север, в имение...

– Давно?

– Неделю назад.

– Вот оно что... А почему? Что произошло?

– Этого я не знаю достоверно, а слухи передавать не хочу. Но в вашем доме живёт теперь его племянник с семьёй, так что если вам нужно где-то остановиться, то моя лачуга в вашем распоряжении...

– Спасибо, мистер Пэтт... – звон, и частые шшшух-шшшух-шшшух в ушах, и хрустальная ясность всех видимых предметов, как бы отгораживающая её от мира; ноги с трудом нащупали пол. – Мне есть где остановиться, не стоит беспокойств... – и лицо слишком ощутимо, будто покрыто воском, восковой маской. – Я пойду, до свидания. Мне нужно принять ванну и поспать...

Мистер Пэтт говорит что-то, но Светлана уже не слышит, как не чувствует собственных шагов. Боже мой. Боже, кричит она неслышно, это всё из-за меня, это я во всём виновата! За что же – его?!

И вдруг понимает, почему голос следователя – там, в лагере, на сортировке – показался ей знакомым. Именно этот голос повествовал тогда, за их с Глебом спинами, о возвращении отца... прощальный вечер на "Эмеральде"...

Ещё один камешек лёг в странную мозаику.

Чемдалов брезгливо оттолкнул зелёную пластиковую папку. Всё идёт, как задумано: в Ньюхоупе цены относительно бумажного фунта выросли на семнадцать процентов. Это уже признаки того, что заработала собственно машина инфляции: ввезённых бумажек при самом эффективном использовании хватило бы на двенадцатипроцентное подорожание. Золото из наличного оборота почти исчезло, в банках огромные очереди, а скоро... почти завтра, да... О, это будет похлеще знаменитой "чёрной пятницы"! В шести крупнейших банках Мерриленда будут двинуты капиталы, оседавшие три последние десятка лет – и это будет настоящий удар. Нокаут. Не выдержит никто.

А если и в "чёрную пятницу" кто-то так же вот пошутил?

Чемдалов даже засмеялся. Когда знаешь, что существует Транквилиум, все загадки истории разрешаются по одной схеме. А тот, кто долго размышляет над этим, либо постепенно сходит с ума, либо начинает понимать, наконец, что истории безразлично, каковы причины тех или иных событий: случайность ли, заговор ли, железные ли законы экономики, или произвол высших сил... Вот сидит он, Чемдалов, в одном лице совмещающий и случайность, и железные законы, и заговор, и справедливость, и высшие силы, – ну и что? И всегда так: сидит какой-нибудь Чемдалов... а если и не сидит – всё равно, какая разница?

Странно только – вдруг вспотели ладони...

Мистер Бэдфорд вёл себя как старый любящий дядюшка: откуда-то от соседей была привлечена горничная, пожилая полная матрона, в мягких руках которой Светлана окончательно расслабилась и за ненадобностью перестала понимать, где она есть и что с нею делают. Уют и безопасность царили в этом каменном доме, обнесённом ещё и каменной крепкой стеной. Была тёплая ванна, был лёгкий ужин, и Сол рассказал мистеру Бэдфорду всё, что знал – а может быть, и не всё, Светлана не вникала. Она как сквозь текущую воду видела этих мужчин, занявшихся мужскими делами, курящих трубки и пьющих красное вино. Потом как-то незаметно она оказалась под одеялом.

...Стена пламени, и под эту стену ныряла, отчаянно крича от боли и страха. Юкка и выносила щенков, одного за другим – мёртвых, мёртвых, мёртвых, мёртвых... – и ныряла за следующим. Она так и осталась там, по ту сторону огня, а Светлана отступила ещё на шаг и оказалась у ворот, и бегущий человек – он бежал медленно, как в воде, как в кошмаре – повернулся в её сторону, взметнулись длинные, до плеч, волосы, и на бегу он взмахнул рукой, но как бы вдогонку этому, посылающему нож в её грудь, взмаху – резко отбрасывает назад другую руку и от этого чуть-чуть поворачивается, и нож впивается в столб...

Она вздрогнула от этого грубого удара и проснулась. На потолке неподвижно лежало пятно света от зелёной ночной лампады. Тот человек узнал её – и она его вот-вот узнает... Она долго лежала в темноте и пыталась вспомнить и понять, где и когда она видела этого человека, – и вдруг вспомнила, всё сразу, и спокойно уснула.

Это был Лёвушка Каульбарс.

Из Крепостца выехали так: шестнадцать верховых, семь коней под вьюками и одиннадцать подменных. На две недели взяли провиант, хотя Коротченя, потолковав с казаками, уверился, что обернётся экспедиция дней за десять. Охотничьи делянки были в той стороне, скиты монастырские, да и самоделы начинали валить там лес и расчищать поля по реке Порвань – так что дорога была, пусть и плохонькая, пусть и не до самого места, на карте означенного, – но была дорога.

Лишь ночь провели в Крепостце.

Вышли на зоре. Красивое было место, и с моря красивое, и с земли. Это Федякину губу называли казаки морем: сейчас, до ноября, пока не сменились ветра и не пошёл отгон воды, – не видно было другого берега даже с вышек над палисадом. Зимой – станет река, вёрст пяти в ширину, чёрные голые острова проступят, обрамлённые наледями, и с перекатов будут сплывать клочья пены – но здесь, под утёсом, над стосаженной глубиной, недвижным останется тёмное зеркало... Ёрзая в казачьем седле, непривычном для него, знавшего лишь охотничье, Глеб всё же не мог не оглядываться по сторонам. Совсем недавно эти места лежали за краем обитаемого мира, чему свидетель – палисад из триохватных брёвен цвета мокрого камня, блокгаузы, казармы... не жили тут, лишь службу мотали. И вот – россыпь жёлтых домов; горбыльные, на год-два поставленные временные амбары, конюшни, коровники; плетёные из луба и лозы, похожие на громадные опрокинутые лукошки, птичники. Только что оторали петухи и теперь лениво постанывали то тут, то там; сонно бормотали куры. Собаки провожали едущих молча: пустолаек казаки не уважали... Ещё земля в щепе; ещё лишь с палец толщиной саженцы в свежих лунках вдоль дороги, накрепко огороженные от коз и кроликов; да, здесь живут и намерены жить и впредь... И – пахнет хлебом.

Ещё верст двадцать, до самого полудня, слева и справа от дороги виднелись хутора, только что поставленные, а то и шатры или палатки там, где ещё ничего не успели поставить. Тянуло гарью: дурной лес и кустарник разрешено было выжигать на корню.

Седоусый, хотя совсем не старый казак, видя затруднения Глеба, пристроился рядом с ним и поехал молча, лишь чуть подчёркивая особенности посадки, и вскоре Глеб освоился и с седлом, и со стременами, вынесенными непривычно вперёд. Вот так, слегка откинуться...

Его удивил Алик, державшийся в седле с великолепной небрежностью. Что-то новое появилось в его лице, сгладив запёкшуюся вражду к далёкому и невидимому ли, глубоко ли спрятанному в себе... И подобное же произошло с Кириллом Асгатовичем. Волчья бы шапка, да расшитый халат, до кривая сабля – были бы ему кстати. Перехватив взгляд Глеба, он чуть улыбнулся, обнажив верхние зубы – и стало ясно, что думает он о том же.

Дорога раздвоилась: по-над рекой, к дальним хуторам – направо; и через излучину, напрямик, к скитам и зимовьям – налево. Туда и двинулись – по неторной, несколько дней неезженой, перехваченной поперёк паутиной. Дневной привал был короток, обеда не варили, съели лишь по куску холодного в маринаде мяса да по ломтю не успевшего остыть хлеба. И к вечеру, после заката уже, вышли вновь к реке. Искупавшись и искупав коней, поели плотно кулеша и улеглись под полотняным навесом. Звёзды висели низко, как сливы...

На другой день тот же седоусый казак, Мирон Игнатьевич, дядько Мирон, так же пристроился рядом с Глебом и начал разговор. Служил он второй пограничный срок, за младшего брата, которому пойти было не с руки. У самого же Мирона сыновья взрослые, неженатые, хозяйство вести могли вполне... Не спрашивая ни о чём впрямую, он всё подводил разговор к целям похода. А не добившись ничего, сам стал рассказывать о прошлогоднем случае, когда в тех же местах охотники поймали карлу. Какого? Вот, чуток повыше сапога. А так – человек человеком. Одетый, обутый, хоть и в драном во всём. И даже говорил будто бы по-русски, только больной он, что ли, был: бредил, всё звал кого-то. Везли его в Крепостец, беднягу, да так и не довезли: помер дорогой. Не по этому ли делу и мы-то едем? Глеб ответил невнятно. Рассказ дядьки Мирона растревожил что-то в памяти, и вылезли некстати слова: "червонная зона". И – вновь заболело, всплыло и растеклось, зачерняя всё вокруг, чувство совершаемой ошибки...

Я что-то знаю – и не могу вспомнить... Что-то очень важное.

Альдо... Почему не зашёл? Постоял у дома – и не зашёл.

Что-то не пустило.

Да, стоял – как упершись в стеклянную стену. Непонятно...

– Кирилл Асгатович, – Глеб догнал его и поехал рядом. – Будьте добры, расскажите ещё раз, как попали к вам эти часы?

Байбулатов вздрогнул.

– Вы мысли не читаете, Глеб Борисович? Я как раз вспоминаю те дни... – он помедлил и продолжал, не дождавшись реплики Глеба: – Я получил их по почте. На следующее утро после того, как... Часы ещё шли. Не было ни записок, ни... Я даже обработал конверт реактивом, думал – тайнопись. Нет, не тайнопись. Просто – часы. В серой обёрточной бумаге. Заведённые. Репетир стоял на трёх часах ночи. Примерно в это время его и убили... – Байбулатов вздохнул. – Я знал о той акции, что он готовил, – и был решительно против неё. Но Борис Иванович меня не слушал. У меня уже тогда начало складываться впечатление, что он сам спланировал и рассчитал свою смерть. Зачем? Не знаю... Но он выглядел человеком, простившимся со всеми и со всем... Ему уже ничто не было страшно.

Глеб посмотрел на своего собеседника. Чёрные глазки непроницаемо смотрели мимо. Даже если он знает что-то, подумал Глеб, но не хочет говорить – то и не скажет. Вся история смерти отца – сплошные дыры. И нет призрака, чтобы раскрыл сыну страшную тайну...

– Что значит "червонная зона"? – спросил Глеб.

– Это из скаутского жаргона, – тут же ответил Кирилл Асгатович. – Область, где существуют проходы. От Земли Спасения до Эннансиэйшн.

– А почему так называется?

– Форма такая – червонная масть.

– Понятно... Значит, мы давно уже не в ней?

– Совершенно верно.

Некоторое время ехали молча.

– Мы живём в очень странном мире, – проговорил задумчиво Кирилл Асгатович. – Мы привыкли к нему настолько, что странностей не замечаем. Они повседневны... Однако, с точки зрения учёного, он очень странен, если не сказать: нелеп. Борис Иванович говорил, что создан он кем-то просто так, для забавы. Как игрушечный домик на окне, как картинки Эшера. И я почему-то подозреваю, что он нашёл доказательства этому – и отчаялся.

Глеб кивнул, не желая вступать в дискуссию. Отец действительно приводил в пример эту теорию – как иллюстрацию лености мысли. Пожалуйста, говорил он, вот так можно объяснить всё на свете...

Почему исток Тарануса не скудеет, а море Смерти не наполняется?

Почему существует Кольцо ветров?

Почему небо над головой такое же, какое было над Канарами двенадцать тысяч лет назад – но в зеркальном отображении? Почему планеты неподвижны, как и звёзды? Почему есть приливы, но нет Луны?

Что, наконец, находится за Кольцевыми горами?

Отчаяние – да, было. Но что-то другое служило его причиной...

20

Голоса стихли за деревьями. Казаки снимались с привала. Оставался день пути – правда, самый тяжёлый, без дорог. Да и зверь тут шалит, качали головами бывалые. Пулю иметь в стволе, предупредил Коротченя.

Здесь, подумал Глеб, останавливаясь. Место подходило как нельзя лучше: лощинка, ложе пересохшей речки, и через неё – поваленное толстое древнее дерево. Он скользнул в пыльный мир и понял, что не ошибся: из просвета под деревом тянуло тем самым внутренним теплом, которое позволяло ему находить места соприкосновений, места переходов из одного пыльного мира в другой. Это почти всегда бывал какой-то отграниченный участок пространства, лучше всего – дверь. Лишь однажды ему удалось поменять пыльные миры, просто идя по дороге, но это потребовало какого-то нового, непривычного усилия, и повторить его не получалось: он просто забыл, какое "движение" делать. Поэтому Глеб предпочитал пользоваться дверями, воротами, нишами, согнутыми или поваленными деревьями, кабаньими лазами в кустарнике, большими дуплами, однажды – ямой. Раньше он выискивал эти "двери", лишь перейдя в пыльный мир; теперь как бы на спор с самим собой он стал намечать их заранее и уже несколько раз подряд угадывал правильно.

Пригнувшись, он пробрался под лежащим деревом: здесь, в пыльном мире, оно было не замшелым, а, напротив, – голым, скорёженным, чёрным, всё в выступающих узлах длинных деревянных мускулов – и пересёк невидимую границу пыльных миров. И тут же на миг показалось, что это просело и рухнуло на плечи дерево – его качнуло и повело вперёд и вниз, он сделал два шага, приседая – и сунулся на колени – вовремя, как оказалось: лощина кончалась крутой осыпью, почти обрывом, а под обрывом мелко плескалось море, маслянисто-чёрное море пыльного мира, чашей вздымающееся к горизонту. Голова кружилась так, как не кружилась никогда в жизни, клонилась на грудь – и стоило огромных усилий держать её прямо. Казалось, что земля, на которой он стоит – нет, сидит, упираясь руками, – вместе с ним стремительно возносится к небесам. Трудно было вдохнуть – и всё же Глеб сумел, набрав полную грудь воздуха, задержать дыхание...

Порыв холодного, как с ледника, солёного ветра привёл его в чувство. Море было белёсое, в мелких пенных барашках, и волны были маленькие, речные. Не под стать ветру был прибой. Зато – под стать полутора десяткам людей, выволакивающих вёсельные свои лодки на гальку.

Врут глаза... не с чем сопоставить... Не может быть! Нет!..

Но вот и люди там, внизу, увидели его и стали поворачиваться в изумлении и страхе, крича и показывая на него пальцами, и Глеб понял, поверил, что глаза – не врут. Повыше сапога, сказал дядько Мирон.

Эти, пожалуй, будут пониже сапога...

И тут он понял всё. Или вспомнил. Впрочем, какая разница?..

Надо было возвращаться. Возвращаться совсем – в самый Новопитер. Этот поход не имел смысла.

Глеб обнаружил, что он уже в пыльном мире и ползет на четвереньках к внезапно далёкой двери. Колени вминались в мягкий, как глина, известняк. До пещеры оставался шаг, когда показалось: всё. Не стало ни сил, ни понимания. Что-то чёрное легло на него сверху и раздавило без боли. Он лежал, не зная, отдыхает он или умирает. И когда тяжесть исчезла, он не поверил, что вернулся...

Но – каким-то запредельным, чудовищным усилием ему удалось перетащить своё тело через порог, разделяющий миры – и здесь – он уже не был беспомощным великаном. Он просто лежал лицом вниз, вдыхая одуряющий аромат сухих палых листьев и мха; мышцы расслаблялись со стоном...

Минутой позже он услышал голоса, зовущие его. Битый час казаки обшаривали лес в поисках пропавшего "жельмена"...

– Всё просто, – говорил потом Глеб, раскладывая на брезенте карты: Транквилиум, Советский Союз, Европа, США, карта сопряжений. – Надо было догадаться сразу. Вот: между Москвой и Ленинградом около шестисот верст. А между точками, сопряжёнными с Москвой и Ленинградом, всего около ста. Поэтому любой наш предмет, попадая туда, оказывается вшестеро больше аналогичного, изначально находящегося там. И наоборот, понятно. Вот вам и карлы повыше сапога... А червонная зона – это место, где масштабы практически совпадают. Действительно, сердечко получается, червонная масть. Так что придётся нам возвращаться и действовать оттуда.

– Да, – вздохнул Алик, разглядывая карту. – Жаль, что не догадались раньше. Столько времени упущено...

– Может, и не упущено, – сказал Глеб, прислушиваясь к себе. – Может, так и надо было...

– Я никогда особо не задумывался над всем этим, – сказал Байбулатов, – вернее, я считал, что мне это не по уму. Но вот глядите: если верить картам Бориса Ивановича, а не верить ему оснований покамест нет, то именно здесь, на Стрельце, имеет место сопряжение с Северным полюсом Земли. И сюда же, к Стрельцу, сходятся проекции экватора и двадцатых меридианов, западного и восточного. Получается, что огромная часть обитаемого мира, вся Европа и большая часть Африки, с Транквилиумом не соприкасаются вообще. И в то же время вот этот клин, уходящий от Стрельца на северо-запад, соприкасается с чем-то, лежащим вне Старого мира...

– Может быть, там упаковано южное полушарие? – пожал плечами Глеб. – Где-то же оно должно быть.

– Может быть, – легко согласился Байбулатов. – И всё же Эридан притягивал Бориса Ивановича как-то особенно...

– Господа, давайте форму мира мы обсудим позже, – сказал Алик. – Как я понимаю теперь, нам с Глебом предстоит весёлое путешествие по Союзу. Кирилл Асгатович, скажите: так ли уж категорически не принимают в Палладии беженцев оттуда – или могут быть сделаны исключения?

– Могут, – сказал Байбулатов и чему-то усмехнулся. – За особые заслуги перед короной. Да вы и сами могли догадаться, Альберт Юрьевич.

– Хотелось услышать. Итак, нам нужно быстро и безошибочно найти ля фам оттуда, умную, молодую, лучше, если красивую – которой до смерти надоело прозябать на маленьком гармоничном острове... Найдём?

– Да.

– Сделать документы...

– Любые. А в чём ваш план?

– Надо разбить нашу пару. Они ведь понимают, что в одиночку Глеб там не пройдёт – поэтому охотятся на двух мужчин. Если же...

– Понял. Это разумно. Так и будем делать.

Всё это время Глеб безотрывно смотрел на карту. На вершину треугольника – дельты Эридана. И чуть выше: туда, где русло его, единое, без рукавов – лежало между меловой стеной плато Ратмирцева и подножием исполинского дышащего вулкана, Трубинской сопки. Почему-то именно это место притягивало, приковывало взгляд, а потом – ледяная игла вошла между глаз, проникла в мозг... Глеб поспешно отвернулся от карты. Колотилось сердце.

Всё произошло слишком быстро и тихо: подойдя к барку с двух сторон, пираты забросили со своих катеров кошки и по узловатым тросам моментально вскарабкались на палубу. Стрельба началась, когда судно было уже практически захвачено: капитан и несколько офицеров попытались отстреливаться, но были перебиты и выброшены за борт. Пассажиров и оставшуюся команду выгнали на шканцы, заставили раздеться до белья – а потом бандиты, светя фонарями, принялись сдирать с дрожащих от холода и унижения женщин золото и камни. Спокойно, Олив, девочка, шёпотом сказал Батти, держись, главное – держись. Сам он выглядел тоже не лучшим образом.

Из кают выносили вещи, вываливали на палубу, отбрасывая в сторону, как ореховую скорлупу, пустые саквояжи и чемоданы. Ценности увязывали в парусину, прочее – бросали за борт. Бандитов было десятка три, но они так деловито сновали повсюду, что казалось – их тут не одна сотня. Так прошло около часа.

Потом снизу, глухие, просочившиеся сквозь палубу – донеслись крики. Так могли кричать лишь сгорающие заживо.

Олив огляделась, дрожа. Все делали старательно вид, что не слышат ничего.

Может быть, впервые в жизни ей стало запредельно, смертельно страшно. И того, что случилось потом, она просто не запомнила... Баттерфильд рассказывал ей, и другие люди, но все говорили разное, а ей – ей не хотелось слушать.

Непонятно, почему её не убили. Это было бы проще всего – но, должно быть, не так интересно. Нет, её просто били, загнав в круг, подпаливали факелами... Этого она не помнила ничего, но ногти у неё были обломаны до мяса, пальцы ободраны: она не упускала случая пустить в ход своё оружие, хотя на два десятка тычков и затрещин могла ответить одной царапиной. Просто голыми руками её могли бы убить сорок раз – но не убили. И не изнасиловали – хотя к тому, похоже, дело шло. Главарь вдруг скомандовал: "Стоп! Уходим". И они ушли. Пассажиров заперли в салоне, а её, оглушив на прощанье, бросили на палубе. И исчезли.

Олив очнулась от холода и боли, одна на корабле посреди моря. Был час утренних сумерек. Странный восторг переполнял душу...

Она узнала потом, что, отвлечённые произведённым ею переполохом, бандиты недодушили нескольких иммигрантов. Трое женщин и мужчина остались невредимы, ещё две женщины повредились рассудком – возможно, навсегда.

Олив не стала с ними встречаться. Было неловко показывать людям свою бесформенную толстую чёрную морду.

Штурман, принявший командование, объявил, что заход в порт Хармони теперь неизбежен. Но возможно, что на берег не сойдёт никто.

Пассажиры шептались, что налёт случился только из-за проклятых иммигрантов. Грабёж был инсценирован.

С необходимостью ходить в одном лишь нижнем белье примирились на удивление быстро. Правда, у баталёра нашлось несколько дюжин драных матросских роб: их разыграли по жребию среди дам. Из лёгких парусов шили балахоны. Батти выручила казарменная выучка: свои полотняные брюки он сунул на ночь под матрац. Другого рода выучка оказалась вообще неоценимой: свои и Олив документы и деньги он хранил завёрнутыми в газету в корзине для бумаг. Там он их и нашёл наутро...

Ко дню прибытия в порт лицо Олив вернулось в прежние границы, хотя цвета на нём преобладали экзотические. Куда больше, чем лицо, беспокоили её ожоги на руках, ягодицах, спине. Судовой врач, Иван Африканович, каждое утро перевязывал её, мазал остро пахнущей мазью, ворчал. В последний день он сунул ей баночку, сказал: эта вот мазь, воздух, морские купания – так-то, голубушка моя. Мазь была зелёная и пахла травой.

И всё бы ничего, но звенело в ушах: тонко, назойливо, далеко. И Олив ловила себя на том, что озирается в поисках источника этого звука...

Сол сделал всё, что мог: нашёл ей углевоз, идущий до острова Волонтир. Нашёл, договорился со шкипером, заплатил; к назначенному часу доставил на пристань Светлану с крошечным её багажом, уместил в каютке, больше похожей на внутренность сундука, потом – поцеловал руку и ушёл быстро и не оглядываясь. Светлана смотрела, как он идёт: кругленький и упругий. День был пасмурный, после ночного дождя ещё не все просохли лужи.

Что-то опять затевали эти мужчины: в доме мистера Бэдфорда стало вдруг беспокойно, всё время возникали новые лица, два-три вооружённых офицера постоянно дежурили в холле...

Растянувшееся на неделю плавание умиротворило её. Углевоз оказался удивительно чистым и уютным судном. Он чем-то напоминал стариковскую квартиру: все вещи нашли, наконец, свои места, прижились, притёрлись, теснота не стесняет... Тяжело гружёный, он еле покачивался на короткой злой волне Залива – и лишь запах каменноугольной смолы, проникающий повсюду, донимал, нагонял дурные сны, оставляющие после себя жажду и головную боль. Нынче ещё ничего, говорил старичок-шкипер по имени Тимоти Кинг, это у нас бушеровский уголёк, он добрым считается – а вот когда от Лайтса – то всё. Бывает, и с ума сходят от испарений, а бывает, загорается уголь сам по себе, и ничем его уже не потушить, и даже под водой потом долго горит, долго... Шкипер, два его диковатого вида помощника, похожие, как братья, кок и девять матросов – такая была команда. Много времени Светлана проводила в каюте шкипера: он любил поговорить, она умела слушать. Мир поворачивался к ней ещё одной гранью... За эту неделю они почти подружились, и капитан Кинг сделал жест: отклонился от курса и высадил Светлану на побережье Острова, у рыбачьей деревни с весёленьким названием Хеллдор. Он даже поцеловал её на прощанье в щёчку, и она, не удержавшись, чмокнула шкипера в жёсткую, пропахшую табаком бороду. Внучка у меня чуть тебя помладше, сказал шкипер, шмыгнув, Эми зовут, Эмеральда, значит...

В Хеллдоре она не стала задерживаться: торговец солью возвращался в Виндмиллс, крошечный городок в отрогах гор Пестиленшл – а где-то там, в окрестностях Виндмиллса, и находилось имение Милкстримлит, новое место жительства, а если по-простому, без экивоков – место ссылки капитана Кэмпбелла, рыцаря – но уже не лорда – Стэблфорда... В новенькой, пахнущей клеем и кожей ременной коляске Светлану вдруг укачало, и большую часть сил и внимания она тратила на борьбу со сном – впрочем, какой-то долькой сознания поддерживая беседу. Но после того, как на дорогу из-за деревьев выехали двое верховых и её рука сама дёрнулась к хитрой сумке Сола (уговорил, уговорил взять!) – сон улетел весь, и она уже не клевала носом, а наоборот – заставляла себя не слишком энергично озираться по сторонам; новая энергия, энергия ожидания, выплёскивалась через край. Верховые оказались, конечно же, просто лесными объездчиками. О бандитах здесь не слыхивали, да и в события в Порт-Элизабете и на Материке не то чтобы не верили – не могли примерить их на себя. Были, говорят, тут ночные людишки, говорил рассудительно солеторговец Питер, а фамилию его Светлана забыла сразу, как услышала, – были, да на юг подались, что им тут взять и с кого? На юге, говорят, раздольнее... Страшно было? – спросил он, помолчав. Я имею в виду, когда... Страшно? – переспросила Светлана и задумалась. Страшно... А что, пожалуй, что и страшно.

В Виндмиллс приехали ранней ночью. Небо было ещё синим, но по поверхности земли плыл чернильный туман. Жёлтые фонари на невысоких столбах освещали только сами себя. Редкие пятна окон разбросаны были беспорядочно. Маленький отель у дороги пустовал много дней. Маленький скрипучий отель...

Промучившись без сна до рассвета на бугристой горячей койке, Светлана рано утром бросилась узнавать, где он находится, этот самый Милкстримлит, и как до него добраться. Оказалось – в семи милях...

Возвращались на рысях и путь, пройденный за четыре дня, осилили за три. Глеб не знал, что поняли из всего происшедшего крепостцовские казаки – но стали они с ним очень почтительны и уважительны. Гордый Коротченя смотрел с суеверным страхом.

Без минутной передышки экспедиция погрузилась на шхуну и вышла в море. Были последние дни до перемены ветров. Судно неслось, опасно зарываясь носом. В кают-компании Глеб просиживал над картами, изредка делая робкие карандашные пометки. Новое знание странным образом прорезАлось в нём – будто вспоминалось что-то накрепко забытое. Но вспоминалось без системы, без зацепок, кусками, обрывками, нужными, ненужными – как узнать?.. Диаметр Кольцевых гор в точности равен диаметру Земли; кривизна поверхности Транквилиума определению не подлежит, поскольку различные методики дают различные результаты: от сферической поверхности с радиусом в шесть тысяч четыреста километров до тороидальной с кривизной дуг от шестнадцати тысяч до восьмидесяти тысяч километров... Казалось, будто в полумраке книгохранилища кто-то наугад берёт с полки книгу, наугад раскрывает... и ставит на место.

Он старался никому не говорить об этом.

В один из вечеров, стоя на юте и глядя на короткий бугристо-зеркальный след, Глеб понял вдруг с поразившей его самого чёткостью, что огромная, едва ли не главная часть его самого, его естества – уже отделилась от него и отстаёт, медленно, но неуклонно отстаёт, как отстаёт от паровоза отцепившийся вагон, и ничего не сделать, и надо учиться обходиться без того, что было в том вагоне... Нет, мысль, что надо обходиться без утраченного – пришла позже; в первые же секунды осознание утраты – настоящее, полное, безоговорочное осознание – чуть было не погребло его под собой.

Он торопливо отошёл от фальшборта и спустился вниз, в наспех оборудованный для спанья трюм.

Он никого не хотел видеть и ни с кем не хотел говорить, но судёнышко было слишком тесным, и потому приходилось и видеть, и говорить, и стараться быть любезным...

Вопреки ожиданиям, "Ивана Великого" не оставили на рейде, а приказали войти в тесную гавань порта Хармони и стать на мёртвый якорь. Пассажиров свезли на берег и разместили частью в отеле, а частью на квартирах; команда жила в казармах, матросской и офицерской. Шло следствие.

Супругам Черри достался номер на первом этаже отеля – с верандой, выходящей в розовый сад. Олив ещё ни разу в жизни не видела столько роз одновременно. Многие кусты уже отцвели, но и оставшихся поздних, предосенних, хватало с избытком для того, чтобы воздух был густым и сладким. Здесь росли низкие, стелющиеся по траве кусты, сплошь усыпанные маленькими цветками нежно-кремового цвета. Были кусты с тёмными листьями и цветками огромными и почти чёрными. Были белые розы, растущие на обвивающих деревья, как лианы, стеблях. Были высокие, много выше человеческого роста, кусты, похожие на взрыв: ветви их, отягощённые множеством жёлтых и жёлто-красных, сразу будто бы полуувядших цветов, склонялись и покачивались даже в безветрие. И были розовые деревья: их светлые кожистые стволы, показываясь из листвы, дразнились, как дразнят обнажённые ноги и руки нимф; лепестки светились – настолько интенсивным был их алый цвет...

Песчаные дорожки терялись местами под слоем опавших лепестков.

Город был крошечным. До любой из окраин от отеля было четверть часа самой медленной ходьбы.

На третий день, раздобыв необходимую косметику, Олив начала наносить визиты.

Жители города, исключительно коренные транквилианцы, выходцы как из Палладии, так и из Мерриленда, были гостеприимны сверх всякой меры. Эмигрантов в черту города не пускали, они жили в своих поселениях своей жизнью; для торговли имелся деловой квартал – во-он, как раз через бухту...

Да, похоже было на то, что до прибытия "Ивана Великого" в Хармони царила потрясающая скука.

Теперь же – и для пассажиров, и для офицеров пакетбота любые двери стояли распахнутыми настежь. Любые двери любого дома. Приёмы, вечеринки, пикники – шли бесконечной чередой. Так цветёт пустыня, думала Олив, великолепная вспышка – и жди следующего года... пылкие дружбы и клятвы в любви навек, а через месяц забвение и тишина. Тишина и забвение. Кукольные улицы, где никогда не случается ничего неожиданного... и удушающий запах роз. И при этом – огромная фигура умолчания: никто никогда ни при каких обстоятельствах не говорит об иммигрантах. Даже попытки Олив затронуть эту тему встречали вежливый, но совершенно ледяной отпор. Милочка, попробуйте цыплёнка, наш повар настоящий волшебник... Она поделилась наблюдениями с Баттерфильдом, и тот согласился: даже его новый друг, торговец шерстью Джулиан Джерард, бывший сержант морской пехоты на линейном корабле "Лили" – с Баттерфильдом, то есть с мистером Черри, с лейтенантом Черри, он разминулся по срокам службы всего на месяц – даже он за сигарами и бренди ничего не рассказывает о жизни иммигрантов, хотя ведёт с ними дела и бывает в их землях регулярно. А на прямой вопрос: почему так? – ответил неохотно: да не любим мы их. Какие-то они... вроде бы и похожи на людей, а – как из стада взяты...

Нечего и говорить, что два дня спустя чета Черри вместе с мистером Джерардом и двумя его помощниками покачивалась на мягких подушках лёгкой дорожной кареты. Дорога была ровная, пейзаж за окнами: луга и прозрачные рощи – склонял к меланхолии, а разговор, неторопливый и необязательный, тянулся тем не менее легко и касался чего угодно, только не цели путешествия. Три часа езды было до неё.

Селение Палец лежало у подножия одноимённой скалы пыльно-красного цвета. Полуподкова невысоких, но крутых, местами обрывистых горок, начинаясь от скалы, охватывала селение с запада и севера – и пропадала, будто тонула в плоской равнине. Лишь в пяти-шести милях впереди видны были размытые белесоватые возвышенности, а слева от дороги и тоже довольно далеко проступала тёмная полоса настоящего леса.

Издали Палец напоминал обычный приграничный городок, ещё не обустроенный, но обещающий вскоре привести себя в порядок, стать маленьким, уютным, зелёным... Но при взгляде в упор стало ясно, что такого никогда не произойдёт.

Дорога шла вдоль ручья, и такого загаженного водоёма Олив не видела никогда. Повернувшись к воде чёрными спинами, стояли на том берегу какие-то сараи – стояли давно и прочно, до половины, а то и по крышу заваленные хламом. Дети и куры вперемешку копошились на голой земле. Двухэтажные дома из серых, неровно сколоченных досок стояли в ряд, отгороженные один от другого из чего попало сооружёнными заборами. Стёкла окон были пыльные. И вообще – было видно, что малейший ветерок поднимает здесь в воздух тучи пыли. Карета въехала на мостик – гулкий, с проломленными перилами. Под мостом валялись бочки, брёвна, колёса... Тут же высились кучи шлака, мусора, переломанных и испачканных известью досок. Что-то смрадно горело.

Впрочем, центральная улица – два десятка домов – выглядела чуть приличнее. Даже, можно сказать, вполне прилично – если не считать неровной мостовой, слишком узких тротуаров и того, что люди, попадающиеся навстречу, были одеты пусть даже богато, но нелепо. И даже не нелепо, а... Олив вспомнила театр: как костюмер изобретал детали, подчёркивающие характер роли. Похоже, все здешние жители одевались у того костюмера... Ах, какая прелесть: голубой полуфрак – и чёрные лакированные ботинки!..

Но ведь и над нами, попади мы туда, смеялись бы...

В доме, куда они вошли, миновав тёмный тамбур, ей неожиданно понравилось. Холл, обитый золотисто-коричневой рогожкой, был почти пуст: лишь картины на стенах, два курительных столика и плетёные диваны в центре. Олив шагнула к картинам: портрет юной красавицы, необыкновенно светлые волосы, светлее, чем загорелая кожа лица, тонкие пальцы сжимают тонкий бокал... смертная тоска и тревога в глазах... и странный отсвет лежит на всём... Другая картина: лошади на лугу. Одна щиплет траву, другая, подняв голову, прислушивается к чему-то...

– День добрый, господа, – в холл энергично вошёл мужчина лет сорока пяти, поджарый, загорелый, с обильной сединой на висках. – Позвольте представиться: Пётр Забелин, хозяин этого дома. Джулиан, друг мой...

– Я – Эдит, – не дожидаясь представления, Олив подошла к нему и протянула руку. – Мой муж, Эдвард Черри.

– С лейтенантом Черри мы служили на одном корабле, – сказал мистер Джерард. – И вот судьба вновь свела нас...

– Как я понимаю, вы с того пакетбота, который стоит в гавани? – хозяин дома наклонил голову и всмотрелся в лицо Олив. – А вы, леди, та героиня, которая спасла нескольких моих соотечественников?

– Всё ещё заметно? – Олив огорчённо дотронулась до лица. – Давайте не будем об этом.

– Желание леди – закон. Но вы, наверное, хотите отдохнуть с дороги? Обед подадут через полчаса, а пока Тамара покажет вам гостевые комнаты...

Ко Льву Денисовичу Глеб не пошёл: сказался больным. Потом, когда минуло достаточно времени, чтобы все знакомые наверняка куда-нибудь делись, он встал с дивана, спустился в ресторан, пообедал – после баночных супов и баночной же свинины с бобами он не мог наесться нормальной пищей – и вышел на проспект...

И, подчиняясь непредугаданному повороту пружины где-то внутри – крикнул извозчика и назвал ему адрес профессора Иконникова Константина Михайловича. Адрес Альдо...

Господи, почему так не хочется к нему ехать?!

Все полчаса, что заняла дорога, Глеб пытался понять это.

Горничная Фаина узнала его, ахнула, провела в кабинет, убежала... Через минуту торопливо, нервно – вошёл профессор.

– Глеб... – выдохнул он. – О Боже!..

– Здравствуйте, Константин Михайлович, – сказал Глеб. Он очень хотел сказать это ровно и спокойно, и – получилось.

Странно – профессор почти не изменился с тех пор, когда Глеб видел его в последний раз. Маленький, щуплый, курносый, с отвисшими брылами: соседский мопс Альдо.

– Глебушка, да садись ты, садись, вот сюда или сюда, куда желаешь... Фая, неси чай! И вина неси! Ты же вино пьёшь, наверное?

– Полно, Константин Михайлович, не суетитесь так, право, – Глеб уселся за стол. – Ничего же особенного – вот, оказался проездом, решил навестить...

Профессор внезапно замолчал, опустив голову, потом сказал с кривоватой усмешкой:

– Лукавишь, мальчик мой. Хочешь обмануть старика. А старика обмануть трудно, ой как трудно... Рассказывай. Отец послал?

Настала очередь помолчать Глебу.

– Да, – сказал он наконец. – В определённом смысле – да.

– И... что же?

– Константин Михайлович, – посмотрел на него Глеб. – Вы что, не знаете? Его же убили зимой.

– Убили? – переспросил Альдо. – Это точно?

– К сожалению, точно.

– Ты... видел его мёртвым?

– Да.

– Значит, всё-таки... Ах, Борис, Борис...

Горничная вкатила столик на колёсиках, и началась суета: самоварчик, чайники под шерстяными петухами, варенье ежевичное, варенье яблочное, сахар кусковой с малиновым вкусом, мёд... Странно: от этого обмена фразами, значащими не так много, Глеб чувствовал себя едва ли не хуже, чем тогда, на цепи, после "беседы" с бредунами. Что-то невысказанное и неосознанное – давило страшно...

– Итак, ты сказал, что он велел тебе найти меня, – полувопросительно сказал Альдо, когда горничная вышла. – Это было... до того, как?..

– После. Я получил от него записку. Зашифрованную. Через третьи руки. Там было: найди Иконникова.

– И всё?

– Всё.

– Зачем, почему – ничего этого не было?

– Нет.

– Значит, грязную работу он предоставил нам... Давай-ка попьём этого чайку, сынок, а потом уже поговорим. Потому что тяжёлый это разговор будет... Бери вот варенье – в ваших краях такого не бывает.

– Мои края теперь здесь, – сказал Глеб.

– Да? – со странной интонацией сказал Альдо. – Посмотрим...

И они медленно допили чай, поели варенья – действительно превосходного – и перешли на диван. Профессор долго не мог зажечь свою трубку. Глеб потягивал сладковатое винцо и о чём-то напряжённо думал, но о чём – понять не мог и сам.

Потом профессор заговорил. Поначалу он путался и сбивался – но даже это не мешало Глебу понимать всё то, что состояло пока ещё из разрозненных полуслучайных слов, потому что эти разрозненные слова сдирали какую-то тёмную плотную плеву с сознания и сияющие, чеканные, острые истины возникали как бы ниоткуда, сразу же, изначально – полные смысла. Глеб задыхался от восторга и ужаса. И вдруг, скачком – пришло спокойствие. Теперь можно было слушать рассказ профессора, уже как бы и не стараясь получить нечто новое из потока слов – он знал заранее, что сейчас будет произнесено, и лишь чужая интерпретация событий слегка интересовала его...

Инсайт – так называлось это состояние. И название он тоже не вычитал и не услышал от кого-то – оно хранилось в нём, как хранится другое знание, готовое вырваться...

А профессор рассказывал: ровно, почти монотонно, будто читал неинтересную лекцию ленивым студентом. Не удивлюсь, если он уложится в сорок пять минут, подумал Глеб. Сорок пять минут, повторил он снова. Смешно: пустая кожура слов. Время исчезло.

Каким-то чудом (инсайт!) этот кабинет и это мгновение соединились плотно, вошли гребёнкой в гребёнку – в такое же бесконечное мгновение в агатово-чёрной воронке... нет, не воронке: полой опрокинутой пирамиде, форме для отливки пирамид – и тут, на дне её, в вершине, завершился, будто размотался до конца клубок, долгий путь на кораблях, лодках, верхом, пешком, ползком по скале, в тесный лаз...

Чёрное небо над головой – и голубовато-белое, со странными пятнами, складывающимися вдруг в черты удивлённого лица, солнышко... нет. Господи, какое же солнце, когда это луна, луна, луна! Настоящая луна Старого мира, вот что это... и тут же понимание, что нет, не Старого мира эта луна: чуть дымчатые края диска и белые полосы и спирали облаков... Никогда Глеб не видел луну: просто не пришло в голову ни в Хабаровске, ни потом – выйти среди ночи из дому и посмотреть в небо... Чужими глазами видел он её сейчас, глазами отца... а в это время маленький Глеб ждал внизу, в палаточном лагере экспедиции, и слушал далёкий рокот порогов: могучий Эридан, вырываясь из теснины, ронял унесённые камни и сам перекатывался через них. Там, выше, под меловой стеной, выводящей на плато Ратмирцева, река неслась почти беззвучно, и лишь скалы вздрагивали и гудели от её бега. На севере вздымались зарева ночью и висела чёрная туча днём: дышала Трубинская сопка. Может быть, это от неё так дрожали скалы... А над лагерем возвышался, заслоняя полнеба, Чёрный Великан – будто бы и вправду человеческая фигура в плаще, но оплавленная до стеклянной корки, до потёков. На неё, на самый верх, ушёл утром отец, ушёл один, не взяв с собой никого. И вот теперь – смотрел на луну, такую похожую на прежнюю, оставленную в Старом мире – и совершенно другую. Заметно отвернулось её лицо... И ещё Глеб мог сам отвернуться, повернувшись как бы внутри себя – и увидеть себя на диване профессора Иконникова, и увидеть самого профессора, маленького человечка с худым, но сильным лицом, с прищуром глаз, выдающим решимость и волю, услышать его ровный голос. Борис шесть раз поднимался на скалу, говорил он, делал там запасы воды и пищи, чтобы побыть подольше. В седьмой раз он поднялся утром, спустился вечером, волоча набитый чем-то мешок... это нам показалось, что он пробыл там день, а для него получилось – около двух недель... судя по щетине. В мешке много чего было...

Не это главное, не это, не это... Глеб вновь смотрел глазами отца – на бесконечные, уходящие в никуда стеллажи с... чем? Книгами? Да, скорее всего... Раскрываешь такую – и перед глазами возникает зеленоватое светящееся пятно с сиреневыми и чёрными звёздочками, бегущими из центра, потом в головокружительном темпе начинают сменять друг друга какие-то символы, потом их становится безумно много, ещё больше, ещё... потом всё меркнет. Тяжесть в глазах, в затылке, боль в окаменевших плечах. И вдруг оказывается, что тебе известно нечто новое, о чём ещё миг назад ты и не подозревал...

...Впервые заняться пластикой пространства атлантов заставила угроза космической катастрофы. Тысячекилометровый шар рыхлого льда шёл на Землю лоб в лоб. Попытки космического флота уничтожить его или сбить с орбиты успехом не увенчались. Вот тогда впервые и состоялся глобальный эксперимент: неподготовленный, опасный. А что было делать? До столкновения с кометным монстром оставались дни. И – получилось! Земля перед летящей кометой будто бы расступилась, превратилась в кольцо, в бублик – и в отверстие комета проскользнула. С точки зрения людей на Земле комета стала утончаться, превращаясь в вытянутое яйцо, в клин, в стержень, в иглу... Она коснулась поверхности Земли, имея диаметр, сравнимый с диаметром атома – и пронзила планету навылет, не причинив ни малейших повреждений.

Успех окрылил. Много раз инженеры пространства производили различные действия с Землёй и другими планетами. Но вот двенадцать тысяч шестьсот пятьдесят лет назад произошло нечто, Глебу пока непонятное – катастрофа? запланированное перемещение? – в результате чего участок пространства, где находилась сама Атлантида и масса прилегающих островов, обособился и как бы вывернулся наизнанку, оказавшись в иной Вселенной. Но между ним и старой Землёй осталась своеобразная пуповина...

– Борис, конечно, очень сильный человек, – продолжал профессор, когда Глеб вновь повернулся к нему. – Вряд ли кто другой вынес бы такой информационный удар. Он вынес. И смог воспользоваться тем, что узнал, – пусть и не сразу. Тебя он многому сумел научить, не так ли? А ты об этом не подозревал, думаю... Так вот: у тебя здесь, – он дотронулся до лба, – спрятано всё, что Борис знал сам. И я должен помочь тебе справиться с этой лавиной...

– Хорошо, – сказал Глеб. – Только, пожалуйста, не тяните.

