Трактирщик

1 ФАРТ

Александр Владимирович Воронков

ТЁМНЫЙ ВЕК

Книга первая

ТРАКТИРЩИК

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Дорогие друзья-читатели! Мы с вами привыкли к тому, что живём в мире, в основе которого лежит европейская цивилизационная традиция. Сложившийся миропорядок в силу инерции мышления, присущей каждому из нас, кажется большинству людей незыблемым и само собой разумеющимся. Эпоха Великих географических открытий, религиозные войны, европейский абсолютизм, развитие городов, промышленная революция, наполеоновские завоевания, пангерманизм, мировые войны: все эти явления кажутся непременными фрагментами той мозаики, которая называется Историей Человечества. Но представьте себе, что где-то, когда-то что-то пошло не так, как происходило в нашем прошлом. Помните:

«For want of a nail the shoe was lost,

For want of a shoe the horse was lost,

For want of a horse the rider was lost,

For want of a rider the battle was lost,

For want of a battle the kingdom was lost,

And all for the want of horseshoe nail.»

То есть: «Не было гвоздя — подкова пропала. Не было подковы — лошадь захромала. Лошадь захромала — командир убит. Конница разбита — армия бежит…» (Перевод Маршака). Куда тогда повернёт история Европы, и какой в итоге станет История Человечества?

ФАРТ

Хорошая здесь почва для копа: песочек! Фискарь[1] вонзается легко, вырезая ровные пласты слежавшегося песка. И находка, судя по звуку прибора, не слишком глубоко. Хотя «кощей[2]» на этом месте разорался так, что, должно быть, за километр слыхать было. Так что есть вероятность, что сам хабор имеет приличные габариты, но лежит поглубже. Ладно, чего зря гадать: докопаюсь, а там будет видно.

Место тут для нас, копарей, интересное: зимой сорок второго — сорок третьего немчура пыталась в здешних краях коридор в сталинградский котёл пробивать, одновременно нанося отвлекающие удары. Но война — штука такая: порой отвлекающий удар в основной превращается — вспомнить те же Новороссийские десанты[3], где наши планировали с ходу прорваться через Озерейку, а в итоге — танки потопили, морячки-десантники почти все легли. А вот второстепенный, отвлекающий десант Куникова за Станичку зубами вцепился и девять месяцев, до полного освобождения Новороссийска, эту Малую землю держал.

Так что и здесь — пробей гансы проход в позициях советских войск, да подбрось резервы — и ещё вопрос: удалось бы нашим одержать столь значимую победу под Сталинградом? Нет, что в конце концов и Паулюса с Манштейном, и ихнего фюрера ожидал грандиозный капутец — это понятно. Другое дело — сколько тысяч жизней сверх оставшихся на той войне десятков миллионов пришлось бы отдать?

И что интересно: попались мне как-то в интернете мемуары одного немчика из тех, кто прорыв этот готовил. Разобрался я худо-бедно, благо, немецким языком владею неплохо, что этот фриц там понаписал. Непонятное дело получается: судя по мемуарам, гансучьи танки здесь быстро наш артзаслон раздавили и дальше — на реку Мышкова прошли, где благополучно и налетели мордой на основной русский кулак. А поддержать их вовремя пехота не смогла: напоролись гренадеры на сильное сопротивление. Две роты гансов в здешних снегах легло. Вот только непонятно: кто же немчуре такую каку с маком устроил: точно известно, что кроме того взвода ПТО[4] с приданным в ему в прикрытие пехотным, гусеницами панцеров со снегом перемешанного, на ближайший десяток километров никаких советских войск в округе не было...

Ну, да вскоре сам разберусь, что к чему: дефиле старой дороги между балкой и снежной целиной, на котором немцев тогда прижали, я уже обследовал в прежние свои выезды сюда. Явные следы огневого контакта в виде немецкого гильзача, обойм, ржавого рога от эмпехи и початого ящика малокалиберных мин-«летучек» чётко указывали на то, что «арийцев» сперва кто-то из засады хорошо так положил в снежок, но те быстро очухались и подавили «засадников» огнём из всех наличных стволов. Вот только насколько растянулось это «быстро»? И как, всё-таки, стрелявшим удалось выбить те самые две роты?.. Загадка истории… А мы, копари, тем и занимаемся, что эти загадки разгадываем: от подъёма останков и установления фамилий «без вести пропавших» бойцов до обнаружения мест таких вот «боёв местного значения», без которых вся картина той войны выглядела бы совсем-совсем иначе. Уродов, мародёрствующих и разбрасывающих кости солдат среди лично моих знакомых нет и не было. Бред журналюшек о «злобных чОрных копателях, снабжающих оружием террористов и продающих награды на килограммы за миллионы» — он бредом и остаётся. Да и всем нормальным людям давным-давно ясно, с чьей подачи пишутся эти статейки и снимаются фильмы: многим «гражданам начальникам» приятнее влёгкую «срубить палку», повязав сопляка с парой гнилых патронов, чем рисковать погонами, докапываясь до чинов, «крышующих» поставки абрекам[5] оружия с армейских и МВДшных складов…