Обед растянулся часа на три. Дела, ради которых затевалась вся поездка, уладили помощники, хозяева лишь выслушали их, посмотрели друг на друга, кивнули – и всё. Больше к делам не возвращались. Ели и пили обильно, делая передышки. Хозяин дома, Пётр Сергеевич, включил увеселения ради какой-то музыкальный автомат, и комната наполнилась низким хрипловатым женским голосом, очень сильным и выразительным. Правда, певшим на неизвестном языке. Ваша тёзка, Эдит, – Пётр Сергеевич поклонился. Олив благосклонно кивнула. От автомата тянулся электрический провод к батарее наподобие телеграфной.

В предыдущей жизни – Пётр Сергеевич употреблял именно это выражение – он был художником. И даже неплохим художником. Известным в узком кругу. В холле висят его работы – из тех, что привёз с собой. Когда перекрыли кислород (Что? – не поняла Олив, и Пётр Сергеевич сделал характерный жест: двумя пальцами пережал себе горло), когда очень немногих выперли за границу, а с остальными поступили вообще по-свински, он и ещё одна дама-скульпторша отправились колесить по стране: оформлять помещения... и прочее. И в Сибири им попался старичок-скаут (они тогда, конечно, не знали, что такое скаут) – он их и раскачал понемногу на эмиграцию, а потом провёл на остров Алёша. Да, они понимали, на что шли, – и тогда готовы были проторчать всю жизнь на клочке суши размером поменьше Британии, но где нет ни худсоветов, ни парткомов, ни кураторов, где только размерами суши ограничена свобода... Но в чём-то они просчитались – вот только до сих пор непонятно, в чём именно. Дама эта прожила на Хармони четыре года, а потом уплыла в море – не на лодке, нет... оставила письмо. А он сам... вот не уплыл почему-то. Пас овец, постепенно обзаводился землёй, стадами... оказалось, что это тоже интересно. Особенно когда не пишется. Редко кто делает здесь что-то настоящее... да и деньги? На продажу картин, например, не прожить – спрос ничтожный. Появилась, правда, сейчас маленькая компания – украшения делают...

После обеда вышли на прогулку. Улица была короткая, и в конце её, запирая путь, стоял трактир. Просто "Трактиръ", без названия. Деревянный медведь хлебал из деревянной кружки. Встречные здоровались с Петром Сергеевичем подобострастно, с Джерардом – сдержанно, с четой Черри – вежливо и подозрительно. А за что им нас любить, подумала Олив. Из трактира вынесли столик под белой скатертью, плетёные стулья. Поставили на тротуаре. Водочки изволите ледяной, с грибочками? – изогнулся официант. Не-е, ну её, отмахнулся Пётр Сергеевич, волоки-ка ты, братец, шампузо. Вино, против ожидания, оказалось хорошим. Палец, в сущности, не место для жилья, сказал внезапно Пётр Сергеевич, глядя куда-то мимо всего. Карантин, лагерь... лагерь, да. Постоянно здесь живут с полсотни... чудаков. Я вот, Васька-трактирщик, ещё кое-кто... Остальные – год, полтора, осмотрятся – и дальше, дальше. А тут они приходят в себя, начинают понимать, чего хотят... впрочем, не все. Ведь ломается человек начисто, до последней косточки. Это на словах вернуться на сто лет назад – легко и приятно. Пока сам не хлебнёшь... Двадцать лет я здесь, двадцать – а всё кажется, что игра. Тебе чего, котёнок? – и тут все заметили чумазую девочку лет девяти, голодными глазами вцепившуюся в горку засахаренных фруктов. Ну-ка, брысь! Она что, голодная? – изумилась Олив. Девочка, ты есть хочешь? Та кивнула. Только не вздумайте ей ничего давать, предупредил Пётр Сергеевич, а то их сейчас стая набежит. Да как же так может быть – чтобы ребёнок был голодным?! У нас всё может, вздохнул Пётр Сергеевич, родители пьют, работать не хотят – но и детей при себе держат, не отпускают... и новых строгают одного за одним. Эй, котёнок, знаешь меня? Девочка кивнула. На вот... – он кинул ей серебряную монетку. Если никого не приведёшь, завтра получишь ещё. Поняла? Девочка опять кивнула, сунула монетку за щеку и убежала. Если сейчас в переулок налево повернёт, сказал Пётр Сергеевич – значит, за бананами. Из недавних девочка, у них, у бедолаг, банановая лихорадка ещё не прошла. Что-что? – не поняла Олив. Банановая лихорадка. От бананов их трясёт, от одного вида, вот что. Создали рай для народа, догнать-перегнать... – непонятно выразился Пётр Сергеевич. Девочка повернула налево. Вот, я же говорил... – он усмехнулся. Да как вы можете смеяться, вспылила Олив, у вас дети голодные по улицам бегают, денег просят! В жизни такого не видела, думала, только в книжках... да и то не верила! Это плохо, это большое зло, согласился Пётр Сергеевич, но с этими людьми только так и можно. Иначе их к работе не приучить. Главное, учтите: здесь ведь отстойник. Те, кто поэнергичнее, уходят дальше, не задерживаются... А эти – целыми днями готовы на крылечках сидеть, болтать... картошка дешёвая, хлеб ещё дешевле... чем не рай? О том ведь и мечтали, чтобы вот так сидеть и не работать, за тем сюда и бежали... бараны. А впрочем, не знаю я, что правильно, что нет... кормим-то их мы, чего греха таить, а они волками смотрят...

Олив вздохнула. Бокал изнутри порос жемчужным мхом.

Потом, когда шли обратно к дому, когда размещались в карете, когда по тряской мостовой возвращались к мосту и через мост – к шоссе, – Олив видела этих людей, великое множество их: как они сидят поодиночке, или вдвоём, или помногу: на серых крылечках, на скамейках, на вынесенных из домов стульях; как мужчины, окружив столы, азартно играют в некую местную разновидность домино, как визгливо и грубо препираются где-то за занавесками женщины, как дети играют в войну и погоню. Слишком много неслось отовсюду звуков, слишком густы и пронзительны они были... и слишком много грязи и смрада окружало это скопище тел. Зелёные и красные простыни висели, угнетённые безветрием, поперёк переулков, почему-то только зелёные и красные, и синий дым тёк под мостом.

Здесь нет жизни, сказал на прощанье Пётр Сергеевич, вся жизнь там: он кивнул за спину, и непонятно было, что он имеет в виду: ту ли жизнь, что осталась в прошлом, ту ли, что растекалась по острову, по его фермам, полям, мастерским... Эти, – он обвёл рукой вокруг, не живут, а только ждут. Многие из них и не жили никогда. А кое-кто так и умрёт, не живши...

Что же вы сами делаете здесь, хозяин? – хотела спросить Олив, но не спросила.

Ещё целый день по возвращении в порт она никак не могла отделаться от ощущения липкой нечистоты. Потом это прошло и понемногу забылось.

21

Не дом это был для неё, а пристанище, почти вокзал: недаром ей снились паровозные свистки и мучил по ночам запах угольной гари. Она просыпалась в панике и страхе опоздать куда-то, но никогда не помнила снов. И, открыв в темноту глаза, лежала и ждала утренних сумерек. Начиналось движение за окнами, за забором, кричали петухи, вдали плыло мычание стада. Тогда она засыпала вновь.

Не дом, а пристанище. Она знала заранее, что будет именно так, но очень хотела ошибиться и почти уверила себя в том, что ошибается, ошибается... Но ей просто позволили здесь жить, и всё.

Будто ничего не случилось. Она знала, что будет именно так.

Это бесило её. Бешенство мешало плакать.

А может, не бешенство, а что-то другое, чему она не знала названия. Но глаза всегда оставались сухими, и по утрам, глядя на своё отражение, она говорила себе: стерва. Костлявая стервозная сука. Убила бы...

Она отнюдь не была костлявой, лицо и плечи округлились, грудь поднялась. Живот всё ещё оставался плоским, но она понимала: это ненадолго. Она не хотела признаваться себе самой в своём обессиливающем страхе перед собственным телом, перед его изменениями, перед тем, что ему предстоит. Это была тайна, равная тайне смерти.

Почему я не умерла тогда? и тогда?.. и тогда? Как было бы легко...

Наверное, именно этот страх и загнал её сюда, в нору. Только страх, не что иное...

Поэтому и дни были одним днём, повторенным многократно. Течение исчезло. Медленно кружилась в заводи успокоенная вода, неся на себе жухлые листья. Евангелина, вечно пахнущая золой и мокрой шерстью дочка местного нотариуса, взятая Светланой в услужение, будила её; потом длился завтрак вдвоём с Сайрусом; потом следовало ехать в школу, где Светлана пыталась учить пению и танцам девочек йоменов и шахтёров. По дороге туда она встречала почтальона и улыбалась ему; по дороге обратно встречала констебля и тоже улыбалась. В детстве у кого-то из офицеров она видела музыкальную табакерку: дамы в кринолинах и гвардейцы совершали движения паваны. Потом она почему-то стала бояться той шкатулки...

День мерк лишь для того, чтобы возникнуть снова.

Лишь в школе происходило что-то настоящее, но оно забывалось сразу за порогом.

Страшное сгущение атмосферы, уже однажды выбросившее её за порог и далее по свету, продолжалось. Нечем становилось дышать в доме, полном взаимной вежливости и предупредительности.

Незачем было говорить. Хватало полужестов.

Но как-то однажды ход вещей нарушился. Почтальон не просто поднял шляпу, а издалека замахал рукой:

– Леди Кэмпбелл! Леди Кэмпбелл! Вам телеграмма!

И она услышала, как заскрежетали, напоровшись на маленький камушек, шестерни кружащегося времени. Со звуком рвущихся цепей рвалась полоска бандероли.

Олив!

Светлана лихорадочно читала слова, не попадая взглядом по нужным буквам. Потом – заставила себя перечитать всё ещё раз, и медленно. Потом – ещё медленнее.

Она видела его. Видела, но не смогла поговорить. Не успела. Может быть, он даже не заметил её. Но он жив, хотя и выглядит усталым. Она, Олив, теперь постарается не упустить его из виду и опекать по мере возможности. Она же, Светлана, должна опекать Сайруса. Ему сейчас тяжелее всех. Ты помнишь нашу глупую клятву, Светти?

Помню...

– Вы плачете, милочка? – удивлённо спросила её мисс Картер, старая дева, преподающая историю мира.

– Ветер, – сказала Светлана, трогая пальцами щёки. Под пальцами скользнула едва заметная влажность.

Вечером она не находила себе места. Ей нужно быть теплее с Сайрусом, нужно ударить по той льдине, которая намёрзла между ними и не пускала их друг к другу... Он вышел из кабинета, совсем непохожий на себя.

– Сладкая... – выдохнул он. – Почему же ты мне ничего не рассказала?..

Это пришли письма. Письмо от Олив, отправленное почему-то из Хармони (как её туда занесло?), письмо полковника Вильямса – и огромный, на двадцать пять страниц, отчёт Сола. Там было всё.

– Я не рассказала? Я не...

– Сядь, ты бледная...

– Просто это было так неважно – то, что было...

– Трудно тебе, да? Я знаю, ты гордая птица. Я ведь тоже птица, немного другая. Нам суждено быть вместе, вот и всё...

– Сай...

– Да?

– Я такая дура. Я до сих пор дура. Что мне с собой делать?

– Не знаю. Ничего.

– Так дурой и оставаться? Ты любишь меня, скажи? Ты меня приютил не из жалости? Не из порядочности? Ты всё потерял, ты пошёл на такие жертвы...

– Люблю. О жертвах не надо. Хорошо? Люблю. Я им сказал, что они мне надоели – они ведь мне и вправду надоели. Я не мог их больше видеть и слышать. Люблю. Мне здесь легко, и тебе тоже будет легко. Потому что я тебя люблю. Ты оттаиваешь понемногу... или это другое? Но я тебя люблю. Я знал, что ты вернёшься. Что мы будем вместе. О, как я знал! Никто не знал этого с такой силой! И ты да – вернулась, и пропади всё пропадом!

– Но столько дней... почему?!

– Прости меня...

– Я – тебя?! Я должна стоять на коленях перед тобой, вымаливая снисхождение... преступница...

– Нет, не должна. Я многое понял, но просто не мог начать первым... глупо. Как много глупости в этой жизни, ты не представляешь.

– Я представляю. И даже не смею просить у тебя прощения, потому что... потому что для этого нужно простить сначала самое себя, а это...

– Не надо, милая. Помолчим, а?

– Помолчим...

Они сидели и молчали, было светло за высокими окнами и почти светло в доме, но казалось, что они сидят в темноте.

Это произошло уже в последний час их пребывания в Хармони. Паровой корвет прибыл из Авроры, доставив нового капитана и нескольких офицеров на пакетбот – взамен убитых. Пассажиры рванулись на барк с опостылевшего берега. Кто-то прислал Олив огромный букет и великолепной, потрясающей работы серебряную брошь с цирконом.

Запах увядающих роз тревожил и наводил тоску.

Новые, почти у всех пассажиров одинаковые, чемоданы и корзины громоздились у причала, и сами пассажиры, хоть и менее одинаковые, а всё же, всё же, – с зонтиками и без зонтиков (поскольку непонятно бывало, идёт дождь или только собирается пойти) – шли вереницей по трапу и растекались по палубе. А Олив, подчиняясь внезапному импульсу, повернулась и пошла обратно, к отельчику, к саду, где так наводил тоску аромат увядающих роз, и от отельчика направо, в узкую улочку с глупыми цветными фонарями посередине, состоящую сплошь из магазинчиков, погребков и кондитерских. Вот здесь, у Стеллы, она сшила себе два платья. Спасибо, Стелла. Мастерская была закрыта – швеи, должно быть, прощались с матросами. Торговая улочка кончилась, далее шли набережная с высоким парапетом, и Олив хотела подойти к парапету и взглянуть на гавань – зачем? Она уже видеть не могла эти берега... Строгий тёмномачтый корвет выглядел подростком рядом с солидным барком. У моря был цвет железа.

Цокот копыт заставил её оглянуться. Снизу, со стороны комендатуры, выехали две дорожные кареты, крашенные серым. В таких каретах увозили в глубь острова иммигрантов. Она задержалась, пропуская их, рассеянно скользнула взглядом по окнам...

Во второй карете, выставив локоть в окно, ехал Глеб.

Олив видела его секунду и лишь ещё через секунду узнала. И не закричала, не замахала руками, чтобы остановились... Она не знала сама, что её удержало от этого. Может быть, выражение его лица.

Глеб смотрел прямо перед собой и вряд ли видел что-нибудь, кроме того, что стояло перед его внутренним взором. Вокруг глаз чернели круги, губы втянулись. Это было лицо сорокалетнего.

Олив долго глядела ему вслед, потом повернулась и заторопилась к причалу.

Операция продолжалась. Снова ветер, всё чаще с дождём, и удары колёс сменяются ударами волн. Больше всего на свете хотелось остановиться. Перестать лететь – и перестать изменяться. Каждый день Глеб отмечал в себе появление чего-то нового. Всё это когда-нибудь сложится в цельное знание, говорил Альдо, а пока – терпи. Держись. Никто тебе не поможет...

Двухдневное путешествие по Хармони Глеб проспал. В самом начале пути он заметил из окна кареты женщину, обжигающе похожую на Олив, и стал думать о ней и о Светлане – и это ввергло его в такую глубину отчаяния, что сознание просто померкло.

Ты дал слово, что доведёшь дело до конца, напомнил ему кто-то, когда он уже почти спрыгнул с поезда. И поэтому он позволил превратить себя в ходячий багаж, в нужный нежный инструмент без свободы и воли. Его несли и переставляли с места на место, а внутри его открывались и разворачивались всё новые и новые картины, исполненные непостижимого смысла. А потом, когда они пропадали, оказывалось, что память его распахнула ещё один ящичек, доселе закрытый.

Алик пытался как-то расшевелить, развеселить его, и Глеб не отвергал эти попытки – но сам не мог сделать ничего.

Своеобразная экстерриториальность Хармони подразумевала недействие разведок и контрразведок обеих стран на этой земле. Понятно, что в полной мере это правило никем не соблюдалось. Однако все службы здесь жёстко контролировались форбидерами. Глеб уже имел в голове полную схему их сети и знал, к кому и с чем обратиться по тому или иному поводу. Он догадывался, что на любой вопрос, который он окажется в состоянии себе задать, вскоре придёт ответ – и старался этого не делать, поскольку скрывать свои способности станет много труднее.

Вечером второго дня остановились в доме горного мастера Истомина, живущего на Хармони уже сорок лет – и форбидера с почти таким же стажем. Звали его Ермолай Платонович, и ростом он был невысок, Глебу едва выше плеча, но широк, крепок и тяжёл неимоверно. Лишь под ним одним поскрипывал безукоризненно сколоченный пол. Медвежачьи глазки смотрели коротко и цепко. Говорил он, напротив, растягивая слова, откладывая на потом смысл сказанного. Впрочем, разговаривал с ним Байбулатов, Алику велено было только слушать и в нужных местах кивать; Глеб же вообще при беседе как бы и не присутствовал. Он вновь исчез – позволил себе исчезнуть.

В пыльном мире дом Истомина был разбит, разорён: перегородки и потолки, смятые и проломленные, щетинились чёрной щепой и выкрученными, размочаленными обломками досок. За окнами висел белый туман, контуры пейзажа угадывались смутно. А из-под двери тянуло острым холодом, неплотно пригнанный косяк оброс инеевой бородой. В Старом мире с Хармони сопрягался остров Врангеля – там уже была зима. Какие-то знания об острове Врангеля готовы были впрыгнуть в сознание – Глеб сумел удержать их там, где они были. У него это уже получалось время от времени. Он постоял, поглядел по сторонам, потом вернулся. Там всё было, как было.

Ничего нельзя с этим сделать, ничего...

Почему-то пересохло во рту.

А утром, выпив чаю с пышками – встали и куда-то пошли. Городок был мал и почти нелеп, но какой-то стержень в нём ощущался. Перед домами посажены были узенькие, едва ли шире тротуара, садики, обнесённые низким штакетником. За невысокими заборами виднелись мощёные дворы или лужайки, пересечённые кирпичными дорожками. У многих домов были обширные веранды, там стояли столы и стулья; двери лавок не закрывались. Ездили местные жители только верхами, что и понятно: невысокие, но крутые лесистые горки окружали городок со всех сторон, и добраться до шахт – основного места работы мужчин – больше было нечем. Похоже, что и для того, чтобы съездить к соседу в гости – седлали лошадей. На четвёрку пеших хожденцев – Коротченя с казаками остались в доме Ермолая Платоновича – глядели удивлённо.

За городом, спрятанное густой полосой начавших краснеть клёнов и высокой стеной, стояло приземистое тёмно-коричневое здание с высокими узкими окнами-бойницами по второму этажу и вообще без окон – по цокольному.

Это была тюрьма для "побегунчиков" – тех, кто более двух раз пытался бежать с Хармони.

– Я по молодости сам чуть парус не поднял, – гудел Ермолай Платонович, шумно размещаясь за тяжёлым чёрным столом; кожа столешницы была тусклая, пятнистая от чернил, а деревянная окантовка её блестела зеркально. Лет пятьдесят было этому столу, если не все сто. – Сволочная натура людская: одним живёшь – и ничего; а сравнить пытаешься – и всё, покатилось... Хоть с бабами это так, хоть с лошадьми, хоть с городами, хоть с чем... Сюда я как попал – ну, думаю, рай земной! А через год взвыл: не могу, отпустите! Куда пустите, зачем? Ладно, мне человек добрый попался, а как не попадается такого? Вон их за стенами – два десятка. Волками воют, даром что луны нет... Это теперь мы, старики, так стараемся всё устроить, чтобы попестрее было, по-разному везде, а когда я начинал, наши старпёры всё Город Солнца учинить норовили, козлищи... Честное слово, чуть прахом всё не пошло...

Неся стопу папок, вошёл начальник тюрьмы: высокий, сухощавый, с нездоровым желтоватым лицом человек без возраста.

– Вот, господа, – он положил папки на стол; пахнуло пылью. – Шесть человек, достаточно, мне кажется...

– Миша, – перебил его Ермолай Петрович, – а ну-ка, навскидку: ты бы с кем пошёл, если бы припёрло?

– Я бы пошёл один, – сказал тот без улыбки.

– Ты не был там двадцать лет. Всё переменилось. Так что давай, отвечай на вопрос.

– Я бы действительно пошёл один. А что касается переменилось... ну, прикинулся бы сибирским валенком, всё бы и сошло. Ну, ладно, Ермолай, раз ты настаиваешь... положим, так надо... Тогда, – он помедлил, – тогда я бы взял Ястребову.

– Мужик ты отчаянный, – хмыкнул Ермолай Платонович. – Только и я о ней первой подумал... Глянь-ка, Асгатович... – он двинул по столу самую толстую папку.

Кирилл Асгатович углубился в изучение бумаг. Алик заглядывал сбоку, а Глеб смотрел на них и испытывал неуместную брезгливость: будто застал людей за подглядыванием в замочную скважину. Для меня же стараются...

– Девка четвёртый год здесь, – наклонился Ермолай Платонович к Глебу, – и уже второй срок за побег мотает. Первый-то ей по малолетству махонький дали – три месяца. Потом на поселение определили. А теперь вот на полную катушку: пять лет должна отмотать.

– Пять? – ужаснулся Глеб. – Это же...

– Таков закон. Все знают, подписку давали. Но вот бывают же такие – никакого удержу нет...

– Поговорим? – поднял голову Кирилл Асгатович.

– Остальные дела потом смотреть будете или сразу? – спросил начальник тюрьмы.

– Пусть полежат пока... пусть видит, что не одна она у нас на примете. Михаил Иванович, распоряжайтесь.

– Господа, вас прошу сюда, – начальник кивнул Глебу и Алику и нажал рукой на боковую стенку массивного книжного шкафа – и шкаф беззвучно и легко повернулся вокруг вертикальной оси, открывая нишу в стене. – Вот стулья, усаживайтесь. Видно и слышно здесь хорошо. Но и оттуда неплохо – поэтому переговаривайтесь, пожалуйста, шёпотом. Захотите пить: вот бокалы и пиво, – он показал на металлический шкафчик.

Книжный шкаф повернулся, звякнул замочек. Алик и Глеб остались в темноте.

Да, и видно, и слышно было отлично. И сидеть удобно: на мягких стульях, наклонившись вперёд и опираясь локтями о мягкий барьерчик. Смотреть нужно сквозь чуть притемнённое стекло поверх ряда книг; с той стороны кажется, что это не стекло, а полированное дерево...

– Давай пивка дёрнем? – предложил Алик.

– Наливай, – согласился Глеб.

– Холодное, – сказал Алик, вытаскивая на ощупь бутылку и чуть позванивая бокалами. – Как, интересно, они холод производят?

– Лёд, наверное, запасают, – сказал Глеб. – А что?

– Да вот мне чудится, что они здесь кой-какие запреты тихо-тихо обходят. Эх, поинтересоваться бы...

– Тс-с...

Ввели и усадили за стол заключённую. Глеб замер.

Это была девушка невысокого роста, коротко стриженная, даже не сказать чтобы красивая – но с такой посадкой, с таким поворотом головы, с таким дерзким и бесстрашным взглядом маленьких чёрных глазок, что симпатия к ней просто не могла не вспыхнуть. Какой негодяй!.. – ну, и так далее.

– Ну, здравствуй, здравствуй, радость взору, сердцу рана, – прогудел Ермолай Платонович. – Чем порадуешь старика? Подкоп готов уже? Или охране голову крутишь?

– Ага, как же, – сморщила нос "сердцу рана". – Понабрали: то дубки, то евнухи... тьфу.

– Не плюйся, Варвара. Вот, познакомься: Кирилл Асгатович господин Байбулатов, особой миссии человек. Ну, а это морепереплывательница Варвара Ястребова, русское наше чудо, родилась с шилом в жопе. За три года четыре побега доказанных да ещё столько же, моё мнение, просто сорвавшихся. И, как раненое моё сердце подсказывает, на этом она не успокоится...

– Вы к чему это, дядь Ермолай? – подозрительно наклонила голову Варвара.

– К чему? К чему, говоришь... К тому, наверное, что тюрьмой тебя не исправишь, а убивать жалко.

– Так отпустите. Вот проблему нашли!

– Проблему, не проблему... Короче, так: есть возможность дать тебе палладийское подданство.

– Что?!

– Выпустить тебя с острова. Дать паспорт. Дать немного денег на первое время...

– Дядь Ермолай. Грех так смеяться. Я ведь поверить могу... и Бог вас накажет.

– Не смеюсь, Варька. Вот тебе Кирилл Асгатович подробности сейчас выложит...

Она повернулась. Во взгляде, во всём лице её было только: жадность и страх. Потом она моргнула, и всё это скрыли недоверие и готовность к отпору.

– Слушайте меня внимательно, сударыня, – сухо заговорил Байбулатов. – Я представляю здесь Департамент охраны, и у нас есть полномочия предоставлять некоторым иммигрантам полноценные права подданства. Должен сразу предупредить, что на протяжении первых трёх лет вам будет запрещён въезд в столицу и ещё несколько крупных городов. Вы измените внешность и имя. Никто не должен заподозрить, что вы с Хармони. Если это произойдёт, мы даже не станем вас возвращать сюда. Понимаете?

– А после этих трёх?..

– Жизнь по легенде – но где угодно. Без ограничений.

– Я... да. Согласна. Что нужно сделать?

– Ещё одно предупреждение. Сейчас вы услышите важную информацию. Если вы соглашаетесь сотрудничать с нами, мы вас тут же забираем и увозим. Если не соглашаетесь – то вы проведёте в одиночной камере без какого бы то ни было сообщения с внешним миром столько времени, сколько нам понадобится на проведение операции. Утечки информации мы не допустим. Согласны?

– Сейчас... Так. Я не должна буду стучать на кого-то или... убивать?

– Нет. Категорически: нет.

– Гово...рите, – она сглотнула на середине слова.

– Нам нужно одного палладийца, никогда не бывавшего в Союзе, доставить в Москву, а потом вывезти из Москвы. Возможно, КГБ его разыскивает. Поэтому ехать придётся поездами, электричками, на попутных машинах... Такая вот задача.

– Понятно... И он не знает ничего из той жизни?

– Как сказать... Он знает, но навыков существования у него нет.

– Понятно. Будет время, чтобы с ним заняться?

– Дней десять. Вряд ли больше.

– Ну, за десять дней... И это всё, что ли?

– Да.

– И за это свобода?!

– Да.

– Значит, вы где-то темните... Говорите уж сразу – я соглашусь.

– Самое смешное, сударыня, что больше мне сказать нечего...

Чемдалов проснулся от изжоги и сразу подумал: где я? Стандартный гостиничный номер... за последний месяц двух ночей подряд не провёл под одной крышей...

Вот жизнь...

Он сел и протянул руку к графину на столике. Графин был гладкий, стакан – гранёный. Значит, не Мерриленд... Бросил в рот две американские таблетки, запил водой. Через пару минут станет легче. Память, автоматически перелистывающая заметки о последних перемещениях в пространстве, подсказала: Владивосток.

Точно, Владик. И если подойти к окну, можно увидеть краешек океана.

Всё встало на места. Чемдалов взял со столика две гильзы, покрутил в пальцах. Толстенькие бутылочки из красной меди. Мэтчисоновский карабин. Туров оказался прав.

Теперь, если Туров прав... Чемдалов выпил ещё полстакана воды. Вкус был железистый. Как тут не будет изжоги?

...если Туров прав, то вся эта история приобретает не покражно-авантюрный, а совсем-совсем другой характер... как бы не... Чемдалов почувствовал мгновенное ледяное прикосновение между лопаток и тут усмехнулся: нет, у Департамента охраны ручки ещё не выросли, чтобы взрослым дядькам до зубов дотянуться. Нет, жандармы тут ни при чём (или почти ни при чём) – но и у Величко цель была совсем не та, что нам представлялось... и ясно, что где-то летят сейчас, вычерчивая сложные кривые и обходя зримые препятствия, две блуждающие пули – и целят они... вновь тот же ледок между лопаток, но нет, ерунда, Величко обо мне, может быть, даже и не слышал ни разу... Целят они в Вась-Вася. Если не сразу в Ю-Вэ.

Чемдалов уставился на гильзы – будто впервые увидел.

Так. Спокойно: сколько им понадобится времени, чтобы...

Пришёл ответ: меньше суток. Тут же – поправка: несколько суток, поскольку нужно изготовить документы...

Полтора месяца уже прошло – и ничего! Господи, может быть, всё обошлось само собой: сунулся Величко со своими баксами к блатным за паспортами, они его и замочили?.. и Марина заодно?

Слишком хорошо, поэтому маловероятно.

Скорее, другое: у Величко просто не было готового плана. Он хотел просто удрать и пожить в своё удовольствие в добром старом Транквилиуме. И только потом, столкнувшись с Паламарчуком...

А не погиб ли Марин в той перестрелке? Не за него ли отомстил Величко, рванув базу? Потому что без Марина – куда ему податься из промежуточной зоны?

Ой, давай не будем Шиллера разводить. Допустим, что они оба живы и что-то делают.

Что?

Знаю, что. Это с деньгами удрать, пленного выпустить, водокачку рвануть – по своему разумению можно. А вот чтобы Его Величеству по лысине засандалить – тут санкция начальства требуется. Так уж мы устроены, господа. Стадо-с.

Значит...

Значит, ещё не всё потеряно. Департамент охраны работает медленно: традиции таковы. И люди кой-какие нужные поблизости есть. И информацию некоторую получить можно. Хотя и непросто. Но – можно.

Снаружи у нас темень, а на часах четыре сорок шесть. Надо полагать, по местному. Чемдалов быстро оделся, налил ещё воды в стакан, сунул в воду кипятильник. В банке из-под паршивой ленинградской растворяшки содержалась адская смесь: растворяшка же, но бразильская, порошок эфедрина, глюкоза, сухие сливки. Запивать это следовало ландышем, чтобы не стучало потом сердце. Но ландыш кончился... Пока он ополаскивал лицо, вода вскипела. Размешивая светло-коричневую жижу, свободной рукой он набрал нужный номер. Лишь на восьмом гудке сняли трубку.

– Стёпа?

– Н-ну... О Господи! И что там опять снова?

– Всё нормально пока. Давай: вдох-выдох. Так вот: ты, безусловно, прав. Что дальше?

– Дальше надо поспать.

– Лучший выход. Ты вот что: поднимайся ко мне, я тебя своим кофейком угощу. А дальше у нас вот что: нужно усилить охрану Ю-Вэ и поставить засаду возле Вась-Вася. Врубаешься? В промежуточной зоне, разумеется. Врубаешься?

– Врубаюсь... Ладно, жди. Сейчас буду.

Туров стукнул в дверь через три минуты. Он был весь помятый после сна.

– Ты что, не раздевался?

– Да я в кресле уснул. Сел телевизор посмотреть, у них тут джепы ловятся свободно...

– Это я знаю. Так ты понял, о чём я? Забирай Клюкву из госпиталя, хватит ему блеск наводить, и открывайте в Москве какой-нибудь из старых проходов понадёжнее. Разместишь охрану: возле Ю-Вэ плотно, а возле Вась-Вася на дистанции. Чует моё сердце, что наши орёлики там вот-вот объявятся. Ну, и – постараться взять живым хотя бы Марина. А если повезёт, то и обоих.

– Я думаю, – Туров отхлебнул из своего стакана, обжёгся и поморщился, – если бы они собирались шлёпнуть Ю-Вэ, они бы не стали тянуть, а шлёпнули бы его сразу.

– Не факт, – сказал Чемдалов. – Во-первых, у них это желание могло выработаться не сразу. Во-вторых, могли рассуждать так: в первый момент охрана будет усилена...

– Понимаю, – сказал Туров. – Как все заранее объявленные нежданчики, этот не вычисляется тоже. Хорошо. Значит, я лечу в Москву и делаю дело там.

– Угу. А я побежал в Шарп – понюхаю, чем там пахнет. Хоук решил идти на второй срок, вот идиот...

Туров пожал плечами.

Ровно в шесть Чемдалов вышел из гостиницы, побритый, гладко причёсанный. Дождался автобуса, проехал пять остановок, не озираясь по сторонам. Автобус был пролетарский, угрюмый. Вышел, где нужно, пошёл пешком. Вдоль железнодорожной полосы отчуждения стояли ряды бетонных гаражей. Он нашёл номер сорок девятый, поковырялся ключом в замке, отпер маленькую дверцу. Вошёл. Гараж был пуст. Чемдалов включил свет, дверцу за собой запер. В полу была смотровая яма, уходящая туннелем под стену. Он легко спрыгнул вниз, пошёл, наклонясь, по узкому сырому лазу. Сначала было темно, потом как бы посерело. Шагов через сорок сверху дохнуло теплом. Это была внутренность короткой и толстой кирпичной трубы. По скобам Чемдалов поднялся наверх, перелез на решётчатый кольцевой балкончик. Вокруг грудились пустые, без стёкол, местами обрушившиеся кирпичные дома. То место, где должны были быть гаражи и железная дорога, было как будто вбито в землю, и чёрная маслянистая вода мёртво стояла во вмятине. Чемдалов спустился по спиральной, с низкими ржавыми перильцами лесенке. Теперь надо пройти с полкилометра по завалам битого кирпича. Тропку уже протоптали, но всё равно идти было нелегко. Наконец справа открылся нужный дом: двухэтажный, с высокой коньковой крышей, с лепным фальшивым портиком над входом. Дом окружали чёрные скрюченные скелеты деревьев. Чемдалов вошёл в дом, под портик, тут же повернул направо, в зияющий чёрный провал двери, ведущий под лестницу. И – оказался в высоком сводчатом зале с рядами скамеек. Скамейки покрыты толстым слоем пыли, местами – опрокинуты, разбиты. Под ногами – хрустящее стекло... Он вышел из церкви, пересёк улицу. За углом – вошёл в парадное когда-то шикарного, а теперь обгоревшего особняка. На пыльных коврах ясно видна была тропа. Дошёл до деревянной лестницы, ведущей в полуподвал, вышел на кухню, разгромленную донельзя: угол печи обвалился, чугунная плита стояла косо, – прошёл в кладовую. Здесь на плечиках, прикрытые полиэтиленовыми чехлами, висели костюмы. Чемдалов бездумно переоделся, взял зонтик, брызнул на манишку одеколоном "Фортуна". Дальше путь его лежал по помосту, ведущему к двери, через которую в обычном мире наполняют кладовую продуктами. Он прошёл в неё и оказался в довольно узком – как здесь помещаются телеги и фургоны? – промежутке между двумя глухими стенами. Теперь – вон по той приставной лестнице к окошку на втором этаже, закрытому тяжёлыми ставнями и запертому на ключ...

Он отпер замок, потянул ставень на себя. Последнее, что он увидел в жизни, – это маленькая чёрная дырочка, смотрящая ему прямо между глаз, и чьё-то полуотвёрнутое лицо по ту сторону. Потом плеснуло лиловым, и больше ничего не было.

(Через несколько минут труп Чемдалова сожрал Белый Огонь, сожрал вместе с теневым домом купца Джона Хаппера, богатейшего человека в Шарпе. Через какие-то микропроходы пламя просочилось и в реальный мир, дом занялся, но подоспевшие пожарные отстояли его. Случившийся поблизости полковник внутренней службы Кристофер Вильямс тепло поздравил их с успехом...)

Глава 5

22

Неделя беспрерывных косых дождей (шла перемена ветров) внезапно измучила Светлану так, как не измучила ставшая вдруг давней, полузабытой, почти небывшей – её безумная одиссея. Наверное, просто кончались силы...

Хотелось лежать и зло плакать – зло и бессильно. Чёрные мысли она гнала, но ничего не могла поделать с бессилием и злостью. Это было как дождь, это следовало пережить... как дождь, который хлюпал за окнами и напитывал воздух сырой тоской.

Сайрус, милый, ты лучше не подходи ко мне, шептала она беззвучно, я ведь почти не человек сейчас, я не та, которую ты обронил из рук, и не та, которая упала тебе в руки. Я рычу на всех, кто приближается. Я их боюсь, они могут сожрать моих щенков. Я их ненавижу... Сайрус, Сай, ты ведь всё понимаешь, да? Найди себе любовницу, нам обоим будет легче. Нет, я тут же убью её, как только узнаю. Сделай что-нибудь со мной, преврати меня обратно в человека, ты же можешь... Он не мог, и она это знала.

Ах, столько надо было сказать, а получается так мало и не то. Как будто я не знаю языка, как будто молчала сто лет. Вырывается фраза, в которую я вкладываю всё, а люди слышат лишь: "Зачем нужно столько времени? Из-за него все беды..." Глупо, Господи...

А если бы и правда, одной фразой? Одной строкой, строфой? Не главное, а то, что остаётся, когда слова уходят, истираясь? Сейчас скажу... Я всё ещё жива. Да, я – жива...

Ответа нет. Молчит презренный мир. Я для него ничто, пылинка в янтаре. Стена дождя, как пир то слёз, то миражей, то дев морских, то то, то это... тянутся слова, картинки в фонаре, наскучив ролью, меняются, и промежуток фраз висит, висит, пока хватает сил, и – рушится цветник. И лепесток приник и плачет по ночам, но тризна по свечам, рассеивавшим тьму, отложена. Тому – не быть...

Не быть и не желать...

Остались тени.

Тенью она бродила по дому, с такими же тенями сближаясь, но не сталкиваясь. Всё протекало насквозь. А иногда – будто горячий шарик вырастал под кожей на границе шеи и подбородка, и тогда воздух не мог пройти в грудь, и подступал страх и гнев. Зачем вы сделали со мной такое? Хотелось ударить кого-то – перенести на него свою боль и свой страх. Она сдерживалась из последних сил. Вся пища была незнакомой. Я не женщина больше и не жена! – кричала она в подушку. Сайрус был терпелив и заботлив, как брат, как отец, и это душило.

Лучше бы он бил меня...

Если бы он не позволял мне так распускаться, я бы и не распускалась. Не распускаюсь же я в школе...

В школе она была деловита и приветлива, хотя окружающих иногда пугала тень безумия в её глазах.

Наконец вернулось солнце. Небо стало светлым, чуть тронутым белизной. Вернулись краски этих мест: светлая, с намёком на серебристость, зелень травы и листьев, белая глина множества обрывов и овражков, просёлочных дорог, кирпичных кладок, абрикосовый цвет черепичных крыш. По утрам лощины наполнялись туманом.

Прошли всего два солнечных дня, и тоска отступила. А на третий день, ближе к вечеру, к воротам (всегда распахнутым) Милкстримлита подкатил фаэтон доктора Фолланда. Но вместо доктора из него вышел бородатый человек в морской форме. Светлана, смотревшая из окна, вдруг почувствовала, что у неё исчезли ноги. На раскинутых руках она слетела вниз – и понеслась над белой землёй.

– Папка приехал! Папка, мой хороший, ты приехал! Па-апка!!!

– Светка...

Штормило жутко. На четвёртый день капитан приказал сбавить ход: угля не хватало. Ставить паруса было бессмысленно: ветер менялся ежеминутно. От ударов "толкачей", вертикальных волн, бьющих порой саженей на двадцать, расшатались заклёпки, стальной корпус "Музгара" дал течь. Помпы, конечно, справлялись пока...

Не оказалось никого, стойкого к морской болезни. Зелёные, члены экспедиции валялись по койкам, поглощая бренди и сухари с перцем. Это помогало средне. Но даже и в таком состоянии Варвара продолжала натаскивать Глеба.

– Вот захотелось тебе поесть. В городе. Что ты делаешь?

– Ищу, где написано: "Столовая", "Кафе"... э-э... "Кафетерий"...

– Дальше.

– Захожу. Если есть гардероб, раздеваюсь. Смотрю, самообслуживание там или нет.

– Как определишь?

– Должна быть длинная стойка со специальной дорожкой для подносов. Подносы должны стоять стопкой. На столике рядом. Часто они все грязные. Тогда можно повыбирать тот, который почище, или крикнуть: "Эй, где тут чистые подносы?" Потом пойти вдоль стойки...

– Ладно, это ты знаешь. Что такое жалобная книга?

– Такая тетрадь, куда можно записать, что тебя плохо обслужили. Тогда торговца накажут.

– Как обратиться к продавщице?

– Девушка.

– А к милиционеру?

– Э-э... Товарищ милиционер.

– А просто к женщине на улице?

– По-разному. Гражданка, например. Или просто: женщина.

– Усвоил... Едем дальше.

И они ехали дальше. Глеб узнал, чем отличаются понятия "отмочить" и "замочить", "хлопнуть" и "трахнуть", "приплыть" и "причалить"... Не будем особо закашивать, сказала Варвара, делаем так: ты мальчик из приличной семьи, мать и отец преподаватели в вузах, профессора, сам учишься в МГУ на филфаке, брал академический отпуск на год по болезни... видок у тебя... У меня парень был, там учился на третьем курсе, так что я кое-что знаю, он рассказывал. Значит, занятия начинаются первого октября, на картошку ты не ездил из-за этого своего отпуска... ты всё понимаешь, что я говорю? Я должен понимать или можно просто запомнить? – спросил Глеб. Лучше – понимать. Тогда объясняй...

Она объясняла.

Проклятая качка, ругалась она, ну да ничего: сойдём на берег, обязательно тебя соблазню. Глеб усмехался. Он знал, что на берегу такой возможности у них не будет подавно...

Хотя...

С Варварой было легко.

Отцу не сказали ничего. А он, похоже, что-то зная или просто догадываясь, ни о чём не расспрашивал. Рассказывал сам. На две тысячи миль, к самому подножию Кольцевых гор, ушли баркасы – на вёслах, в полный штиль, при ста десяти градусах и удушающей влажности, когда вообще не бывает ничего сухого, одежда преет, сухари превращаются в тесто, крупа горит, жестянки с мясом ржавеют насквозь, царапины и ссадины не заживают, не говоря уж о чём-то серьёзном... Ночами сходишь с ума: бездна под ногами, и слышно, как она дышит; страхом наполнен сам воздух; право, море Смерти. Неделями не ступали на берег, да и какой он берег: соляная кора на мили вдаль и на многие сажени в глубину. Лишь местами на высоких, с плоскими вершинами утёсах видны были растения самого невозможного вида. Синие хвощи в рост человека, деревья с волосатыми стволами, вздрагивающие от прикосновения... Самое жуткое впечатление – от подножия Кольцевых гор. Из чёрной воды встаёт вертикально чёрная стена и уходит в самое небо... так и не удалось найти места, где можно высадиться, и лишь однажды зацепились баграми и кошками и набрали из расселин камней: осколков мориона и обсидиана...

Не все вернулись: сгинули бесследно два бота с продовольствием во время разбивки промежуточного лагеря, и в штиль в миле от берега опрокинулся баркас с гелиографом: доктор Уэкетт проводил съёмки. В воде моря Смерти очень трудно утонуть: она слишком солёная и плотная; но возле опрокинутого баркаса спасатели не обнаружили никого... И было ещё немало смертей от болезней и несчастных случаев, и была даже драка с двумя убитыми на месте и двумя умершими спустя день – это уже на обратном пути, когда вдруг кончились силы. Один офицер сошёл с ума и ушёл в соляную пустыню, в адское пекло, в безводье. Но всё же – вернулись, в основном. Впервые дошли до конца мира и вернулись.

Как будто многие годы прошли, так всё изменилось. Их никто не ждал, все забыли о них. Горы дневников, образцов, зарисовок, непроявленных фотопластинок – так и лежат, наверное, в пакгаузах Порт-Блесседа. Банки, хранившие деньги экспедиции, прогорели; жалованья уплатили едва десятую часть. Ни чиновникам, ни учёным нет дела ни до чего, кроме денег и выборов – только об этом они и могут думать. Деньги – сейчас, выборы – через два месяца... теперь уже через месяц с небольшим. Какие-то люди ходят группами по улицам столицы, очень неприятные лица. Плакаты самого дикого содержания. Все знакомые – в состоянии паники. И все пытаются что-то купить, купить, купить. У всех одна забота. Цены безумные. Ньюхоуп всегда был дорогим городом, но ведь не настолько же! Суетно и дымно. В сравнении с ним Порт-Блессед строг и спокоен. И даже Порт-Элизабет. Хотя и там чувствуется лихорадочность. На улицах много военных. Всё это неприятно...

В один из дней середины октября Борис Иванович и Сайрус ушли на охоту, вернулись вечером, настреляв бекасов... Ночью Сайрус вошёл – в спальню Светланы.

– Не спишь? – шёпотом спросил он.

– Нет, – отозвалась Светлана.

– Я хотел бы попросить тебя вот о чём... – начал он, присаживаясь на край кровати. – Мы сегодня разговаривали, и... как бы сказать... В общем, пожалуйста: попроси его остаться здесь, с нами.

– Ты чем-то обидел его? – резко спросила Светлана.

– Почему ты так решила? О, я неправильно, наверное, сформулировал просьбу. Нет, нежная, я его не обижал – это немыслимо для меня. Я слишком его уважаю. Но беда вот в чём: он, кажется, решил возвратиться в Палладию.

– Не может быть! Его же сразу арестуют!

– Это не совсем так. Видишь ли, объявлена амнистия республиканцам и вообще всем, замешанным в событиях семьдесят второго года. Людей возвращают из ссылок, выпускают из тюрем. На Посту Весёлом отец встретил своего бывшего сослуживца. Восстановлен в дворянстве, в воинском звании. Получил земли – правда, без крестьян. В соответствии с воззрениями... Теперь строит крепость.

– Сайрус, а ты правильно его понял? Ведь мне-то он ничего не сказал – а должен бы первой... и вообще – он что, хочет меня бросить совсем? Не дождаться, пока... Это не похоже на него, Сай. И вообще – что он оставил в этой Палладии?

– Не знаю, нежная. И о тебе у него сердце болит. Но, понимаешь ли... Похоже, что будет война.

– Какая война? Ты о чём?

– Как в девятьсот первом. Между нами и Палладией.

– Сай, это невозможно! Это дикость какая-то... даже подумать...

– Да, это дикость, дорогая, и я бы согласился с тобой, но... слишком уж многим она желательна. Из тех, разумеется, кто сам никогда себя под пулю не подставит. Но... ты же помнишь мятеж?

– Да... помню... И что?

– Он был нелеп и никому, в сущности, не нужен. Но – состоялся. Война тоже нелепа и никому, казалось бы, не нужна. У нас нет спорных земель, напротив – огромные незаселённые территории. Но как-то так получается, что все настоящие изменения в мире происходят посредством войны – а наш мир, похоже, твёрдо вознамерился измениться. Не думаю, что кто-то конкретно решит начать войну... Извини, я зарассуждался. Весь день только об этом и говорили... Так вот: я тебя очень прошу помочь мне уговорить отца остаться здесь, с нами. Или... пусть заберёт тебя с собой. Да, это было бы лучше всего.

– Сайрус, что ты такое говоришь?!

– Видишь ли... Если начнётся эта война – то тут же начнётся и другая война, внутренняя. И наш бедный остров окажется в самом центре бури.

– Сайрус, я понимаю тебя. Молчи: может быть, я понимаю тебя лучше, чем кто-либо на этом свете. Я знаю, как чувствует себя женщина, которая собирается родить, какие опасности ей мнятся... Должно быть, у мужчин бывает что-то подобное. Не возражай! Я не уеду от тебя. Я не отойду от тебя ни на один шаг, иначе... после того, что сделал ты, от чего отказался ты... ради меня... я буду... буду... – она всхлипнула и замолчала. – Сай, я не знаю ничего, я не знаю даже, любишь ли ты меня, и я сделаю всё, что ты мне скажешь, всё, понимаешь, всё... но если я не буду тебя видеть, я умру.

Вильямс обвёл взглядом лица сидящих за столом – до отвращения самоуверенные лица людей, почему-то слепо верящих в то, что всё в мире происходит по их воле и плану. Они приятно заблуждались, и никакими усилиями их не выбить было за границы этого заблуждения.

– Переворот следовало совершать летом, – терпеливо сказал он. – Когда эти ублюдки шумели и стреляли. Сейчас любое резкое движение с нашей стороны вызовет обвал внизу. По нашим данным, бредуны и их подручные имеют на руках несколько миллиардов фунтов ассигнациями, большое количество золота в монетах и слитках, которое, будучи выброшено на рынок одномоментно, полностью разрушит нашу кредитно-финансовую систему... Я не уверен, что они добиваются именно этого, но прошу иметь в виду: они способны это сделать. Кроме того, они имеют арсенал из нескольких тысяч винтовок армейского образца, а также некоторое количество оружия из Старого мира, которое по боевой эффективности превосходит наше в десятки раз. Ими руководят профессиональные бунтовщики, прошедшие подготовку в специальных лагерях где-то на островах Тринити, а некоторые – даже в Старом мире. Впрочем, всё это вы знаете. Я с полной ответственностью утверждаю, что у правительства не хватит наличных сил и средств, чтобы удержать эту кашу в горшочке. Равно как и не допустить к власти Макнеда и тех, кто стоит за ним, легальным путём... Впрочем, это мы уже обсудили. Я даже не слишком надеюсь на нашу армию и флот: среди офицеров немало тех, кому риторика Макнеда по нутру. Итак, ещё раз: выборы мы проиграем с вероятностью двадцать к одному. Весь год идёт чётко организованная и отлично проплаченная газетная кампания против правительства. А вы, господа министры, просто соревнуетесь между собой в даче поводов для травли. Мы все знаем, чем вызвана инфляция. Но народ нашим разъяснениям не верит, а вранью Макнеда верит безоговорочно. И переубедить народ мы уже не успеем... – Вильямс помолчал, собираясь с мыслями. – Предлагаемый вами переворот, так сказать, в кругу семьи, ещё более безнадёжен, чем выборы... Лично я вижу единственный выход из положения: сделать так, чтобы выборы не состоялись. Поводов по закону два: карантин и война. Карантин объявлять, слава Богу, не с чего...

Зашевелились. Кто-то, глядя на президента, поднял руку. Хоук жестом осадил его, кивнул Вильямсу: продолжайте.

– Благодарю, ваше превосходительство. Итак, нам нужна небольшая, но формально объявленная война – которая позволит не допустить войны большой, всеобщей, настоящей. Что мы получаем? Во-первых, вносим раскол в ряды потенциальных повстанцев: их воинственная риторика сработает на нас. Нужно ли менять власть, чтобы начать справедливую войну, – если власть эту войну уже ведёт? Мы перехватим этот флажок. Далее – мобилизация. Мощнейшее средство для того, чтобы направить энергию разрушения в иное русло. В у_к_р_е_п_л_ё_н_н_о_е_ русло. Введение военного положения позволит провести необходимые аресты и интернировать всех подозреваемых, а не только тех, чья вина доказана хотя бы следствием. Более того: население мгновенно займёт сторону правительства, бредуны окажутся в изоляции – хотя бы на время, но это время мы используем... Наконец, главное: в условиях войны моё подразделение сможет наконец покончить с проникновением в наш мир подрывных элементов, оружия и денег извне. Позвольте мне не оглашать механизм этого, но... я обещаю. Итак, я предлагаю немедленно направить Её Величеству конфиденциальную просьбу инсценировать вторжение на один из пограничных островов: Фьюнерел, Эстер, Левиатон. Я могу выступить в качестве посланника, поскольку меня хорошо знают палладийские форбидеры. Спасибо.

Вильямс поклонился и сел.

Несколько человек подняли руки, но Хоук на них не смотрел. Он смотрел только на Вильямса.

– Подобное – подобным, да?.. – он забарабанил пальцами по столу. – Я позволял себе думать об этом, но лишь в сослагательном наклонении: ах, как кстати была бы маленькая периферийная война... Спасибо за чёткость, полковник. Правда, вы заинтриговали меня относительно действий вашего подразделения... Не намекнёте?

– Нет, – на улыбку президента Вильямс не ответил.

– Ну что ж... Прений не будет, господа. Перерыв до четырёх часов. Остаются: военный министр и министр финансов. И вы, полковник, тоже...

– Вы великолепно владеете русским, госпожа Черри, – доцент Роман Бенедиктович Якоби благосклонно улыбнулся. – Даже трудно поверить, что вы впервые в Палладии.

– В Эннансиэйшн огромная русская община, и я два года играла в их театре. Мне специально ставили произношение. Да, это были прекрасные времена...

Они сидели на скамье в Якорном парке и смотрели на корабли, ровными шпалерами протянувшиеся вдоль бонов. Их были многие десятки.

– Старый парусный флот... – вздохнул Роман Бенедиктович. – Как жаль будет лишиться его навсегда...

– Не думаю, чтобы нам это грозило, – сказала Олив. – Насколько я знаю, у нас просто не хватит угля, чтобы перейти на чисто паровое плавание.

– Увы, это не так, – Якоби покачал головой. – Запасы угля огромны – просто их запрещено разрабатывать... Расскажите мне о самом ярком впечатлении детства, пожалуйста.

Олив не удивилась. Это была нормальная манера Якоби вести разговор. Они познакомились на пакетботе и продолжили знакомство на берегу. Знакомство быстро перешло в платонический роман, и Олив чувствовала, что всё идёт к углублению отношений. Жена доцента, женщина тихая и очень болезненная (если не сказать: постоянно больная), не возражала против этой дружбы. Олив считала, что на её месте тоже не стала бы возражать.

Впрочем, к последней стадии ухаживаний доцент ещё не перешёл, а однажды Олив поймала на себе его странный взгляд.

– Самое яркое... – она задумалась. – Два года – мне тогда было восемь, потом девять – я жила у тётушек в Изольде. Изольда – очень милый город, похожий на увеличенный до нормальных размеров кукольный. Дни с апреля по ноябрь я проводила на пляже – можно сказать, все дети там просто жили. Такой город детей: песчаные замки, пещеры, бассейны... И был настоящий заколдованный замок: две отвесные скалы, соединённые перемычкой, этаким мостиком – на большой высоте. Высокая и узкая буква Н. По одной палочке этой буквы можно было подняться к мостику, а с другой – спрыгнуть в море, там был такой выступ футах в сорока над водой. Но чтобы попасть на этот выступ, следовало пройти по мостику. Он был достаточно широкий, вот такой, – Олив показала руками. – Но в средней его части было место шириной в ладонь и длиной шага четыре. На высоте примерно ста футов. И вот мы проходили по этому мостику, чтобы спрыгнуть ласточкой на глазах у сотен восхищённых. Я не помню, от чего больше замирало сердце. Может, от того, что я была единственная девочка среди мальчишек – причём все они были старше меня. Вот. А потом один мальчик упал с этого моста, и солдаты его взорвали... в смысле – взорвали мост. Но это было уже после меня, когда меня забрали другие тётушки...

– Сколько же у вас было тётушек?

– Почему было? Они все в добром здравии. Одиннадцать. Родные и двоюродные сёстры отца. Он был единственным мальчиком среди такого вертограда...

– А у меня самое яркое из детства – другое. Отец мой служил в управлении железных дорог, и ему следовало посетить несколько лагерей строителей: тянули дорогу от Новограда до Корабельного. У меня были каникулы – и я упросил его взять меня с собой. Мы ехали в военном фургоне, старом, деревянном, скрипящем, – и всё везли с собой, даже овёс и сено для лошадей, потому что была зима, трава посохла, легла, а одним чертополохом даже степные лошадки не наедаются. В фургоне была печка, её топили сухим навозом – его было вдоволь по дороге – и хворостом, ракитой да черёмухой, только черёмуха там и росла, вдоль лощин и просто так, над подземными ручьями и речками. Длинные-длинные ленты чёрного кружева... И однажды утром мы проснулись и увидели, что вокруг лежит снег. Он выпал ночью, тихо, и покрыл всё на свете, и казалось, что Бог сотворил мир минуту назад. Солнце просвечивало сквозь лёгкие облака – и было поразительно тихо. Звуков Бог ещё не создал. Что уж говорить обо мне, когда отец, человек технический, жёсткий, практичный, и его спутники: геодезист, ворчливый, старухообразный, вечно всем недовольный брюзга, и возница, старый казак, повидавший столько, что нам и не приснится, – даже они были поражены зрелищем... Да, мы стояли как бы у начала времён, посреди чистого листа, и только нам суждено было написать на нём первые строки. У меня больше никогда не было таких важных моментов в жизни.

– Это я могу представить, – тихо сказала Олив.

– А ведь что интересно: палладийцы в массе своей народ островной, морской, на материке нас живёт мало, едва ли пятая часть; но русские, наши предки, – нация континентальная, степная, лесная. И моё самое сильное впечатление связано со степью, со снегом. А меррилендцы – жители континента, и даже Новая Ирландия ваша – тоже континент: две с лишком тысячи вёрст, разные зоны климата, свои высокие горы, свои внутренние моря; но англосаксы – народ островной, морской – и вам помнится море. Это заставляет задуматься, правда?

– Хм... – Олив потрогала подбородок. – Всё же и мы не вполне континентальные жители: селимся по побережью. Какие наши города не на море? Меркьюри, Эффульгент... всё, кажется. Нет, море у нас – не только в памяти предков. Но в чём-то вы правы. Вывод этот ваш не на беседе со мной одной построен?

– Разумеется, нет. Я уже много лет опрашиваю людей – и примерно с таким же результатом. Если не вспоминают какие-либо катастрофы и первую любовь – то потомки англосаксов говорят о море, а потомки русских – о степях, лесах, реках...

– Возможно, в том, о чём вы говорите, и кроется большая схожесть палладийцев и меррилендцев, чем русских и англичан. Я читала их книги...

– В этом рассуждении есть резон. Особенно если учесть, как формировались первоначально иммиграционные потоки: у вас через всю Америку, иногда путь занимал не одно поколение; а у нас через Сибирь, и это тоже требовало определённых черт характера... Разумеется, осуществлялся своеобразный отбор: больше шансов прийти сюда было у людей лёгких, беспокойных – или гонимых... Поэтому и обычаи родины сюда попадали... как бы сказать... в походном облегчённом варианте.

– Мы пытались ставить Шекспира, "Зимнюю сказку", – задумчиво сказала Олив, – и у нас самым скандальным образом ничего не получилось. И наш постановщик, его звали Самсон, Леонид Самсон, представляете? – он говорил, что его имя символизирует его смертельную борьбу с самим собой, – он был очень умным человеком, и он собрал наконец нас, актёров, и сказал: у нас никогда и ничего не получится, потому что мы живём на плоской земле, а Шекспир писал для тех, кто живёт на круглой. И мне кажется, что я иногда понимаю, что он хотел сказать. Мы и вправду как-то странно неглубоки. На Хармони я разговаривала с бывшим художником. Он попал сюда, где ему предоставлялась полная свобода для творчества, – и принялся разводить овец. Пьесы наших драматургов просты и понятны, и даже милы иногда, но Бога в них нет. Я ведь почему бросила театр?..

Олив замолчала, а Роман Бенедиктович не сказал ничего в ответ; и возможно, повисшее их молчание затронуло что-то в природе, потому что листья на дорожках вдруг проснулись и неуверенно, на ощупь побрели куда-то, спотыкаясь – возможно, в поисках последнего пристанища. Им вослед зашептались висящие пока на ветвях. Тёмные быстрые стрелы вдруг исчертили зеркало гавани...

– Пойдёмте скорее, – сказал Роман Бенедиктович. – Это к шквалу. Продолжим беседу под крышей моего дома?

– Продолжим, – согласилась Олив.

С Аликом они расстались на какой-то чудовищной, чёрной, грязной, вонючей окраине: за спиной были пустые огороды, полосы серо-жёлтой жухлой травы и облетевший кустарник, – а впереди громоздились голые многоэтажные домищи с разом засветившимися окнами. Здесь же, справа и слева, за неровными чёрными заборчиками по пояс, по плечо – стояли неряшливые закопчённые дома под дощатыми крышами, и из небелёных кирпичных труб валил угольный чад. Посыпанная гравием дорога была узка и неимоверно грязна. Чёрные покосившиеся столбы с проволокой наверху стояли вдоль неё. По обе стороны дороги прорыты были канавы, поросшие живой ещё крапивой и полынью, частично скрывающей горы мусора и хлама. Глеб на всё это взирал уже без прежней дрожи – да и не уборная это на вокзале в Хабаровске, – но недоумение оставалось: почему они живут в такой грязи? Почему не уберут? Ведь сделать это ничего не стоит...

Даже зная ответ, он не переставал удивляться.

– Вот мы и одни, – сказал Алик серьёзно. – Держи вот это. Спрячь и никому не показывай. – Он протянул Глебу сложенный вчетверо листок бумаги. – Прочтёшь, только когда будешь в Абакане. И делай всё строго так, как там написано. Девочка тебе поможет. По-моему, она вполне с головой. А?

– Вполне. И вообще – приятная особа.

– Если вернёмся, я за ней приударю. Не возражаешь?

– Нет, конечно.

– Тогда я пошёл. Не смотри мне в спину, хорошо?

– Дурная примета?

– Да.

– Не буду. Там новый план, да? – Глеб похлопал себя по карману, в который сунул записку.

– Много будешь знать – на пенсию не выйдешь. Такая вот поговорка у майора была.

– Ладно, не буду – ни смотреть, ни спрашивать.

– Только не обижайся.

– Вот ещё...

Он вернулся, а через восемнадцать часов плавания – мощное, бурное попутное течение и порывистый встречный ветер в проливе Шершова сильно потрепал корвет, от натуги вырвало клапанную головку на одном из цилиндров; подводящий паропровод заглушили, но обороты упали, упала скорость, да и курс стало держать трудновато, – вместе с Варварой ушёл в пыльный мир. Корабль был пуст и неподвижен, обрывки парусов обвисли на реях, море жирно лоснилось; проход в Старый мир обнаружился быстро – через трюмный люк. Глеб спустился: оказалось, что он спускается с чердака в какую-то крошечную комнатку с одним оконцем и узкой, как у шкафа, дверью; Варвара упала ему на руки и вдруг замерла.

– Ты чего? – шёпотом спросил Глеб.

– Так... – она освободилась, встряхнулась. – И вот здесь мы одни? Совсем одни?

– Одни.

– Не верю... – Она закрыла глаза. – Слушай, давай посидим. Ты не поверишь, я так устала от людей...

И она села на пол, спиной к стене.

– Час – ничего не решит, правда?.. Садись тоже...

– Я посмотрю, где мы, – Глеб вышел на порог.

Она устала, с нахлынувшим внезапно раздражением подумал Глеб. А я? Господи, как я-то устал...

Это, видимо, и называлось здесь дачами; летние маленькие домики за городом. Они стояли неровными рядами, неказистые, но более аккуратные, чем те, в пригороде. Тонкие обугленные стволики плодовых деревьев торчали в беспорядке. Слева, за разбитой дорогой с глубокими колеями, начинался чёрный кружевной лес.

Глубокой грустью веяло от всего этого.

Глеб постоял ещё немного и вернулся в дом.

Варвара лежала на боку, вытянувшись вдоль стены и подложив обе ладони под щёку. Глаза её были закрыты, волосы разметались по пыльному полу.

– Что с тобой? – Глеб присел на корточки.

– Не знаю... – прошептала она и качнула головой, не открывая глаз. – Глеб, дорогой, я... боюсь. Я страшно боюсь, давай не пойдём туда, а? Давай вернёмся... Ты ведь тоже не хочешь идти, я же чувствую, это всё твой Алик тебя тащит. Вернёмся, скажем: не могли пройти, не нашли дороги... так ведь бывает, правда? Я боюсь, я не хочу, я вовсе не думала, что так будет, но я не хочу обратно в Союз... уж лучше в тюрьму...

– Лучше, – согласился Глеб и погладил её по голове: легонько, кончиками пальцев, и Варвара тут же накрыла его ладонь своей и с неожиданной силой прижала. – Только мы всё равно сначала сделаем то, ради чего идём, а потом уж всё равно: в тюрьму, на волю...

– Я не думала, что так будет, – повторила она. Голос её звучал глухо. – Давай пока побудем здесь. Хотя бы до завтра. Мне надо решиться...

Глеб молча высвободил руку, подошёл к окну и достал письмо Алика.

"Глеб! Делаешь так: забываешь все предыдущие инструкции. На попутных машинах вы добираетесь до Ачинска. Встречаемся шестнадцатого октября в два часа дня на вокзале у пригородных касс. Оденьтесь потеплее и запаситесь едой и питьём на четыре дня".

– Ладно, – сказал Глеб. – Переночуем здесь. Только удобнее, наверное, будет... Подожди, я посмотрю...

Он переместился из пыльного мира в реальный. В помещении было полутемно: окно закрывал щелястый ставень. Тонкие пластины голубоватого света проходили сквозь него... Глеб тронул дверь: заперта. Глаза привыкли к полутьме. В углу стоял маленький столик, почти тумбочка – живо вспомнились школьные спальни – два стула, под окном кровать, застеленная тёмным покрывалом. Справа от двери была круглая чугунная печка, а рядом в ящике лежали короткие поленья и чурочки. Глеб улыбнулся и скользнул в пыльный мир. И тут на него налетела Варвара.

Она схватила его за отвороты куртки и встряхнула раз и ещё раз, больно ударив затылком о стену.

– Никогда, слышишь! Никогда больше не оставляй меня одну! Никогда не оставляй!.. – Крик вдруг перешёл в рыдание, и она слабо ударила его кулачком и плечо, а потом замерла, прижалась, и Глеб обнял её, чтобы поддержать, и обнимать её было упоительно. Он не заметил сам, как они покинули пыльный мир, и лишь почувствовал соль на губах, когда поцеловал Варвару в глаза, а потом – встретил её горячие губы. Никогда бы не смог остановиться...

– Да, Юрий Владимирович, – сказал Туров. – Да, понял. Вылечу, как только рассеется туман. Отсюда, из Хабаровска, из Комсомольска – где дадут погоду. Военные тоже не летают. Как сметана, в двадцати шагах... Буду ждать. Да, вы же знаете, Белый Огонь – это начисто... нет. Ну, есть неплохой проход в Корсакове, его можно расширить, но выходит он вдали от населённых мест... Впрочем, сейчас это, может быть, и к лучшему. Ну и Магадан, конечно. Всего около двух десятков, разной пропускной способности – но все пешие. Да. Хорошо. Ситуация развивается по плану и даже по графику, что редкость. Кажется, уже пора думать о формировании второго эшелона... Понял. Разумеется, это чисто ваша компетенция. Василий Васильевич? Не знаю. Думаю, нет. Почему? Гибкость утратил. Причём уже давно. Чемдалов за три с небольшим месяца сделал больше, чем он за... Да. Я просто высказал своё мнение. Хорошо. Спасибо, как всегда. Всё как всегда. До свидания.

Туров дождался сигнала отбоя и тогда положил трубку. Телефон внешне не напоминал вертушку – обычный рижский аппарат старого образца. И квартира была просто квартирой: двухкомнатная сталинка с высокими потолками и огромными коридорами, достаточно запущенная, но вроде как жилая. Нравы и обычаи Тринадцатого доводили Турова до умоисступления.

Что ж, вполне может оказаться и так, что именно ему, Турову, предстоит эти обычаи перелопатить...

Что там говорил Чемдалов про охрану? Да, надо бы сделать, но чем, какими силами? В Москве остались шесть человек и больной Клюква. А санкцию Ю-Вэ на допуск профессиональных охранников получить будет трудно... хотя через месяц-два круг посвящённых придётся расширять беспредельно...

Придётся ребятам совместить приятное с ещё более приятным. За счёт сна выкроить по четыре часа и ещё по четыре – за счёт работы. Охранять Ю-Вэ в промежуточной зоне. Ладно, это дня два-три, пока не рассеется туман, – потом переброшу в Москву кокаинщиков...

Он снял трубку и набрал 13 – дежурного по Отделу.

23

Они встретились на странно чистеньком Ачинском вокзале в два часа с минутами шестнадцатого октября, старательно друг друга не узнали и расположились в зале ожидания, полном едва на две трети, так, чтобы видеть друг друга. Здесь было много помятых людей привычно усталого вида, будто бы делающих очередную пересадку на путях своего бесконечного путешествия. Были семьи с корзинами и чемоданами, были две компании ребят с рюкзаками и гитарами – и не было ничего, кроме жёстких скамей, разделённых подлокотниками. Глеба поражало и даже пугало то, с какой лёгкостью и простотой входил он в эту жизнь. Наверняка в ней были свои тонкости и сложности, но пока что она казалась ему упрощённым, плоским вариантом дорожного бытия Мерриленда. Всё то же самое, только без: (следует длинное перечисление). Скорее всего, он был неправ. В первом путешествии по Старому миру его окружал кокон. Но и тогда он испытывал страшное напряжение. Сейчас – напротив, расслабление до аморфности, и поэтому шипы Старого мира не ранили: он обтекал их. Казалось, что он попал в собственный сон. Всё было легко и просто.

В три открылся газетный киоск, сразу же выстроилась маленькая очередь. Глеб подошёл, присмотрелся. Покупали в основном газеты, часто – сразу все. Алик коснулся его плеча, сказал:

– Разрешите посмотреть?

– Пожалуйста, – отодвинулся Глеб.

Через секунду в его руке оказалась записка. Алик отошёл и встал в конец очереди.

– "Катера и яхты", пожалуйста, – подал Глеб пятёрку. – И "Знание – сила".

Взял журналы, мятую трёшку и несколько монеток сдачи, вернулся, сел. Варя, улыбаясь, смотрела на него.

– Порядок? – спросила она.

– Вполне.

– А для меня ничего не купил?

– Дамских изданий не было... – он виновато развёл руками.

Чуть позже, листая журнал, он незаметно развернул записку. "Берите два билета на пятьдесят пятый до Тюмени, лучше купе". Глеб знал, что билеты начнут продавать за два часа до прибытия поезда. Времени было много. Им овладело чувство пробуксовки, чувство безмерной длительности, протяжённости событий, бесконечного спектакля, первое действие которого все давно забыли, актёры несут отсебятину, а до финала ещё тянуть и тянуть.

– Как смешно, – сказала Варя, – четыре года тут не была, а ничегошеньки не изменилось...

В углу играли на гитаре и весело нестройно пели. А я ёжиков люблю, я от ёжиков торчу, я от ёжиков шизею, пусть они хоть три рубля! Глеб закрыл глаза. Было тепло и чуть качало, как в лодке на тихой реке.

– А что случилось с твоей мамой, Глеб? – негромко спросила Варя. – Ты никогда не говорил о ней.

– Я её совсем не знаю, – сказал Глеб.

Можно было не смотреть на таблицы, Туров знал их наизусть: на пятнадцатое октября инфляция в Мерриленде составила сто девяносто пять процентов при прогнозе двести пятнадцать; неожиданно дрогнул и пошёл вниз – относительно палладийского рубля – курс золотого соверена, и это было совершенно необъяснимо. Продажа зерна на биржах сократилась почти на треть при цене, возросшей лишь за последний месяц на шестьдесят процентов. Остановились сотни заводов и мануфактур: продукция не находила сбыта. Впервые за последние двести лет с рынков Ньюхоупа исчезло мясо: йомены не торопятся резать скот. В небольших городах и на Острове перебоев с продовольствием пока нет, но – вот-вот начнутся. Зафиксирован устойчивый рост экспорта продовольствия в Палладию; палладийский Кабинет намерен принять протекционистские меры... И так далее. По оценкам аналитиков, вероятность победы левого кандидата на выборах превышает восемьдесят процентов. Тем более вот-вот начнётся грандиознейший скандал по поводу продаж за бесценок земельных участков в Аркадии, материал сделан великолепно, газеты в стойке, кому надо – уплачено... А когда выяснится, что всё это высосано из пальца, поезд уйдёт...

Но если всё так хорошо, то почему так неспокойно?

Потому что Вильямс сделал подряд несколько очень сильных ходов? Что говорит о том, что действует он не вслепую? Взял "языка"? Или Величко с ним? Допустим...

Всё равно: никто из аналитиков и резидентов, погибших или пропавших бесследно за прошедший год (потери-то какие: восемнадцать человек! почти десять процентов состава!), не знал главного...

Не обольщайся, сказал Туров мысленно. Дураков не держим, и сложить два и два – всякий может. Кто из тех, кто знает о существовании Транквилиума, не поймёт, для чего строится БАМ? Теоретически, это мог понять и тот же Величко...

Допустим, он знает. Ну и что?

Значит, знает Вильямс и прочая сволочь.

Поэтому и убит Чемдалов.

Чья очередь?

Моя... Туров посмотрел на окно и усмехнулся. Он так и не разучился любить опасность.

Впрочем, опасность эта мнимая. Корень квадратный из минус единицы. Вильямс объявился в столице, а Марина будто бы видели на Хармони. Могло с ним так поступить палладийское правительство?

Могло. Могло, правда, и не поступить... И даже скорее нет, чем да. Они и соглашение об иммигрантах-то нарушают, а тут – всего лишь кратковременное пребывание в Старом мире. Кстати, почему они так лояльно стали относиться к иммигрантам?

Дело к войне?..

Надо бы заслать на Хармони настоящего агента, а не подмастерье. Впрочем, заслать – не проблема. Связь, господа, связь! Без ионосферы радио действует на расстоянии горизонта, это вы знаете? Хорошо бы поискать ходы... но октябрь на Врангеля – это уже полная зима, а скауту, чтобы ход нащупать, нужно тёплое лицо и руки. Говорят, был такой человек Полежаев, он и зимой находил – только это, наверное, легенды...

И – оружие, конечно. Он взял карту Транквилиума, где отмечены были оставшиеся склады. Вчера дал команду: немедленно перебросить все стволы и патроны из промежуточной зоны в реальный мир. Бояться уже нечего, кроме как опоздать. Ну Величко, ну и сукин сын! – беззлобно подумал он. Такую базу угрохать!.. Всё равно мы выиграем, старичок, сказал он мысленно, ты там ещё на что-то надеешься, а мы, в общем-то, уже выиграли.

Он никогда не испытывал эмоций по отношению к сопернику. Он даже полагал его не соперником, а партнёром по увлекательной игре, где разыгрывается самое увлекательное, единственное в своём роде настоящее приключение: смерть.

Или вы что-то задумали? – он мрачно посмотрел на карту. Но карта, испещрённая карандашными пометками (язычки огня, звёздочки, крестики, пистолетики, даты, прочие иероглифы), ничего особо опасного не обещала. Вблизи Большого Прохода вообще не отмечалось никакой активности противника...

Играем дальше, сказал Туров. Не знаю, как вам, а нам осталось протянуть полсотни километров рельсового пути.

Сосед оказался неожиданно славным человеком. После первого, чисто представительского и потому краткого и формального визита он стал бывать у Кэмпбеллов строго через день. Вечера теперь были не такие долгие и тягостные. Мужчины сидели вокруг курительного столика, Светлана – чуть в стороне, как бы за рукоделием. Сидели и вели беседы. Да, доктор Элмер Фицпатрик был великолепным собеседником. Философ и историк, знаток литератур обоих миров, он до сравнительно недавнего времени преподавал в столичном университете, но – оставил кафедру и удалился в родовое имение, когда совет попечителей потребовал от него прекратить морочить студентам головы вопросами типа: а почему, собственно, литература Транквилиума так очевидно несравнима с литературами Старого мира? Почему она тускла, бедна сюжетами, сухорука и колченога? До пятидесятых годов по отношению к старому миру употреблялся термин "культурная метрополия"; ныне он заклеймён и проклят – почему бы это? И так далее...

– Чему удивляться: старики всегда желали, чтобы молодёжь была такая же тупая и безмозглая, как они сами. Когда это им удавалось, они говорили о прогрессе. Когда не удавалось – о падении нравов...

– Как правило, прогресс и падение нравов происходили одновременно, – улыбнулся Борис Иванович.

– Это лишь видимое, поверхностное противоречие, отражающее сложность даже нашего мира, – доктор улыбнулся в ответ. – Свет: волна и частица одновременно. Человек: бог и животное в одном теле. Вы меня понимаете?

– В этом есть резон, – согласился Борис Иванович.

Сайрус молча кивнул.

С ним что-то происходило в последние дни: неуловимое глазом, неназываемое, но отчётливое. Светлана касалась его со страхом – будто под живой кожей можно было обнаружить камень...

– Взять нашу несчастную культуру. Я говорю о культуре, потому что кое-что понимаю в ней, но то же самое можно было бы сказать, наверное, о чём угодно... Так вот: обе нации Транквилиума – по сути, нации самозванцев. Британцы, побывавшие американцами, а потом вновь возжелавшие стать британцами, но забывшие, каково это – быть британцем, а потому придумывавшие всё на ходу. И русские, бегущие в Беловодье, в страну справедливости и молочных рек, а попадающие в какие-то полу-Афины, полу-Берендеи, и другие русские, бегущие всё равно куда, лишь бы бежать... как, впрочем, бежали и из Салема, и из библейского пояса, и вообще отовсюду. Каких только славных фамилий люди не спиливали кандалы и в Нуне, и в Иринии! Причём я не исключаю, конечно, что среди них были и настоящие представители древних родов, но – прискорбно мало...

– Это уже далёкое прошлое, – сказал Борис Иванович.

– Разумеется. Но я говорю о другом. О том, что наши общества, как круговой порукой, повязаны знанием о взаимном самозванстве. Причём самозванстве наивном и часто нелепом. Простите, дорогой капитан, – доктор кивнул Сайрусу, – но британского лорда, например, не мог лишить титула даже король. А у нас вдруг восторжествовал принцип выборности... Мой любимый Киплинг в "Книге джунглей" описал народ Бандарлогов, поселившийся в покинутом дворце. Они подражали людям и даже надевали их платья, но никак не могли понять, зачем это делают. Это не мешало им считать себя самым великим народом...

– У вас есть Киплинг? – спросила, подавшись вперёд, Светлана.

– Да! Причём и на английском, и на русском. Хотите почитать?

– Конечно! До сих пор мне попадались лишь его стихи, хотя я знаю, что он писал и прозу.

– Стихи – великолепны. При всей их простоте почему-то никто не понимает их до конца. Типичная реакция студентов такова: эти поэты Старого мира очень плохи, потому что я их не понимаю.

– Разве же только студенты? – вздохнул Борис Иванович.

– Но студенты просто по определению должны быть любопытными! Хотя бы любопытными... Посмотрите, как из нас вытравливается само это чувство: воспитанием, примерами, жалкой нашей прозой и версификацией... воспеванием покорности судьбе, сдержанности, послушания... а за проявление любопытства и самостоятельности – немедленное наказание от людей и судьбы!

– Я подозреваю, что всё не так уж скверно, – сказал Сайрус. – Конечно, жизнь наша сконструирована так, что вознаграждается спокойствие и бесстрастность. Тем ярче случаются исключения...

Светлана вздрогнула. Крошечные звёздочки вспыхнули в груди, излучая тепло...

– Их не случается в литературе, вот в чём беда, – сказал доктор, покачав головой. – Ведь каждый пишущий убеждён, что делает человечество светлее и чище. Более того, он считает, что обязан это делать. Людьми, Богом, законами, обычаями, образом жизни... Можно ли быть искренним по обязанности?

– То есть искренность вы полагаете самым главным в литературе? – спросила Светлана. – А как же мастерство, занимательность?..

– Я не могу сказать, что в ней – главное. Вот в пище соль – не основной же компонент, а без неё всё приедается... Вы понимаете, что я хочу сказать? Взять стихи. И в хороших, и в посредственных присутствуют одни и те же компоненты: рифмы, размер, содержание... Но от чтения хороших стихов обязательно появляется холодок в спине. За всё, что мы с тобой и что с детьми случится – вставай, иди на бой, в ворота гунн стучится. Наш мир давно угас, но не расстался с нами, и всё, что есть у нас – лишь камень, сталь и пламя...

Будто пахнуло холодом от раскрытой двери.

– Право же, дорогой Фицпатрик, – начал Борис Иванович, но в дверях действительно кто-то возник, и Светлана видела лишь силуэт: громадный, под притолоку...

– Моё почтение, капитаны, – вошедший снял шляпу. Это был почтальон. – Моё почтение, доктор, леди Кэмпбелл... – прижав руку к груди, он поклонился. – Прошу прощения за столь поздний визит, но вам экстренное письмо, капитан Кэмпбелл, и я вынужден попросить вас подписать квитанцию... И печальное известие, леди и джентльмены: скончался наш сосед, сэр Бэнхэм. Похороны завтра, в час дня, в его усадьбе. Вы, вероятно, не успели познакомиться с ним, леди и сэр, но заверяю вас: это был исключительно хороший человек. Он очень много сделал для округи, и ваша школа, леди, возникла благодаря его попечительству. Весной все мы отметили его девяностолетие...

– Брайан, – спросил доктор почтальона, – вы в каком направлении сейчас поедете?

– Возвращаюсь в центральную контору, доктор.

– Тогда подождите меня одну минуту, поедем рядом. Исключительно приятно было побеседовать с вами... – он поклонился.

– И всё-таки люди почему-то бегут не туда, а оттуда, – сказал Сайрус.

– Это так. Зато великие произведения созидаются не здесь, а там. Это наводит на размышления, не так ли?

Проводив гостей, задержались на лужайке перед домом. На западе, над невидимым морем, остывала заря. Звёзды яростно мигали: над головой, в вышине, шла яростная борьба воздушных потоков. Внизу было тихо. И вдруг...

– Сайрус, смотри!

На востоке, над самыми горами, плавно двигалась по небу тусклая звёздочка. Погасла... минуту плыла в обратном направлении. Опять погасла... и опять возникла. Будто тоновый огонь плывущей галсами яхты. Плывущей по небу яхты... Так длилось четверть часа. Потом всё исчезло.

В экстренном письме, подписанном лордом Адмиралтейства адмиралом Ричем, капитану Сайрусу Кэмпбеллу, рыцарю, предлагалось немедленно прибыть в Порт-Блессед и принять под своё командование новейший линейный корабль "Артур". Дата, подпись, печать.

Ледяные тончайшие нити пронизали воздух...

Путь от Тюмени до Москвы проделали в "пыльном" вагоне. Вагон с выбитыми стёклами продувался навылет, ночью замерзала вода, хотя Глеб и приспособился топить уцелевшую вагонную печку "спионеренным" (ну и словечки у них!) у проводников углем. Тем же путём он разжился матрацами и одеялами. Кое-как заткнули окно, утеплили дверь; и всё равно мёрзли, жались друг к дружке, пили коньяк и крепкий чай. Глеб удивлялся сам себе: он испытывал слабое, но очень отчётливое чувство возвращения...

Варя сидела, спрятав руки в рукава. Старалась молчать. Она уже пофонтанировала за время пути до Тюмени – так, чтобы обратили внимание, чтобы запомнили...

– И за этим только вы меня тащили сюда? – спросила она Глеба, когда Алик вышел: то ли в туалет, то ли покурить, то ли просто размять ноги. – Важное задание, важное задание...

– Чем-то недовольна? – усмехнулся Глеб.

– Ну, почему... Всё было замечательно – и на дачке, и потом. Ты ласковый, ты знаешь, да? Таких мало... И всё равно – я не понимаю, зачем я нужна? Только для утех господ офицеров?

– Не только. Ещё – на случай, если среди тех, кто в курсе наших дел, окажется предатель. Следовало пустить здешнюю милицию и прочих ищеек по ложному следу, заставить проверять молодые пары в аэропортах. Понимаешь?

– Неужели может быть предатель? Ради чего, не понимаю...

– Моего отца убили меньше года назад.

– Прости.

– Кроме того, мы ведь не знаем, как всё обернётся. Может быть, тебе придётся вытаскивать нас...

Варя нежно провела ладошкой по его щеке.

– Не дай Бог... – в голосе её прорезалась хрипотца.

Чужая память продолжала просачиваться, как трюмная вода. На страшной, пустой, мёртвой площади трёх вокзалов Глеб вдруг понял, что уже был здесь, был давно, шёл дождь, горели фонари, чёрная машина ждала его, и офицер подобострастно, как лакей, открывал дверцу... Он стряхнул наваждение.

Двигались быстро. Алик вёл. В каком-то подземном переходе Глеб переместил всех в реальный мир. Было холодно, промозгло. Наверху, на тротуаре, показалось, что они так никуда и не переместились, но нет: проехала машина, потом ещё одна. С низкого, ниже крыш, неба, сеялся мелкий, мельчайший, почти невидимый дождь.

Не было ещё шести утра.

Алик встал у края дороги. Поднял руку. Пятая или шестая машина остановилась.

– До Выставки, шеф! – просунулся Алик в окошко. Получив утвердительный ответ, повернулся: – Садимся, ребята.

Уроки не пропали даром: Глеб уверенно, будто в тысячный раз обхватил пальцами ручку, вдавил кнопку замка, потянул дверцу на себя, пропустил Варю, сел рядом, захлопнул дверь. Алик разместился впереди, рядом с водителем. Тронулись. Окна были забрызганы жидкой грязью, лишь с переднего стекла её счищали механические щётки. Сквозь серую дождевую пелену проступали тяжёлые громады плосколицых домов. Здесь их звали корпусами, и Глеб подумал, что это подходящее название. Корпус. Тело. Неживое, безмозглое...

– Тут направо, пожалуйста, и притормозите на секунду, – сказал Алик. И, когда машина мягко остановилась, сунул водителю под нос своё удостоверение: – Комитет государственной безопасности, старший лейтенант Величко. Товарищ водитель... – он кинул взгляд на именную табличку, – Мухамедзянов, сейчас вы покинете машину. Идёт оперативное мероприятие, не пытайтесь его сорвать. До восьми часов вы свободны – но постарайтесь не попадаться на глаза знакомым. Ровно в восемь выйдете на Новослободской, машина будет ждать вас на стоянке, по счётчику я заплачу. Деньги заберите, документы оставьте. И – никому никогда ни звука! Сразу забудьте всё! Будет хотя бы намёк на то, что вы проболтались, – за сто первый километр в двадцать четыре часа. Ну, всё ясно?

– Так, товарищ старший лейтенант, не положено мне...

– Слушай, солдат! Забудь ты это "не положено"! На карту безопасность страны поставлена. Ты ещё минуту проерепенишься – и атомная война, считай, началась. Понял? Быстро из машины!..

– У ней с третьей на четвёртую с силой втыкать надо...

Глеб оглянулся. Водитель стоял на обочине, всей позой выражая неуверенность. Потом он поднял руку, сделал несколько шагов вдогонку машине... опустил руку и остался стоять.

Машина свернула за угол. Здесь были серые, почти чёрные стены с узкими, как бойницы, окнами. Болезненно-ярким пятном мелькнула женщина в оранжевом плаще и с красным зонтом над головой.

– Давай, – сказал Алик, но Глеб уже всё сделал сам.

В пыльном мире было светлее. Стены цвета высохшей кости зияли провалами, у дома напротив вместо крыши торчали вздыбленные стропила, позади которых устремлялась в небо вычурная остроконечная башня. Небо светилось не вполне равномерно: будто за матовым стеклом бродили медленные молнии...

– Стой! – вскрикнула Варя.

Под стеной, укрытый шинелью, лежал скелет. Алик не остановился, но проехал мимо медленно, давая увидеть.

На ногах скелета были огромные серые ботинки.

– Солдат, – с удивлением сказал Алик. – Едва ли не с войны...

– Провалился сюда и не смог выбраться, – предположил Алик. Он вспомнил, как сам впервые попал в пыльный мир: случайно, неожиданно, неуправляемо...

– А я всегда боялась подземных переходов, – сказала Варя. – Казалось: вот спущусь здесь – а выйду чёрт знает где. И, кажется, один раз так и получилось...

– И где же ты оказалась?

– Не знаю. Я тут же бросилась обратно. Потом простить себе не могла...

– Так где?

– Вот представь: холодно, едва ли не снег – а я выхожу на тёмный пляж, вот такая лунища – и морем пахнет! И тепло, как в сказке... Маленькая была, перепугалась.

– Нанюхалась чего-нибудь, – полуобернулся Алик.

– Не-а, когда нанюхаешься, всё не так...

Они вывернули на широкую – как площади в Новопитере, подумал Глеб – улицу и покатили по ней. Пыль взлетала и повисала шлейфом. Дома по сторонам вдруг сделались маленькими, светлыми, потом вновь выросли. Алик свернул налево.

Эта улица была буквально закована в гранит. Резкие, холодные, неживые плоскости – не дома, а склепы. Зарешёченные арки ворот, ведущие в исполинские дворы. Конный кому-то памятник...

Алик уже притормаживал у края тротуара, когда шагах в двадцати впереди из такой вот зарешёченной арки вышел человек в коричневом плаще до колен.

Всё дальнейшее произошло очень быстро и в то же время очень медленно: вот человек выхватил из-за спины автомат, а мотор взвыл, посылая машину вперёд; вот человек взвёл затвор, одновременно отскакивая к стене, но явно не успевая: машина уже рядом, касается его, бьёт по ногам, швыряет вперёд и вбок, и человек, взмахивая руками, ломаясь в поясе, к стене прилипает, а машина, не владея уже своею инерцией, скребёт по стене, вминается, теряет стёкла, визжа железом... Потом её отбросило и полуразвернуло.

Алик уже снаружи с револьвером в руке. Глеб тоже на ногах, не заметил, как оказался. У Вари кровь по лицу. Человек в коричневом неподвижен, будто мёртв уже давно, как тот солдат. Автомат, медленно говорит Алик, и Глеб берёт ещё тёплый автомат. Всё делается преувеличенно отчётливым, но при этом ненастоящим. Будто бы стало светлее, но сгустились тени. Дверь. Лестница, вторая. Дверь, висит на одной петле. Следы, следы, множество следов на полу и окурки. Там! – но Глеб уже видит и сам и бьёт вдоль коридора. Ствол задирается вверх. Тот, кто был там, в коридоре, падает и начинает кричать. Сюда, сюда! Ещё ступени. Дверь – разнесена в щепу, будто взорвали порохом. Множество гильз под ногами. Квартира. По полу рухнувшая штукатурка и обрывки жёлтой бумаги. Комната, комната, комната, коридор – валяется битый кирпич, доски с гвоздями, перекрученные железные трубы, – здесь, выдыхает Алик, давай!.. И Глеб, встав к нему спиной к спине, задерживает дыхание...