Нет, конечно, святых среди нас не бывает: никто не откажется от «вкусного» хабора. Но находки копарей, по большей части, интересны только узкому кругу увлечённых артефактами военной истории, и, как правило, после реставрации занимают место на полочке среди таких же копанных «ништяков», увидев которые рядовой обыватель лишь плюнет: «Тьфу! Железка ненужная!». Что до оружия — то, во-первых, не так-то и много его осталось на местах боёв: и трофейные команды пособирали, и вездесущие пацанята послевоенной поры (за что, как известно, вечно бывали драны родителями, а «стволы» нещадно топились в сортирах); а во-вторых, за шесть с лихуем десятилетий пребывания в агрессивной почве даже случайно обнаруженная винтовка приходит в такое убоищное состояние, что попытаться использовать её по назначению может только хронический идиот-самоубийца. Ну, и в-третьих, вспомните сами: часто ли вы видели в теленовостях среди оружия, изъятого у боевиков, ржавые, все в раковинах, раритеты «образца 1891-го дробь 30-го»[6]? Что-то я лично такого маразма не замечал.

Так, углубившись в мысли о делах наших скорбных, я вновь вкопался фискарем — и тут, наконец, раздался долгожданный металлический скрежет. В выброшенном лопатой песке зазеленели гильзы 7,92 с характерно смятым дульцем, а в углублении свернулись ржавые звенья обрывка ленты.

«Оп-паньки! Так и есть: гнездо-гнёздышко отыскалось! Не птичье-перелётное, а чисто пулемётное! Это не может не радовать…» Стучу по деревянной рукояти ножа, чтобы не сглазить находку, и с утроенной энергией вкапываюсь в грунт.

Гильзача столько, что уже приходится не копать землю, а ковырять латунь. Явно не пару-тройку лент пулемётчики выпустили. Тут как бы не о десятке-полутора речь идёт — заставили наши парни гансюков в землицу мороженую зубами-то вгрызаться, заставили… Та-ак! А вот это уже неприятно: осколки от «летучек», мятый хвостовик… Вот куда немецкие миномётчики долбали! Всё сходится. Успели мужики из-под обстрела уйти или нет? Навряд ли… Сказок в жизни не бывает.

Штык лопаты скользнул вдоль по металлической трубе. Ствол? Ствол! Раструб пламегасителя, дырчатый кожух… Эмгарь! Maschinengewehr-34: страшная «швейная машинка» смерти. Созданный талантом немецких конструкторов и мастерством немецких рабочих-оружейников, чтобы нести гибель противникам гитлеровского режима, пронесённый солдатами Вермахта с берегов Рейна почти до самой Волги. Потерявший в бою своих хозяев, ты вновь почувствовал на своём стальном теле мозолистые руки, но это были руки не бывшего германского бауэра или гитлерюнге[7], а простого русского солдата, который повернул тебя стволом в сторону твоих соотечественников, незванно припёршихся на нашу землю, прижался щетинистой щекой и прошептал: «Ну, подходите, ссуки!». И в том последнем бою вы были вместе: пулемёт и солдат, и вместе же пропали без вести в прОклятой всеми богами военной круговерти декабря сорок второго…

Теперь, эмгарь, ты спокойно лежишь на бруствере, вкусно пахнешь ржавчиной и свежевзрытым грунтом, и слегка тревожно — или мне это кажется? — жжёной пороховой горечью. Лежи, красавец, лежи: мне нужно поднять тех, кому ты помог сдержать вражью силу. Копаю аккуратно: кости хрупки, не стоит наносить мертвецам новые раны. Фискарь давно отложен в сторону: попеременно орудую пехотной лопаткой и широким ножом, обкапываю останки. Эх, жаль с нет фотоаппарата: отснять археологию. Есть такое поверье: кто возьмёт фотик на коп — ничего, кроме шмурдяка, не отыщет. У кого как, а у меня практически всегда эта примета сбывалась, так что ну его нафиг: что интересное из хабора попадётся — можно и дома заснять, да и риска сломать недешёвый фотоаппарат в походно-полевых условиях гораздо больше. Вот они, пулемётчики: рядом лежат. Не убереглись от миномётного обстрела. Эх, мужики, что ж вы так-то… Одного уже обкопал. Боец как боец: валенки на ногах, шапка-ушанка под каской — и голова не мёрзнет, и амортизатор неплохой. У черепа лежат очочки в железной оправе с круглыми стёклами. Нестроевик, по всему… Ни следов от шинели или ватника: видать, всё же кто-то тогда замародёрил: то ли гансюк замёрзший, то ли из местных аборигенов кто… Время такое было: голое да голодное — о живых думали, как ноги не протянуть, вот и сняли ватник-то: может, на менку, может, самим носить. А мёртвых по-простому закидали мёрзлым песочком впополам со снегом, да и затерялась в памяти степная захороночка…