В квартире пахнет свежим кофе и поджаренным хлебом, и прямо перед собой Глеб видит большое, в рост человека, зеркало, и в зеркале отражается он сам и часть затылка и плеча Алика – а в светлом проёме двери появляется вдруг ещё один человек. Он невысок и лыс, на глазах очки в тонкой оправе, одет в домашний зелёный халат, через плечо полотенце. Он только что принял ванну...

Глеб поворачивается. Теперь он и Алик стоят рядом, направив на человека в халате два ствола. И человек понимает всё, лицо его мгновенно становится белым, но больше того: Глеб видит по его глазам, что он их узнал! Не просто догадался, кто они такие, а узнал в лицо... узнал их лица... и, буркнув что-то недовольно и неразборчиво, вроде бы "зараза проклятая, надо же такому..." – поворачивается, делает шаг, и Алик стреляет ему в спину! Глеб видит, как рвётся, как вдавливается в тело халат на пояснице – и вдруг понимает что-то сокрушительно важное, и это понимание взрывается в нём...

Такое бывает, когда в полной темноте за твоей спиной вспыхивает молния. Всё, что есть перед глазами, можно рассматривать потом ещё очень и очень долго. Ты видишь тысячную долю секунды, но этого достаточно.

Алик не успел выстрелить второй раз – Глеб ударил его по руке, а в следующий миг они были уже в пыльном мире. Ты что! Ты что наделал, он уйдёт! Он уйдёт! – Алик хлестал его по лицу, но Глеб этого почти не замечал. Нет, кричал он, нет, это всё неправильно! Это всё не то! Алик яростно озирался – будто в поисках выхода. И тут вошла Варя. Мальчики, меня убили, прошептала она и упала на колени. Глеб успел подхватить её. Алик вылетел наружу, через миг хлопнуло несколько выстрелов.

Варя была тяжёлая. Глеб покатился на гильзах и удержался чудом. Кровь пропитала её шерстяную кофту, капала на пол. Вниз уходило слишком много ступеней. Только не умирай, подумал Глеб. Под ним зияла бездна. Что-то ужасное обязано было случиться. Не умирай, сказал он вслух, я так и не успел найти тебя. Она уже не дышала.

Они неслись в машине – с визгом и скрежетом. Ветер бил в лицо, в глаза, и ничего не было видно.

ИНТЕРМЕЦЦО

Есть обычай: возле дорог, там, где кто-то когда-то погиб, ставить маленький обелиск. Это не могила: в государстве, где всё решено за вас и до вашего рождения, нельзя захоронить людей в местах, не отведённых для этого специальным постановлением. Но за такими обелисками ухаживают, кто-то кладёт к ним собранные тут же цветы, а шофёры-дальнобойщики, проносясь мимо, сигналят. Такой вот придорожный памятник, белый деревянный крест с выжженными буквами и цифрами: "Варвара Ястребова, 1962-1983", – появился возле шоссе Москва–Брест за Вязьмой неподалёку от моста через речушку Днепр. Лишь два человека знают, что это настоящая могила, что под крестом лежит тело – только не докопаться вам до него, не осквернить прикосновением. Глеб видел крест ещё в восемьдесят девятом, перегоняя транспорт с оружием из Чехословакии к границам "червонной зоны", в Енисейск. Это был последний транспорт и последнее долгое пребывание Глеба в Старом мире.

Альберт Величко побывал у могилы только однажды, в восемьдесят восьмом, зимой. Он редко участвовал в транспортных операциях, но тогда настоял. Глеб остался у машины, Алик спустился с насыпи, встал на колени, рассыпал по снегу цветы – алые розы. Потом они долго ехали молча. Всё уже было сказано когда-то, и не имело смысла бередить раны.

А четырьмя годами раньше другая женщина, румяная от ветра, ворвалась в каморку на втором этаже доходного дома Хилкова, прошла сквозь устоявшийся холодный табачный дым к окну и распахнула его со словами: "Я не смогу жить в такой духоте!" Глеб с трудом открыл глаза.

– Олив?..

– Ты заработаешь себе чахотку, дурачок, – продолжала она сердито. – Не понимаю, как ты смог опуститься до такого? Здесь, наверное, клопы?

– Клопов нет... – он медленно начинал понимать, что не спит и не бредит. – Постой. Откуда ты взялась?

– Я в Петербурге уже третий месяц! Я ищу тебя, как проклятая полицейская собака! Ты умудрился исчезнуть так, что никто не знал...

– Это хорошо. Ты тоже никому не говори, что нашла меня.

Он сел, спустив ноги с кровати. Оказывается, лежал в ботинках. Допился...

– Для того чтобы сохранить твоё странное инкогнито, не обязательно жить в хлеву! Немедленно одевайся – и поехали!

– Куда это?

– Ко мне. Будешь жить у меня и спать со мной, а не ебстись со всякими блядьми по чуланам! Ты всё понял?

– Ничего я не понял... – он встал и огляделся. – И никуда я не хочу...

Олив, тихо и ясно подумал он, ты ведь ничего не знаешь. Тебе потом будет стыдно, что ты вообще слышала моё имя... потом, когда случится всё, что назначено. Как жаль, я не могу сказать тебе ничего. И не могу оттолкнуть тебя...

Через час они вышли из наёмной коляски – Олив впереди, за ней он с саквояжем в руке. Островки снега лежали между деревьями. Как сказочный домик, стоял маленький флигель в саду чьего-то особняка. Его Олив и снимала. По снегу катались пушистые молчаливые собаки. Позже Глеб подружился с ними.

К Рождеству Второй корпус морской пехоты Её Величества овладел почти всем островом Фьюнерел. Потери с обеих сторон составили одиннадцать человек – даже меньше, чем при обычных манёврах такого масштаба. Зато число пленных было огромным. Флоты дважды сходились в шумных и дымных морских баталиях. Старые деревянные корабли пылали как свечки, но всегда успевали спустить шлюпки.

Форбидеры держали ситуацию под контролем и были убеждены, что так будет и впредь.

Ранним утром на исходе рождественской недели Светлана вышла из дома. Ей плохо спалось ночами, зато тянуло в сон днём. Стали отекать ноги. Живот вырос, и тот, кто был в животе, начал толкаться. И вот она вышла, набросив пуховый платок, из-под гнёта крыш и стен. Всходило солнце, поднимаясь над далёкой полосой морозного тумана. Доктор Фицпатрик рассказывал, что где-то в горах есть очень холодное ущелье: зимой его набивает снегом почти до краёв, и снег не тает до июня.

Сейчас было около тридцати по Фаренгейту. Нежный иней лежал на траве. Стояла несравненная тишина.

Высоко в небе парила белая птица с тонкими неподвижными крыльями. Звенящая нить опускалась от неё до земли...

Для Андропова формально лёгкое ранение: пуля прошла сквозь околопочечную клетчатку навылет, не задев ни органов, ни крупных сосудов, – оказалось фатальным. Контузионная волна пули "взбодрила" хронические болезни почек, с которыми врачи уже не сумели справиться. О факте ранения знали девять человек, не считая родственников: два врача, медсестра, Чебриков, Туров, Василий Васильевич и три офицера охраны, слышавшие выстрел, но не успевшие вмешаться.

Все они были абсолютно надёжными людьми.

Знакомство с Туровым и Василием Васильевичем стало для Чебрикова большим потрясением. О деятельности Тринадцатого до сих пор он ничего не знал.

Полковник Вильямс был в пути (паровой фрегат "Дайана" боролся со штормом южнее острова Росса), когда в Ньюхоупе пулей снайпера был смертельно ранен в голову и час спустя умер президент Хоук. Это случилось шестого января.

Днём раньше три основных профсоюза Мерриленда начали бессрочную политическую забастовку, требуя проведения выборов. В ночь после убийства штаб-квартиры их были разгромлены, несколько активистов растерзаны толпой. В ответ на это на улицах столицы выросли баррикады.

Глава 6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АГАТОВОЕ МОРЕ

– Неужели, – спросила она снова, – я ошибаюсь, думая, что в тебе есть изъян, через который, как через пробоину в крепком валу, проникла в душу твою болезнь смятения?

Ответь же мне, какова цель всего сущего, к чему направлено стремление всей природы?

– Я слышал об этом, но скорбь притупила мою память...

Боэций

1

От самого дома и до тех пределов, где живой человеческий глаз переставал различать оттенки и беспомощно и смущённо прятался за веки, и только беспощадная оптика дальномеров и шершавых биноклей позволяла различить тонкую линию горизонта – тянулась ровная сизая ковыльная степь. Вблизи ковыль был неподвижен; вдали – ровно и бархатисто мерцал под затуманенным ранним солнцем; но на каком-то среднем расстоянии видно было, как возникает на нём мгновенный муаровый рисунок и тут же сменяется другим, как пробегают неясные встречные волны и погасают, как тёмные пятна и полосы неуловимо заполняются мягким меховым, или изломанным стеклянным, или текучим ртутным блеском; казалось, что ковыль – это шкура глубоко спящего тёплого зверя. Небо под дымкой имело тот же самый сизый блеск. Два всадника вдали, очерченные невыносимо чётко, ступали будто бы по облакам. Воздух ещё помнил прохладу ночи. Девять раз отщёлкали ходики на стене.

– ...А всё плохо, – Глеб хрустнул переплетёнными пальцами. – Ну, наступаем. И что? Мы наступаем, они отходят. Коммуникации растянуты, как сопли. Подвоза почти нет, солдатики на подножном – и потому полвойска мается поносом. А когда на подножном – тут вам и мародёрство, и кое-что похуже... и адмирал, по-моему, слишком уж сквозь пальцы на всё это смотрит. Но и к стенке ставить – тоже, знаешь... В госпиталях не продохнуть. Бинтов мало, мазей нет. Давно не воевали, забыли, как это делается. А вот, понимаешь ли, наступаем. Просто у тех ещё страшнее.

– Ну...

– Я тоже боялся. Ещё сильнее, чем ты. А вот как раз перед отъездом моим – привезли казачки пятерых. Четверо отошли уже, один ещё дышал, но без сознания, и доктор сказал, что шансов никаких. У всех пятерых вот здесь, как у тебя – оспины. Понимаешь? Лет всем по двадцать, по двадцать два. И вот на то, чтобы с ними совладать, положили казачки своих девятерых. Так что и автоматы им не слишком помогли. Поначалу только... ты помнишь.

– Помню, – Алик медленно кивнул. Из кровавой каши на острове Бурь им удалось выбраться чудом.

– Так вот, о главном. Местные говорят, что есть в горах странное место, с ирландского переводится как "чёртногусломит" – так вот, одним словом. Вроде бы уже с полгода оттуда доносятся шум, гром... ночами зарево, вспышки. А зимами там всегда очень холодно, дует ледяной ветер – и необыкновенно много снега. Горы снега. Рыбацкий посёлок неподалёку – миль семьдесят всего, по их масштабам совсем рядом – называется "Дверь В Ад"...

– Это оно, Глеб, – сказал Алик очень тихо. – Покажи по карте...

Глеб показал.

– А наши где?

– Уезжал – были вот здесь. Сейчас, наверное, уже досюда дошли. А "Чёртногу...", как видишь, в стороне, и дорог туда нет.

– Дороги – это не главное...

Они долго молчали.

– Ты сумеешь его закрыть? – спросил, наконец, Алик.

– Не знаю, – медленно сказал Глеб. – Я просто не представляю, как выглядит сквозной проход в пыльном мире... Может, там и жечь-то нечего?

Это была ложь. Глеб знал, как выглядит проход, знал, что с ним надо делать, – и потому старался, как мог, избежать этой работы. Вдруг – обойдётся? Вдруг это проклятое дело сделается само? Свёрнутый конвертиком лист плотной серой бумаги лежал в кармане. Телеграмма. Догнала его вчера вечером. "Это мы сделаем. Всё остальное – твоё, сынок. Вильямс."

– Но ты говорил, есть ещё какой-то способ...

– Нет, – медленно сказал Глеб. – Только Белый огонь. И ничего другого.

– Понятно, – помедлив, Алик кивнул. – Пусть так. Кокаин мы достанем. Сколько надо?

– Много. Может быть, несколько тонн. Хотя бы сырца.

– С сырцом вообще никаких проблем... – Алик вдруг заозирался по сторонам. – Слушай, давай водки выпьем? А то меня что-то поколачивает.

– Только чуть-чуть. Развезёт по жаре...

– Именно что чуть-чуть. Илюха! Принеси-ка, братец, водочки холодной и закуски какой ни на есть.

Илья, денщик Алика, высокий худой солдатик в необыкновенно огромных сапогах, до тех пор безгласно сидевший в углу за шахматной доской и делавший ходы попеременно то за белых, то за чёрных, встал, не отрывая от доски взгляда, обогнул столик и вышел в дверь боком.

– Обучил его, шельму, шахматной игре, – засмеялся Алик. – Теперь за уши не оттащишь. Меня обыгрывает без ладьи. Будь добр, если вдруг снова окажешься там, – Алик понятным жестом показал через плечо, – добудь ему учебник Ботвинника или Бронштейна. И вообще шахматные книги...

– Ладно, – сказал Глеб. – Не забыть бы только.

Вернулся Илюха. На дубовой резной доске в углублениях стояли: бронзовый, тёмный от времени ледничок с торчащим горлышком графина, две рюмки, две ложки, хрустальный бочоночек с икрой и розетка с крупно нарезанным лимоном.

– Так, – сказал Алик, нахмурясь. – И кого же это ты не наделил рюмкой? Меня или вот Глеба Борисовича?

– Так ведь, вашсокородь...

– Быстро третью, а то степлится.

Денщик метнулся.

Налили, встали. Алик зацепил ложкой икру, выдавил сверху ломтик лимона. Глеб сделал то же самое.

– Бери закуску, – сурово приказал Алик вернувшемуся Илье. – Иначе талант погубишь. – И Илья зачерпнул икру огромной липовой лопатой, извлечённой из нагрудного кармана.

– Здоровье Её Величества, – сказал Алик.

– И за успех, – подхватил Глеб. – И за удачу. И за таланты, за мастерство, за знания и умения – твои и твоих людей. И главное – за то, чтобы это помогло нам выстоять.

– И за тебя, дружище. Без твоей помощи...

– Не стоит, – сказал Глеб. – Профессии шпиона и вора – не из самых почётных...

– Остаюсь при своём мнении. Пьём.

Опрокинули водку, закусили. Алик посмотрел на часы.

– Вот и ехать пора. Не слишком торопясь – прибудем к сроку. Начальство же всё равно опоздает...

От посёлочка, где жили Алик и его люди, до полигона – было четыре версты. Ехали по-над берегом шагом. Солнце грело правую щеку, намекая на скорый полуденный жар. Да, и не спасут тогда ни крахмально-белый цвет мундиров и фуражек... каково же казакам в их тёмно-синем? Без казачьего конвоя Алику нельзя было покидать посёлок и даже просто выходить из дому – два покушения на него уже состоялись...

Бутылочного цвета вода залива лежала тихо, как неживая. Далеко, милях в восьми, чернела щетинистая тонкая коса. Где-то посередине между нею и берегом выступало из воды множество серых и красноватых камней. Говорили, что в давние времена здесь был город и порт, но земля опустилась... Густо пахло йодом и тёплым илом. Над степью воздух начинал плавиться и растекаться, временами поблёскивая над землёй, как озерца или соляные плеши.

– Зря водку пили, – Глеб обтёр платком лицо и шею. – ПОтом изойдём.

– Как раз не зря, – не согласился Алик. – Пот выйдет, и будет легко. Это как в бане...

Он принялся развивать тему бани, и Глеб отключился. Это было новой его способностью: не ускользать в пыльный мир, а как бы оставлять вместо себя говорящую куклу, самому же – погружаться в ту чужую память, которая недавно чуть не свела его с ума и которая теперь всё сильнее манила заглянуть в её чёрные глубины...

Он знал теперь миллионы ответов на вопросы, которые вовсе не стремился задавать.

Въезд на полигон охранялся тщательно: даже у самого Алика, который этот порядок и ввёл, потребовали пропуск – и он предъявил его, подписанный им самим.

Из странствий Глеб вынырнул окончательно в чистом просторном блиндаже. Тяжёлый тёмный стол, ажурные тростниковые стулья, узкая горизонтальная амбразура – и полированный, в медных перехватах, поручень под нею... Не по-армейски пахло: воском и цветами.

Начальство, вопреки обыкновению, не задержалось: было три минуты одиннадцатого, когда задробили копыта, тут же по лестнице скатились адъютанты. Проверили, убедились – и следом солидно спустились генерал от артиллерии Попцов Иван Степанович и контр-адмирал Матвей Мартынович Казанегра, тоже старый артиллерист, заместитель командующего береговой обороной. А затем – блиндаж наполнился свитой, и стало тесно и душно.

– Господин генерал, господин контр-адмирал, разрешите приступить к испытаниям. Команда готова. Докладывал инженер-майор Зацепин. – Под этой фамилией Алик был известен здесь и далее, а настоящее его имя знали человек десять.

– Так вот, без передышки? – усмехнулся генерал. – Торопитесь изумлять стариков?

Они действительно были старики, лет по шестьдесят пять каждому, но старики бодрые и не чуждые юношеских страстей. По крайней мере, у Казанегры была стойкая слава ловеласа. Даже в такую жару и вдали от дам он благоухал "Зелёным долом", шею его обнимал шёлковый платок, руки обтягивали белоснежные перчатки.

Алик нервно усмехнулся, перевернул стоящие на столе большие песочные часы и кивнул своему казаку:

– Иван, ракету.

Казак пулей вылетел из блиндажа. Зашипела и звонко хлопнула в вышине сигнальная ракета. Через полминуты в сотне саженей перед блиндажом вылетела и развернулась артиллерийская упряжка. Вместо орудия к передку прицеплено было нечто не вполне понятное: крытый брезентом огромный ящик между высокими колёсами. Упряжка с передком унеслась, артиллеристы быстро и слаженно стянули с ящика брезент, развели и вогнали лемехами в землю тонкие станины. Наводчики тут же, усевшись на дырчатые железные креслица и прильнув лицами к нарамникам прицелов, завертели штурвальчиками. Ящик стал наклоняться и поворачиваться. Теперь было ясно видно, что состоит он из уложенных в несколько рядов и скреплённых между собою длинных толстых труб.

Поднял руку один наводчик и тут же другой. Солдат с разматывающейся катушкой в руках побежал к блиндажу.

– Вот и всё, – сказал Алик. – В боевых условиях они уже открыли бы огонь. Две минуты десять секунд.

Глеб посмотрел в направлении стрельбы. Старый деревянный барк "Епифания" стоял на якоре в миле от берега. Он казался очень маленьким.

Загромыхал подковами сапог солдат с катушкой.

– Ваши высокоблагородия... господин инженер, Альберт Васильич... извольте вот принять...

– Спасибо, братец, – Алик принял катушку. – Ступай наверх, да далеко не отходи.

Не глядя ни на кого, он водрузил катушку на стол. На ней оставались последние витки толстого многожильного провода. Потом – поднял с пола и поставил рядом деревянный зелёный сундучок с откидывающейся крышкой. Под крышкой были кнопки, как на гармони. Алик вынул из сундучка уложенный там толстый электрический шнур с многоконечной вилкой, вставил её в гнездо на щёчке катушки. Подошёл к амбразуре, посмотрел. Артиллеристы, как и приказано им было, укрылись в окопе.

– С Богом... – голос Алика сорвался, и он отдёрнул протянутую было к сундучку руку. – Господин генерал, Иван Степанович... первый выстрел, на счастье...

Генерал внимательно посмотрел на него. Алик был бледен.

– Не волнуйтесь так, инженер. Всё будет в порядке. Стреляйте. Ваши мины, не мои... Не терпится увидеть.

– Тогда – как стрелять? Одиночными, очередью, залпом?

– Как находите нужным.

И Алик вдавил верхнюю левую кнопку.

От верхней левой трубы назад и вниз, в землю – ударила струя пламени. Позади орудия взвилось облако пыли и чёрного дыма. Белый ком огня вырвался вперёд и вверх – и косо ушёл в небо, волоча чёрный плотный смоляной хвост. Половину пологой арки над морем нарисовал он и оборвался, и Глеб уже не знал, видит ли он белёсую искру продолжающего полёт снаряда – или просто угадывает... вниз, вниз, вниз... и – белый столб в полукорпусе по носу барка.

– Ну и звук! – крутя головой, как пёс после купания, засмеялся Казанегра. – Будто чёрт на борону наступил... Накрытие первым выстрелом, инженер, с чем вас и поздравляю, – он стянул перчатку и пожал Алику руку. Кисть у него – Глеб успел заметить – была синяя.

– Разрешите продолжать?

– Продолжайте...

– Тогда вот так... – и Алик медленно повёл пальцем по кнопкам: слева направо, слева направо, слева направо...

Казалось, блиндаж снесёт одним только рёвом. Пыль, жар и копоть долетели до амбразуры и ворвались внутрь. Жуткий дымный столб повис над морем, и уже в нём, в сердцевине его, пролетали ставшие багровыми комья огня. Где-то вдали делился дым на истончённые острия... Глеб не отрывал взгляд от барка. Белый столб под бортом... белый столб... белый столб... промах – далеко... Им овладело чувство свершившейся неудачи: корабль был заколдован, и даже в упор – ни один снаряд не коснётся его... Белый столб за кормой... И – тёмная вспышка! Из корабля, будто из пыльного ковра, вылетело облако пыли. И – сразу две! И – не столб, а веер у носа: попадание ниже ватерлинии в борт. И – когда всё уже стихло, ватная тишина, ватная... – ещё одна вспышка в дыму.

Казанегра опустил бинокль, обернулся, что-то сказал. Понял, что его не слышат. Он сам себя не слышал. Тогда – обнял Алика за плечи, показал оттопыренный большой палец. И генерал: крепко пожал руку, другую руку положил на плечо, улыбнулся. Алик повернулся, показал на Глеба. Генерал подошёл к Глебу, протянул руку. Ладонь у него была твёрдая и шершавая.

Наверх вышли, когда дым чуть развеялся и осела пыль. Барк пылал и быстро садился носом в воду. Понемногу возвращались звуки.

Оглохшие, чумазые, весёлые артиллеристы стояли навытяжку, получая от генерала благодарности и золотые.

Казанегра с Аликом прохаживались чуть в стороне, и слышны были обрывки их разговора. "...Двухнедельная почти продукция – в один залп. Но в принципе... Самое узкое место сейчас..." Все узкие места Глеб знал наперечёт. Хороший инструмент, хорошие токарные станки, электрические генераторы. Сталь. Алюминий и магний. Азотная кислота, сжиженный хлор, аммиак, селитра... вагоны всяческой химии. Давай сопрём готовые ракеты, убеждал Глеб, давай сопрём "град" – я знаю, где они стоят... это же иллюзия – будто мы делаем их сами... Не иллюзия, упрямо мотал головой Алик, да, мы торопимся и берём готовые компоненты – но мы знаем, как их делать, наладить производство – вопрос времени, вот и всё, и когда по-настоящему припечёт, мы сумеем... Они так ни в чём друг друга не убедили, и Глеб согласился на вариант Алика лишь потому, что оружейные склады охранялись значительно лучше и в одном его чуть не пристрелили. Помирать так рано не входило в его планы...

С полигона возвращались на закате. Конвой приотстал, казаки, принявшие по дозволенной чарке, пели вполголоса. В ясной вышине попискивали невидимые стрижи.

– Ты вот меня про Олив не спрашиваешь, – сказал вдруг Глеб, – и правильно делаешь. Потому что... Понимаешь, ведь можно тот проход закрыть. И не только тот. И – навсегда...

Он замолчал. Молчал и Алик.

– А вот только – я всё сделаю... а оно возьмёт и не получится. Тогда как? Тогда-то как, а?

Он улыбнулся жалкой, раздавленной улыбкой, поворотил коня и поскакал в степь. Казаки дёрнулись было следом, но Алик жестом не пустил их.

О том, чтобы посылать за доктором, не могло быть и речи, и потому операцию Лёвушке Борис Иванович сделал сам. Из стальной проволоки он согнул и отточил острогубые щипчики – захватывать пули. Из мягкой железной соорудил несколько разномастных зондов. Влил в Лёвушку, мягкого, жаркого, безвольного, большую кружку бренди. Терпеливо дождался, когда тот уснёт пьяным глубоким сном, – и приступил. Светлана помогала. Как ни боялись они оба, но операция прошла довольно гладко. Отец щипцами извлёк пули, прочистил зондами раны, вытащив немало кусочков сукна, особенно из раны в боку; потом ввёл дренажи из проспиртованных каучуковых трубочек, обложил раны марлей, пропитанной крепким раствором морской соли... Утром Лев проснулся вялый, с головной болью – но без жара. К обеду ему было почти хорошо – насколько может быть хорошо человеку, продырявленному позавчера в трёх местах.

Вечером пришли его искать.

Помощник квартального мастера, к которому столько раз ходил на поклон доктор Фицпатрик, выбивая положенный Светлане паёк жены офицера флота, – с ним два бандитского вида субъекта в красных фуражках-бескозырках, с золотыми цепями на грязных шеях, и крысоподобная женщинка, неопрятная и пронырливая, очень опасная... и два солдата – эти ни во что не вмешивались, стояли у двери, и всё.

Их всех отвлёк, к счастью, подвал, которым не пользовались с весны и – благополучно потеряли ключ. Не дожидаясь, пока ключ найдут, бандиты злорадно сбили замок – и долго потом обшаривали захламлённые двухэтажные подземелья. А при обыске самого дома спасла дичайшая – неэвклидова, смеялся отец – планировка помещений. Каморку, примыкавшую к ванной комнате, сыщики не смогли ни увидеть, ни вычислить. Они ушли, злые, дальше – а Светлана, взяв веник, обмерла: к венику прилипла кровавая тряпица... Впервые в жизни она упала в настоящий обморок.

Конец вечера прошёл гнусно. Билли ревел, она тоже ревела и ко всем цеплялась. Отец, наконец, заперся в своей комнате, доктор попытался вступиться за него – и получил в ответ всё, на что способна злая и перепуганная до смерти женщина. Оставшись одна, она налила себе полстакана бренди и выпила крупными глотками, как остывший чай. Вскоре – поплыло перед глазами, она уронила голову на скрещённые руки – и застыла...

Смерть опять ласково потрепала её по щеке.

Их повесили бы всех – даже маленького Билли. За укрывательство террориста и шпиона наказание было одно. А Лёвушка – да, он именно шпион и террорист. Убийца. Из тех, кто охотился в ночи за мастерами и их подручными, за офицерами у них на службе и за Бог знает кем ещё; в школе, куда Светлана приходила три раза в неделю, шёпотом рассказывали очень странные вещи. Но почему-то той ночью никак нельзя было не пустить его в дом... стук в окошко и слабый прерывающийся голос: "Светлана Борисовна... это я, Лев Каульбарс... вы меня помните?.." (Ещё бы не помнить...) И уж подавно нельзя было выдать его трудовикам, спасая себя, спасая Билли... Ничего не понимаю, подумала Светлана.

Ночью громыхало совсем рядом – она не слышала.

Утром в доме какие-то люди говорили по-русски.

Измятая и растрёпанная, она вышла в холл. Доктора обступили четверо в чёрном – морская пехота. С английским у них было не очень, а доктор от волнения путался в своём своеобразном русском.

– Господа, нельзя ли потише? – хрипловато сказала она. – Вы разбудите ребёнка.

Все обернулись и посмотрели на неё, как на заговорившую кошку. А у Светланы вдруг громко ударило сердце...

– Завитулько... – голос упал до шёпота. – Дядька Игнат...

У пожилого – ох, почти старого! – и уже не боцмана, а лейтенанта, огромного, багрового от загара, – глаза жутко раскрылись.

– Светочка? – не поверил он. – Капитанова дочка?

– Да!

– Светочка!!!

Он облапил её и сжал до хруста.

– Завитулько, пусти... я ж тебе не матрос, а барышня...

– Не верю, глазам своим не верю! А капитан-то где, сами-то их благородие – где?

– Да спит он, спит наверху...

На стук и голос Борис Иванович не открыл, пришлось ломать дверь. Он лежал на кровати одетый и правда – будто бы спал.

На островах Эстер и Левиатон власть трудовиков не утвердилась. Присылаемые центральным правительством эмиссары куда-то беззвучно исчезали, их отрядики разоружались – тоже беззвучно. Коменданты продолжали исполнять свои обязанности. Постепенно и незаметно Форт-Эприл стал чем-то вроде временной столицы "прежнего" Мерриленда. Лорд Тайберн, министр финансов в правительстве Хоука – единственный оставшийся в живых преемник убитого президента (по цепочке: президент – спикер парламента – министр обороны – министр финансов...), – формировал правительство, армию, флот, вёл переговоры с Палладией. Военные действия как бы не касались этих пограничных островов, и более того: огромное число меррилендцев, попавших в плен, вдруг каким-то образом оказывалось на острове Эстер, где их размещали в военных лагерях и обучали новым приёмам боя. Приписанные к Порт-Эстер быстроходные паровые корветы "Кастор", "Аякс" и "Поллукс" часто появлялись у восточных берегов Острова. Тридцатого июня, незадолго до одного такого визита (вялая стычка "Аякса" с парусным крейсером "Кей", окончившаяся ничем), Глеб и получил ту телеграмму. Неделю она проблуждала в поисках его... Осенью, отлёживаясь в госпитале маленького городка со странным названием Вечер, он наткнулся на подшивку форт-эприлских газет и прочёл, что полковник Вильямс скончался от ран двадцать первого июня и похоронен на Комендантском кладбище. Телеграмму он отправил двадцать третьего, а уж шестнадцатого-то июля был вполне жив – хоть и измучен до полной потери чувств...

От соляровой вони Турова вывернуло несколько раз подряд, и сейчас он напоминал себе себя же лет двадцать назад – тогда, в бытность сопливым мальчишкой-опером, он надышался дымом сжигаемой конопли неподалёку от Фрунзе. Жара там была сокрушительная... Будто бы стало много-много Туровых, вставленных один в другого, как матрёшки. Когда наружный, самый большой Туров двигался, шёл куда-то – остальные немного отставали и вытягивались за ним длинным шлейфом, причём каждый из этих отстающих чувствовал и думал что-то одно: что чешется проросшая на шее щетина, что слезятся глаза, что хочется спать и просто не знать ни о чём, что всё идёт, тьфу-тьфу, по плану, что сапёры молодцы, не ожидал, что завтра нужно вернуться в Москву, идут большие перетряхи, как бы Вась-Вась не напортачил, что штатники... Самый большой, наружный Туров – как бы не чувствовал ничего. Он просто стоял и смотрел, как на расчищенный и отсыпанный пятачок въезжают и строятся в линейку танки. Они выезжали лоснящиеся, мокрые от дождя, хлещущего на той стороне, высвеченные сзади прожекторами и потому ставшие чудовищно искорёженными сгустками тьмы, уползающими от огня. Дождь, пар, дым, перенасыщенные светом – пылали, как вход в преисподнюю, как паровозная топка...

Туров ненавидел танки.

Он ненавидел их так, что с трудом мог сдерживать себя. Странно: он вырос в военном городке под Читой, рядом с танкодромом. Уж можно было бы привыкнуть и не замечать...

Впрочем, сейчас он лишь знал, что ненавидит их. Чтобы почувствовать эту ненависть, следовало сделать несколько шагов – тогда наружу выступит и тот маленький Туров, который эту ненависть испытывает – только её, ничего кроме...

Даже сыновьям своим игрушечные танки, все эти замечательные зелёные пластмассовые тридцатьчетвёрки и КВ, он не покупал – чем заслужил немалое их неодобрение, Которое пришлось преодолевать настоящими шпагами...

Оружейного двора "Ческидов", кстати. Поставщика Её Величества. Это вам не хрен собачий...

Будь у этих один-единственный занюханный бомбардировщик... Туров даже зажмурился от непонятного удовольствия. Двадцать танков, двадцать пять БМД, четыре "шилки" – борт о борт с полусотней бензозаправщиков, двумя десятками "уралов" с боеприпасами и взрывчаткой... И правда – далеко ли до беды? Бросит кто-нибудь окурок не в ту бочку... На негнущихся ногах он зашагал к штабному автобусу, кто-то – силуэтами на фоне огня – шёл ему навстречу, а череда маленьких пустотелых Туровых протянулась за ним и покачивалась на весу, как гирлянда воздушных шариков...

В небе планеты Венера тоже плыл воздушный шарик. Серебристый, маленький, он был здесь, в багровом мраке, чужероден и нелеп. Немного выше начиналась пустота, внизу – ждала раскалённая докрасна бездна... Рано или поздно он устанет сопротивляться и рухнет в неё. Но пока что он плыл – бесконечно одинокий, обречённый на скорую гибель и забвение.

2

Она ненавидела себя – такую. Полагалось быть безутешной, горько рыдающей, заламывающей руки... Она же вместо этого суетилась, искала для поминок хотя бы пару кур (всё устроили матросы Завитульки, но она всё равно суетилась), гуляла с Билли, читала ему короткие глупые стишки из старой пухлой книги без переплёта ("Три очень милых феечки присели на скамеечке и, съев по булке с маслицем, успели так замаслиться, что мыли этих феечек из трёх садовых леечек", – и Билли хохотал во всё горло, и его мелкие мышиные зубки – но полный рот, полный рот зубов, восхищались почему-то все – зубки сияли. "Дедя?" – звал он, но и тогда Светлана не плакала...), с кем-то встречалась и разговаривала спокойно и даже почти весело... ах да, с кавторангом Ивановым, он тоже служил с папой, но в мятеже не участвовал... это тогда он был кавторангом, а сейчас уже контр-адмирал... Два события: смерть отца и приход своих – сделались ужасно неравноценными: первое казалось гораздо мельче второго. Она хорошо знала, что на самом деле это не так, что придёт время – и тогда она почувствует всё так, как должно... Ничего не помогало.

И – что-то произошло со временем. Дни тянулись и тянулись вязко и податливо, как утреннее тесто – но каждый из них, закончившись, превращался в тонкую чешуйку, которая отслаивалась и терялась среди множества подобных ей и никому не нужных частичек мусора, измельчённой вечности, того, что принято считать самым ценным, неповторимым – но от чего внутренне хотят поскорее избавиться... уснуть и проснуться сорокалетней, с сединой и морщинами, с подувядшими страстями, устроенной, обеспеченной, ленивой, бесполезной... Какое-то похожее, хоть и иное по знакам, осталось у неё ощущение от последних полутора лет: несмотря на всю огромность происходивших – да и длящихся – событий, на их ужас, бессмысленность, на прямую опасность для жизни, на катастрофичность изменений в повседневной жизни, на утрату – навсегда? – покоя и надёжности, на необходимость свершения каких-то диких, но ставших обязательными поступков (например, мастера ввели обязательную "делёжку": приходили с понятыми и уносили половину имущества; потом можно было, доказав своё право – скажем, ты жена офицера действующего флота, – получить с общественного склада необходимые тебе вещи: коляску, одеяльце – которые у тебя же и забрали накануне; так вот, при "делёжке", при отнятии вещей полагалось присутствовать понятым: следить, чтобы не взяли больше половины, чтобы ничего не осело по карманам, чтобы... смешно – но ведь приходилось присутствовать, вот в чём дело...), на то, что за эти полтора года она узнала о людях окружающих столько плохого (и хорошего, конечно, тоже... но плохого почему-то больше... да и не только об окружающих – и о себе) – всё равно эти годы казались прожитыми напрасно: этот опыт не мог пригодиться в нормальной жизни, – и потому события, уместившиеся в них, были как бы не важны и могли вообще не происходить... и если кто-то сумеет поднести когда-нибудь к воспоминаниям этим спичку, то все полтора года сгорят, как куча сухих листьев, а что было до... то останется. Останется. Она и сейчас помнила лучше свой безумный побег с Глебом (этого всего не могло быть, но – было же, было... Где ты, Глеб?), чем... чем, скажем, последний май.

Не помню.

Правда, помню апрель. В апреле приезжал Сайрус.

Каким-то чудом он вырвался на три дня... таким она его не знала: злой, жёсткий, щетинистый, почти грубый... странно, но таким он показался ближе, много ближе – что-то зазвенело в ней, отозвалось, и пробудь они вместе не три дня, а... не знаю, подумала она, я не знаю, сколько нужно времени, чтобы понять, наконец... но что-то сверкнуло тогда новое, чего не было раньше... И вместо обычной его сводящей с ума корректности и вежливости Светлана ощутила ещё и горечь, и тоску, тоску по дому, по жене, по ребёнку..

Билли, даже крошечный, был точной копией Глеба.

На девятины (было совсем мало пришедших: уцелевшие и не разбежавшиеся соседи, старички и старушки, да библиотекарша Делла... лишь сейчас, присмотревшись к ней, Светлана поняла, что в библиотеке отец пропадал не только из любви к учёным занятиям... и, конечно, домочадцы: доктор Фицпатрик и Лёвушка) забежал на полчаса Завитулько. Он был с фронта и опять на фронт, приезжал за пополнением: два десятка молодых матросов разбрелись по заросшему саду; Светлана попросила разрешения налить им по чарке водки, помянуть отца, и Завитулько, покрутив ус, разрешение такое дал. Чуть позже, перед уходом. А пока...

– Светочка... да нет, теперь уж Светлана Борисовна, государыня... и я на вас вот гляжу и чувствую, что сам-то – почти дед... Дело вот у меня к вам какое: есть у меня сестрица Катерина. Вдовая, дети выросли, дочка замуж вышла, сыны в армии. Именьице у неё небольшое, но крепкое – на острове Вознесенском, невдалеке от Белой Крепости. Красота там неописуемая!.. Дал я ей про вас телеграмму, вчера вот ответ получил: ждёт и вас, и дитёнка, в радость будут, мол... Поезжайте, Светлана Борисовна, от греха подальше, от войнищи этой дурной – поезжайте. Добраться легко: военные транспорты до Неспящего каждый день идут, там по чугунке в Пересвет, на паром – а в Ослябе она вас уже и встретит. Больно пустой тут край, как бы голода не случилось...

– Спасибо, дядя Игнат. Что-то на фронте не так, да?

– На фронте? Ну, на фронте-то всё нормально... – он опять покрутил ус. – Хотя – из окопа-то плохо видать. Но вот езжу туда-сюда: три четверти полей не засеяны, бурьяны всё да крапива. Не знаю, что люди себе думают...

Глеб проснулся и резко сел. Была кромешная тьма. Он нёсся куда-то вместе с этой тьмою, мерно покачиваясь. Били колёса, пол уходил из-под ног... Он не помнил, где он есть и куда направляется.

Нет, это не колёса на стыках – это колокола громкого боя! И тут же темень за окном – за круглым! иллюминатор! – распалась на части под ударом огненного молота. Удар этот отдался во всём теле корабля, забило уши, палуба исчезла на миг, потом вернулась и ударила по пяткам. Глеб протянул руку, ухватил шнур выключателя, потянул с усилием. Сначала сомкнулись шторы, потом – зарделась спираль лампочки. При её красноватом свете он моментально оделся, натянул штормовые сапоги, накинул зюйдвестку. В коридоре было пусто. Такой же красный свет, но ярче. Почему-то стало жутко. Секунды растянулись, и между двумя биениями сердца он успел представить себе корабль мертвецов, который ведёт по пылающему морю бледное чудовище. Такие приступы неразумного, самозаводящегося страхотворчества стали уже довольно редкими – но, что беспокоило, начали влиять на поведение. Раньше он только посмеялся бы... Теперь же другим – чужим – знанием он очертил в себе этот страх – и понял, что страх есть лишь условный знак чего-то ещё неоткрытого, неизвестного, но растущего понемногу. Будто все полученные неизвестно откуда знания сложились в нём в некую стену с нарисованной дверью, и вот эта дверь вдруг начала понемногу отворяться... медленно, со скрежетом...

Ударило сердце, и всё понеслось с обычной скоростью. Корвет лёг в разворот, Глеба бросило на стену. Машина стучала: будто быстро-быстро ведёшь палкой по бесконечному штакетнику. Бурлила вода под днищем, пел винт. Снова ударили орудия: теперь почему-то не так оглушительно. Глеб поднялся на шканцы. По левому борту и уже позади сияли белые звёзды догорающих осветительных ракет. Потом под ними выхлестнули три огненных полотнища, и корвет тут же побежал влево. Глеб повис на леере. Брызги из-под форштевня взлетали выше борта: корвет держал не меньше двадцати узлов. Глухо ухнуло слева, потом ещё, ещё, ещё... Снаряды чужого корабля то ли не разорвались, то ли Глеб просто не увидел тусклых подводных вспышек за надстройкам. Вновь стало черно. Корвет нёсся, зарываясь во мрак.

Наконец, вой вентиляторов, втягивающих воздух для топок котлов, сделался тоном ниже. Корвет сбрасывал ход, щадя и без того поношенные машины. Догоняющий ветер надвинул на корабль оставляемый им в воздухе угарный шлейф: вонь залитого водой горящего угля. Капитан всё ещё держал открытыми форсунки искрогасителей, не желая выдавать своего места факелом над трубой. Глеб закашлялся и двинулся было вниз, но тут рядом оказался второй штурман Вазгенян.

– Господин адъюнкт? Глеб Борисович? – он удивлённо всмотрелся в лицо. – А я иду будить вас. Капитан велел поднять...

– Он считает, что пушек для этого недостаточно? С кем это мы перестреливались, Петр Иванович?

– Крейсер типа "Карнэйшн". Видимо, прайзхантер. Если разведка не врёт, то это может быть или "Санфлауэр", или "Кризантемум". Придётся заходить на Хаяси, делать сообщение...

– Разумеется. Это от меня и требовалось?

– Да.

– Крейсер, однако, далеко забрался.

– Далеко. Смелый крейз...

Крейзами называли капитанов каперов или крейсеров-охотников. Происходило слово это, наверное, не столько от "крейсер", сколько от "крейзи" – "чокнутый"... Однако произносилось оно всегда с уважением.

На мостике было ещё темнее, лишь колодец компаса светился ведьмачьим зеленоватым светом.

– Вернулся, Петюня? – спросил невидимый капитан Стрыйковский. – Извини, Глеб Борисович, потребовалось разбудить...

– Пальнув над ухом? – засмеялся Глеб.

– Надо делать заход на Хаяси. Знаю, что торопимся, но – надо.

– Идём на Хаяси, – сказал Глеб.

Эти слова будут занесены в бортовой журнал – мало ли что...

– Буруны по левому! Шесть по левому – буруны! – пронзительно закричал марсовый.

– Право два, – не оглядываясь на рулевого, сказал Сайрус. Штурвал масляно повернулся на два певучих щелчка.

– Ты это... капитан... Чего задумал? – из-за плеча высунулся, дыша луком, Хаксон – корабельный "мастер" – который, в отличие от плотника или парусного шваля, руками делать не умел ничего. С семнадцати лет он был мелким функционером профсоюза угольщиков – и вот по мобилизации угодил на флот. Он панически боялся плавать; скрип такелажа заставлял его бледнеть; офицеры сразу заметили это и, вынужденные делить с ним кают-компанию, развлекались тем, что объясняли друг другу, насколько хил, гнил и ненадёжен крейсер. При этом Хаксона абсолютно не укачивало, зрение он имел стопроцентное – и Сайрус часто думал, что в иных условиях из него получился бы прекрасный сигнальщик. – Ты это... давай назад. Задание какое было?

– Задание накрылось, – сквозь зубы сказал Сайрус. – Мы обнаружены. Утром здесь будет половина палладийского флота. Если нас прижмут к Долгому Носу – всё. Чёртов корвет...

– Ты не просто так упустил его, капитан, – сказал Хаксон. – Я ведь тебя насквозь вижу, капитан. Не хотел ты его топить...

– Утром поговорим. Сейчас уйди.

Хаксон всё равно топтался рядом.

– Буруны прямо по носу! И право два – буруны! – крик марсового.

– Лево четыре, – скомандовал Сайрус. – Боцман, обрасопить паруса.

– Есть лево четыре... – штурвал защёлкал.

– Ты что? – дошло, наконец, до Хаксона. – Ты в Западный пролив уходишь?

– Не мешай, – сказал Сайрус. Его начинало трясти.

– Ты им сдаться решил, капитан, – с каким-то облегчением выдохнул Хаксон. С облегчением и радостью: будто произошло что-то, давно и с надеждой ожидаемое. – Ты им прямо в руки... А ну – поворачивай назад!!!

И Сайрус почувствовал, что в спину ему тычется тупой ствол револьвера...

Быть может, она проснулась. Этого никак нельзя было проверить: до тех пор, пока она не вынырнет из всего этого сна или не умрёт окончательно. Так уже происходило много раз, и даже смерть, наверное, приходила, но... что-то у неё не получилось.

Олив подняла голову и осмотрелась. Она лежала под какой-то мятой цветастой тряпкой на кожаной кушетке. Голое плечо касалось серого колючего ковра, на котором в полном беспорядке висели сабли, пики, алебарды, абордажные тесаки, кинжалы, пистолеты... Ковёр резко пах пылью и сукровицей. У изголовья кушетки стоял чёрный извитой стул, и в самом центре его сиденья лежало круглое зеркальце в тусклой серебряной оправе. На зеркальце была расставлена крошечная кукольная мебель: пухлый розовый диванчик, зеркальный шкаф, ширмочка с изображением цветущей яблони, туалетный столик, несколько пуфиков и стульчиков... Кукла, изломанная и всклокоченная, валялась между диваном и шкафом. В ней было не больше дюйма роста. Тем не менее Олив отлично знала, что эта кукла до малейших подробностей, до родинки в паху, копирует её самою. До малейших отвратительных подробностей...

Закутавшись в тряпку, которой укрывалась, Олив встала. Было как-то неопределённо: то ли холодно, то ли нет. Казалось почему-то, что воздух и пол ледяные, но сквозь кожу этот холод не проходил. Пол и на вид был будто из чёрного льда, и в нём отражалось что-то, чего не было по эту сторону. И такой же была стена, внезапно возникшая перед нею. Внезапно увиденная...

Здесь должна быть маленькая дверь, сообразила Олив и тотчас же будто вспомнила её: низенькая такая, шершавая дверь... дерево и грубое железо. Открывается медленно, со скрипом, со скрежетом... вот так, да. Потянуло далёким морем. Ступеньки вели её вниз, вниз, вниз и направо, крутая спираль... почему-то это было особенно важно: вниз и направо. И правая стена – колонна, вокруг которой шли ступени, становилась всё прозрачнее и прозрачнее: опал, обработанный рог, шпат, хрусталь...

Будто медленными снежинками была полна эта прозрачная колонна. Они падали беспорядочно-плавно, уходя в далёкое никуда. Вдруг замерло сердце. Остановилось. Холод, наконец, коснулся глаз и губ.

На долгий миг снежинки сложились в фигуру Кита Вильямса: голого по пояс, в дорожным мешком за плечами и винтовкой в руке. Лицо его было измученное, рот чёрный и запёкшийся.

Кит, позвала она.

Кит...

Хоть ты – спаси меня отсюда. Я не могу больше так. Я...

Но снежинки уже разлетелись, потом стала тускнеть и стена: шпат, обработанный рог, опал... лёд. Мутный непроницаемый лёд.

Она коснулась пальцами глаз. Всё лицо на ощупь было мраморной маской, и глаза были особенно твёрдыми и холодными.

– Не просыпается – это неправильно вы говорите, – доктор Богушек проводил Романа Венедиктовича в свой кабинет, усадил в гостевое кресло. – Она просто постоянно остаётся в мире своих сновидений. Не могу сказать, что это уникальный случай – но очень редкий. Синдром Галицкого – слышали такое название? Поначалу это рассматривалось как вариант онейроидной формы шизофрении...

– А в чем отличие? – поинтересовался Якоби.

– Шизофрения неизлечима, как вам известно. Здесь же – в любой момент может произойти ремиссия, краткая или глубокая. Человек действительно – будто просыпается...

– А как вы это определяете... э-э... до того, как она в первый раз проснётся?

– Есть тонкости, для неспециалистов трудноуловимые...

– Спасибо, доктор. И всё-таки: насколько вы уверены, что это именно синдром Галицкого, а не шизофрения?

– Пять к одному, – сказал Богушек.

– Понятно... Каковы, по вашему, причины заболевания?

– О-о... Это краеугольный камень медицины вообще. Если бы врачи могли с уверенностью отвечать на такой вопрос... Пожалуйста, целый букет: Наркотики. Алкоголь. Сифилис, который она перенесла и от которого каким-то чудом излечилась. Длительное существование под чужим именем... кстати, вы не выяснили, как её звать на самом деле?

– Выяснили.

– И?..

– Эдит Черри.

– К чертям можете идти сами. Не доверяете?

– Скорее – проявляем заботу... Марин навещает её?

– Да. Хотя и не часто.

– Это понятно: он редко бывает в столице. Как вы считаете: какие отношения их связывают?

Богушек медленно посмотрел на него, медленно же вынул портсигар из кармана своего нелепого сюртука. Портсигар был дешёвый, из кожи и меди.

– Курить будете? – предложил Роману Венедиктовичу. – "Санатана".

– Спасибо, – Якоби выудил толстенькую коричневую, с двумя золотыми колечками, папиросу. С удовольствием понюхал её. Незажжённая, она издавала сильный и сложный аромат. – Эх, когда теперь в Аркадии побываем...

– Боюсь, не скоро... – Богушек чиркнул спичкой, дал прикурить Роману Венедиктовичу, прикурил сам. Выпустил косо вверх струйку дыма. – Значит, вас интересуют отношения внутри этого странного дуэта... Леди, как мне кажется, просто любит его. А у него – всё гораздо сложнее. Во-первых, его терзает сильнейшее чувство вины. Не слишком понимаю, почему. Возможно, он-то её как раз и не любит... Во-вторых, присутствует некий элемент, сходный с религиозными обетами. Но даже это объяснимо и понятно... но вот поверх всего этого я улавливаю какое-то лабораторное, холодное любопытство. Он сам его стыдится, но избавиться не в силах. Однако в чём предмет любопытства – я не могу даже предположить...

– Может быть, он ждёт, что будет, когда она проснётся?

– А что может быть?

– Не знаю... Знаю только, что по роду деятельности Марин имеет доступ к разнообразным наркотикам. Не исключено, что он давал ей пробовать...

– Для этого надо быть совершеннейшим чудовищем, – покачал головой доктор.

– А он и есть чудовище. И в то же время – один из несчастнейших людей в этом мире, будь он неладен... Как на ваш взгляд: сколько Марину лет?

– Н-ну... на вид – тридцать пять, тридцать семь. Он моложав, конечно, но если присмотреться...

– Ему двадцать один год.

– Не может быть...

– Ему двадцать один год.

Шли так: впереди Сол, обросший неопрятной бородой, в разодранной клетчатой рубахе, и Дэнни Кастелло, якобы лейтенант флота, а на самом деле (Вильямс знал это достоверно) – недавний, семьдесят девятого года, эмигрант из Соединённых Штатов, сумевший сбежать из транспорта на Хармони, бродяживший года три в районе старой столицы, а с началом смуты и войны предоставивший себя душой и телом в распоряжение контр-адмирала Аллена – того самого, который не признал власть трудовиков и увёл свою маленькую эскадру на остров Эстер. С ним Сол подружился, когда расследовал странную смерть Аллена. И Сол же привёл его под очи Вильямса... За ними шла первая дюжина пленников. Они волокли тележки с водой и продовольствием. Между первой и второй дюжинами держались Эндрю и Мервин, молодые солдаты, взятые палладийцами в плен на острове Середец и переправленные год назад в секретные лагеря на Эстер. Поведение их в плену было безупречным, о чём и сообщалось в личных листах. Особого рода значок стоял в конце, перед подписью Евгения Демихова, какого-то там советника, а на деле – одного из виднейших палладийских форбидеров. То есть: ребята посвящены и готовы на всё. Вот и получается, что – на всё... Вторая дюжина пленников волокла деревянные шесты, ремни, верёвки... Замыкали колонну сам Вильямс и сержант Баттерфильд. Все были грязные, оборванные, измученные. Путь, на который полковник отводил первоначально десять дней, занял уже две недели, и не было видно конца...

Воды на обратную дорогу уже могло и не хватить.

Теневой мир влиял на всех по-разному. Этого Вильямс не учёл при подготовке. Скажем, старине Бэдфорду было всё равно, где находиться – по ту или по эту сторону реальности. Марин-старший лучше чувствовал себя в тени – там на него нисходила лёгкость и выносливость. А вот сам Вильямс напротив – будто приобретал по небольшой, но свинцовой гирьке на каждой руке и ноге. Требовалось больше сил для каждого движения, расстояния казались огромными... И на пленников всё это тоже влияло, и кокаин помогал не настолько, насколько можно было ожидать, и чем дальше, тем слабее... а скорость отряда, как всегда в этой жизни, измерялась по слабейшему... слава богу, всё-таки не по мне, с мальчишеским самодовольством подумал Вильямс. Силы откуда-то ещё брались.

Сам он кокаином не пользовался, хотя соблазн был. Но – требовалось сохранять ясность. Взвешенность оценок. Особенно – относительно запаса сил. Его просто могло не хватить на обратный путь... равно как и воды.

Тяжелее всего было не вечерами – усталость валила с ног, и тупость, обретённая за шестнадцать часов непрерывного переставления ног, не позволяла предаваться горестным размышлениям, – а утром, после очередной пережитой ночи, когда ничего не происходит и не может произойти – но чувство, но привкус неимоверной, невообразимой пустоты на тысячи миль вокруг – огромный ящик с песком, и в центре три десятка мельчайших мурашиков, сбежавших из родного муравейника в поисках приключений, – это чувство давит на душу с такой силой, что душа плющится в мелкую монетку, и какой стороной упадёт она утром – о том не знает никто ни на земле, ни выше (если оно всё ещё где-то есть, это "выше"...); и бывали утра, когда просто хотелось отойти к ближайшему камушку, куда бегали справить нужду, и справить самую последнюю нужду из верного "сэберта" в правый висок.

Но – надо было поднимать пленников, и гоняться за теми, кто норовил убрести подальше, и бриться, и выдавать каждому его первую дозу порошка. И – шестнадцать часов шагания, пыли, криков, понуканий, подниманий павших и лёгших, рукоприкладства и стрельбы в воздух...

Смешно. Если бы они догадывались, насколько они нам нужны, они бы заставили нести себя на руках всю дорогу... и мы несли бы, вот в чём дело...

Мы бы несли...

Он вспоминал, как нёс Олив. Это было сто лет назад, нет, гораздо больше ста. Это было несколько жизней назад. Она убегала с ним, молодым майором, из дома своего первого мужа. Или второго... не помню. Помню, что ей было семнадцать, она была прекрасна и отважна, сумасбродна и весела, и до ожесточения любила жизнь. Какие могли быть дома, какие мужья?.. Он носил её на руках, каштановые волосы разлетались... было много солнца. Да, было ослепительное солнце, свет его проникал даже сквозь стены, и они светились медово...

На пятнадцатый день пути умер первый пленник. Угрюмый сутулый каторжник Холл, угрюмый и жилистый, никто бы и подумать не мог, что из него из первого вытечет, вытопится вместе с потом жизнь... он упал перед своей тележкой и не встал больше.

По расчётам, идти предстояло ещё три-четыре дня.

3

Около полудня взрывы прекратились, и ещё через час на уазике подъехал сам Адлерберг, сапёрный майор, рыжевато-белёсый, в мешковатой солдатской хэбэ, пыльных сапогах и пилотке, натянутой на уши. Любой комендантский патруль в любом Урюпинске упёк бы его на губу, не считаясь ни с чем. Он производил впечатление патологического разгильдяя и криворучки. На самом же деле – лучшего мостовика, дорожника и минёра в одном лице в армии просто не было, афганская выучка, сам генерал Громов рекомендовал...

Перевод год назад в спецгруппу он воспринял с удивлением, но недовольства не выразил. Туров с некоторым опасением относился к нему: Адлерберг то ли абсолютно не понимал, где он сейчас находится, то ли понимал, но тщательно скрывал – а значит, понимал слишком много. И то, и другое вызывало настороженность...

– Товарищ генерал-майор, – обратился он к Зарубину, щурясь от солнца; ресниц у него не было совсем, веки всегда были красные и распухшие. – Дорога готова. Сам проехал: на равнину выход есть. Танки пройдут. А дальше можно и так, за бульдозерами...

– Спасибо, Александр Юрьевич, – Зарубин поймал его руку, пожал. – Большое дело сделал. Эх, железнодорожники бы так...

– Им сложнее, товарищ генерал-майор.

– Сложнее, не сложнее... Время выходит, вот беда в чём. Лето не успело начаться, а уже зима светит. Проклятое место...

Туров мысленно согласился с Зарубиным. Место было проклятое.

Влажный воздух Транквилиума, проникая в Якутию, давал летом бесконечные туманы, а зимой – иней и снег. Семь метров снежного покрова было этой зимой... По другую сторону обстояло не лучше: летом те же туманы, а зимой – морозный воздух стелился низом, вымораживал скалы, а сверху на них лился бесконечный нью-айрлендский дождь. Лёд, товарищи, лёд! И такой долгоиграющий лёд, что и в июне местами держался, несмотря на тридцать градусов жары, прямые солнечные лучи и черноту скал... Что делать: великое столкновение миров...

Туров огляделся, будто ещё ни разу в жизни не видел Плацдарма. Именно так, с большой буквы, он и фигурировал в документах: Плацдарм.

Километровой длины, но узкая площадка, кое-как отвоёванная в прошлом году у скал, на две трети устлана была рельсовыми путями: стрелки, ответвления, тупики. По замыслам, до десяти эшелонов одновременно могло разгружаться здесь. К этой цифре Туров относился с сомнением – тем более, что осталось ещё несколько километров второго пути к магистрали. По однопутке не разъездишься... Остальное пространство на Плацдарме было буквально сплошь уставлено техникой: танки, БРДМ, БМП и БМД, гаубицы, грузовики, цистерны... Впятеро стояло по ту сторону прохода: под крышами, под сетями: маскировка от спутников. Конечно штатники давно засекли эту непонятную им активность в самой непроходимой тайге, на тупиковой ветке на север от БАМа – танки, эшелоны... Пакет дез на эту тему запущен, ПГУ позаботилось... будете вы знать о подземном хранилище техники, а правду всё равно не узнаете до тех пор, пока не станет слишком поздно. Туров почувствовал вдруг, как невидимая рука затыкает его невидимый рот – дабы проклятые штатники не подслушали его телепатемы, как подслушивали недавно, присосавшись к подводному кабелю, все переговоры Камчатки с материком.

Фиг вам, ребята! – отталкивая эту невидимую руку, мысленно прокричал Туров. Ни черта вы не перехватите – а перехватите, так не поверите! Тысячу лет под носом – и что?..

В сороковом году, и в пятьдесят четвёртом, и в шестьдесят девятом – сотрудники ФБР и полиции штатов натыкались на скаутов, уводивших людей в Транквилиум. Ни в одном из известных Турову случаев – как, надо полагать, и ни в одном из неизвестных ему – никаких действий не последовало, за исключением того, что сотрудников, проявлявших упорство, объявляли сумасшедшими и увольняли со службы. По крайней мере, один из них плюнул на всё и сам ушёл в Мерриленд, чтобы вести свою личную войну. Звали его Кристофер Дин Вильямс...

Что-то давно о нём не было никаких известий. Не к добру...

И вдруг внезапно, вроде бы без связи с предыдущими мыслями, Туров почувствовал, что именно ему и именно сейчас предстоит дать приказ на развёртывание группы в долине, наметить задачи и маршруты движения... на начало похода, чёрт возьми, на начало всего... и может быть – на начало Третьей мировой... хотя это уже вряд ли. Сдавило виски. Маленький дятел задолбил по правой брови. Тринадцать лет... да нет же, все шестьдесят лет – шли к этому дню.

Шестьдесят лет... дятел застучал сильнее. Сам ты дятел, подумал Мюллер... Господи, да сегодня же шестнадцатое июля! А семнадцатого июля тысяча девятьсот двадцать пятого года был создан Тринадцатый отдел ОГПУ!..

Юбилей, блин.

Надо отметить.

– Что, Пал Львович? – обернулся к Зарубину. Зарубин пристально и, похоже, давно в упор смотрел на него. – Прокопались к свету... Завтра с утра. В пять тридцать.

– Понял, Степан Анатольевич, – сказал Зарубин, держа голову неподвижно.

– А сегодня прошу вас и ваших старших офицеров ко мне на рюмку чая. Оказывается, нашему отделу исполняется шестьдесят лет. Только что сообразил. Надо бы отметить.

Зарубин молча кивнул. Что-то странное чудилось в нём Турову, чудилось, да никак не облекалось в слова. Досье Туров знал назубок, да что досье? Бумага...

Когда дело дошло "до мяса", до определения, кто именно будет занимать и удерживать плацдарм, Туров настаивал на "Альфе" – знал её и командира, понимал – эти не подведут. Но Чебриков вдруг упёрся рогом: якобы "Альфа" необходима и обязательна в Москве, ожидаются теракты, угоны еропланов, поездов метро и асфальтовых катков, взятие заложников и заложниц... вот вам "Буря", предназначенная для усмирения гражданских волнений, ибо гражданских волнений как раз не ожидается. И по численности "Буря" более подходяща: полк полного состава, никаких солдатиков срочной службы, здесь старшин-сверхсрочников за чижов держат: они прапорам да лейтенантам шнурки гладят, пряжки полируют... Он побывал на учениях: ребята много что умели, и он согласился: пусть будет "Буря". Мы поспорим и помужествуем с ней...

– Партия просила нас пить поменьше, – вечером, когда расселись за длинным столом под открытым небом (меньше километра до Якутии, а комаров уже нет, это ли не цель?), сказал Туров, поднимая свой стакан водки ("Зубровка", ящик, привет от Виктора Михайловича). – И мы, разумеется, пойдём ей навстречу в этом вопросе – но завтра. А сегодня особый день... Товарищи офицеры! Завтра мы с вами начинаем тот самый последний и решительный... Я не преувеличиваю. Начинается последний этап самой долгой, самой сложной и самой масштабной в истории всех спецслужб мира операции. Шестьдесят лет мы шли к этому, шестьдесят лет, день в день... никто не подгадывал, само так получилось. Я только сегодня сообразил: день в день. Значит, судьба. Сотни тысяч людей работали на операцию, не подозревая о том. Исходом же её будет ни много ни мало – полная и окончательная победа в холодной войне, получение решающего стратегического перевеса... все их "звёздные войны" этой операцией просто списываются в утиль, разом и навек. И я прошу выпить за успех нашей операции... да, за успех – и за тех ребят, что сложили головы, готовя её, за тех, кто не дожил до сегодняшнего дня. Было их много, и гибли они безвестно, и где лежат сейчас – бог весть. Давайте...

(Таких потерь, как за последний год, Тринадцатый не знал никогда. Уцелела фактически только группа Парвиса, плотно опекаемая руководством трудовиков и потому труднодоступная для невидимых убийц. Резидентуры были просто выкошены – иногда до последнего человека. Происходило это так внезапно и дерзко, что почти никогда не удавалось среагировать и хотя бы попробовать защититься или скрыться. В докладах наверх Туров пытался всячески смягчить этот аспект – и, кажется, успешно, благо верхи были увлечены своими собственными разборками... Туров понимал: предательство. Где, в каком звене?.. Подготовка к прямому вторжению отнимала все силы и всех людей, и не было ни малейшей возможности укреплять агентурную работу. Он забрал из сети всех, кого успел...

Так уж сошлось, что именно в эти часы в подземелье банка "Бампер-бэнк" умирал, медленно и мучительно, Владлен Кусенков – резидент, захваченный два года назад полковником Вильямсом при налёте на штаб-квартиру Тринадцатого в Эркейде. Никто не узнал бы того молодого и красивого человека в этом слепом, с обезображенным ожогами лицом, седом старике. У него не было левой ноги до колена и левой кисти; на правой не хватало трёх пальцев. По всему телу белели, синели, багровели грубые шрамы. Умирал он от меланомы: при одном из допросов дознаватель смахнул ножом родинку с плеча. На последних мучительных болях из него вытянули ещё несколько имен. Морфин не помогал: его давно приучили к морфину специально и так и держали: от дозы к дозе, – и вряд ли он просил укол, чтобы избавиться от боли... За два года, проведённых в застенке, он сдал форбидерам более трёхсот человек; все названные были захвачены или убиты на месте...)

Они даже не ушли далеко. Вильямс, стоя над трупами, чувствовал отвращение, и ничего больше. Отвращение ко всему. Ему не хотелось знать, что тут произошло. Кто кого ударил, чем, за что... хотя, наверное, при желании это было просто вычислить: тела лежали в карикатурно-красноречивых позах, а пыль услужливо предъявляла следы. Но не было желания вычислять... Достаточно знать, что пленников теперь не двадцать четыре, а семнадцать. Один умер на ходу, двое не проснулись сегодня утром, а теперь ещё и эти... И – фляга с водой перевёрнута и почти пуста. Впрочем, уже и так ясно: на обратный путь воды не хватит... да и некому, похоже, будет в этот обратный путь идти...

Что-то происходило с ним самим, и давние события казались ближе и важнее, чем события последние. Даже этот жалкий побег: он просто знал, что этот побег был, знал, как знают факты истории, почерпнутые из книг. Зато почти ясно помнилось, как они входили в теневой мир: через заброшенную водяную мельницу на пересохшем ручье. Но и здесь был казус: умом он знал, что оставил проход открытым, а перед глазами стояла почему-то сцена не бывшего в действительности сожжения... кокаин оказался не очень хороший, желтоватый, поэтому и огонь получался от него не белый, а кровавый, с дымом. Но горело хорошо, с рёвом, с искрами, как горят в костре очень сухие смолистые дрова. Кокаина с собой взяли много, две больших фляги, но было почему-то боязно, что – не хватит... А ещё более ярким, выпуклым, чётким, ясным – был Новопитер, великокняжеский дворец, каскады фонтанов в обрамлении плакучих ив... генерал Аникеев, начальник дворцовой охраны, сказал: вам нужно встретиться с Её Величеством, такие вопросы решает лишь она сама... встреча была неофициальная, а потому как бы случайная, в библиотеке дворца, она вошла, он встал – и понял, что способен без памяти влюбиться в эту женщину, пожилую, его лет, но всё ещё стройную, статную и красивую, ах, как она шла... имя им легион, влюблённым в неё, а она всё ещё носит чёрную ленту в волосах или чёрный бант: муж её погиб пятнадцать лет назад, погиб достойно, по-мужски, вынося детей из огня: загорелся приют, который он приехал посетить, – и вот она носит чёрную ленту... Как же вы так проморгали, вздохнула она, выслушав его, конечно же, мы поможем... по роду службы Вильямс знал всё о её романах, помнил наперечёт её любовников и фаворитов, но теперь вдруг понял, что всё это ложь, ложь если не в фактах, то в чем-то высшем... он не мог сказать словами. Как она держала голову!..

На следующий день все проснулись живыми, медленно встали и пошли – и почти сразу же увидели цель своего безумного похода.

Дорога, в незапамятные времена пробитая в скалах – теперь полуоплывшая, полузасыпанная, – свернула под прямым углом, и на голой каменной плите размером с хорошую городскую площадь предстал чуть наклонный чёрный обелиск.

Завтра, подумала она. Уезжаем завтра. Саквояжи и узлы, заплечный мешок с самым необходимым, крепкие ботинки и непромокаемый плащ с капюшоном... Лев, неуклюже опираясь на крепкую палку, ковылял по дому, что-то проверяя, что-то переукладывая... Уже решено: до Иринии или Неспящего – транспорты идут в один из этих портов – он будет её сопровождать; дальше их пути расходятся: Лёвушку хотят видеть его начальники, а ей дорога на запад, на остров Воскресенский... неизвестно к кому, неизвестно зачем...

Приходили прощаться соседи. Немного же их осталось...

Стоит пустая, с выбитыми окнами и дверью, усадьба Мак-Мастеров. И где они сейчас, Род и Нелли? Старик садовник роется в земле, подрезает кусты. Почему-то деревья увешаны пустыми бутылками на верёвочках. Ветер – и начинается перезвон...

Лишь каменные стены остались от домов Линды Коллинз и семьи Биров. Могилка Линды там же, перед домом. Бирам удалось исчезнуть.

Ничего не осталось от старого рая милейшего Чарльза Шеффилда. Выгоревшая плешь в саду, чёрные деревья... Хоронить было нечего, и крест воткнули просто в центр серого зольного холмика.

В Доме Датлоу кто-то живёт. Но туда лучше не ходить и ничего не выяснять: те, кто живёт в доме, не любят, когда ими интересуются. Сбежали откуда-то... Наверное, там было ещё хуже.

Светлана потрогала тёмно-коричневые, отполированные прикосновениями рук перила. Дом отзывается на каждый шаг, при малейшем ветре в трубе начинаются завывания, из щелей вылетает пыль. Зимой углы комнат мокнут, в дождь – протекает потолок в гостиной. И в то же время – этот дом дал ей пристанище. В нём родился Билли. Он заслонил собой и не выдал Льва. Он упокоил отца. Светлана чувствовала себя почти предательницей...

Завтра, подумала она.

Не будь этого чёртова крейсера, плыл бы сейчас домой...

Глеб раздражённо захлопнул книгу и еле сдержался, чтобы не запустить ею в тёмный угол. Неосознанное беспокойство – непременный спутник всех его "озарений" – требовало действия, движения, поступка. Опыт же, печальный и жестокий, напротив: сдерживал, заставлял сидеть, молчать, ждать. Да, открылись новые ячейки в его-не-его памяти; да, он на шаг, на несколько шагов приблизился к правильному-ответу-на-все-в-мире-вопросы; но и: сдвинулось восприятие действительности, почти исчезло чувство страха и ответственности – при неимоверно возросшем мнении о собственном могуществе. Он уже совершал поступки в таком состоянии... об этом было тяжело вспоминать, но он намеренно, как урок, как наказание, как епитимью – напоминал себе о том, что сделал с Олив. С женщиной, которая его себе на горе спасла и выходила. Да, он был глуп и неопытен тогда – но разве же глупость и неопытность могут служить оправданием? Ты виноват.

...просто не понимал, что не всё, что открывалось ему, есть непреложная истина...

Ну и что? Ты успел это понять и мог успеть остановиться – но не остановился...

Во фляге было вишнёвое вино, сладкое и крепкое. Он отхлебнул два глотка. Подступившая дрожь медленно растворилась в тёплой волне.

Почему-то "озарения" всегда подстерегали его на суше и никогда – на море. Может быть, поэтому последние полгода он с такой неохотой покидает палубу?..

Что же я знаю теперь? – с ненатуральной ленцой подумал он. Так минёр подходит к мине, попыхивая трубочкой. Так офицер прохаживается под пулями, видом своим ободряя солдат...

Ну, давай.

Руки сами развернули карту. С огромной высоты он смотрел на неё...

Кажется, не прошло и секунды – а за окном уже серел пасмурный рассвет. Совершенно без сил Глеб сидел за столом, сжимая в руке кортик. Левая ладонь была перевязана побуревшим от крови платком. Мочевой пузырь намеревался лопнуть с минуты на минуту. Глеб выронил кортик и, пошатываясь, вышел в коридор.

Офицерская гостиница с общим сортиром...

Лампа горела тускло. На потолке над нею шевелилась чёрная медуза: пятно копоти. Шурша, по стенам сбегали тараканы и прятались в щель.

Там у них страна, подумал Глеб. Там они живут. Как мы. В щели. Любят и рожают детей...

...предал её, мелькнуло перед глазами, предал и её тоже – ради чего? Никто больше...

И тут его ударило. Белый взрыв. Сквозной проход – выглядит так. Сжечь его можно – так. "Это мы сделаем. Остальное – твоё, сынок..." И Вильямс знает – как. И может.

Он вышел... недели три назад. Если он уничтожит проход...

Не проход это! То есть, конечно, и проход тоже, но главное другое... Глеб зачем-то посмотрел на часы. Не успеть...

Или – успеть?

Неделя плавания. И по суше – не меньше дня.

На лошадях. Да, взять лошадей...

Вильямс должен вести с собой много людей. Это – медленно.

Шанс есть. Корвет забункерован, и выйти можно с рассветом.

Не успею, с тоской подумал он. Всё равно не успею. Потными руками сложил карту.

(Уже снова в комнате? Когда успел?)

Почему я не понял всего этого раньше?

– Виктор! – вестовому. – Собирай вещи, уходим!

И – дощатый тротуар пружинит, подталкивает ноги: быстрей! Быстрей!

Что-то обязательно должно случиться...

(Первые танки завели моторы. Синий соляровый дым ворвался, клубясь, в молочный туман. Задранные стволы и антенны торчали из тумана, как сучья и ветви утонувших деревьев. Прожектора слепили, но видно всё равно ничего не было.)

Преодолев за ночь пятнадцать вёрст, девятый полк (если быть точным, то две роты его третьего батальона) морской пехоты Её Величества без боя занял разъезд Синстоун на железнодорожной линии Порт-Блессед – Тринити. Армия трудовиков оказалась перед лицом окончательной военной катастрофы.

– Глеб Борисович, вас там спрашивают... – вахтенный офицер был растерян. – Я не понимаю, каким образом...

– Кто спрашивает? – вздрогнул Глеб.

– Некий мистер Фландри. Вы его знаете?

– Абсолютно нет. Ладно, пусть войдёт. Он один?

– Похоже, что один. И, мне кажется, он то ли пьян, то ли очень болен...

– Понятно. Иван Андронович, распорядитесь: пусть его приведут и покараулят ненавязчиво.

Через полминуты матрос Хакимзанов, лучший абордажный боец корвета, приоткрыл дверь каюты и пропустил невысокого худощавого человека в тёмно-сером плаще и клетчатом кепи. Лицо человека было под цвет плаща, глаза сухо блестели. Вместе с ним вошёл кисловатый запах, угнетающий и тревожный.

– Доброе утро, мистер Марин, – сказал вошедший напряжённым голосом. – Не возражаете, если я буду говорить по-английски?

– Мне всё равно. Но – вам плохо? Я могу чем-то помочь?

– Нет. Это малярия. К сожалению, я не могу ждать, когда кончится приступ... Моё имя Дэвид Фландри, и я в прошлом служил под началом полковника Вильямса.

– Так. И... что?

– Два года назад я наткнулся на большое количество книг из библиотеки вашего уважаемого отца. Около трёхсот экземпляров...

– Где?

– В Кассивелауне. Собственно, нашёл их мистер Эйнбаум, детектив, близкий друг полковника. Я лишь... выполнил изъятие...

– Давайте, я вам всё-таки что-нибудь налью. Просто горячего чаю? – не дожидаясь ответа, Глеб открыл термос, наполнил большую чашку, влил сливок из кувшинчика. – Прошу вас.

Фландри обхватил чашку обеими руками, закрыл глаза. Лицо его мгновенно покрылось бисеринками пота.

– Пейте, – велел Глеб.

Гость слабо кивнул, поднёс чашку к губам, глотнул раз, ещё раз.

– Спа...сибо...

Молча они посидели несколько минут. Корвет был полон звуками: лязгали заслонки топок, гудело пламя, звенели цепи элеваторов. Капитан, узнав о цели плавания, распорядился принять на борт ещё тысячу пудов угля.

– Книги, конечно, пропали вновь? – сказал Глеб как бы между прочим.

– Нет, – качал головой Фландри. – Я их вывез. Они здесь.

– Что?

– Я всё вывез. Когда началась эта проклятая революция, все палладийцы Кассивелауна – а там их жило много, поверьте – зафрахтовали весьма вместительный барк... собственно, это я им помог. Поэтому...

– Книги здесь? На Хаяси?

– Внизу, у трапа. Сундук. Можете забрать.

– Мистер Фландри...

– Я догадывался, что эти книги для вас не просто сентиментальные воспоминания – иначе за ними бы не охотилось столько занятых людей. Они нужны вам, а для чего – это не моё дело. Другое важно. Вы можете исполнить то, о чём я вас попрошу. Можете отказать. Я сознаю, что и вы не вполне свободны в своих поступках. Мой долг повелел мне оставить родину. Я делал то, что должен был делать. Но скоро моя малярия прикончит меня. Я никогда не думал, что такой пустяк окажется важным, но – я хочу лежать в родной земле...

Глеб долго смотрел на свои руки. Пальцы сами сбой сплетались и расплетались. Ногти обкусаны... Мы, живущие в щели тараканы, удивительно сентиментальны. Зачем тянуть с ответом, когда всё решено?

– Как вы сумели найти меня? – спросил он.

Фландри слабо улыбнулся, и Глеб понял, что задал глупый вопрос.

В вечернюю понюшку добавлена была пыльца ипанемы, и поэтому пленники спали. Вильямс собрал отряд.

– Ребята... – он едва ворочал языком. – Вы всё видите сами. Нужно – двадцать один. Есть – семнадцать. Плюс шестеро нас. Даже если мы плюнем на всё и пойдём домой, то – не дойдём. Воды уже нет. Всё. Так что вопрос лишь в выборе способа умереть... Если кто-то считает иначе, я готов выслушать. Если кто-то хочет попытаться дойти – не стану удерживать, но... шансов нет. Ни малейших. Тем не менее я предлагаю жребий. Чтобы потом не думать...

Все молчали.

– Мервин?

– Всё равно.

– Эндрю?

– Пусть жребий. Или прикажите.

– Сол?

– Как решит начальство.

– Дэнни?

– Жребий.

– Батти?

– Я всё равно никуда не пойду. Я с ними, – он кивнул на пленников.

– Тогда – пять спичек... – Вильямс достал коробку, негнущимися заскорузлыми пальцами вынул пять спичек, у двух отломил головки. – Длинная – огонь. Короткая – жажда. Тяните.

– Длинная, – равнодушно сказал Мервин.

– Длинная, – Сол.

– Короткая, – Дэнни.

– Кор... длинная, – Эндрью закашлялся.

– И – короткая... – медленно сказал Вильямс, крутя в пальцах спичечный обломок.

4

К десяти часам стало припекать, и пыль, прибитая ночным дождём, начала подниматься в воздух и повисать над дорогой белым пластоватым дымом. Билли раскапризничался. Его уже не занимали ни лошадки, ни дяди с ружьями, ни птички на деревьях (зловещего вида сытые вороны, с неудовольствием поглядывающие вниз, на не по правилам живых людей). Светлана пыталась петь – он не слушал. Но потом за дело взялся Лев. У него были длинные гибкие пальцы, и пальцы эти могли, оказывается, быть кем угодно: хитрым зайцем, двумя глупыми гусями, вором и полицейским, судьёй, моряком... Светлана и сама загляделась на представление, на балаганчик, разыгрываемый внутри вывернутого солдатского бушлата.

И, когда хлопнуло несколько выстрелов, сдавленно закричал возница, рванули и тут же мёртво стали лошади – она испугалась не сразу, а после секундной досады: такую игру испортили!..

– Стоять, лошадьи ублюдки! – рявкнул какой-то великан, одной рукой сгребая удила. – Эй, леди, не бойтесь, вас тут не обидят! А ты, солдат, выходи!

И впереди, и сзади происходило одно и то же: высыпавшие из канав, из травы люди в сером удерживали коней, стаскивали с козел возниц, обезоруживали немногочисленную охрану – солдат госпитальной команды. Подталкивая штыками и прикладами, их отгоняли куда-то от дороги. Лев, кряхтя, начал вставать, но Светлана с отчаянным криком вцепилась в него:

– Не пущу! Не пущу!

И – завопил Билли.

Потом были тянущие и хватающие руки, орущие глотки, ножи и стволы в лицо – и чей-то насмешливый голос:

– Не можешь с бабой совладать, Эразмус?

Великан смущённо держал её за локоть.

– Эразмус? – вскинулась Светлана. – Вы не из Порт-Элизабета?

– Примерно так леди, – прогудел великан. – А что такого?

– Когда в позапрошлом году был мятеж – вы воевали? В ополчении?

– Ну да. Вон, многие из нас были тогда в ополчении. Да и командир наш...

– Вы помните Глеба Марина? Русского? На мосту?

– Да как же не помнить! Геройский парень. А вы что, его знаете?

– Это мой брат.

– Да вы что?! Лейтенант! Эй, кто-нибудь, крикните сюда Дабби, пусть подойдёт! Мистер Дабби, тут знаете кто? Тут сестрица нашего Глеба нашлась! А этот солдат – он ваш муж или кто?

– Я не муж и не солдат, – сказал Лев. – Я...

– Это мой давний друг и телохранитель, – сказала Светлана. – Он спас мне жизнь – мне и моему сыну. – Она заметила, как Лев покраснел. – А мой муж – может быть, вы слышали: капитан флота Сайрус Кэмпбелл.

– И такого помню, – сказал Эразмус. – Знаком не был, а имя помню.

Подошёл высокий худой офицер.

– Доброе утро, леди. Неужели вы – сестра Глеба? А этот сероглазый – его племянник? Извините за инцидент, но – война... Вы, конечно, проследуете дальше... чуть позже. Эразмус, поторопи ребят, пусть уводят лошадей. Пол, эту повозку не распрягать и вещи не трогать. Прошу вас, пойдёмте ненадолго с мной...

То, что с дороги мнилось ровным лугом, при пересечении оказалось чем-то вроде "пашни богов", только – заросшей высокой, по шею, а местами и выше головы, травой-метёлкой и ядовито-жёлтыми цветами на хрупких трубчатых стеблях; Светлана когда-то знала, как их имя... Лейтенант Дабби шёл, поддерживая её под локоть, а она, прижимая Билли, всё оглядывалась на Льва: как он там, с незажившей своей ногой? Но Лев ковылял уверенно, и ей вдруг стало страшно: Лев мог соблазниться укромностью места – и начать убивать. Нож висел у него между лопаток...

Внутри огромного черёмухового куста было прохладно и обитаемо: ящики и бочонки служили стульями, на сучке висела казачья шашка.

– Берлога Робин Гуда, – усмехнулся Дабби. – Присаживайтесь. Не желаете ли джину? К сожалению, ничего, кроме джина, предложить не в силах...

Все сели. Билли слез на землю, побежал к шашке. Обхватил её, почти повис и оглянулся победно: видали?

– Лейтенант, – сказал Лев напряжённым голосом. – Я не хочу до бесконечности пользоваться добротой леди Светланы. Учитывая, что в том мятеже мы с вами были на одной стороне... Видите ли, я – офицер специального подразделения палладийской военной разведки. Поручик Каульбарс, к вашим услугам. Выполнял особое задание в тылу вашей армии. Аналогичное тому, что и во время мятежа. Подчёркиваю это особо.

– Так, – сказал Дабби.

– Позвольте вручить вам... – Лев протянул руку – пустую руку, ладонью вверх – сделал неуловимое движение пальцами – и в руке его оказался небольшой узкий нож. Дабби бросил руку к кобуре, но было ясно, что в случае чего он не успеет. – Это вам на память, возьмите, – Лев, зажав клинок двумя пальцами, подал нож ручкой вперёд. – Я не воюю с вами, прошу понять это. Я не воюю с меррилендцами. У нас общий враг. Один общий враг – внешний. И тогда, и сейчас. Во время мятежа мы были в одном строю – против него. А теперь мы вдруг сами стали почему-то враги...

Дабби долго не отвечал, крутя в пальцах нож. То ли сданный, то ли подаренный.

– Есть что-то неправильное в этой войне, – сказал он, наконец. – Я не понимаю этого, но... Меня подстреливали трижды. В самом начале, на Фьюнерел... тогда ещё валяли дурака, палили в ворон, а по ночам сходились где-нибудь в овражке, разводили костёр и пили, и пели... Кто-то из своих выстрелил мне в затылок. Говорили потом, что это был профсоюзный агитатор. Тогда только-только начали создавать профсоюзы в армии, и я был категорически против. Как все эти болтуны, стрелять он не умел... Они же и погнали нас потом в это безумное наступление: по песку, без воды, без патронов – ну, забыли подвезти... Ваши тогда ещё не воевали по-настоящему – рассчитывали, наверное, что мы перебесимся, возьмёмся за ум... и, может быть, разберёмся с теми, кто у нас дома мутит воду. Но мы, конечно, за ум не взялись. А высадились осенью на острове Бурь. Командовал десантом кто-то очень странный, и в рядах тоже были очень странные солдаты. Их было мало, человек тридцать, но воевали они, как дьяволы, и оружие у них было очень мощное. Мы заняли тогда больше половины острова... но ваши сумели, наконец, подвезти достаточно пушек, чтобы вымести нас картечью... Мне повезло: зацепило в самом начале, вытащить успели и погрузить на корабль тоже. Многих так и не погрузили... А третья рана уже здесь, на Острове: пытались выбить ваших с укреплённой высотки. И я всё понимаю, но почему-то: если бы завтра надо было лезть на ту высотку, я бы полез. Вот в чём ведь дело...

Лев хотел что-то сказать в ответ, но необычный звук прервал его. Мягкий свистящий рокот. Он возник как бы со всех сторон сразу, нарастал стремительно – и вдруг взорвался воем и грохотом. Чёрное продолговатое тело пронеслось над самыми головами. Вихрь рухнул сверху, ломая ветви, обрывая листья. Над дорогой мгновенно вспухли грязно-белые тучи. Высоко и медленно летело колесо.

Светлана вдруг обнаружила себя на открытом месте, с Билли на руках. Стояла глухая тишина. Никого не было рядом. Там, где была дорога, медленно двигались тени. Кто-то страшный, чёрно-розовый, встал перед нею из травы и рухнул, скребя руками землю – будто хотел зарыться. Дым расползался, редел, но – пронизанный солнечным светом, становился ещё непрозрачнее, хотя и по-иному. На трёх ногах ковыляла лошадь, шарахнулась от Светланы, упала на бок и забилась. Солдат, немолодой усатый дядька, обматывал бинтом правую кисть. Увидев Светлану, широко улыбнулся ей. Острые осколки зубов...

Кто-то остановил её, показал рукой – туда. Это не тишина, подумала Светлана, это я просто ничего не слышу. На брезент сносили раненых. Надо помогать, решила она. Билли висел крепко, как обезьянка. Она перевязала одного, второго. Третий умер. Вдруг все поднялись и стали смотреть в одну сторону. Она посмотрела тоже.

От близких гор ползли, сильно дымя, ныряя в низинки и появляясь на возвышенностях, полторы дюжины тёмных угловатых машин. Наверное, они шумели, но Светлана чувствовала лишь напряжённую дрожь земли под ногами...

Всё-таки дорога была невозможно узкая: местами танки, правой гусеницей елозя над обрывом, левым бортом царапали скалу. Один уже сорвался – правда, метров с трёх, но безнадёжно: некуда было приткнуть буксиры, чтобы тащить его тросами. Экипаж отделался одним синяком на четверых. Когда входили в Чехословакию, предался воспоминаниям Зарубин, этих танков под откосы спустили – ну, сотни полторы. На полста пятых пээмпэ стоял совсем хреновый...

Туров почти не слушал его. Вот оно, настоящее вторжение, думал он. Мы начали настоящее вторжение. Положено было что-то чувствовать, но – не получалось. От вчерашнего ликования остался прогорклый привкус. Что-то не так? Вроде бы – всё то... но... Не понимаю.

"Есть в неудачном наступленьи тоскливый час, когда оно уже остановилось, но – войска приведены в движенье, ещё не отменён приказ, и он с жестоким постоянством в непроходимое пространство, как маятник, толкает нас..." Именно так, подумал вдруг Туров. Войска приведены в движение. Но – командующий умер... убит... и операция продолжается по инерции, срабатывают давно собранные и снаряжённые механизмы, но целеустремлённости нет, вот беда, градус уже не тот, сомнения гложут всех, сомнения и расчёт... Да, мы захватили плацдарм, но – пойдёт ли второй эшелон? Тылов у нас нет, вот ведь – дожили... А надо – сразу ставить крепости, города... пятнадцать-восемнадцать миллионов, говорил Ю-Вэ, светлая ему память... Ничего не будет, понял он вдруг, Горбачёв не тянет, не та порода. Не та. Ах, чёрт, неужели – всё зря? Не раскисай, одёрнул он себя. Когда мы преподнесём ему шестнадцатую республику: благодатный климат, чёртова прорва зерна и мяса, образованное население, которое бросится нам на шею, когда мы прижмём к ногтю этих мудаков из профсоюзов и покажем самый малый набор достижений цивилизации... да наш пенициллин здесь – панацея от всех болезней...

На малой высоте прошло назад, на заправку, вертолетное звено.

Было десять сорок пять.

Пленников поднимали по одному, вдували в обе ноздри по лошадиной дозе кокаина – и, пока они не начинали чудить, привязывали к косым крестам. Двадцать один крест окружал подножие "монумента" – гигантского ромбического кристалла, косо вырастающего из скальной, отполированной до льдистого блеска площадки. Вчера они шли к нему весь день, и монумент рос, рос, рос – не приближаясь, – и это пугало. Но поздним вечером, уже после наступления темноты – они достигли его и повалились, но пришлось не расслабляться, а напротив – делать последнее усилие...

– Я сам, – Эндрью вдохнул кокаин, зажмурился – и прижался спиной к кресту, расставив ноги и подняв руки. Мервин привязал его и сам повернулся к своему кресту, тяжело дыша. Сол поднёс ему кокаин...

Иссиня-чёрная стена косо нависала над ними. Высоко, но видно – алели неизвестные буквы. Когда шли, силились прочесть – не смогли. Четыре коротких слова.

Баттерфильд.