Выложил косточки рядом с бруствером на подстеленный полиэтилен. Скоро упакую в пакет, смотаюсь в город к друзьям-официалам, тогда и начнём местную сельскую администрацию «терроризировать» на предмет торжественного захоронения героев на деревенском кладбище. Хорошо, если вменяемые мужики в «управе» попадутся, а вот если уроды моральные, то нервов потратить придётся — мама не горюй!

Принимаюсь за второго пулемётчика. Что за?.. Не понял… Точно знаю, что в сорок втором ролевиков и прочих «толкинутых» в Советском Союзе не водилось, да и во всём остальном мире, вроде тоже: разные ватиканские гвардейцы с тауэрскими привратниками, понятно, не в счёт. И уж точно в нашей родимой Рабоче-Крестьянской Красной им делать было нечего. А тут не пойми-пойми что творится: боец обут в сапоги с высоким каблуком и острым загнутым носком, то же отсутствие шинели, зато там, где полагается быть красноармейскому ремню с подсумками — обшитый медными бляхами боевой пояс с прицепленными кривыми ножнами явно от какой-то восточной сабли. Тихо-медленно охреневаю, но продолжаю рыть дальше. Вот руки лежат на проржавевшем патронном ящике: явно собирался вставить новую ленту в пулемётный приёмник. Получается, что и вправду наш боец, не гримаса археологии! Помню, рассказывал мне один камрад, что как-то на высотке, копая оборону по лету сорок второго вместе с нашим настрелом наконечник от половецкой стрелы вырыл: оказалось, курган то был, а не просто «господствующий над полем прыщ»… Я ещё тогда засомневался, но знающие люди подтвердили. Обкапываю дальше, ножом. Вот и череп, бывшее вместилище разума, а теперь просто сочетание сгустков кальция оригинальной формы… Даже чересчур оригинальной: на два пальца выше надбровных дуг по всей окружности идёт ровная вдавленность, как будто от ремешка, который повязывают, чтобы волосы при работе не мешали, падая на глаза. Интересные дела.

Щёлк! Вот зараза! Порезался о собственный нож! Клинок ножа выворотил из песка огранённую стекляшку, вделанную… Во что? Сейчас поглядим. Обкапываю аккуратно, чтобы не повредить. Э, товарищи-граждане, а это, сдаётся, не просто стекляшка! Не то горный хрусталь, не то ещё какой камешек вделан в широкий — с большой палец толщиной — чёрный металлический обруч. Хоть и тонкий, но приятно тяжелит… И вот хоть убей, а сдаётся мне, что это серебро. Ну-ка, давай-ка потрём находочку… Заблестел кусочек, а куда ему деваться-то. Серебро натуральное, откуда оно у бойцов? Снимаю свою армейскую панаму, на её место водружаю обруч. Эх, кровью из пореза по камешку мазнул, ну да сейчас в рюкзаке среди мыльно-рыльных принадлежностей зеркальце достану: и на себя в «короне» полюбуюсь, и кровь сотру. Заодно и «кощея» надо бы подальше от бруствера убрать: хоть и неприхотливый прибор, однако бережёного и бог бережёт... Выкарабкиваюсь на край раскопа, прихватив штангу почти засыпанного выброшенным из раскопа песком металлоискателя, делаю шаг к лежащему в пяти метрах рюкзаку. Трескучее шипение, как будто лопается множество газовых пузырьков сероводорода. Вспышка. Темнота. И снова — свет. Вернее — вечерний полумрак.

«Всё, Макс! Довыжовывался! Приплыли!»

[1] «Фискарь» — народное наименование весьма популярных из-за своих технических характеристик финской фирмы «Fiskars», выпускающей различный инструмент. В России чаще попадается лицензионная продукция с таким логотипом, выпускаемая в Ленинградской области, по характеристикам сильно уступающая оригиналу, и совсем незначительно — по цене

[2] «Кощей» — импульсный металлоискатель системы Колоколова и Щедрина. Весьма неприхотливый и надёжный бюджетный прибор для поисковиков.

[3] Новороссийский и Южноозерейский десанты были проведены силами РККА и Черноморского флота в ночь на 4 февраля 1943 года.

[4] ПТО — противотанковое орудие, ПТА — противотанковая артиллерия. Это этих пушечки на фронте получили горькое название «Прощай, Родина», поскольку жили в среднем с момента первого выстрела по вражеским танкам минут пять. Были, конечно, счастливые исключения. Но не много.