Сол. Чёрное лицо, чёрная клочковатая, торчащая вперёд борода.

– Кит... – шёпотом. – Будешь уходить – возьми мою кобуру...

– Что?

– Кобуру. Ты же знаешь: Сол – хитрый еврей. Прощай. Всё было прекрасно...

– Прощай.

– Ты не бойся. Я шепну за тебя словечко.

– Бесполезно, дружище. Меня туда на порог не пустят. Так что – вряд ли увидимся...

Сквозь тупость, тяжесть, внутренний мрак и песок – острой иглой в самое сердце. Вильямс отошёл поспешно...

Надо торопиться, пока все живы. Он шёл, посыпая кокаином головы распятых. Наверное, его видели. Он сам видел себя: почему-то сбоку и сверху: маленьким кривоногим жестоким карликом. Где Дэнни? А, вот он: возится с костром. Торопись, солдат, торопись... Баттерфильд уже висел на кресте, уронив голову на грудь, из носа капала кровь – часто, крупными каплями; они ударялись о скалу и разлетались, как шарики ртути. Здесь совсем нет пыли, запоздало вспомнил и почти удивился Вильямс. Что бы это значило?.. Два костра горели, дым тёк по ногам. Третий. Всё, Дэнни. Всё. Уходим.

Вот она – кобура Сола. Большая сумка на ремне с хитроумной застёжкой.

И вновь – будто сверху, с десятого этажа: три костра треугольником, ярче, ярче – и два человечка, на четвереньках ползущие от них. Один почти тащит другого, а другой – будто бы сам рвётся в огонь. Кто кого тащит, неясно: оба маленькие, оба оборванные. По гладкому стеклу им трудно ползти, и возникает некое общее сожаление вокруг. Черепашки торопятся в гору... А вот – от костров, ставших белыми, побежали огненные дорожки к подножию монумента...

На короткий миг – издали – Вильямс увидел, как вспыхнули разом, почти взорвались, человеческие существа. Цепь косых – только что живых – крестиков слилась, засияла, окуталась белым пламенем, ярко, ярче, ещё ярче, нестерпимо ярко, невыносимо для глаз... и – дрогнула под ногами скала...

Чёрный монумент бесконечно медленно начал крениться и оседать – и вдруг мгновенно утратил блеск и черноту, превратился в поток, водопад, лавину серой пыли. Секунду-другую ещё были видны алые буквы, они расплывались, удлинялись, вытягивались, подчиняясь воздушным вихрям, срывающим там и тут клочья шкуры этого умерщвлённого великана. Потом – пыльный вал ринулся по площади, на которой когда-то стоял монумент, и захлестнул, и погрёб под собой, и понёс куда-то бешено бьющихся человечков...

Всё это происходило в полном ужасающем молчании. Может быть, потому, что некому было слышать равный стону погибающего бога рёв пылевой лавины.

– Товарищ майор... товарищ майор...

Туров приоткрыл глаза. Тёмное лицо склонялось над ним, а выше – сводящим с ума водоворотом кружились синие и серые – вперемешку – тучи. Где-то рядом шумело море.

– Товарищ майор, очнитесь...

– Всё нор... о-ох...

– Вы так рот не раскрывайте. У вас челюсть вроде как сломана. Вот, справа...

Туров потрогал. Да, что твоя тыква...

– Что было? Авария?

– Взрыв был. Сзади. Там, где... ну, это... Похоже, боеприпасы рванули. А то ещё чего хуже.

– Ты кто?

– Прапорщик Зиновьев. Санинструктор.

– Где командир?

– Убит, товарищ майор.

– Что? Зарубин – убит?! – он опять слишком сильно раскрыл рот, и – будто оголённым проводом ткнули в дупляной зуб. Белые искры...

– Так точно, товарищ майор. Кто в вашей машине ехал – все насмерть. Вас вот выбросило, а их – об скалу...

– Помоги-ка сесть, Зиновьев. Чёрт... а там что?

– Там нормально. Ободрало только.

– Потери ещё есть?!

– Есть, товарищ майор. Не считали ещё, но... Танк вон под откос сбросило, три бээмдэшки, грузовиков с десяток... и кто под волну попал, тех – всмятку. Вас тут скалой прикрыло...

– Ясно.

Он встал. Подламывались колени, всё куда-то норовило ускользнуть. Вот, значит, как...

Впереди, там, где тянулась невидимая отсюда трасса – поднимались к небу несколько тонких ещё дымков. В угнетающем безветрии они были прямые, с приплюснутыми утолщениями на концах – как огромные гвозди.

Позади набухала туча. Чёрная, с багровыми жилами. Над нею...

Смотри-ка, не померещилось. Облака действительно кружатся с тошнотворной скоростью. Это какой же ветер должен дуть...

И – опускаются, что ли?

От дымовой тучи брызнули спиральные рукава. Чёрная галактика...

Опускается. Опускается!..

– Зиновьев. Передай всем – пусть лезут под танки. Немедленно.

– Так, товарищ майор...

Взвизгнув, ветер коснулся верхушек скал. С таким звуком дисковая пила напарывается на гвоздь. Полетели осколки камня. Как из пескоструйки, рванул песок...

Лёвушка ковылял, держа в правой руке Билли, а левой то ли прижимая к себе Светлану, то ли опираясь на неё. Все бежали, крича. Видны были лишь спины и – редко – белые лица. Позади опять застучало – палкой по решётке забора – и над головами пронёсся металл. Оранжевые вспышки между бегущими людьми и лесом. Человеческое стадо метнулось вправо. Так велели пастухи...

– Туда! – показала Светлана.

В ста шагах угадывался холмик – большая кочка – и покачивался низкий лозняк. Там мог быть ручей, а значит, и промоинка, а значит – укрытие...

Там был ручей. Ключ. Он вытекал из жёлтого песчаного клина и тянулся жёлтой извилистой полоской, прорезывая белесовато-серую почву. Промоина была по колено, чуть глубже, но края её обильно поросли осокой, кустиками – и, если не станут специально искать, то и не найдут. Светлана спрыгнула вниз, приняла Билли. Поддержала Льва. Вода наполнила полусапожки...

Билли молчал, вцепившись в бушлат Льва.

Светлана присела, тут же вскочила. Ничего не видеть – было страшнее.

Ревущие машины выкарабкивались на дорогу. Они были пятнистые, зелёно-коричневые. Три или четыре, развернувшись, стреляли куда-то вдоль дороги. Остальные стояли неподвижно, чего-то ожидая. Синий дымок вылетал из них и обволакивал всё вокруг.

Две лошади носились туда и обратно вдоль строя машин, что-то волоча за собой.

Машины формой напоминали гробы. Сверху на них вращались башенки наподобие корабельных, с длинными и тонкими стволами. Из некоторых башенок выглядывали головы, кое-кто высунулся по пояс: как мишень в армейском тире. Светлана вдруг испытала такой тошнотворный приступ ненависти, что готова была сейчас обменять Билли на хорошо пристрелянную винтовку... Она испугалась за себя и вновь присела. Лев что-то бормотал. Пробежка вымотала его до потери сознания.

Билли, оказывается, ревел. Светлана плохо слышала его и – почему-то плохо видела. Будто её посадили под запотевший стеклянный колпак. Она рванула воротник блузки. Чудовищное давление распирало её изнутри, сердце колотилось в горле. Не было возможности вдохнуть. Грохот – далёкий, но грозный, обвальный – прокатился и ушёл, оставив вздрагивать землю. Казалось, что приближается свинцовый поезд.

Рвануло вверх кусты, унося листья.

Со стороны гор накатывался чудовищный чёрный шар: от земли и выше облаков. По обе стороны его тонкими змейками вились смерчи. Низкий, на пределе слышного, гул – давил на лицо, на плечи, вытряхивал душу, велел пасть, вжаться, не видеть, не слышать...

Секущий ветер был ничем рядом с этим гулом.

Кажется, Светлана пыталась вырвать Билли из рук ничего не понимающего Льва. Кажется, она пыталась поднять и Льва... Она не сумела сделать ни того, ни другого – и это, должно быть, спасло их всех.

Когда Светлана, отчаявшись бежать, вновь выглянула из укрытия, шар – лохматый, стремительный, перечёркнутый многими молниями – был уже рядом, но проходил чуть правее. Рёв и грохот был пушечный. Перепонки вбивало в мозг. Больно ударило по лицу стремительными острыми песчинками. Веер смерчей, штук десять, шёл прямо на неё. Пятнистые машины ёрзали на дороге – маленькие и перепуганные. Вдруг ветер остановился, замер, попятился. Над головой летели, догоняя друг друга, два дерева. Светлана почувствовала, что волосы её поднимаются. Трава и лозинки напряглись, устремляясь в небо. Вдруг – вырвался ком дёрна, нависающего над ручьем, взлетел и исчез. Преодолевая непонятное сопротивление, она упала на Билли, на Льва, обхватила их руками, вдавила в дно ручейка, в мокрый песок, в холодную воду...

Рухнуло небо.

Она ещё успела заметить летящих людей, а потом сверху вниз ударил заряд чёрной пыли.

Небывалый для этого времени года шквал обрушился на корвет в два часа десять минут. В три ровно он выпустил корабль из объятий. Можно сказать, корвет отделался легко: потерей бушприта и фок-стеньги. Бог явил чудо: машины не залило, и откачка воды из трюмов позволила сохранить корабль на плаву. В семь вечера "Князь Сокальский" уже имел двенадцать узлов хода, идя бейдевинд под полным парусным вооружением. В котлах держали полторы атмосферы. На закате корвет прошёл мимо настоящего плавучего острова, состоящего из вырванных деревьев, сцепившихся корнями. Ход пришлось сбавить из осторожности. Мощный ацетиленовый прожектор шарил по воде, доставая кабельтовых на семь. Вперёдсмотрящих сменяли каждый час...

Вильямс встал, покачиваясь. Пыль доходила до колен. Она была как озеро без берегов – тусклое озеро, из которого кое-где торчат камни. Горизонта не стало совсем. Небо сделалось в полоску: чёрно-серебряное. Полосы двигались, сливались – вели себя тошнотворно. На камне вдали сидел человек и смотрел в это неимоверное небо.

5

– Профессор Иконников Константин Михайлович, – доложил секретарь, отдавая честь коротким кивком. – Прошу вас, господин профессор... – придерживая дверь, он сделал приглашающий жест, пропустил посетителя и тихо дверь затворил.

Князь Кугушев легко встал.

– Добрый вечер, Константин Михайлович. Спасибо, что не отказались от приглашения, – и простите, Бога ради, что потревожили вас в позднее время. Присаживайтесь вот сюда... Сигару?

– Спасибо, я – трубочку... Чем могу быть полезен, ваше сиятельство?

– Лев Денисович. Мы ведь давние знакомцы, помните?

– Именно что давние. Был жив ещё фон Экеспарре...

– Да. А вы были совсем юным офицером...

– Должен сказать, вы изменились куда меньше, чем я, с тех пор. Причём это не комплимент...

– Не знаю, не знаю. Дорогой друг, я вынужден вернуть нас к сегодняшнему дню. Пока что новость эту знаю я и ещё три-четыре человека из технических работников. "Событие" состоялось.

– Вторжение? Где?

– Там, где и предполагали. На Острове, в тылу нашего экспедиционного корпуса.

– Крупными силами?

– Трудно сказать... По крайней мере, существенными.

– Значит, они решились... Почему-то я был почти уверен, что – не решатся. Ошибся.

– Нет, мы ждали. Но оказались традиционно не готовы. И в связи с этим у меня к вам такой вопрос: что вам известно о Мариных?

– Об отце, сыне и святом духе? Боюсь, что не всё. Хуже того: я не знаю чего-то самого главного. А без оного всё остальное превращается в набор ненужных подробностей. Может быть, вы попробуете сформулировать, что нужно конкретно?

– Ах, если бы я знал... Видите ли, мы возлагали на Глеба Борисовича основные надежды в деле отражения чужаков. Может быть, наши ожидания были завышены, наивны... но они были. Однако в критической ситуации Глеб Борисович пропал.

– Как это – пропал?

– Буквально. Нам известно, что он высадился на берег Острова, купил лошадей и запас провианта – и ушёл в одиночестве куда-то. Это было пять дней назад. Не исключено, что он попал в самый огонь, неожиданно... понимаете?

– Да...

– Так вот: не известен ли вам кто-то ещё, владеющий подобными знаниями и обладающий подобными способностями?

– Проницателей такого уровня, как Глеб, в природе не существует. Хотя несколько очень способных скаутов на примете у меня есть.

– Скауты – это не то... То есть – я сам не очень понимаю, что я хочу получить. Что делать? Есть кто-нибудь, кто знает, что надо делать?

– Есть, конечно. Только, вот беда: те, кто уверен, что знают, – те не представляют себе последствий своих дел. А те, кто последствия представляет, – те уже как бы и не знают, что делать.

– Вы, как я догадываюсь, из вторых?

– Да нет, я скорее из первых. Это Борис Иванович был из вторых: всё знал, всё понимал, всё видел – и не мог заставить себя сделать хоть что-нибудь. Вот Глеб в этом смысле загадка для меня... А есть ещё некто Вильямс, есть такой никому не ведомый Крылов, есть ариманиты... многие ещё есть, кто владеет кусочком истины, а уверен, что постиг её всю. Позавчера прочёл сообщение о смерти Вильямса – и не поверите, облегчение испытал. Хоть и грех это, конечно. Хороший был человек и многое смог сделать.

– Так вернёмся к Мариным. Кто они, как вы полагаете?

– Я не смогу ответить прямо. У меня никогда не складывалось точной формулировки, а приблизительной – я просто дезориентирую вас. Лучше я изложу кое-какие основные факты...

– Секунду. Вы упомянули о некоем Крылове. Кто он?

– Алексей Мартынович Крылов, директор библиотеки Её Величества.

– Понял. Продолжайте, пожалуйста.

– Продолжаю. Только старайтесь меня не перебивать. Итак, мы знаем, что Транквилиум образовался в результате переброски Атлантиды в некое иное пространство. Я не имею представления о целях и механизмах такой переброски, а спекуляции на эту тему меня не занимают. Другое дело – цель создания нашего мира. Я полагаю, что Транквилиум создан и функционирует как гигантский фильтр для воздуха и воды. Ничем другим особенности циркулирования я объяснить не могу.

– Вы хотите сказать...

– Лев Денисович, я, честное слово, замолчу. Поймите же: я легко сбиваюсь и начинаю врать. Так вот: уходя в некую иную вселенную, атланты позаботились об очистке воздуха и воды. Жаль, что мы так и не сумели подняться к верховьям Тарануса. Я думаю, мы бы увидели громадный водоём, превосходящий зеркалом любое из наших обитаемых морей – и полный водорослей, ила, мельчайших рачков... Рыбные богатства Янтарного моря – следствие того, что Таранус выносит крохи этого живого супа, который, в свою очередь, поглощает органику, приносимую из мира атлантов. Кроме того, массы воды очищаются выпариванием, давая жизнь такой реке, как Эридан, и сотням рек континентального Мерриленда. То же самое происходит и с воздухом: попадая сюда где-то у Кольцевых гор на юго-западе, он проходит через влажные леса болотного пояса, через горы, через центральные моря – и покидает наш мир – вместе с испарённой водой – где-то над Морем Смерти. По отчётам последней экспедиции, там есть места, где барометр не поднимается выше семисот десяти, а облака образуют этакую воронку. Кроме того, существует ещё и воздухообмен со Старым миром... Я сомневаюсь, что атланты могли оставить такую сложную механику без смотрителей.

– И – всего-то? – князь наклонил голову. – То есть наши зловещие мудрецы – не более чем смотрители ассенизационной башни?

– Получается так. Хотя я не стал бы говорит "не более чем". Представьте город без ассенизаторов... А учитывая, что в этой башне мы все проживаем... думаю, смотрителей стоит уважать. Тем более, что уж очень немного их осталось.

– М-да... – князь потер подбородок. – Знаете, это – неожиданно... То есть: они сознательно и упорно исполняют вот эти наложенные на них обязанности?

– Упорно – да. Относительно сознательности: трудно сказать. Скорее, сами обязанности исполняют себя, используя для этого определённых людей.

– Не понял?

– Видите ли, атланты были весьма отличны от нас. У них вообще не было машин и механизмов. Зачем создавать пароход, если можно иметь всегда попутный ветер? То, что они умели, у нас в голове не укладывается. Взять те же переходы из мира в мир, создание новых пространств... Использовали они для этого людей: рабов или специально выращенных детей. Например, чтобы открыть проход, требовалось расставить по окружности несколько прямых крестов, на которые прикреплялись живые люди: лицом внутрь круга. Потом им давали какое-то снадобье... Если требовалось проход закрыть – ставились косые кресты, и распятые висели лицами из круга. И вот это превращение людей из живых в мёртвых... очень долгое удержание на границе между жизнью и смертью... оно и приводило к результату. Как долго потом дикари пытались подражать им!.. Имелись у них и... назовем это амулетами: берёшь такой амулет – и обретаешь умения или знания. А заодно и обязанности... Подозреваю, что династия Мариных такой амулет имела.

– И всё это – для поддержания в порядке канализации...

– Почему нет?

– Как-то это...

– Унизительно?

– Неожиданно. Размышляешь о возвышенном, о кознях Князя Тьмы, о борьбе добра со злом, о мировом заговоре – а за всем стоит, оказывается, пьяный золотарь... – Лев Денисович встал и прошёлся по кабинету. Крутнул большой глобус. Шапочкой-шлемом, открывающей лоб и закрывающей уши, был нанесён на него Транквилиум – зелёная штриховка... – В каком странном мире мы живём... А не нелепо ли это: древняя магия, амулеты, тайные знания, выскакивающие, как юношеские прыщи, – когда можно было просто и без затей держать здесь нужных специалистов, как делает это известное нам ведомство?

– Видите ли... Когда я был молодым и глупым... – профессор замолчал, сосредоточенно выбивая трубку. – Когда я был молодым и глупым, я настойчиво пытался найти объяснения каждому явлению. И понял, наконец, что это возможно лишь до определённого предела. Меняется масштаб – меняется логика. Причины превращаются в следствия, и наоборот. Необратимые события становятся вдруг обратимыми. Появляются странные совпадения, которые, быть может, и не совпадения вовсе... Взять тех же Мариных: случайно ли, что в Иринии с тысяча девятисотого по тысяча девятьсот двадцать шестой год проживал некий Иван Ильич Марин, который бесследно исчез из своего дома вместе с годовалым сыном. Несмотря на молодость, он был автором десятка уникальных работ по пространственной геометрии, доктором математики. Жена его после рождения сына попала в дом для умалишённых, да так и не вышла оттуда: скончалась от чахотки, бедняжка, в тридцать втором году. Как среди нас оказался Борис Иванович, мы знаем. Замечательно другое: первая супруга его, Наталья... забыл отчество... пришла вместе с ним из Старого мира – и умерла родами полгода спустя; мальчика тоже не удалось спасти. Девять лет прошло, он женился повторно: на моей двоюродной племяннице, Калерии. Бедняжка родила ему сына и сошла с ума. Я навещаю её изредка... О стремительной и совершенно невероятной карьере Бориса Ивановича там, в Старом мире, можно не напоминать. Теперь сын его Глеб... Ему двадцать или двадцать один, и он, как я понимаю, занимает достаточно высокое положение в вашей иерархии. Жена его никого ему не родила по причине неплодности, но с ума сошла и пребывает в той же клинике, что и Калерия... Слишком много совпадений – для того, чтобы быть совпадениями. Наконец, анаграмма Марин – Риман: это случайность или нет? Имя Бернгарда Римана вам говорит что-то?

– Говорить-то говорит... Но при чём здесь это?

– А при чём родимые пятна у скаутов? То есть, конечно, имеется множество людей, имеющих пятна на коже, а скаутами не являющихся, – но нет ни единого скаута, не имеющего родимого пятна на теле, причём такого пятна, в которое ткнёшь иголкой, а крови нет! И именно за такими людьми охотилась инквизиция – причём в Европе, которая с Транквилиумом не сопрягается! О чём это говорит?

– А вы сами знаете?

– Да нет же! Я лишь пытаюсь показать вам, что бесполезно искать рациональные объяснения. Игры богов... а также всяческого рода предания, легенды, искажённые и временем, и восприятием, – культурный излом. Впрочем, одно рациональное объяснение у меня есть – только вряд ли оно нам добавит оптимизма.

– Объяснение чего?

– Всего происходящего.

– Я внимательно слушаю.

– Атлантов больше нет. Вымерли, перебили друг друга, ушли дальше – не суть важно. Остались лишь их... механизмы, магия, чёрт, дьявол... не знаю, как назвать. И постепенно вся эта машинерия приходит в негодность, портится, теряет настройку, изнашивается. Всё.

– Хм... Получается, на Глеба Борисовича нам лучше не рассчитывать?

– Этого я не говорил. Но, как говорят в доме напротив, не следует класть все яйца в одну корзину. Этот молодой человек до сих пор оглушён упавшим на его голову наследством. И в то же время он – полубог, потому что может ощутимо покачнуть наш маленький мирок. С другой стороны – ему не с кем посоветоваться, ему никто не в силах помочь... это довольно страшно, согласитесь.

– Я понял. Итак, вы сказали: Вильямс, Крылов, ариманиты... Кто ещё?

– Боюсь, что только я.

Наверное, Туров подсознательно ожидал увидеть именно это. А может быть, сказывалась контузия. Но он просто попинал сапогом железный цветок, в который превратился рельс, постоял на краю воронки, глядя вниз, в чёрное растрескавшееся зеркало. Не могло за двое суток такое озеро лавы – застыть. Но вот – застыло же...

Странно: взрыв и последовавший ураган почти пощадили скопившуюся на Плацдарме технику. Лишь десяток грузовиков да четыре танка, стоявшие вплотную к проходу, угодили в воронку и торчали, недорасплавленные, из камня. И другие, сосредоточенные у выхода на трассу: их буквально растёрло о скалы. А что не растёрло, то унесло. Километрах в четырёх нашли корпус танка...

Считать не то, что пропало, а то, что осталось, напомнил себе Туров.

Главное – остались люди. Тысяча четыреста сорок один боец. А танки что? Танки – железо...

Так расплавить рельс! Присел, потрогал рукой. Брызнувшая в стороны – и мгновенно застывшая на лету сталь. Синее кружево...

Не бывает.

А до дому теперь – как до ближайшей звезды...

Огонь и холод.

Никаких поспешных действий, сказал себе Туров. Встал. Повернулся и пошёл сквозь группу старших офицеров. Те расступились, пропуская.

– Что делать будем, товарищ майор? – как-то по-детски прозвучало сзади.

Он остановился. С усилием собрал мысли. Обернулся.

– Совещание в четырнадцать тридцать. Быть всем командирам подразделений. Что с вертолётом, Марченко?

– Связь держим, товарищ майор. Но разведка их пока не видит.

Единственный уцелевший вертолёт сел где-то в степи. Две группы на БМД вышли на поиски. С помощью рации, установленной на высокой скале, связь поддерживалась и с вертолётом, и с разведчиками. Но между собой они общаться не могли, а тем более – не могли взять пеленг. По карте, по переданным описаниям ландшафта, выходило, что и те и другие находятся в одной точке...

– Жду всех в четырнадцать тридцать, – повторил Туров.

Первое, что она испытала, был дикий ужас: руки пусты! Где Билли?! Она закричала и рванулась, и темнота ответила немедленным ласковым прикосновением и шёпотом: тише, леди, тише, всё хорошо, ваши все здесь, все живы... Кто это? – Светлана вцепилась в успокаивающую руку. Марша я, Марша, откликнулась темнота, а ребёночек ваш здесь, спит весь, не будите его... Голос был низкий, гудящий. Внезапно поверив, Светлана вздохнула, расслабилась и уснула надолго.

Потом она проснулась уже в полумраке, Билли лежал рядышком и тихо сопел. Она обмерла от счастья и заснула вновь.

Третий раз её разбудили шаги и приглушённые голоса. Было почти светло. Стараясь не потревожить Билли, Светлана приподнялась на локте.

Она лежала на прикрытом мешками сене под низким пологом из армейского зелёного брезента. Рядом спала лицом вниз женщина в белой косынке. За нею спал кто-то ещё, а в ногах, там, где полог не касался земли, стояли носилки, а на носилках лежал синевато-белый Лёвушка. Он был жив: губы его быстро-быстро шевелились, будто он истово молился. И, увидев Лёвушку, Светлана вдруг начала слышать звуки: ржание лошадей, скрип колёс, стоны, команды, окрики, крики...

Кто-то подошёл к Лёвушке, наклонился, провёл рукой по его лбу. Потом заглянул под полог.

Это был лейтенант Дабби.

– Наше место? – Сайрус, морщась от боли, повернулся к штурману Рейду.

– Примерно тридцать миль на северо-северо-запад от Белой Крепости, – сказал штурман, тоже морщась – от сочувствия к капитану. – По сетке координат...

– Не надо, – сказал Сайрус. – Ясно и так.

За трое суток шторма их унесло на север почти на тысячу миль. Заслуга ветров и течений... И вот – мёртвый штиль на траверсе крупного неприятельского порта при полном отсутствии воды в котлах. Вообще вода есть: четыреста галлонов. Всего. На шесть часов экономического хода. В первый же день шторма сорвавшаяся с крепежа станина токарного станка разнесла вдребезги паровой конденсатор – и весь отработанный пар вылетал в атмосферу.

Дойти до Белой Крепости и интернироваться...

Или – тянуть, пока есть вода, выдавать экипажу по пинте в день на горло, и – ждать, ждать, ждать ветра...

По пинте в день. И ещё по пинте, разумеется, в общий котёл – на приготовление пищи. Хорошо, что нет зноя. Низкая облачность и туман по утрам. Совершенно нехарактерно для этих широт и в это время.

Фельдшер кашлянул за спиной:

– На сегодня достаточно, сэр. Нужно вернуть на место повязку.

– Сейчас, – сказал Сайрус.

Он ещё раз попытался посмотреть на море, увидеть горизонт... Всё расплывалось. Где-то по краям поля зрения прорывались чёткие – преувеличенно чёткие – куски изображения. Перед собой он видел мир будто через рифлёное стекло.

Потом фельдшер мазал ему глаза холодной мазью, накладывал липкую плотную фланель, бинтовал... И Сайрус снова подумал, что всем было бы лучше, если бы идиот Хаксон умел стрелять.

(Две пинты воды на человека в день – о, Вильямсу и Кастелло это показалось бы верхом расточительства. У них было по две пинты до конца жизни. Вильямс обрадовался было, найдя в кобуре Сола вместо "эрроусмита" – полугаллонную флягу! Но тут же понял, что это не продление жизни, а всего лишь промедление смерти... Тем не менее, они шли, и шли, и шли – иногда по колено в пыли, цепляясь друг за друга, но вот шли же... без надежды выйти куда-нибудь. Будто бы в древнем заброшенном замке на берегу Агатового моря был старый проход, но Вильямс им никогда не пользовался и не имел представления, существует ли он ещё... да и где его искать, этот древний замок?)

Глава 7

6

В штабе адмирала Виггелана, командира экспедиционного корпуса, было нервно и суетливо – как бывает в штабах только при внезапном и вынужденном отступлении. Отступления, собственно, не было, но появление в ближайшем тылу нового, неизвестного и, следует признать, неодолимо сильного противника на короткое время повергло командование в нечто, напоминающее банальную панику. И даже то, что противник этот уже две недели просто сидел на месте и действий не предпринимал, странным образом ничего не меняло: снабжение действующих частей было затруднено, о разработке наступательных действий не шло и речи, а, как известно, морская пехота сильна наступлением, а отнюдь не обороной...

– Прошу, – адъютант, лощёный и тонкий (каперанг, презрительно подумал Алик, по три звезды, как на лучшем коньяке... ах, соскучился если по чему, так это по армянскому...), открыл дверь.

Алик вошёл, почти небрежно отдал честь. Впервые за многие годы, проведённые здесь, он чувствовал в себе чистую и ясную, без всякого надрыва, лёгкость. Лёгкость и стремительность. Как в детстве: оттолкнулся, и лети. Наверное, убьют, думал он без страха и даже с любопытством.

– Ваше высокопревосходительство, инженер-майор Зацепин в ваше распоряжение прибыл!

Чистая, светлая, уютная горенка. Мягкий коврик на полу, на стене похожий, рядом карты, портрет дамы в старинном бальном платье и с выражением вежливой скуки на лице… холодный камин с двумя фарфоровыми собачками на полке, оловянный чайник... И сам адмирал: крестьянское курносое лицо, седоватый ежик, плечи рвут мундир, лапищи-лопаты: викинг, варяг, – бросает небрежно:

– Садитесь, майор. Это всё правда?

Перед ним – записка из Генерального штаба, и Алик представляет себе, как он сейчас скажет: да что вы, адмирал, разве же такое может быть правдой? – сплошное враньё, – но, разумеется, ничего подобного не говорит, а подтверждает:

– Так точно.

Адмирал смотрит на него с долгим интересом.

– И всё это при вас?

– Две шестиорудийные батареи уже со мной. Два боекомплекта. Кроме того...

Адмирал жестом приказывает ему молчать. Думает.

– Здесь сказано, что вы должны участвовать в разработке планов операций, проводимых с вашим участием. Что это значит?

– Я лучше других представляю характер оружия, его возможности. Поэтому сам буду выбирать позиции, направление огня...

– Однако же! Получается, что не вас мне придают, а меня – вам? Это ново.

– Я понимаю, это звучит диковато... – Алик почувствовал, что вспотели ладони. – Тем не менее, это будет значительно целесообразнее, чем если просто бросить нас под танки.

– И какими же вам видятся – в общих чертах – наши действия?

– На поле боя?

– На поле.

– Создание огненного мешка. Причём желательно в низине или хотя бы в ущелье...

– Понятно... А вы представляете, каких потерь это будет стоить?

– Да. Но поражение обойдётся нам несравнимо дороже.

Адмирал встаёт. Алик тоже встаёт. Рядом с адмиралом он чувствует себя почти мальчишкой.

– Я получил приказ содействовать вам во всём, – говорит адмирал. – И не требовать при этом отчёта. Ответственности же с меня никто не снимал... Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

– Да, ваше высокопревосходительство, – выталкивает из себя Алик. Он действительно понимает, что это значит.

– Без титулов, майор. Моё имя Аристарх Аскольдович.

– Да, Аристарх Аскольдович. Я... вам не придётся...

Рука у адмирала стальная.

– Зачем тебе это? – Брянко мрачно кивнул на рельс – лопнувший вдоль, с торца оплавленный причудливо, как вылитый в воду воск. – Вдруг он радиоактивный?

– Плёнка не засвечивается, – Никольский качнул на ремешке полароид, – значит, и нам не страшно. А вдруг что ценное узнаем?

– Ценное... Ценней, чем узнали, уже ничего не будет... – он пристукнул мокреца на щеке: лезут, гады, и сквозь сетку. – Штатники, говорят, ультразвуковой пугач против комара придумали, наши хотели купить – КОКОМ не позволил...

Он огляделся в тоске. Редкозубые щетинистые сопочки слева, ободранная бульдозерами красноватая пустошь справа, тёмно-стального цвета река и скалы над нею, оглаженные и блестящие, будто натёртые ваксой. Неровный, как спьяну вычерченный, Становой хребет далеко позади. И – залитая стеклообразной массой воронка со стадион размером, и – никаких признаков того, что здесь было сотворено людьми... насыпь с рельсами обрывается, как обрубленная топором...

Движок мотовоза застучал, зафыркал, и пейзаж потёк мимо, мимо, выплывая из-за спины и собираясь в точку, как на картинке из учебника, а потом мотовоз чуть вильнул задницей и въехал в длинную тёмную выемку, и всё стало совсем другим. От двух эшелонов, накрытых здесь ударной волной, мало что осталось; солдаты в оранжевых жилетах и без них медленно ковырялись в обгорелом железном месиве. Хорошо, людей там было не так много, подумал Брянко, цистерны только да техника... Горело страшно.

Они миновали место катастрофы и вновь оказались под солнцем. Непонятно, как шла волна – здесь, например, уцелел даже фанерный ангар. А километрах в двух веером вывалило лес.

Как Тунгусский метеорит...

Полковник Валуев ждал их с нетерпением. Брянко подошёл к нему.

– Виталий Евгеньевич, работы можно прекращать. Официальное распоряжение получите скоро...

Сигарету спустя они уже качались и подпрыгивали в воздушных потоках. На "Антоне" до Бадайбо, ближайшего приличного аэродрома, было два с половиной часа лёта...

Олив проснулась. Было предощущение чего-то необычайно важного. А после пробуждения – возникло и ощущение чьего-то злого присутствия. Не поднимая головы и не открывая глаз, она осмотрелась. Повернула голову на подушке, бормотнула сонно...

Нет, палата пуста. Но присутствие не прекращалось. Олив осторожно перегнулась и заглянула под кровать. Серая тень таилась в углу, но не угрожала – просто сидела, и всё.

Оттуда, из-под кровати, выбирались иногда чешуйчатые птицы, вырывали клочья мяса из икр, из рук, тянулись к лицу. Но это вечерами, ночами...

Нет, подумала Олив. Того, кто злой, ещё нет. Он придёт, но его ещё нет.

Медленно открылась дверь. Не та, которая вела в коридор – белая, с чёрным глазком, – а та, которая всегда за спиной.

Олив села, набросила на плечи халат. Пушистый. Гостей, даже злых, стоит принимать именно в пушистом халате...

– Входите, господа! – сказала она громко.

Руки коснулись её.

– Так сразу, да? – она стряхнула с себя чёрную волосатую лапищу. – Это не по закону...

Но тут открылась другая дверь – белая. За нею не было никого, долго не было никого, а потом резиново раздулись и заполнили собой весь проём две синие фигуры, гротескные, с огромными ногами и огромными ладонями, обращёнными вперёд, с отвратительно маленькими лицами. Но это были царь и царица, и потому Олив быстро встала, поправила волосы и сделала глубокий придворный реверанс, одновременно пытаясь оттолкнуть наглые щупающие где попало руки.

– Ваши величества, прошу вас, входите. Простите мой угрюмый вид...

Царь был сегодня в жемчужном жилете и голубой мантии, подбитой колонком. Царица оказалась мужчиной – почему-то все, входящие в эту комнату, делались снизу по пояс голыми – но Олив постаралась не обращать внимания на такую несообразность. То ли ещё бывает...

– Л'хту занцар апо тринахт, хтомо си авмирг ма врахт! – подняв руку, провозгласил царь: он был пророк и поэт. – Грисда ур тринахт борку – альмирахт искиль ма тху!

Грозные чеканные строки повергли Олив в ужас. Они предвещали позор и смерть. Но нельзя было возражать царю...

– Да, ваше величество, – прошептала она, становясь на колени и опуская голову. – Так, как вы пожелаете...

Она стояла на зеркале, а по ту сторону зеркала была площадь, толпа, костёр – и неумелый палач, мальчишка, пытающийся разжечь проклятый костёр под дождём. Толпа давала ему советы, кричала, хохотала, и наконец даже она, привязанная к столбу, нет, к кресту, почему-то к кресту – даже она начала давать ему советы, а он ёрзал и суетился, неумелый испуганный мальчишка, пытающийся казаться настоящим палачом...

– Такие дела, князь, – доктор Богушек развёл руками. – Нам не пробиться к ней.

– А нет ли в её безумии системы, Владимир Францевич? – князь в сомнении потёр бровь.

– Система есть в любом безумии. Это разум бессистемен. Она не безумна, вот в чём суть проблемы. То есть... – он замолчал.

– Я, кажется, понимаю, что вы хотите сказать. Хотя сам я не улавливаю разницы...

– Нет, я о другом. Система, не система... Есть характерная деталь. Одна деталь, которая стоит системы.

– Слушаю.

– Дверь. Во всех её экскурсах присутствует дверь. Она то и дело то перед ней, то за нею; то может пройти, то нет; и за дверью её ждёт то находка, то потеря... Но дверь присутствует всегда. Равно как и зеркало. Дверь и зеркало. Вот в чём интерес.

– Значит, вы принимаете наше предложение?

– Не давите на меня. Я обещал подумать, и я подумаю.

– Мы очень рассчитываем на вас, Владимир Францевич. Может оказаться так, что в ваших руках окажется судьба короны...

– Это меня и пугает. Калерию Вячеславовну посетим сейчас, или желаете перевести дыхание?

– Пойдёмте сразу. Кстати, Глеб Марин знает, что это его мать?

– Может статься, что и не знает. Сам он о ней не спрашивал ни разу, а я ему в душу руками не лез...

Меррилендскую эскадру обнаружили на дальних подступах к Хармони второго августа. Известие это привёз авизо "Заводной" третьего на рассвете, и в полдень палладийская эскадра вышла в море. Она насчитывала девять вымпелов: три новейшей постройки бронепалубных крейсера "Орлан", "Сарыч" и "Лунь", два старых, но прошедших переоборудование броненосца "Святогор" и "Черномор", лёгкий крейсер "Панголин" и три фрегата: "Ветеран", "Татарин" и "Яр". Полтора десятка мелких судов: корветов, сторожевиков, канонерок – должны были нагнать эскадру до наступления темноты.

Вторжения трудовиков на Хармони ожидали уже около года. Разведка доносила о ходе его подготовки. Поэтому, с одной стороны, их ждали – а с другой, когда ожидание растягивается на год, оно почти перестает быть ожиданием...

По плану, осуществлять оборону Хармони должны были пятнадцать боевых кораблей линейного и первого классов. Ещё в апреле их столько и было. Потом – начались ремонты, отзывы на другие операции...

Под утро четвёртого августа на северо-западе замечены были факелы над трубами пароходов и вспышки сигнальных прожекторов. Контр-адмирал Ухач-Огорович, более известный народу по прозвищу "Македон", скомандовал поворот и перестроение. Ветер дул попутный. Шли под парусами, нагнетая давление в котлах.

В четыре утра, в первых лучах солнца, марсовые меррилендской эскадры заметили идущие наперерез чужие корабли. Адмирал О'Греди скомандовал полный ход и полную готовность.

Сражение началось в четыре пятьдесят пять.

В эскадре О'Греди насчитывалось восемь линейных крейсеров класса "Карнэйшн": "Дэйлиа", "Лили", "Кризантемум", "Астер", "Лоурел", "Роуз", "Жасмин" и "Вайолит". Кроме того, имелись два фрегата: "Люпус" и "Агат", а также охраняемый ими конвой из шестнадцати вооружённых транспортов с десантом.

Считая только артиллерию главных калибров, стороны имели: шестидюймовых орудий: меррилендцы – восемьдесят, палладийцы – шестьдесят два; восьмидюймовых орудий: меррилендцы – сорок восемь, палладийцы – двадцать два; десятидюймовых: меррилендцы – ноль, палладийцы – двенадцать. По мощности разового залпа эскадра О'Греди превосходила эскадру Ухач-Огоровича почти вдвое.

Но Македон бил первым.

О'Греди шёл походным ордером, отягощённый транспортами. Когда крейсера дали полный ход, между ними и транспортами неизбежно возник разрыв, по ходу боя всё возраставший. Ухач-Огорович шёл в бой двумя колоннами, уступом: "Орлан", "Сарыч", "Лунь" и "Панголин" составляли основную ударную силу, блокирующую голову неприятельской колонны, а три фрегата и броненосцы шли правее и на пять кабельтовых отставая, так что у наблюдателей О'Греди до последней минуты создавалось впечатление, что палладийские корабли выстроены в одну линию. И когда фрегаты увеличили ход и втиснулись между своими крейсерами и флагманом О'Греди, а громоздкие броненосцы оказались не вдали, не в хвосте длинной колонны, а совсем рядом, на фланге – сделать уже ничего было нельзя. Разве что выстрелить первым.

Но и этого меррилендский адмирал не успел. Залп фрегатов опередил его на четверть минуты.

Итак, получилось следующее: все палладийские корабли имели возможность бить из всех орудий, за исключением казематов левого борта; меррилендские могли стрелять только носовыми; лишь три-четыре меррилендских корабля могли вести достаточно эффективный огонь, прочие находились слишком далеко от палладийского строя. Таким образом, первоначальное двойное превосходство в артиллерии сменилось на соотношение примерно обратное: на каждые два палладийских снаряда О'Греди мог отвечать едва ли одним, да и то это соотношение менялось всё более в пользу моряков Македона: уже через десять минут огневого боя флагман О'Греди "Дэйлиа" перестал отвечать огнём на огонь, окутался дымом и отвалил влево. Македон перенёс огонь на "Лили"...

Три крейсера один за другим сгорели в фокусе вогнутого зеркала, составленного палладийской эскадрой. Капитан второго ранга Дамс, командир "Лоурел", сломал строй и повёл корабль круто вправо, на тройку потрёпанных фрегатов. За ним пошёл "Роуз". "Жасмин" и "Вайолит" остались на прежнем курсе.

Палладийской эскадре тоже пришлось туго. На "Орлане" взорвалась носовая башня, два снаряда пробили цистерну с маслом и подожгли его, ещё один – разнёс рулевую машину, и теперь бронзовое перо руля перекладывала палубная команда, руками выбирая цепи. Матросы падали под градом осколков, на смену упавших приходили новые... "Лунь" лишился всех офицеров, огнём руководил мальчишка-гардемарин; башнями командовали мичмана; рулевой вёл корабль сам, сообразуясь с собственным пониманием боя, "Сарыч" был истыкан во множестве мест, и потом, копаясь в его железных потрохах, инженеры качали головами: вот здесь на вершок прошло... здесь на полвершка... Лишь в конце боя он получил снаряд в машину, но это уже ничего не решало. "Панголин" медленно тонул, у него была две пробоины ниже ватерлинии, машины работали только на откачку воды, переборки сдавали. Но именно его восьмидюймовый снаряд поразил крейсер "Жасмин" в самое сердце – в пороховой погреб. Пламя вымахнуло до небес. С проломленным взрывной волной бортом корабль стремительно лёг на борт и затонул. С него не спасся никто.

Короткая схватка "Лоурел" и "Роуз" с тройкой фрегатов и поспешившим на помощь им "Орланом" была короткой. И без того понёсшие огромные потери, фрегаты, казалось бы, не могли оказать серьёзного сопротивления только вступавшим в бой тяжёлым крейсерам. Три попадания подряд восьмидюймовыми развалили пополам "Яр". Но сосредоточенный и точный огонь комендоров "Ветерана" и "Татарина" с короткой и неумолимо сокращающейся дистанции был не менее страшен: носовую башню "Лоурел" заклинило, снесло фок-мачту и обе дымовые трубы. "Роуз" получил полтора десятка попаданий с "Орлана", в том числе в котёл и в машину. По инерции он прошёл ещё около мили и лёг в дрейф. Тела ошпаренных моряков составляли жуткий его след...

Это был разгром. "Астер", избитый до полной неподвижности, и почти невредимый "Вайолит" спустили флаги. "Лоурел" уходил куда-то, дымясь, и никто не знает, что с ним случилось в конце концов. На горящие и неподвижные "Дэйлиа" и "Роуз" высадились абордажные команды. Сохранившие ход "Лунь" и "Татарин", ведя сторожевики и корветы, направились к колоннам практически беззащитных транспортов...

Минул полдень.

Этим же утром произошёл другой морской бой, на этот раз бескровный. В проливе Картера, между островами Беллей и Волонтир, старенькая, с изношенными машинами канонерка "Энн" попыталась перехватить идущий с необычайной скоростью парусник странного вида. Капитан канонерки в своём рапорте использовал обороты "как нам показалось", "возможно, что..." и прочие подобные; в действительности же он ясно видел (поскольку владел лучшим на флоте биноклем работы мастера Арфонса – с двадцатичетырёхкратным увеличением), что парусник имеет два очень длинных и узких корпуса, соединённых широким аркообразным пролётом. Две мачты в форме буквы "А" были наклонены вперёд; непривычного кроя паруса располагались под довольно большим углом к вертикали и сейчас, при ходе под крутой бакштаг, не только гнали судно вперёд, но и выхватывали его из воды. Немало людей стояло на мостике, на пролёте и на самих корпусах, опираясь на леера. В ответ на выстрел канонерки – бомба боднула волны кабельтовых в двух позади парусника – на корме его порывисто засверкало, и три секунды спустя цепочка пенистых столбов отделила канонерку от цели. И капитан каким-то внутренним чутьём понял, что не промахом это было, а предупреждением, и скомандовал лево на борт...

"Воланд" вошёл в Срединное море. На борту его, помимо команды, было около двухсот пассажиров: молодых мужчин, русских и американцев, не понаслышке знающих, что такое танки. Безоткатные орудия, производство которых на Хармони лихорадочно осваивали весь последний год, прошивали на полигонах десятидюймовую кованую сталь.

Олив расчёсывала волосы перед зеркалом, присматриваясь и повторяя движения той, другой Олив, которая стояла за стеклом. Потом та, за стеклом, тревожно замерла и прислушалась. Вздохнула, виновато развела руками, отложила гребень, кивнула на прощание и заторопилась к выходу. За дверью была длинная зыбкая лестница из неструганых досок, грязная и скрипучая. Лестница выводила к светлому четырёхугольному отверстию непонятно в чём. Олив спустилась – ступени опасно прогибались – и вышла наружу. Белая, будто мукой обсыпанная, земля, непонятно чего развалины... Лишь чёрные столбы с оборванными проволоками стояли, как похоронные свечи в белом свадебном торте. Идти можно было только прямо. Зовущий голос – его не слышно ушами, но если распахнуть грудь... Серая лошадь выбежала из-за угла дома, висящего на струях застывшего дождя, мелко засеменила, пошла боком, боком – и легла, дёрнула ногой... всё. Что-то приподнялось над нею – невидимое, воздушное... так фокусник срывает со столика шёлковый платок, так хозяйка убирает салфетку с пирога... Чёрный зверь с крыльями сжался для прыжка на месте мёртвой лошади. Он был похож на гигантскую летучую мышь в крокодиловой коже. Олив вскрикнула – но нельзя было не идти, а идти можно было только прямо.

Она прошла мимо зверя – и долго чувствовала его прожигающий взгляд.

Башня впереди была такой: будто из узкой щели в стене выбирался человек, почти выбрался, и тут его застало окаменение. Вот рука... вот нога со вздувшимися от безумной натуги мышцами... вот плечо, шея. Лицо. Красивое лицо. Короткий нос с прямой спинкой, упрямый подбородок... Никогда не видела она этого человека. Второй, похожий на упавшую гранитную статую, до половины ушёл в землю, преграждая дорогу. Она обогнула его, посмотрела назад. Это был Вильямс. Обросшего бородой, измождённого, с безумными глазами – она его всё равно узнала. И был кто-то третий, чёрный всадник, два коня следом, – он приближался, но почему-то не был виден; но Вильямс, припавший ухом к земле, слышал его: жажда возмездия и решимость отразилась на гранитном лице, он приподнялся, камень его тела пошёл трещинами...

...он приподнялся и в лицо Глеба уставилась бульдожья рожа револьвера не стреляйте полковник это я Глеб но всё заволокло синим с пробелью дымом и тяжёлый кусок свинца боднул его в грудь и всё перевернулось и боль была такая что невозможно вспомнить пробило насквозь ломом и осторожно уложили на чёрт знает откуда взявшиеся носилки и повезли покачивая всё плыло и не было сил вздохнуть и открыть глаза...

...будто удар грома, неслышный другим. Она даже оглянулась назад, но там не было ни туч, ни пушек. Отряд уходил в пустоши предгорий, где человека нельзя найти, если он этого не захочет. Билли всхлипнул, но не от того, конечно, что услышал гром, а – просто она слишком крепко прижала его к груди. И вот уже неделя – а эхо того грома будто бы так и прокатывается над головой.

– А что предлагаете вы? – спросил Новый.

Василий Васильевич помедлил.

– Приложить все усилия к выводу группы вторжения, – сказал он наконец. – Уничтожить технику, стереть следы своего пребывания. Очень медленно и аккуратно восстановить резидентуры. Сейчас мы действуем, не имея девяноста пяти процентов необходимой информации...

– Это сколько же вы тогда имеете? – махнул ладошкой Новый. – Пять процентов или девяносто четыре? Непонятно выражаетесь, товаришш генерал-майор, чётче надо, внятнее...

– Вы меня не сбивайте, Михал Сергеич, я и сам собьюсь, когда время подойдёт, – сопляк, подумал Василий Васильевич, со мной Ю-Вэ так не говорил, а уж он-то был не тебе чета... да со мной, пацаном ещё, Сталин за руку здоровался, понимал дело, а ты... – Сейчас, пользуясь тамошней смутой, не составит труда восстановить агентурную сеть. На это уйдёт, по нашим прикидкам, полтора года. И уже после того возобновлять попытки влияния на ситуацию в целом.

– А пока, значит, признать своё полное поражение и быстренько уносить ноги, так, что ли, товаришш генерал?

– Так точно. Напомню лишь, что именно виртуозная операция по уносу ног стяжала Суворову Александру Васильевичу славу военного гения.

– Не надо нам тут демагогии, не надо. Военный гений, понимаш... Как много людей в полном курсе дел относительно группы "Буря"?

– Целиком и полностью – одиннадцать. Частично – около ста. По эту сторону. Там...

– Недопустимо много. И как же вы, бляди, сумели допустить такой провал? Как, я вас спрашиваю?

– Товарищ Генеральный...

– Тихо! Нет у нас теперь асимметричного ответа – ты это понимашш? Что – космические лазеры клепать нам, да? Так ты это полагаеш? Или – есть ещё надежда? – тихо спросил Новый. – Есть надежда, генерал, а? Есть?

Василий Васильевич помедлил.

– Надежда есть, – сказал он. – Мыслей настоящих пока нет...

Теперь помедлил Новый.

– Маскировочные мероприятия какие вами запланированы? Дезинформация какая?

– Атомный взрыв в мирных целях...

– Это хорошо. Это пойдёт, это проглотят. Дальше: как вы собираетесь выводить группу?

– Через оставшиеся точечные проходы. Есть несколько в Магадане, это было бы приемлемо, но с той стороны расположен Порт-Элизабет, центр народной власти... может получиться нежелательная коллизия, даже столкновение, а это не в наших интересах. Сейчас расчищают старый проход на станции Ерофей Павлович, он ведёт на пустынный берег. Собираюсь вывести через него. Технику, как я уже сказал, придётся уничтожить на месте.

– Понятно... – Новый посмотрел на свои руки, как будто на ладонях у него была написана шпаргалка. – Вы, товаришш генерал-майор, посидите пока в приёмной...

Даже тот день, когда Ю-Вэ наподдал ему по сраке, не был так тяжёл и томителен, как эти полчаса в красной приёмной. Секретарь смотрел холодно. Потом сказал:

– Вы покурите пока, Василий Васильевич. На вас лица нет.

– Не курю, – Василий Васильевич похлопал себя по карманам. – Три года уже не курю, да и никому не советую...

– Это правильно, – сказал секретарь. – Готовится и такое постановление... Да, – он взял трубку. – Заходите.

Генеральный был в кабинете, как и прежде, один, но запах изменился. Где же они сидят, тайные советнички, подумал Василий Васильевич. А ведь сидят где-то...

– Значит, так, – сказал Новый, не предлагая сесть. – Группу "Буря" не выводить и принять все меры к тому, чтобы самостоятельно она просочиться не смогла сюда, ясно?

Несколько секунд Василий Васильевич стоял ошеломлённый.

– Как же так? Там же наши люди...

– Ничего с ними не случится. Пусть на новом месте обживаются, осваиваются. Те, кто опыт имеет, научит новичков, передаст, то есть... Пусть новую жизнь строют. Во-от. И тех, без кого здесь можно обойтись, – тех тоже всех туда. Болтунов чтоб поменьшше, поменьшше... ясно вам или как?

– Ясно, товарищ Генеральный секретарь... Это приказ?

– Формалист ты какой, генерал. Понимай так, что приказ.

– Разрешите идти?

– Иди...

Василий Васильевич повернулся, но получилось так, что вместо него повернулась какая-то картонная бесчувственная кукла. Он заставил её выйти из кабинета, закрыть дверь. Голова кружилась со звоном. Сейчас ударит, подумал он без страха. Кто-то подбежал, помог лечь. Чернело, летели звёзды. Кислород, кислород!.. Медленно, опрокидываясь назад, назад – он погружался в далёкий холод. Рука сама поднялась и попросила чего-то. Стальные жала слетались отовсюду. Трубки и провода, и много странных голосов, шепчущих не в такт. Пи-ип... пи-ип... пи-ип... Они смотрели в бинокль, а маленькая звёздочка ползла по дикому небу. Щека к щеке...

Безумно хотелось жить.

7

– Такая диспозиция, товарищи, – Туров обвёл глазами сидящих. Воздух в штабном автобусе был плотный и тревожный. Брянко, похоже, еле держался: белый и в испарине. – Если есть вопросы, задавайте.

Поднялся майор Баглай, высокий, бритоголовый, – командир разведроты. Туров начал, кажется, привыкать, что ротами здесь командуют майоры и подполковники, батальонами – полковники. Турову, с его майорским счастьем на погонах, было поначалу вроде как неловко.

– Товарищ командующий операцией, – начал он, и по тону его Туров понял, что вопрос он задаёт не от себя лично и не просто что-то уточняет. – Прошу разъяснения: кем именно отдан был приказ на ввод группы и кем отдаётся приказ на вывод её?

– Приказ на ввод был дан мною, начальником Тринадцатого отдела Комитета госбезопасности, – сказал Туров. – Я нахожусь в прямом и непосредственном подчинении у Генерального секретаря ЦК КПСС. То есть... понятно. Приказ на вывод также отдан мною, и именно я несу за него полную ответственность.

– То есть с высшим политическим руководством он не согласован?

– Так точно.

– Тогда я прошу разъяснить, чем оперативно-тактическая обстановка сейчас отличается от таковой месяц назад? Почему мы без малейшего противодействия со стороны вероятного противника торопимся покинуть театр военных действий?

– Отличается чем? Всем. Мы не можем обеспечить того, ради чего пришли сюда: приёма людей и грузов с Большой земли. Без этого вся операция теряет смысл, а поэтому рисковать вами я не вправе. Я не намерен жертвовать хотя бы одним бойцом бесцельно, вы меня понимаете? Я уже не говорю о том, что снабжение группы становится также невозможным. Сейчас мы имеем около трёх заправок горючего на машину и продовольствия на две недели. Удерживать территорию мы не в состоянии в силу нехватки последнего, проводить широкие наступательные операции – в силу нехватки первого. Без координации действий с командованием трудовиков мы не добьёмся ничего, кроме ненужных трупов.

– Офицеры группы имеют на этот счёт иное мнение, товарищ майор.

Вот тебя и назвали по чину, поставили вровень с собой...

– Я примерно представляю, в чём оно выражается, – очень спокойно сказал Туров. – И в определённом смысле я с вами согласен. В конце концов, именно я привёл вас сюда, имея в виду конкретные цели. И я же принимаю решение вывести вас отсюда живыми и невредимыми – уже хотя бы потому, что знаю здешнюю обстановку и знаю этих людей... и знаю, что у вас жёны и дети, чёрт вас всех побери, и потом, когда сложатся благоприятные обстоятельства, мы вернёмся сюда и сделаем то, чего не сделали сейчас... а пока хватит с меня и тех двух дюжин, которых мы не вывезем уже никогда...

– Я о другом, товарищ майор, – дослушав его, продолжил Баглай. – Я думаю, что мы имеем достаточно сил и средств, чтобы прекратить здешнюю бессмысленную войну. И уже потом, сделав это, – покинуть территорию, оставив о себе добрую память. Легче будет возвращаться, когда надумаем...

Знал бы ты, мальчик, каких сил и средств стоило эту войну раскочегарить, подумал Туров. Знал бы ты!..

– Не будем заниматься ерундой, – сказал он вслух. – И не потому, что это невозможно – хотя это именно невозможно! – а потому, что не менее бессмысленно, чем мой первоначальный план. Хотя бессмысленность эта и не столь очевидна... – Болтаю, подумал он. – Короче, приказ следующий: готовиться к маршу. Карты с указанием маршрута получите у начальника штаба. Протяжённость маршрута по дорогам – пятьсот пятьдесят километров. Не исключено, что идти придётся с боями. Хотя – хотелось бы этого избежать... Готовность – в десять ноль-ноль. Майоров Баглая и Демченко прошу задержаться...

Баглай был разведчик, Демченко – пилот вертолёта, а разведка сейчас стоила всего остального.

Красная линия на карте упиралась в заброшенный замок на высоком берегу Агатового моря. По ту сторону это была станция Ерофей Павлович...

Корвет "Князь Сокальский", стоявший на якоре в тихой закрытой безлюдной бухте милях в двадцати к северу от посёлка Хеллдор, был захвачен внезапной атакой на рассвете пятого августа. Стоял молочный туман, и часовые заметили лодки лишь после того, как на борт полетели абордажные кошки. Минута ожесточённой перестрелки – и разоружённые офицеры оказались запертыми в кают-компании, а матросы – в носовом кубрике. Может быть, сопротивление вышло бы гораздо более длительным, жёстким и даже успешным, но сбивало с толку то, что нападавшие были не вполне обычны: на всех – маскарадные маски, на многих – клоунские балахоны и колпаки, кто-то просто голый, разрисованный с головы до пят... как драться с такими? Как драться с хохочущими женщинами в перьях? С лилипутами и горбунами?

Полчаса спустя замок щёлкнул, дверь открылась, и в круг смущённых офицеров вошёл Дэрин Фландри – весёлый, энергичный, румяный.

– Господа! – возгласил он по-русски без малейшего акцента. – Я прошу прощения за этот небольшой инцидент – и прошу вас передать мои самые искренние и горячие извинения и благодарности Глебу Борисовичу. Счастливо оставаться. Можете нас не провожать.

– И кто вы есть на самом деле? – мрачно спросил капитан Стрыйковский.

– Леонид Самсон, к вашим услугам. Леонид Самсон – и даже можно добавлять "тот самый". А мистер Фландри умер, к несчастью... как раз сегодня сорок дней бедняжке, он очень страдал. Я предлагаю помянуть его душу.

– Вы бы не ёрничали... – капитан, не сходя с места, как-то навис над лже-Фландри.

– Помилуй Бог! Я и не думаю ёрничать! Дэрин был прекрасным человеком: честным, порядочным, целеустремлённым, Он умирал у меня на руках и просил: вручить книги господину Марину, вручить ему книги... С последним вздохом вырвалось у него: "Книги!.." Я исполнил его волю... другое дело, что теперь мне приходится забрать собственный подарок, это не слишком порядочно, но я ведь и не Фландри, а Самсон, так что мне можно. Этот сундук – он ведь не имеет ценности сам по себе, а лишь помогает владельцу стать тем, кем он должен стать. Впрочем, мне пора. Ещё раз – мои извинения...

Он выскользнул из кают-компании, а потом проследовал по коридору в сопровождении жутковатого эскорта: огромного горбуна с руками до палубы и угольно-чёрной, блестящей и тонкой, будто вытянутой из расплавленного стекла, женщины под подволок ростом, одетой лишь в патронташ и кожаный пояс с десятком узких ножей к ножнах.

– Во! – гулко изумился боцман Чижик. – Бабу ваксой обмазали. Ваше благородие, зачем?!

– Водятся такие, – сказал капитан. – В Мерриленде, в горах, на юге – целые, говорят, деревни таких. Игра природы...

Бойки с орудий скручены, прицелы сбиты. Кабестан заклинен, шлюпки качаются грустно, как селёдки на крючке: половина талей обрезана. Пахнет угольным дымом: где-то в тумане нападавших дожидается пароход...

Из каюты Глеба было вынесено всё, включая салфетку со стола. Вместо салфетки лежал конверт с надписью: "Господину Марину лично. Прочих просим не беспокоиться".

И – воткнут длинный узкий нож...

Матрос Иванько, получивший удар абордажной саблей в живот, умер два часа спустя. Остальные раненые, числом шесть, тихо лежали в лазарете. Ошеломление не проходило.

Глеб пришёл в себя среди ночи. Тупо болела грудь, плечо, в теле царила слабость, но голова была ясной. Впервые, может быть, за много месяцев, тут же усмехнулся он. Небо вверху слабо светилось, как-то особо пах воздух. Пыльный мир... Он попытался приподняться – боль выстрелила от горла к солнечному сплетению. Стало дурно, мутно. Глеб осторожно вернул себя в прежнее положение.

Итак, пыльный мир...

Очень ясно помнилось и понималось всё: как он гнал коней, перепрыгивая из реального мира сюда и назад, зная, что катастрофа уже произошла, что уже ничего не спасти и никому не помочь... но необходимо было своими глазами увидеть, как это выглядит. И когда он увидел вдруг в пыли цепочки следов... О, как он шёл по этим цепочкам, угадывая, что делали эти люди, как друг на друга смотрели и что говорили. Идти было трудно, потому что громоздились скалы и зияли пропасти, и ещё слишком много сил уходило, чтобы находить воду и траву коням. На исходе восьмого дня пути он настиг, наконец, их – чёрных, измочаленных, лишившихся рассудка людей. И один из них выстрелил в него и попал...

Он помнил, что узнал тогда этого человека, а вот сейчас не мог вспомнить, кто же он...

Тогда ещё небо нервно мерцало, и он лежал, зажимая рану рукой – и вдруг полосы и пятна на небе сложились в лицо Олив. Страдание и порыв были на этом лице... потом всё ушло в темноту.

Однако те люди, похоже, пришли в себя. Он вёз воду, много воды, и её хватило, чтобы вернуть их из безумия. По крайней мере, все до сих пор были живы – а прошёл не один день.

В первую очередь, жив был он сам: жив, перевязан, уже в сознании...

И, услышав, наверное, что он не спит, не в обмороке – привстал один из носильщиков. Они несли его на руках последние дни: видимо, лошади погибли от жажды...

– Эй, – тихо позвал он. – Ты меня слышишь?

Это была английская речь со странным акцентом.

– Слышу, – так же тихо отозвался Глеб.

– Полковник, проснитесь! – заорал тот. – Он пришёл в сознание!

– Глеб! – раздалось с другой стороны. Глеб медленно повернул голову.

На него в упор смотрел полковник Вильямс – и, не стесняясь, плакал.

Остров Тихий – равнинный, зелёный, со множеством укромных бухточек, с красновато-жёлтым песком пляжей, – казался воплощением земного рая. Известно было, что является он частным владением и весь, с населением и зверьём, принадлежит графу Добротворскому, крупнейшему землевладельцу Палладии. "Санфлауэр" шёл на юг, держась милях в трёх от линии берега. Сайрус стоял на мостике, слушал штурмана. Повязку ему снимали на два часа в день. Видел он уже несколько лучше, боли почти не чувствовал – но фельдшер честно сказал, что острота зрения потеряна безвозвратно и что большим счастьем будет, если всё вот так и останется: у многих некоторое время спустя начинает мутнеть роговица...

– А вот и речка, – сказал штурман неуверенно. – Да! Ясно вижу устье реки, сэр!

– Командуйте, лейтенант, – сказал Сайрус. – Считайте, что меня на мостике нет.

На "ты" они перешли как-то незаметно для обоих – обратили внимание уже потом, спустя время, и даже удивились, как естественно это произошло. Лев выздоравливал, хотя и медленно: новые его раны, от камней и щепок, были обширны, но неглубоки. Ах, как сражался он тогда, перед лицом смерча, за право получить эти раны!.. Светлана засмеялась про себя. Благодаря Лёвушке она отделалась двумя чёрными кровоподтёками: на бедре и повыше бедра. А Билли вообще остался без царапины. Вот он, катится по лугу колобком наперегонки с Софти, безобразным псом грязно-белой масти и породы двортерьер, больше всего на свете обожающим подкрасться тихо или внезапно наскочить – и облизать всё лицо. Эти двое, маленький человек и огромный пёс, подозрительно быстро нашли общий язык...

Лейтенант Дабби не посвящал её, понятно, в планы своих действий. Отряд совершил марш на восток и находился сейчас милях в пятнадцати-двадцати от восточного побережья Острова. Светлана знала только, что населения здесь очень мало и что палладийская армия сюда не приходила, да и не стремилась.

Что тогда здесь делали партизаны?..

– А о каком Марине ты сказала, что он твой брат? – спросил Лев, тоже глядя на резвящихся на лугу. – Я слышал эту фамилию. Но ведь братьев у тебя, насколько я знаю, нет?

– Не могла же я сказать, что он был моим любовником, – пожала плечами Светлана. – А где ты эту фамилию слышал?

– Там, у себя...

– А-а...

– Знаешь, я всё жду, когда ты начнёшь меня расспрашивать: кто я, чем занимаюсь... и прочее. Ведь я же тебя тогда чуть не...

– Я обратила внимание.

– Всякая женщина...

– Я не всякая, к сожалению. От этого мои проблемы. А относительно тебя – всё и так ясно. А если что не ясно, так просто не хочется узнавать. Как не хочется, например, снова встретиться с Глебом.

– Он обидел тебя?

– Нет. По крайней мере, в обычном смысле. Просто мне было очень больно, когда я поняла, что – всё. Что больше ничего не будет. И я боюсь повторения этой боли... Ладно, будем нелогичными. Тогда, в восемьдесят третьем – что ты делал в том доме?

– Закрывал проход. Через этот дом бредуны проходили к нам. Приносили подарки...

– А дядюшка Лоуэлл просто попал под горячую руку?

– Да нет, что ты. Это был агент бредунов, один из самых-самых...

– Это – точно? Ты не ошибаешься?

– Абсолютно точно. Я видел своими глазами, как он принимал тех, дары приносящих...

– Так ты можешь... проникать в тот мир?

– В общем, да. Я могу находить проходы. Я скаут.

– Здорово. А вот Глеб умел перемещаться без всяких проходов.

– Я знаю. Правильнее сказать, он умел создавать разовые проходы. Таких, как он, называют сквозниками, пенетраторами...

– Таких? Их что, много?

– Что ты. Единицы. В нашем ведомстве был один, да и тот погиб. По глупости: начал чистить револьвер, а разрядить – забыл...

– Как его звали? – вздрогнула Светлана.

– Игорь Павлович... Да нет, ему было за шестьдесят. Твой Глеб сейчас служит в ведомстве князя Кугушева, это Департамент охраны, а я – у контр-адмирала Сахновского, военная разведка. У Глеба своё подразделение, он там царь, и бог, и воинский начальник... Не знаю, чем именно они там занимаются. Будто бы намерены нанести поражение бредунам на их же территории. И будто бы – уже нанесли...

Светлана хотела что-то сказать, но замерла. Знакомый и жуткий механический клёкот донёсся откуда-то – справа, слева?.. Она вылетела из-под крон, чувствуя себя и Билли крошечными медленными жучками на тёмном стекле, сгребла детёныша в охапку и метнулась обратно. Навстречу ей из-за леса косо вывалилось чудовище, сверкнуло глазами, пронеслось с грохотом... Не веря себе, Светлана остановилась и посмотрела чудовищу вслед. Каким-то невероятным усилием зоркости и памяти она сумела увидеть и узнать. Различить в бледном пятне за бликующим стеклом черты лица...

Это был мистер Пэтт.

Туров даже оглянулся и попытался увидеть ещё раз её, женщину с ребёнком на руках. Что-то смутно знакомое и даже тревожное мелькнуло и пропало. Лишь много позже, глубокой ночью, устраиваясь кое-как на жёсткой койке постоялого двора в небольшом полувымершем посёлке с гордым именем Кастл-Маунт, он вспомнил вдруг эту женщину и даже не то чтобы узнал – седьмым, восьмым чувством проник, кто она такая. Жена Сайруса Кэмпбелла, лорда Стэблфорда. Любовница Глеба Марина – и, весьма вероятно, мать его ребёнка...

Он даже сел в кровати. Но ничего сделать было уже нельзя.

Передняя машина остановилась, окутываясь пылью и дымом. За нею, громоздясь, пристраивались остальные. Хорунжий Громов с трудом сдержал заплясавшую кобылу: "Тихо, Зорька, тихо..." С передней машины ловко соскочил высокий человек в пятнистой форме и быстро пошёл к казакам, отмахивая рукой.

За спиной зачпокали затворы, Громов сказал через плечо:

– Отставить, робяты. Без нервы, ясно?

Сам – соскочил с седла и пошёл навстречу пятнистому, придерживая шашку.

– Майор Баглай, – сказал пятнистый спокойно, поднося руку к голове, к мягкой бескозырке без околыша. – Командир разведывательной роты.

– Хорунжий Громов, – лихо и небрежно отсалютовал Громов. – Командир заставы.

– Не проводите меня к своему начальству, хорунжий? – спросил Баглай. – Надо бы как-то миром всё уладить...

– Миром было бы в самый раз, – согласился Громов. – Верхами ездите – или всё более на железе?

– Больше на железе, – сказал Баглай. – Но и верхами можем – как без этого?

Поднятый внезапной телеграммой (телеграф при трудовиках работал с перебоями, судорожно, но – работал), Виктор Пигулевский, он же Виктор Виндам, последние полгода – начальник тюрьмы Свитуотера, самого большого города на восточном побережье Острова, – начал немедленно готовиться в дорогу. Он знал, что этот час придёт, поэтому всё основное всегда было под рукой.

В Свитуотере проходы были, но использовали их редко, поскольку Свитуотер сопрягался с китайским городом Аньда. У Пигулевского, да и не только у него, всегда вызывало изумление, почему сверхтекучие китайцы не просачиваются в Транквилиум? Казалось бы, чего проще... Но китайцев, как и вообще азиатов, здесь было по пальцам перечесть. Феномен, не имеющий достойного объяснения... Идти через Китай было долго и муторно, проще – здесь доехать до Тринити и перейти в Благовещенск.

Поезда ходили только воинские и какие-то "специальные". Как раз такой и готовился к отправке, когда Пигулевский, потрясая своими пасскардами и пауэрбэджами, налетел на вокзального "мастера" и принудил его к сдаче. В результате отправку поезда задержали, к неудовольствию двух профсоюзных шишек, то ли везущих какой-то груз героям-фронтовикам, то ли, скорее всего, намылившихся вывезти какое-то добро из прифронтовой полосы. И к Пигулевскому они до поры относились прохладно – но когда узнали, что он участвовал ещё в первом восстании мастеровых и матросов в Порт-Элизабете, оживились и частично приняли его в свои ряды.

Тринити кишел армией. Похоже было на то, что части стоят друг на друге в несколько слоёв. Пехота, морская пехота, кавалерия, железнодорожники... Смотреть на это было, с одной стороны, тягостно, а с другой – странным образом грело. Пигулевский давно заметил за собой, что втайне сочувствует палладийцам. Пусть они там и монархисты-черносотенцы-крепостники – но одной крови, ты и я... Он знал, что это неправильно, но ничего не мог поделать с собой. Вот эти два жлоба: они мне что, роднее?

Шептались о гибели эскадры адмирала О'Греди. Сейчас всё узнаю, подумал Пигулевский.

Нужный дом еле нашёлся. Двери выбиты, в окнах ни единого стекла. На втором этаже кто-то жил: валялось тряпьё. Он дошёл до чёрной лестницы, спустился вниз. Медным ключом, хранившимся у него всегда, отпер заднюю дверь. Открылась она с трудом: по ту сторону было по колено светло-серой тончайшей пыли. Загребая её, спотыкаясь, плюясь и кашляя, он пересёк двор и вышел на улицу. Здесь пыли было хоть и не по колено, но по щиколотку наверняка. И – никаких следов... У разбитой витрины аптеки он остановился, перебрался через прилавок и прошёл в служебные комнаты. Лестница, прислонённая прежде к стене, упала и еле угадывалась под пылью и плоскими листами пепла от сгоревших газет. Он поставил лестницу на место, поднялся к потолочному люку. На чердаке пыли было не в пример меньше. Пигулевский дошёл до другого люка, открыл его. Там была нормальная, ничем не захламлённая комнатка: столик, три стула, кушетка. Служебное помещение КГБ на вокзале в Благовещенске. Он спускался, когда дверь открылась.

– Майор Пигулевский? – спросил тот, кто вошёл первым, – их было двое. – Здравствуйте, с прибытием. Лейтенант Зайцев, лейтенант Проценко. Поручено вас встретить.

– Что-то случилось? – насторожился Пигулевский. Тон у лейтенанта Зайцева был приветливый, но напряжённый.

– Ничего не случилось. Имеем приказ генерал-майора Скобликова поступить в ваше распоряжение.

– Ого! Значит, командует опять он?

– Так точно.

– Понятно... – Пигулевский опустился на стул. – Ладно, ребята. Раз уж вы такие лейтенанты, то раздобудьте мне пристойный билет до станции Ерофей Павлович. Не тряся удостоверениями, естественно.

– Сделаем, товарищ майор, – Зайцев улыбнулся. – У меня корочки железнодорожника есть... – он сунул два пальца в карман, извлёк тёмно-зелёное удостоверение и развернул его.

Пигулевский непроизвольно устремился взглядом на документ, где всё было по форме, только вместо фотографии изображён был огромный член, – а в это время второй лейтенант сделал короткое движение – и Пигулевский ослеп от белой вспышки в затылке. Лейтенант поймал его за плечи, рывком посадил прямо и в два приёма – с первого раза соскользнула рука – свернул ему шею.

Расшифровав депешу, Кондратьев надолго задумался. Означать это всё могло только одно: оперативная активность сводится на ноль, следы подчищаются. И – ликвидируются свидетели...

По-настоящему в это не верилось, однако – вот он, приказ. Отданный пока что ему. Попытки проникновения на территорию СССР пресекать решительным образом, огонь открывать без предупреждения. То есть: любой идущий сюда из Транквилиума должен быть уничтожен. Та-ак. Круто берёте...

В теневом Магадане был мотоцикл, пронесённый в своё время по частям и собранный. Двое суток Кондратьев носился по запылённому донельзя городу и сжигал все открытые и латентные проходы. Кокаин попадал в нос, в лёгкие – он не чувствовал времени, не терял сил; был азарт и погоня за самим собой.

Когда он вернулся домой, Тоня была уже там – с полураспакованным чемоданом.

– Только попробуй выгнать, – сказала она грозно и жалобно.

– Выгнать? – он всё ещё внутренне звенел от наркотика. – Тебя – выгнать? Не дождётесь! Слушай, Тонька, ты вот хотела отсюда уехать...

– Хотела, – изменившимся голосом сказала она.

– Тогда – прямо сейчас. Я не знаю, понравится ли тебе там, но мне всё равно придётся уезжать, потому что здесь меня убьют.

Она не спросила – кто убьёт, за что. Стала бросать вещи в чемодан – молча, закусив губу.

Они прошли через последний оставшийся проход, и Кондратьев сжёг его за собой. Тоня была потрясена и напугана. Он вёл её за руку и изумлялся, какая эта рука тонкая.

В Порт-Элизабете был вечер, шёл дождь. Они стояли на заднем дворе почтового склада.

– Юра, где мы? – прошептала Тоня.

– Дома, – сказал он.

В Коммерческой гавани было пустынно. Многие дома стояли забитые. Хлюпало под ногами. Кого-то негромко били в переулке. В дверь под светящейся тигриной маской они вошли, предварительно оглядевшись по сторонам. Никого. Тоня опустилась на краешек стула, Кондратьев подошёл к стойке.

– Добрый ли вечер сегодня, папаша Стив? – спросил он одноглазого, в чёрном платке и с серьгой в ухе, трактирщика.

– Вечер как вечер, – неприветливо откликнулся тот. – Пиво берите, пиво хорошее, а из еды – только фасоль.

– Я ищу Чёрного Тигра, – сказал Кондратьев.

8

Столы для матросов накрывали во дворе, для офицеров – в зимнем саду. Сайрус в жизни не видел таких зимних садов. Управляющий, Готтлиб Фридрихович Берг, несколько суетливо развлекал гостей. Велеть ему сплясать "казачка" – спляшет, подумал Сайрус и скривился от неодобрения себя.

Не стоило смеяться над господином Бергом. Он привёз откуда-то старушку-травницу, и та в два дня не то чтобы до конца – но хорошо подлечила глаза Сайруса. Господин Берг организовал доставку воды из каких-то особо чистых родников, и теперь Сайрус мог быть спокоен за котлы. Наконец, господин Берг кормил и поил весь экипаж – и как кормил! Взять этот обед: холодная поросятина с хреном, грибной суп, гренки и маленькие пирожки с зеленью, разварная рыба-парус, молодой картофель с маслом, крабовое суфле, жареные под гнётом куры, ягодный пунш, мороженое...

И – вовсе не потому, что боится пушек крейсера! Он и помыслить не может, наверное, что эти вежливые моряки вдруг ни с того ни с сего начнут стрелять по живым людям. Нет, просто – такой характер...

А после обеда, присаживаясь выкурить трубочку с гостем, управляющий непременно вновь заведёт разговор об интернировании. Разве может быть война между разумными людьми, скажет он. Его сиятельство граф Никита Семенович настоятельно предлагает своё гостеприимство, вот опять от него письмецо привезли. Куда вы пойдёте, зачем? Сумятица кончится сама...

Милый, милый господин Берг! Ах, если бы так легко: доброй кухней, добрым табачком, добрым словом – хоть что-то решалось... Знаете, как это было? Меня вывели на задний двор тюрьмы. Без мундира, со связанными руками. Стояла пьяная матросня с винтовками. Я подумал: всё. Но получилось ещё страшнее. Вывели старика и молодую женщину с ребёнком на руках. Потом притащили подростка. Он был избит так, что не мог ходить. Старик поддерживал его. Женщина кричала, чтобы не трогали детей. Матросы начали палить – беспорядочно, не целясь – и долго убивали этих четверых. Потом мне сказали, что это была Дайана Аллен, жена мятежного – или сохранившего верность присяге? – контр-адмирала, его дети – и брат отца. Все родственники. Нашли, не пощадили. И объяснили очень доходчиво, что то же самое будет и с моей Светти, с Биллом, с Констанс, с племянниками... Понимаете, даже сестре, которая мне сделала очень много плохого, даже племянникам, которые... впрочем, это неважно... я их не могу отдать. А что касается жены и сына... не знаю, поймёте ли вы меня...

Поймёте, конечно.

Всё, что угодно, кроме плена.

Живые голоса высоких дородных девок летали за окном...

Каждое утро и каждый вечер он делал очередную попытку вернуться, и неизменно – вязкая, тошнотная, убивающая всякую отвагу боль отбрасывала его назад, и оставалось только лежать, сжав до скрежета зубы, слушать, как остывает сердце, и смаргивать капли пота и слёз. Рана была плоха, гноилась, перевязывать было практически нечем: от рубашки Дэнни, годившейся на бинты, уже почти ничего не осталось. От них самих почти ничего не осталось: два скелета тащили третьего. Роняли, падали сами, поднимались, тащили. Падали, роняли...

В какое-то утро – тело исчезало, быстро и неодолимо, но дух, освобождаясь, обретал особую, неведомую до сих пор ясность – Глеб вдруг ощутил себя просто умирающим солдатом, который точно знает, что враг разбит, но сам умрёт прежде и не увидит торжества... он был самым простым солдатом, вчерашним школьником, убитым на высоком мосту – и никакие роковые знания не отягощали его, никакая миссия не ждала, никто не возлагал на него надежд, и даже мать и отец не заплачут о нём, разве что нежная женщина – но и она чужая жена, она утешится...

– Полковник, – позвал он. Голос слабый, но чистый. – Полковник, мне надо сказать вам несколько слов.

– Да, сынок, – лицо Вильямса, опрокинутое, склонилось над ним.

– Если я умру, я хочу, чтобы вы знали...

– Ты не умрёшь.

– Чтобы вы знали. Я торопился остановить вас. Нельзя было... сжигать. Теперь придётся...

– Почему – нельзя?

– Это был не только проход. Ещё и... вентиль на трубе...

– Какой вентиль? О чём ты?

– Трудно объяснить. Но вода теперь перестала уходить из Транквилиума. Понимаете? Вода. Бассейн с двумя трубами.

– Так. Это точно?

– Да.

– И что же теперь?

– Придётся... сжигать вторую трубу.

– Где она? Ты знаешь?

– Да. Над островом Николса. На высоте... тысячи футов. Понимаете?

Кто-то судорожно вздохнул.

– Всё связано... вот так, – Глеб сплёл пальцы. – Я не решился бы... сам. Спасибо.

Вильямс сказал что-то, длинно, коротко – Глеб почти не слышал. Сладкая волна приподняла его, качнула. Голова запрокидывалась всё сильнее, ноги всплывали. Он зашарил руками, пытаясь удержаться.

Волна откатилась, оставив его на песке.

Кто-то шёл: синий струящийся силуэт на серебряном фоне.

На миг показалось: Юдифь с головой Олоферна и мечом в руках.

Потом мигнуло. Тощий старичок с посохом и фонарём приблизился к Глебу.

"Лишь одиночество не предаст тебя", – сказал он, останавливаясь.

"Тогда я предам его, – ответил Глеб. – Я уже научился предавать."

"Да ну?" – старичок старательно изобразил удивление.

Глеб отвернулся.

"Ты помнишь историю принца датского? – старичок обошёл его и снова оказался перед глазами. – Ему явился призрак убиенного отца и повелел отомстить... Конечно, помнишь. Так вот: один принц принял всё за чистую монету и пошёл крушить и ломать. А другой – призраку не поверил, женился на Офелии, через десяток лет взошёл на трон... А третий – вдруг увидел странные блики у стены, бросился туда: в нише стоял волшебный фонарь, а актёр-чревовещатель изображал речь покойного короля. И изумлённый принц, забыв о мести и об Офелии, принялся изучать этот волшебный фонарь... Кто из них предатель?"

"Но ведь отца-то убили."

"Не совсем – и ты это знаешь."

"Мне нечем проверить это знание. Разве что – умереть самому."

"Это был бы слишком простой выход. А простые выходы ведут в тупики."

"Выходы бывают только простые, – приподнялся Глеб. – Сложный выход – это просто череда тупиков."

"Разумеется, – тут же согласился старичок. – Это всегда так. Допустим, наша вечность – это всего лишь мельчайшая пылинка времени какого-то другого мира. Но и их вечность – мельчайшая пылинка времени нашего... Любая проверка бессмысленна, ибо кто проверит проверяющего?"

"Я всё равно ничего не пойму, – сказал Глеб. – Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю, что нужно делать."

"А представляешь, каково творцам? Их знания не в пример огромнее. Должно быть, поэтому они ничего и не делают."

"Но – зачем тогда всё? Зачем нужен я? Только чтобы видеть и оценивать чужие промахи?"

"Каждый человек задаёт себе этот вопрос..."

"Ты можешь отдать мне свой фонарь?"

"Прими."

"Благодарю тебя, отшельник."

"Будешь искать Человека?"

"Видимо, да..."

Мир раскололся, объятый молниями. Глеб открыл глаза. Огромный человек, воздев кулаки к небу, орал проклятия. Из последних сил, перекатившись на бок, Глеб изогнулся и посмотрел вперёд. Там, на границе видимого, возвышались стены и башни. И – белые струйки пламени вились над ними, поднимаясь всё выше, выше...

Был какой-то провал, потому что Глеб буквально в следующую секунду стоял, обхватив руками шеи своих спутников, и все они вместе смотрели, не отрываясь, как тают и падают внутрь себя истончённые огнём башни. Быстро темнело вокруг, языки огня становились багровы. Будто кто-то проснулся и заворочался в теле Глеба – пальцы судорожно сжались, руки напряглись, изогнулось туловище... Боль была дикая – но где-то в другом теле.

Прежде чем окончательно исчезнуть, сознание отметило запах мокрой травы и ледяное прикосновение ветра ко лбу – и, проваливаясь в чёрный колодец беспамятства, он понял, что сумел, наконец, вернуться.

Он удержался и не упал, не покатился кубарем, а каким-то чавкающим рикошетом, не задерживаясь, слетел – с камня на камень, и ещё, и ещё – вниз, к воде, перепорхнул на другой берег и успел, успел, успел! – исчезнуть за деревьями, и пущенная вдогонку очередь гулко, как в бочку, ударила в дубовый ствол. Теперь всё, теперь не догнать... Лёгкие жгло огнём.

Потом была ещё одна минута настоящего страха – когда бежал по открытому месту к вертолёту. Ротор крутился, Демченко махал рукой, а прапор за пулемётом зорко всматривался во что-то там, за спиной, за открытой беззащитной мягкой огромной спиной... Его втянули в дверь, и вертолёт тут же прыгнул вверх и завалился, а пулемётчик дал длинную, на пол-ленты, очередь... Зацепило, товарищ майор? – второй прапор, Костя, помог Турову сесть. Херня, в мякоть. Разрезали рукав. Прошило подмышку. Костя перевязывал, Туров кряхтел. Засада? – перекрикивая турбины, крикнул Демченко. Или что? Это наши, крикнул Туров в ответ. У Кости побелело лицо. Нас предали, ребята! – Туров вдруг понял, что его трясёт. Нас начисто предали!..

Лес внизу сменился полями. Красно-жёлто-зелёное лоскутное одеяло, накинутое на оглаженные холмы.

Хвостатая тень дракона...

Когда проехали мили три, Лев вдруг остановил пони и долго сидел молча и неподвижно. Начинался четвёртый час ночи; небо справа становилось полупрозрачным. Светлана ждала.

Слева сонно дышал лес. Ворохнулась большая птица, упала отяжелевшая шишка, заскрипел от старости ствол. Совсем далеко хохотнула сова. Потом – закричал пронзённый когтями зверёк. Испугавшись, лес замер. Смерть бродила на мягких лапах.

Потом Лев тронул поводья, и пони потрусил дальше. Дорога едва угадывалась впереди.

– Хотел вернуться? – спустя какое-то время – уже светало – спросила Светлана.

– Да.

– Из-за... тех?

– Да.

Несколько дней назад в отряде Дабби объявились эмиссары из Порт-Элизабета. Вместе с ними и ещё на следующий день двумя обозами подвезли оружие, патроны, а главное – несколько сот комплектов палладийского обмундирования. Дабби ходил мрачный. Сегодня ночью он растолкал Светлану и, приложив палец к губам, велел идти за собой. За линией постов их ждал уже Лев – на крошечной двуколке, запряжённой пони.

Билли бормотнул во сне и куда-то побежал. Мама!.. Открыл глаза, тут же закрыл и вцепился ручками.

– Спи, хороший мой, спи...

– Там двое – из моих клиентов, – сказал Лев. – Был бы я без дырок – вернулся бы...

– Бросил бы меня?

– Я ведь присягу принимал...

Светлана промолчала.

Утром они постучались в ворота небольшой фермы в предгорьях.

Кто я для него, подумала Светлана смутно. Хромота на вторую ногу... Пожилая женщина в сером платье с передником, в чёрном чепце – открыла дверь. Лев тихо говорил, что-то показывал, не выпуская из рук. Женщина измерила взглядом его, её, прищурилась на Билли – Светлана чуть повернулась, прикрывая малыша телом. Ведьма...

Их накормили во дворе под навесом и с собой дали небольшой узелок.

Как ни удивительно, офицеры группы восприняли сообщение о предательстве если не спокойно, то по крайней мере как нечто ожидавшееся. Чуял я гниль, сказал Баглай, с самого начала гнильцой тянуло... Списали нас, гниды, скрежетнул Никольский, прав был Алька Величко, а, Стёпа? Да что мы, не найдём, где выйти? – почти растеряно сказал Брянко, – ерунда какая: проход найти... Эх, Андрюша, нам ли жить в печали, нам ли жить... – Никольский взъерошил ему волосы. Ну, найдём мы проход – дальше-то что? Брянко вздохнул – и вдруг замер, уставившись строго перед собой. Дошло...

И будем мы без вести пропащие, сказал кто-то и подчеркнул, если не врубился кто: пропащие.

– Товарищи, – обратился Туров к командирам, – прошу осветить личному составу обстановку такой, какая она есть, ничего не смягчая. Каждый должен понять, переварить... Но – выход найдётся. Один на всех или...

– На территории Союза они проходы закроют, – сказал Никольский. – А вот...

– Денис, – сказал Туров и накрыл его руку своею.

Его внесли в дом.

– Какой счастливый день сегодня, – говорил рядом скрипучий женский голос. – Годами никто не заходит, а сегодня уже вторые гости дорогие. Кладите сюда. Робинсон, грей воду. Нужно будет горячей воды. Господи, зачем я тебе жаловалась на то, что не с кем словом перекинуться? Робинсон, как твоё мнение, тот утренний джентльмен не был врачом? Он ездит на такой же двуколке, что и покойный доктор Китченер. Хотя – какие сейчас могут быть врачи... Вдова его близкого друга, так мы и поверили, Робинсон. Смотрела на него, как кошка. Всегда видно, кто есть кто. Ещё и с ребёнком. Мальчик хороший, но жизнь у него будет скверная через такую мать. Разве порядок женщине с ребёнком ездить по пустошам с посторонним мужчиной, пусть он и офицер и джентльмен? Может быть, он всё-таки умел врачевать? Или она. Робинсон, до чего мы докатились, женщины стали разбираться в ранах, это ужасно. До чего мы докатились... Вот и чай. Пейте, джентльмены...

Глеб одним глотком протолкнул в горло пахнущий мёдом и молоком шарик горячей воды – и, насмерть опьянев, уснул на несколько минут. Потом его мыли и перевязывали. Поили и кормили – до слёз мало, жидкой овсянкой, он готов был бежать и сам добывать себе пищу – но удержали, убедили: сразу много нельзя, опасно. Спать он уже не мог, но и встать не мог, и никто не приходил разговаривать с ним, и оставалось только вспоминать о чём-то и грезить...

Никогда ещё со времён налёта на тюрьму Апдаун он не чувствовал такого подъёма, такого внутреннего жара – предвестника неизбежной победы. Но тогда – это была лишь его личная маленькая победа среди сплошных чужих неудач, да и то – тут же украденная у него победа. Скотина Макнед вышвырнул его, как стреляную гильзу. Сейчас же – в случае удачи можно было рассчитывать на... на всё. Именно так: на всё. Доггерти нервно поскрёб щетину. Революции тем и хороши, что позволяют рассчитывать сразу на всё. Правда, и расплата за неудачу... но уже нечего больше терять. Уже давно нечего терять. Всё потеряно, кроме жизни, а она не стоит ничего.

Генерал Доггерти. Президент Доггерти. Или даже король Руфус Первый. Почему нет?

А надо всего лишь сыграть завтра тонко и точно. Всё готово, осталось поднести спичку..

Всё равно, что надеяться полетать, вставив себе пороховую ракету в задницу. Начнётся такая мясорубка, сквозь которую проскочить – один шанс на тысячу.

Спасём революцию. Спасём скотину Макнеда – хотя бы на время. Надолго не удастся: военные имеют на него огромный зуб. Раздавят в любой момент, дай только повод.

Вот провал завтрашней авантюры и станет поводом...

Доггерти засмеялся про себя. Да, и удача, и поражение – будут для Макнеда роковыми. А для него роковым станет только поражение...

Тоже неплохо.

А всё-таки надо было ещё тогда, когда понял всё, – подойти к нему, к коллеге, и всадить весь барабан. Что тогда удержало? Уже и не помню.

Завтра. Дожить бы до вечера.

За сутки, что группа "Буря" простояла лагерем у дороги, ведущей от перевала Твин-Хелмит к Восточному шоссе, ничего видимого не произошло. И в то же время – произошло нечто страшное. Туров ощущал это печёнкой. Дисциплина, внешняя и внутренняя, ещё позволяла бойцам сохранять приличия. Группа оставалась силой – но силой почему-то уже чужой. Его отвергнувшей. Неосознанно, безотчётно. Ты не наш. Уходи.

Его казнили, как гонца, принёсшего плохую весть.

Температура подскочила до сорока. Туров еле держался. Завтра будет легче, внушал он себе, завтра будет легче...

Баглай, Синельников и Абношин, командиры рот, и с ними восемь бойцов, уехали на БМД к казакам: разъяснить обстановку и просить помощи. Туров сидел на откидной ступеньке штабного автобуса. Бессмысленно бродили бойцы. Казалось, всё происходит на дне гигантского аквариума. Господи, подумал Туров, зачем мы здесь? На кой чёрт это всё было нужно?

А главное: как теперь из этого выбраться?

Море угадывалось далеко впереди...

Марин, подумал он. Глеб Марин. Наша последняя надежда.

Стало даже смешно.

Олив приподнялась. Теперь пустыня была видна будто с птичьего полёта. Три маленькие фигурки тащились, оставляя после себя глубокий общий след – как борозду. Ни отдыха, ни цели... как странно. Вся пустыня помещалась в старом, засыпанном песком бассейне. Расколотые статуи лежали вокруг, и лишь несколько: со страшно искажёнными лицами – стояли и держали на плечах каменный свод.

Тихо было вокруг.

Она отвернулась. Зеркала врали. Ничему нельзя было верить.

9

Дабби мёрз. Изображение в бинокле подпрыгивало. Мешали ветки. Потом вдруг стало видно отчётливо: боевая машина пришельцев катилась по дороге, а по обе стороны от неё рысью скакали десятка два казаков. Солнце с нашей стороны, отстранённо подумал Дабби, им в глаза. Это хорошо...

Вот казаки придержали коней, поворотили, взмахивая на прощание фуражками. Договорились... Он знал, что сейчас произойдёт, знал, что исполнит всё, как должно, – но впервые за эти годы был заранее недоволен собой. Да, положение плохо настолько, что все средства хороши; да, воинское искусство некрасиво... Ему не хотелось делать то, что он делает.

Но, когда пятнистая машина приблизилась, он и ещё десяток бойцов, все в чёрной форме морской пехоты, вышли из зарослей и расположились по обе стороны дороги: ленивая необязательная застава... Потом Дабби небрежно вышел на середину, сдвинул бескозырку на самый висок и уверенно поднял руку.

Парвис оглядел собравшихся. Нитролонг он сегодня уже глотал, так что боль пониже горла придётся терпеть. Или проглотить ещё? Он так и не выяснил, что вреднее: травить себя таблетками или переносить боль. А может быть, вообще всё равно, потому что..

Родик Быков. Саша Пидмогильный. Гера Штоль. Антон Грамодин. Женя Турунтаев. Не приехал, но жив и здоров Слава Мерсье. Пламенный привет от Кондратьева. Жив Туров. С ним клевреты: Никольский и Брянко. Вась-Вась не приходит в сознание в больничке на Грановского. Гибель троих не подтверждена: Севрюгина, Мацюкевича и Верочки Тепловой. И – всё...

Тринадцатый отдел. Три года назад – самая могущественная спецслужба в мире. В мирах.

Так, наверное, чувствовал себя Наполеон на Святой Елене, маленьком острове..

Ужин при свечах. В тёмном пустом отеле полуразграбленного города с издевательским названием Ньюхоуп. В погибающей стране с не менее издевательским названием Мерриленд. В мрачном беспокойном мире по имени Транквилиум...

"Я даже не знаю, как ставить вопрос, – сказал он в самом начале. – Есть ли у нас ещё какая-то задача, кроме спасения собственных жизней? И если да..."

– Резюмирую, – Парвис сплёл пальцы, сухо щёлкнул суставами. – Мнений высказано много, и все одинаковые. Рад, что даже гипотетически не вставал вопрос об организованном переходе на Запад и создании там на нашей основе структуры с понятными функциями. Хотя – это было бы весьма эффектно и по-человечески вполне понятно.

– Думаю, это уже сделано, – сказал Турунтаев. – Не нами и давно.

– Женя, ты же понимаешь, что твоя гипотеза не приближает нас ни на шаг к ответу... – Парвис помолчал, прислушиваясь к боли. – Итак, возможность выйти из игры тем или иным способом всеми рассматривается лишь как запасной вариант. Как неинтересный вариант. Если придётся к нему прибегать, детали обсудим отдельно. Предполагаемых задач для предполагаемой организации видится пока две: политическая и цивилизационная. Во втором случае – это длительная кропотливая работа по преодолению технической отсталости Транквилиума, борьба – точнее, уход от борьбы – с форбидерством. Конспирация, тайная связь, маскировка. Это при том, что Кугушев патронирует на Хармони какие-то серьёзные технические проекты. Деталей я не знаю, но предположить кое-что можно... Всё это, конечно, увлекательно... – он замолчал: в груди кольнуло так, что перехватило дыхание. – Задача политическая по механизму прямо противоположна: действия на виду или, в худшем случае, в кулуарах, преследование сиюминутных интересов, интриги, импровизации... Тоже по-своему увлекательно.

Он не выдержал, полез в карман. Нитроглицерин хранился у него в золотой "марафетнице": кокаин за последние два десятка лет прочно вошёл в быт имущих, чем вызвал появление соответствующих аксессуаров. Пальцы тряслись, когда он выковыривал застрявшую пилюльку... Что они будут делать без коки? – мелькнуло в голове. Впрочем, свинья грязи найдёт. Наркотические традиции Транквилиума были, пожалуй, побогаче, чем, скажем, в той же Индии. Наконец, сладкая крупинка упала под язык... сейчас станет легче.

– Лично меня, ребята, привлекает именно политика, – сказал, наконец, он. Боль сердечная отступала, наливалась боль головная. И это пройдёт... – Во-первых, потому, что результативность цивилизационных методов, как мы убедились на собственной шкуре, существует только потенциально. А кинетически – ноль целых ноль десятых. Во-вторых, потому что именно сейчас власть в Мерриленде лежит под ногами и только и ждёт, кто первый нагнётся и подберёт её. В-третьих, лично для меня сейчас предпочтительнее невремяёмкие проекты...

Минуло пять секунд, необходимых, чтобы до всех дошло.

– Спокойно, ребята. Повторяю: власть захватить можно. И можно – удержать. Вопрос в том, стоит ли это делать? Вот представьте: вы у руля. Цель. Только откровенно. Родион?

– Поздно спрашиваешь, Миша. Года бы два назад...

– А всё же?

– Ну... отработать назад. Исправить, что напортачили.

– И всё?

– Не знаю. Наверное, всё.

– Понял. Саша?

– Не вижу себя у власти. Да и вообще – у меня узкая специализация. Понадобится тебе министр финансов...

– Хорошо. Гера?

– Орднунг.

– Зер гут. Антон?

– Ну... первым делом то, что сказал Родик. Потом можно будет и цивилизаторством заняться. Лучше – выборочно. Медицина, связь, общественное устройство. Но – медленно и солидно.

– Как и подобает. Женя?

– Прежде всего – доступ к информации. Мне, единственному среди здесь аналитику, острее всего не хватает общей информации. Ведь никто из нас не понимает по-настоящему, во что мы ввязались и с чем имеем дело. Ребята, Миша! Давайте возьмём власть, я не против. Но только давайте трезво понимать: мы представления не имеем о тех законах, по которым существует Транквилиум. Вместо того, чтобы эти законы изучать и хоть как-то систематизировать, мы занимались здесь шут знает чем. А мир, в котором возможны летающие люди, – это совсем не наш мир, и подходить к нему нужно с другими мерками...

– Женя...

– Я видел их сам. Во время своих мистерий ариманиты поднимаются в воздух и летают, и это не обман зрения.

– Это всё не о том...

– О том, Миша. Но пока вы не поймёте, что это о том, вы так и будете садиться в лужу, мысля прежними категориями. Я предлагаю: не увлекаться методом. Власть – это лишь метод, инструмент. Транквилиум не такой, каким мы его видим. Он... нелогичен. Здесь дважды два не четыре, а около четырёх, да и то лишь в ясную погоду. И люди построены по этой же логике: около четырёх. И вообще: ребята, я не готов сейчас по-взрослому об этом говорить, но у меня есть весьма серьёзные основания полагать, что события здесь как-то отражаются на событиях у нас дома.

– Ну-у... – разочарованно протянул Парвис. – Назад, к дедушке Шведову?

– А Шведов, моё мнение, во многом был прав. Если бы к нему прислушались... Впрочем, это разговор в пользу бедных. Не прислушались же... Так вот: прямых и неотразимых доказательств некоего мистического воздействия у меня нет. Думаю, их не может быть в принципе. Но определённый статистический материал у меня подобран...

– Женя, давай так: ты изложишь сейчас выводы, а посылки, если захотим, обсудим после. Идёт?

– Не возражаю. Так вот: Транквилиум весь, в полном своём комплексе, есть не что иное, как инструмент воздействия на ход истории Земли – с целями, известными только тем, кто этот инструмент создал. Опять же – исходя из того, что я о создателях этих смог узнать, к альтруизму они склонны не были, так что цели могут быть самые корыстные.

– Например?

– Если бы я знал... Например, недопущение создания психотронной цивилизации. Поэтому нас усиленно загоняют в вульгарно-технологическое русло. Либо же... – Турунтаев замолчал, уставясь на собственную ладонь. – Ладно, ребята, опустим дальнейшее. Всё это спекуляции. Реконструкция по пуку.

– А о каком статматериале шла речь?

– Сравнительная история США и России с восемьсот тридцатого года. Около двухсот эпизодов, повлиявших на дальнейшее развитие. Эпизодов либо необъяснимых, либо... как бы сказать... с вероятностью исхода пятьдесят на пятьдесят. Например...

– Женя, я же просил.

– Понял. Короче: в истории России подобные эпизоды заканчивались в восьми случаях из десяти так, что приводили к неблагоприятным последствиям. В истории США – с точностью до наоборот.

– Ну, знаешь,.. так что угодно можно доказать. Выборка произвольная. Толкование произвольное...

– Я же сказал: доказать ничего нельзя. Всё на ощущениях. На интуиции, если хотите.

– Вообще в этом что-то есть, – сказал задумчиво Пидмогильный. – Не зря штатники говорят, что Бог любит Америку...

– Дискуссии не будет, – сказал Парвис. – Женя, конкретно: наше вмешательство: оно что, всё погубит? Начнётся атомная война? Или цунами, землетрясения? Что?

Турунтаев пожал плечами:

– Я ничего не знаю о природе связи. Эрго: что я могу сказать о последствиях? Случится что-то. Нечто. Вот такие дела...

– Хорошо, что я тебя столько лет знаю, – вздохнул Парвис. – Другой бы давно...

– А, не стесняйся. Чокнутый, да?

– Чокнутый. Впрочем, все мы немного... того. Итак, другие возражения есть? Более конкретные?

– Семью бы притащить, – с тоской сказал Штоль. У него были мать, жена и двое детей.

– После – Бога ради. А сейчас – нельзя упускать момент.

– Завтра будет поздно? – усмехнулся Быков.

– Совершенно верно, – без тени улыбки кивнул головой Парвис. – Дело обстоит так...

Сегодня всё исчезало. До чего ни дотронешься... Испарилась из рук кофейная чашка, синяя с золотом; страусиное перо, которое Олив подняла с подушки стула; потом сам стул; тиснёной кожи портмоне и в паре с ним очечник... Она боялась дотрагиваться до стен, прятала руки на груди – пока не поняла, что может и сама исчезнуть. В панике бросилась к двери...

Это было как пробуждение от долгого сна. За дверью сверкало море. Порыв тёплого ветра приподнял её и поднёс к фальшборту. Палуба вздрагивала под ногами. Прилетали брызги. Море было без той лаковой плёнки, которая прежде облекала всю воду. Барашки неслись стадами. Зеленовато-серые волны у самого борта то поднимались почти до самых её ног, то проваливались так далеко, что подступало головокружение. Две чайки с криком летели справа, то обгоняя корабль, то отставая...

– Мадам, – сказал кто-то рядом, – как вы себя чувствуете? Мне кажется, прогулка вам приятна. – Он говорил по-русски, и это почему-то было неожиданно.

Она посмотрела на говорившего. Плотный невысокий мужчина (не джентльмен, именно мужчина) с давно не стриженой тупой бородкой и отвислыми щеками. Похож на мопса. На пожилого циничного мопса. Всё видел, ничем не удивишь...

– Вы правы, сударь. Морской воздух излечивает меня от всех болезней.

И – что-то изменилось в его лице. Глаза распахнулись удивлённо. Вот как: они голубые... Удивление, радость... что-то ещё...

– Мадам Черри, вы... помните меня?

– Да, нас знакомили – если не ошибаюсь, на балу у Камиллы Роот. Как она поживает? Вы видитесь с нею?

Ах, какая гамма переживаний! Он в жизни не слыхал о Камилле Роот (и где он мог о ней слышать? – только что выдумала), но признаться в этом было выше его сил. Сейчас начнёт врать...

– Я не знаком с этой леди, – не стал врать "мопс". – Но мы с вами представлены и встречались неоднократно. Может быть, вспомните вот так?

Он двумя руками взял себя за лицо и порвал его пополам. Голова ворона оказалась под лицом – чёрные перья, блестящие глаза, огромный клюв. Олив отшатнулась – не в страхе, а от неожиданности. Глаза ворона смотрели в разные стороны, и чтобы видеть её, он держал голову в профиль. Профиль был гордый, как на старинной монете.

– Имя моё – Константин Михайлович, – глухо, как за занавесом, произнёс ворон, а в ушах Олив зазвучало сзади и с маленьким запозданием, будто говорил переводчик: "Имя моё – Каин, и я готов стать Князем Мира Сего..."

Море подёрнула лаковая плёнка.

10

Он думал всегда, что умирать страшно. Оказалось – нет. Внутри была пустота. Боль, дикая режущая боль существовала как бы отдельно. Была лишь досада – да ещё недоумение или обида, или то и другое вместе... Суки, подумал Баглай, мы же вам верили. Мы же вообразили – братья... Правду говорят: сколько волка ни корми... А ты его кормил? Нет, это всё не то... Горячая жижица просачивалась между пальцами. Баглай старался не смотреть на живот.

Два удара широким штыком...

Когда морпехи тормознули машину, он выскочил первый. Подумал почему-то, что нужна помощь. Долговязый лейтенант выглядел именно так: будто нужна помощь.

И даже первый удар Баглай не воспринял как нападение. Скорее – как глупую шутку. Он поверить не мог, что эти люди захотят его убить.

Только второй удар штыком убедил его окончательно.

И – прикладом по голове...

Он очнулся, когда бээмдэшка обдала его горячим дымом и тронулась с лязгом. Он видел её почему-то такой, какими рисуют машины ребятишки: скособоченной и нелепой. Незакрывшийся задний люк болтался, как садовая калитка. Кто-то изнутри пытался закрыть его, выпадал сам, его ловили... Чёрные морпехи сидели на броне. Их было так много, что Баглай испугался, как бы они не опрокинули машину...

Только позже, когда всё стихло, когда он приподнялся и увидел себя среди аккуратно уложенных в ряд трупов в хаки, когда боль опрокинула его навзничь и заставила лежать неподвижно, когда, наконец, откуда-то пришли силы и он смог зажать раны сначала руками, а потом и перевязаться – он понял, что именно произошло...

Иуды...

Надо было встать, и Баглай встал. Надо было идти, и он пошёл. Бесчувственные ноги с трудом находили дорогу. Всё вокруг почему-то стало чёрным и жёлтым.

О чем-то надо было предупредить ребят... Даже после того, что неизбежно произойдёт, – надо предупредить. Предупредить – после... Он не понимал сам себя, но это было и не обязательно. Главное – дойти. Главное – дойти. Главное в этой оставшейся жизни – дойти...

Он знал, что это невозможно, но он знал и другое – что всё равно дойдёт.

Сначала он пытался считать шаги. Потом – сколько раз поднимал себя с земли. Потом – просто считать. До тысячи, до миллиона, до миллиарда. До Солнца всего сто пятьдесят миллиардов шагов. Пройдём... Солнце было жирно блестящим жёлтым шаром, похожим на головку сыра.

Как в анекдоте про пьяницу, гуляющего вокруг бочки... обнимающего фонари... Баглай никогда не отказывался выпить в доброй компании, особенно когда был помоложе, но ни разу не терял управления. Вот, наверное, как себя при этом чувствуешь... В какой-то момент он понял, что его сознание отключается на время, но тело ведёт себя правильно, А то как же, подумал он, зря я его дрессировал? Впереди возник перекрёсток, и в следующий миг Баглай обнаружил себя лежащим на земле лицом вверх, чьи-то руки придерживали его за плечи, а ещё чьи-то быстро и сильно обматывали его бинтом, и где-то плакала в голос женщина – Галка, с изумлением подумал Баглай, как она попала сюда? И тут он с пронзительной остротой – будто обнажённым нервом – почувствовал, как далеко от дома его занесло и как обидно пропадать здесь ни за грош...

– Он умрёт, – жалобно сказала Светлана. – Если мы ему не поможем, он умрёт.

– Если поможем, тоже умрёт... – Лев вытер о траву испачканные руки. – С такими ранами не живут...

– Красивый, – она вздохнула со всхлипом. – Жалко...

– А они нас жалеют?

– Да не в этом дело... Лёвушка, ему нужен врач. Придумай что-нибудь, умоляю...

– Ему нужен священник... да только не верят они ни во что, вот ведь беда...

Красивый чужак вдруг судорожно согнул ноги, зашарил руками, пытаясь перевернуться на бок. Открыл глаза. Каждый – сплошной зрачок...

– Галка, – неожиданно чисто сказал он. – Ты откуда здесь?

Сзади завопил разбуженный Билли. Светлана обернулась. Он стоял на сиденье двуколки, держась за спинку, и старался обратить на себя внимание.

– Лев, – вдруг страшно успокоившись (на неё накатывали такие приступы безумного, каменного спокойствия, когда она могла сделать что угодно без тени страха и сожаления... до сих пор как-то обходилось, но...), сказала она. – Мы возвращаемся в тот дом, на ферму. Я там останусь, а ты постараешься найти врача. Даже – их врача, – она показала на лежащего. – Это всё, что нам остаётся делать. Ведь здесь его не бросить, правда? И не пристрелить. И с собой не взять. Поэтому...

– Да, – с горечью сказал Лев. – Это всё, что нам остаётся. Эх, угораздило же встретиться. Пятью минутами раньше или позже...

Светлана ничего не сказала.

БМД, выстрелом из танковой пушки разорванная почти пополам, горела ярко. В огне рвались патроны, потом – воспламенились и стали разлетаться сигнальные ракеты. Где-то продолжали стрелять: Туров слышал частые очереди и хлопки гранатомётов. Позади него полыхали палатки и грузовики – захваченная БМД прошлась по ним широким медленным веером башенного огня. Трупы валялись вперемешку. Нападение было настолько внезапным и дерзким, что о потерях он старался сейчас не думать. Если бы этот удар был поддержан силами хотя бы здешнего полка, мрачно подумал Туров, то никакое огневое превосходство не спасло бы...

Но какого чёрта?! Что это всё вообще значит?

Инициатива какого-то командира – или часть плана командования? И в том, и в другом случае: что делать дальше?

Кто-то брёл напрямик, держа автомат у плеча стволом вверх, и Туров мучительно не мог узнать этого человека...

– Договаривались, да? – прохрипел он в упор, и только по голосу Туров догадался, что это Адлерберг. – Дружить захотели? Вот вам – дружба! – он вдруг обернулся и выпустил очередь по трупам. Полетела пыль. – Вот она вам – ихняя дружба, драть вас конём!!!

– Не надо. Александр Игоревич, – тихо сказал Туров. – Уже всё...

– Баглай на них молился, – сморщился Адлерберг. – И где теперь Баглай?

– Не надо, – повторил Туров.

– Заладил, скворец: не надо, не надо! Институтка, не командир.

– Майор, не забывайтесь.

– Перебьют нас, как щенят, – совсем другим голосом сказал Адлерберг и оглянулся: будто кто-то невидимый позвал его из-за спины. – Ведь перебьют, командир?

– Нет, – твёрдо, как мог, сказал Туров. – В панику не ударимся – не перебьют.

Подходили другие люди, вставали вокруг. Туров почти никого не узнавал в лицо. И вдруг он сообразил, что только что впервые в жизни побывал в настоящем бою.

Остров Адмирала Орра – это огромная голая скала, торчащая из моря подобно обломанному коренному зубу. Когда-то он служил пристанищем пиратам и назывался Сундук Мертвеца. Но адмирал Джеремия Орр пиратов извёл под корень и присвоил острову своё имя, Прошло время, адмирал умер, пираты вернулись, а имя осталось. Потом и с пиратами что-то случилось. Теперь на острове жили около сотни семей, занятых обслуживанием четырёх маяков – и обслуживанием тех, кто обслуживает маяки. При старой власти смотрители маяков были людьми высокооплачиваемыми – то есть на уровне телеграфистов и машинистов на железных дорогах. Так что те, кто жил вокруг них и работал на них, внакладе не оставались. При трудовиках, как с горечью объяснили Сайрусу, всё поменялось: теперь те, кто выращивал хлеб и пас овец, были короли. Правда, эти короли понимали, что такое положение не навсегда, и не слишком задирали носы – но всё же...

Война обошла островок стороной. Правда, в первые её месяцы трудовики держали здесь гарнизон, но – такая служба солдат расслабляла. Начались брожения, человек десять дезертировали и долго прятались в скалах. Добрые островитянки подкармливали их. Когда гарнизон сняли, на острове началась пора свадеб. Как раз в такой вот семье принимали Сайруса.

Хозяйка, тридцатилетняя вдова электротехника при Восточном маяке, взяла в мужья двадцатилетнего солдата-беглеца, бывшего мастерового на канатном заводе в Порт-Элизабете. Это был нескладный рыжий парень с коротким вздёрнутым носом и огромными руками, которым он всё время не находил места. Звали его Боб Мэчин. В восемьдесят третьем он, как и многие другие молодые парни с их завода, "побузили" – так он выразился. О ночи мятежа у него сохранились самые странные воспоминания. Сайрус, усмехаясь про себя, слушал его рассказы. Наверное, мы были в разных городах и в разное время...

Уже давно было решено, что с Сайрусом пойдут ещё трое: боцман Бэрдборн, штурман Рей и старший офицер Квинси. Семьи офицеров, по заведённому трудовиками обычаю, оставались заложниками за мужчин, а Бэрдборну необходимо было с кем-то за что-то поквитаться в Порт-Блесседе. Остальная команда, четыреста двенадцать душ, уводила крейсер на остров Эстер. Командиром становился второй штурман Риган. Он жил сейчас вместе с Сайрусом в доме Боба Мэчина. Сайрус испытывал к нему сложное чувство: теплоту пополам с ревностью. И к этому подмешивалось что-то ещё, чему Сайрус не находил пока названия.

Паровой катер крейсера привели в порядок и загрузили углём по самый клотик. Придётся стоять круглосуточные вахты, но ничего другого не остаётся...

– Альберт Юрьевич! Неужто не узнаёте?

Голос был знакомый, но Алику пришлось долго всматриваться в лицо подошедшего человека...

– О, Боже! Кирилл Асгатович! Что это с вами?

Прежде смуглое и по-своему красивое лицо господина Байбулатова превратилось в нечто бесформенное, рыхлое, синевато-розовое, покрытое местами потрескавшейся коростой...

– Хороший вопрос. Я сам частенько задаю его себе. Но сейчас мне надобно бы архисрочно найти нашего общего друга...

– И вы решили искать его здесь?

– Разумеется. Вы не обратили внимания на его способность притягивать к себе всяческие катаклизмы?

– Это да. Но когда я расставался с ним, он намерен был следовать в Петербург.

– Нет. Он здесь, на Острове, это абсолютно точно. Высадился на западном побережье чуть севернее Хеллдора. Отправился вглубь суши. Это всё, что смог сказать капитан.

– Ничего себе. Значит, он здесь... А что, собственно, случилось? Может быть, смогу помочь?

– Случилось... Боюсь, что вы не сможете ни помочь, ни даже понять. Я сам во всём этом мало что понимаю. Кто такой профессор Иконников, знаете, конечно?

– Знаю, что есть такой, и всё.

– Это один из самых образованных людей нашего времени. Форбидер с огромным стажем. Историк форбидерства. И, по всей видимости, ему удалось проникнуть в... как бы это сказать... в сокровенные тайны. К истокам, к пружинам... Короче, к тому, к чему наш общий друг причастен по причине рождения.

– И что из этого?

– А то, дорогой мой Альберт Юрьевич, что профессор десять дней назад исчез, прихватив с собой супругу господина Марина. И я очень подозреваю, что к исчезновению этому приложил руку наш с господином Мариным общий шеф князь Кугушев. Давайте отойдём куда-нибудь в тень? У меня с собой есть прекрасное монастырское бренди...

– Так, вы говорите, Олив похитили?

– Да. Вот этот стаканчик пусть будет ваш... Мне, к сожалению, надо постоянно быть чуть-чуть пьяным – тогда я ещё могу терпеть зуд. Госпожу Олив вывезли из больницы, где она по известным вам причинам вынуждена была находиться, и посадили на корвет "Витязь". Корвет этот принадлежит ведомству князя... Один Бог знает, куда они направились. Если верно моё предположение, то... всё кончено.

– Что... кончено? – внезапно холодея, спросил Алик. Он выпил бренди одним глотком, не чувствуя вкуса. – Что вы имеете в виду?

– Князь безмерно напуган возможностью вторжения. То есть не возможностью, конечно – вторжение ведь уже произошло... Да, самим вторжением. Напуган. Он очень решительный человек, а как раз решительные люди в состоянии испуга способны наделать таких глупостей... Он делал ставку на Глеба Борисовича. А Глеб Борисович – это такой человек, на которого по определению никакие ставки делать нельзя. Потому что – полнейшая непредсказуемость и действия не по разумению, а по самоощущению. И вот, представьте себе, в самый наиответственнейший момент Глеб Борисович вообще исчезает с этой шахматной доски...

– Так, – сказал Алик. Ай да Глеб! – подумал он про себя.

– И тогда князь приглашает профессора и спрашивает: не в силах ли кто-нибудь заменить на этом поприще нашего общего друга? И профессор после напряжённых размышлений предлагает не кого-нибудь, а себя...

– Я как-то всё ещё не понял...

– А вы наливайте, наливайте. Ничто не прочищает мозги лучше хорошего бренди. Тем более вопрос такой... потусторонний...

– В каком смысле?

– Да в самом наипрямейшем. Я, когда помоложе был, сам всеми этими необыкновенностями увлечение прошёл. И понял, что или мозговую грыжу наживу, или на славные подвиги меня потянет. Как рыцаря Вильямса. Так вот: есть в среднем течении реки Эридан таинственное образование по имени Чёрный Великан. Скала в полверсты высотою – и алмазной твёрдости, скажу я вам. Алмазной! Отец нашего друга, Борис Иванович Марин, предпринял как-то восхождение на её вершину. Сутки он там провёл, а когда вернулся, имел двухнедельную щетину. Очень удивлялся, что здесь всего лишь следующее утро. Подозревал, что погрузились мы в волшебный сон... да. Так вот: высказал он между делом мнение, что в этой скале сокрыт некий стержень нашего мира, некая ось его вращения – в переносном смысле, конечно. И что, если удастся найти, на что нажать и куда повернуть... то произойдёт всё совсем по Архимеду. Ну, помните: точку опоры, переверну...

Он вдруг замолчал и стал молча смотреть перед собой.

– Чего не пойму – так зачем вам всё это рассказываю? – продолжил он, наконец. – Всё равно уже поздно. Даже если бы Глеб Борисович сидел вон в той палатке... не успеть. У них слишком большая фора. А с другой стороны – может быть, я паникую. Может, ничего не происходит, а у профессора проснулась внезапная любовь к живописно сошедшей с ума даме. Чего не бывает на белом свете, не так ли?

– Вы хотите сказать, что профессор устремился к этому... рычагу управления миром?

– Именно это я и хочу сказать.

– А зачем ему Олив?

– Потому что только она одна может увидеть этот рычаг.

– Интересно...

– Уж куда более. Но самое интересное – это то, что никто по-настоящему не знает, что произойдёт в результате. Никто, понимаете? И наш друг вот этим местом, – Кирилл Асгатович постучал себя по лбу, – тоже не знает. Но он по-настоящему боится прикасаться к рычагу...

– Пожалуй, да, – медленно сказал Алик. – Мне он тоже говорил нечто подобное.

– Вот видите. А Иконников, похоже, ни черта не боится. Потому что этим местом, – опять стук по лбу, – он знает кое-что, но далеко не всё, а внутреннего сторожа у него нет...

– Но почему именно Олив? – зачем-то спросил Алик.

– Потому что имела несчастье полюбить нашего героя... Вы не заметили разве: все, с кем он имеет дело, оказываются отмечены судьбой, или роком, или как ещё сказать?.. У всех Мариных есть такая родовая черта. Их любимые женщины поражаются безумием. Их друзья обретают искру Божию. Те, кто имел неосторожность причинить им вред, караются или смертью, или болезнью. Меня вы видите...

– Подождите. Глеб не такой. Он...

– Он даже не подозревает об этом. И уж тем более – не управляет этим. Всё делается само... А их дети обрекаются на одну и ту же судьбу – по кругу, по кругу...

– Это невозможно.

– Конечно. Тем не менее это так. Невозможно – а есть.

– Кто же он тогда? Замаскированный Бог?

– Да. Вы хорошо сказали. Замаскированный Бог.

– Не ведающий, что творит?

– Трудно сказать. Хотя, пожалуй, да. Его человеческая часть, разумеется, не подозревает о том, что творит часть трансцендентная. А той, в свою очередь, не слишком много дела до человека по имени Глеб Борисович...

– А вы-то откуда всё это знаете?

– Работа такая... Давайте искать его вместе, а? Он должен быть где-то поблизости.

– И что мы ему скажем? Отечество в опасности?

– Не знаю. Я стараюсь не загадывать наперёд, что я скажу человеку.

– Ну, хорошо. Вот нашли мы его. Сказали: Глеб, профессор Иконников украл твою жену. И что? Чего мы вообще от него ждём? Чтобы он сотворил чудо?

– Чудо. Да.

– Вы же сами говорите, что поздно. Что не успеть.

– Поздно. Не успеть. А что делать? Сидеть и ждать, когда безумец попытается перехватить в свои руки управление этим миром и творить всё по своему разумению? Творить то, от чего всеми силами стремится уйти наш Глеб Борисович?

– Вы уверены, что... что всё обстоит именно так? Так скверно?

– Разумеется, нет. Но у меня есть проклятая моя способность чувствовать наперёд плохие исходы дела. И вот она мне говорит: Кирилл, дела плохи настолько, что можно ложиться, выбирать удобную позу и помирать. А с другой стороны, моё татарское упрямство велит мне помереть, брыкаясь...

– Как странно, – сказал Алик, озираясь, – я вот ничего не чувствую...

11

– Солдат... ты меня слышишь?

– Слышу. Только ты лучше не говори ничего, ладно?

– Нельзя... Ты же русский?

– Русский.

– Вот. А они в форму русскую одеты... а между собой по-английски, понимаешь?

– Кто?

– Которые меня... которые нас... Понимаешь, они в русскую форму... чёрные бушлаты... машину захватили... Наши решат, что это... морпехи. А на самом деле...

– Я понял, – голос у Льва стал совсем другой. – Я всё понял. Теперь молчи. Мне надо подумать.

– Предупреди... понял?

– Конечно.

Светлана прижала Билли к груди. Она тоже всё поняла.

– Лев... Лёвушка... Это Дабби, да?

– Скорее всего. Ах, не стоило мне уезжать...

– Они бы убили тебя...

– Ну, это довольно трудно. А помешать я мог, ох, как мог... Теперь поздно.

– Надо ехать туда, к этим... всё рассказать.

– Я поеду один. До фермы уже недалеко, я вас оставлю и поеду. Светочка, пойми, я не могу позволить тебе с ребёнком лезть под пули. Там уже наверняка стреляют. Ах, какие же сволочи...

Хозяйка встретила их, удивлённо подняв брови.

– Леди, сэр, а я уже собиралась отряжать за вами погоню. Не умеете ли вы врачевать раны? Сегодня не вполне обычный день, у меня в доме лежит раненый джентльмен, а ещё двое не ранены, но совершенно больны. И я просто не знаю, чем им помочь.

– Мне приходилось перевязывать раны, – сказала Светлана. – Как видите, мы привезли вам ещё одного. Вы не откажете принять его?

– Как можно так говорить, леди? Робинсон, отнеси раненого джентльмена в комнату. Ах, что делают люди! Что они делают!

Светлана передала Билли хозяйке, сама пошла вместе с работником, который легко, как ребёнка, поднял раненого чужака на руки и понёс. В большой комнате на двух кроватях лежали три человека и мёртво спали. Светлана окинула их взглядом, принялась помогать Робинсону укладывать раненого. Потом вдруг, внутренне холодея, распрямилась и ещё раз посмотрела на спящих. Один из них, черноволосый, с клиновидным лицом, был незнаком. Но рядом с ним лежал измождённый полковник Вильямс. А на другой кровати, запрокинув голову и тяжело дыша, спал Глеб...

Наверное, она вскрикнула, потому что в дверях возник встревоженный Лев.

– Что...

Она приложила ладонь к губам и глазами показала на спящих.

– Это... Вильямс? – шёпотом спросил Лев.

Она кивнула.

– Видел его ещё до войны. Приезжал в Питер.

– Может быть. А вон тот – Глеб.

– Марин?

– Да. Глеб Марин.

– Боже мой... – Лев увлек её в прихожую. – Слушай, неужели... Ему же лет сорок.

– Значит, столько же и мне.

Лев печально улыбнулся.

– Я уезжаю, – сказал он. – Теперь у тебя есть защита. А дело по-настоящему серьёзное. Не знаю, как всё обернётся... Я просто хотел сказать, Светлана Борисовна, что благодарен вам безмерно, что в любой момент вы можете на меня рассчитывать... и что я вас люблю. Я ничего не прошу у вас, просто позвольте мне вас любить... издалека, вблизи... может быть, письма? И ещё я хочу сказать... – он задохнулся и замолчал.

– Лёвушка, – она положила ему руки на плечи, – можно, я тебя поцелую? Ты хороший, ты, может быть, самый лучший... и ты всё понимаешь, да?

– Я ничего не понимаю...

Она пригнула его голову к себе и осторожно, боясь причинить боль, стала целовать потрескавшиеся твёрдые губы.

Так вот оно и начинается... так вот оно и начинается... так и начинается... Тряпка, обозвал себя Туров, тебе только на бумажках воевать. Он ударил здоровой рукой по ступеньке, на которой сидел. Потом ещё раз. Тупая боль лениво растеклась по кисти. Ничто не поможет...

Теперь он понял, чего всю жизнь боялся. Он боялся неуправляемой толпы – и потому обожал парады.

Он вдруг почувствовал себя таким, каким был на самом деле: пожилым, маленьким и слабым. Могущество оказалось мнимым.

Кто-то из танкистов, размахивая шлемом, орал с башни. Ему вторили снизу.

В прошлом году Туров был в Никарагуа – улаживал возникшие внезапно проблемы с кокаином-сырцом. Там точно так же хоронили солдат-сандинистов. Автоматы над головами. Спите спокойно, ребята, племя готово отомстить за вас...

Племя. Уже не спецгруппа, не армия – племя.

Железный поток.

Командиры – другие. Его, если повезёт, просто не пристрелят. Именно – если повезёт.

Пустяковая рана, а так расклеился... И всё равно – не было ни малейших сил идти туда, к могиле, забираться на танк, говорить слова, вести за собой. Сами придёте и попросите: Сусанин, миленький, выведи...

Куда ты завёл нас, проклятый старик? Идите вы на хер, я сам заблудился...

Ну и пусть в сердце грусть. Хрусть-хрусть-хрусть.

Кто у них там главный, с деланно-ленивым любопытством подумал он. Неужто ж Адлерберг? Вот делатель дорог...

А там, у танков, всё уже решили.

Лев скакал без седла, охлюпкой. Боль плескалась в боку, туманя взгляд. Револьверы полковника норовили выпасть из-под ремня, он поправлял их левым локтем. Успеть бы... ах, как надо успеть, пока...

– ...отправили его одного? Ну, что вам стоило разбудить меня?

Полковник метался по комнате, и Глеб вспомнил его конспиративное имя: Белый Тигр.

– Полковник, – сказал он, – да погодите же. Нам ничего не изменить. Скоро Робинсон пригонит лошадей, и тогда... Светлана.

– Да, – отозвалась она.

– Я... так рад...

Она кивнула.

Чужак застонал. Приоткрыл глаза.

– Пить...

Хозяйка провела ему влажной салфеткой по губам.

– Мы не дождёмся, – шепнула она. Ей сказали, что Лев поехал за доктором.

И сами ничего не сделаем, подумал мрачно Глеб. Хотя...

– Миссис Гекерторн, – он наклонился к хозяйке. – Мне неловко просить вас, но не могли бы вы принести немного льда? У вас ведь есть лёд? Дэнни поможет вам.

– Конечно, – хозяйка встала. – Вы хотите положить лёд на живот раненому? Однако я слышала, что это не всегда полезно: может наступить воспаление от холода.

– Это меньшее зло, – сказал Глеб.

Хозяйка вышла, за ней вышел Дэнни. Устоит ли он перед её чарами в подвале, подумал Глеб непонятно зачем.

– Я отнесу его туда, – сказал он, глядя Светлане в глаза. – Для него это единственный шанс.

– Конечно, – она кивнула.

– Я быстро, – сказал он.

– Как прошлый раз? – сказала она и осеклась.

Глеб, двигаясь неловко и как-то угловато, обошёл её и положил руку на плечо чужака.

– Полковник, вы поможете мне?

– Разумеется...

Двадцать минут спустя в отделении милиции маленькой станции Лопча зазвонил телефон, и чей-то голос сказал, что на улице такой-то лежит раненый офицер. Ещё через двадцать минут раненый был в местной больничке. Хирург домой не ушёл, искать его не пришлось.

После операции неизвестный офицер прожил четыре дня. Хирург, два года после института, умница, золотые руки, – не отходил от него. Были бы нормальные антибиотики... но их не было. Пенициллин, стрептомицин, канамицин. Плюс фурацилин для промывки брюшной полости. И, может быть, он всё-таки спас бы офицера – но тот отвязался ночью от койки, встал и куда-то пошёл...

Перед смертью он на несколько минут будто бы пришёл в себя, огляделся.

– Галка же была?.. куда делась? И вот что, – посмотрел на хирурга. – Передай Турову – они по-английски говорили. Понял? Форма русская, а говорили по-английски. Пусть знает... Что? – он заозирался. – Где ты, Галка? А, вот куда... – он улыбнулся, закрыл глаза и перестал дышать.

Ну, что, король Руфус? Ты доволен? Доггерти сунул зеркальце и маленькие ножницы, которыми подравнивал усы, в несессер. Мы заварили-таки эту кашу...

Отсюда, со скалы, виден был весь лагерь пришельцев. Бинокль приближал их так, что казалось: они специально молчат и объясняются жестами, но не как глухонемые, а как актёры авангардного театра. Этот идиот Самсон...

Впрочем, сбрасывать его со счёта нельзя. Идиот, а имеет власть над тысячами – да таких, которые легко дадут содрать с себя шкуру, чтобы постелить ему под ноги... Плохо, что нет ни малейшей возможности понять, чего он хочет, – и, тем более, предугадать его поступки. Зато есть полная уверенность, что сам он всё это прекрасно знает. Проклятый чернокнижник...

Там, у дороги, синим дымом окутывались танки – и дёргались вперёд и назад, выстраиваясь в колонну. Свирепый рёв донёсся и сюда, заставляя сжиматься что-то внутри. Страшная, страшная сила...

Вино откупорено, вспомнил Доггерти, остаётся только выпить его.

Сегодня будет много вина. Красного густого вина.

Дальше лошадь не шла, и Лев оставил её. Он чётко представлял себе: перевалить вот эту лысую гряду – и там под гору меньше мили. Только бы не ушли, только бы остались... Кровь ударяла в виски – поэтому, должно быть, он не услышал ни разговора, ни каких-то других звуков... это было непростительно для специалиста его профиля, но – так уж получилось...

Он перевалил гребень – навстречу ему поднимались четверо, и двоих он узнал сразу: Руфус Доггерти и Джозеф Питни, его правая рука. Ещё двое были просто охранники...

Стрелять все пятеро начали почти одновременно – но, может быть, Лев успел на четверть секунды раньше. Он хладнокровно срезал Питни, одного из охранников, который взял его на мушку, выстрелил в Доггерти – тот присел и юркнул за второго охранника, пуля лишь ободрала ему плечо. Потом Льва отбросило назад, он упал, перекатился... Доггерти вынырнул, как чёрт из коробочки, выстрелил дважды. И всё же Лев сумел поднять огромный невесомый револьвер и выпустить пулю в ответ. Лицо Доггерти удивлённо сморщилось и опало внутрь себя. Последнее, что Лев видел, – это тёмный на фоне исчезающего неба силуэт склонившегося над ним человека...

Мерсье, чувствуя какую-то невозможную воздушность в теле, осмотрелся ещё раз. Ещё раз проверил: всё ли так, как ему показалось? Мёртвый неизвестный человек в меррилендской солдатской форме. Мёртвый Питни. Мёртвый Трент, даже не успевший ни разу выстрелить. И на кой чёрт твоё умение гасить свечу на пятидесяти шагах?.. Доггерти умрёт: с такими ранами не живут.

Может быть, оно и к лучшему...

Позади ревели моторы, и в какой-то момент Мерсье ощутил сильнейший позыв спуститься вниз, найти Турова и всё рассказать. Хотя, конечно, трудно предположить, что Туров ни о чём не подозревает. Тем не менее – был прямой приказ Парвиса: всячески способствовать авантюре Доггерти.

Что мы и делали по мере сил.

Оставить его здесь истекать кровью?.. По дикой самоуверенности шефа никто не взял с собой бинтов. Он плевался и кричал, когда кто-то брал бинты: ты что, козёл, думаешь, на меня кто-то может покуситься? Думаешь, да? Уж не ты ли сам? И так далее...

Теперь вместо носа и рта у него была дыра, в которую прошёл бы кулак.

Ничего не сделать, понял Мерсье. Он присел рядом с Доггерти, пощупал шею – и ударил тремя пальцами по сонной. Тело дёрнулось. Из дыры выплеснулся фонтан крови. Всё.

Лейтенант Завитулько получил пополнение и возвращался на фронт. Две сотни молодых необстрелянных – только лагеря – матросов разместились на восьми конных транспортах: длинных подрессоренных телегах, запряжённых четвернёю. Когда в воздухе показалась, рокоча, давешняя "чёртова мельница", он скомандовал "врассыпную!" просто для тренировки. И даже удивился поначалу, что там, на небесах, с ними согласились поиграть...

Потом, когда машина, наконец, улетела, он встал, оглушённый, и пошёл собирать тех, кто остался.