[5] Абреки — народное наименование членов кавказских незаконных вооруженных формирований, часто — представителей этнокриминала. Первоначально — горец, изгнанный из своего рода на тяжкое преступление, чаще всего — убийство и добывающий пропитание разбоем.

[6] Речь идёт о русской винтовке системы Мосина образца 1891 г, модернизированной в РККА в 1930 г. — основном стрелковом оружии Русской Императорской и Красной Армии.

[7] Член «Гитлерюгенд» — мужской молодёжной организации гитлеровского Рейха. Младшие мальчики были объединены в «Юнгфольк», а девочки — в «ДойчеМедхенБунд».

2 ПЕЙЗАНЕ

ПЕЙЗАНЕ

Первая мысль была: хрястнуло молнией, но почему-то не насмерть. Вторая: что-то рвануло. Однако никаких предвестников грозы или шаровых молний я точно не наблюдал: нормальный летний день, обычная тёплая погода с несильным ветром. Да и взрываться было нечему: у покойных пулемётчиков даже паршивой РГД-33 с собой не оказалось, не патроны же гнилые методом подрыва вдруг ни с того ни с сего самоликвидировались!

Короче, «тайна сия велика есть». Кто сказал, хоть убей, не помню, но верно подмечено, как раз к моему случаю подходит. Поворачиваюсь.

Лепекстрическая сила! Куда раскоп девался? Рыл-рыл, чуть орден сутулого не заработал, а вместо ямы в песке — трава под ногами. Трава. Сочная, тёмно-зелёная, с разлапчатыми листочками. Почти по колено. Как называется — понятия не имею, но точно знаю, что в наших степях такую ни разу не встречал. Впрочем, как говаривал мой старший братец Сашка, «ежели ты, балбес, чего не знаешь, это ещё не значит, что такого не существует». Но вот почва… Вынимаю из чехла пехотную лопатку, втыкаю в землю… Нет, ребята, это не песок слежавшийся, даже близко не похоже!

И вообще… Совсем ни на что хорошее это не похоже! «Окультуренной» степи, перемежающейся балками, с обязательными лесозащитными полосами («спасибо товарищу Сталину за борьбу с суховеями», как было написано на плакате в одном историко-популярном журнале) и тянущимися вдоль невидимой вдалеке грунтовки телеграфными (или всё же телефонными?) столбами в обозримом пространстве не наблюдается. Раскопа, останков бойцов и свежевыкопанного пулемёта — увы, тоже, равно как и моего рюкзака вместе с почти новым фискарем: не какой-то там тосненской подделкой, а настоящим, «мэйд ин Финнланд». Наткнётся кто из камрадов на это место, обалдеет от такого «клада» небось!

Ну, да ладно, я не жадный, хотя и запасливый, шо тот хомяк. Пользуйтесь, авось и на моей улице фура с шоколадками перевернётся! Кстати, об «улице»: сумрак-то сгущается, вскоре совсем ночь придёт. По такой темряве куда-то лезть, шариться в поисках приключений на «нижние девяносто» дело бесполезное и даже вредное, тем паче, что фонарик мой в рюкзаке остался, а рюкзак-то «тю-тю». Так что давай-ка, Максим Белов, на привал приваливаться. Вон кушири[1] у опушки леса, туда-то и пойду. Где лес, там и дрова, а где дрова, там и костёр. А с костром-то я где хочешь переночую! Вот только «кощеюшку» разберём, во избежание поломки: как-никак, а не три копейки стоит-то, в случ-чего жаба задавит.

Ага, щас! Хворосту-то я натаскал… А чем костёр разводить? Спички-то тоже в рюкзаке остались, а от стёклышка-линзы, захомяченного в нарукавном кармане куртки-«афганки» на закате солнышка толку никакого: сфокусировать лучи не получится, в детстве проверял не раз. Лихорадочно роюсь по всем карманам куртки и брюк. Так… Индпакет, пузырёк йода, пачка обезболивающего и коробочка со шприцом промедола — хороший друг Дима-Айболит, (аж целый майор-медик) из крайней чеченской командировки привёз. Это всё не то… Нож китайский складной, с ложкой, вилкой, шилом, штопором и пилкой, пара мятых плиток гематогена и примерно с полкило пиленого сахара в целлофане. Полкуска мыла хозяйственного и пузырёк с перекисью. Это правильно, нужно: после работы с останками руки надо продезинфицировать. Чем и займёмся. Так, нитяные перчатки долой, чуть плеснём из фляги на руки, мылим-моем… Ещё не хватало какую заразу подхватить! Непочатая пачка пальчиковых батареек к металлоискателю: полезный девайс, потому как те, что с утра поставлены, уже порядком подсели. Документы: паспорт, военник, поисковая «корочка», маршрутный лист, записная книжка с карандашиком… Опять не то… Кошелёк со «штукой» бумажными и несколькими десятками монет мелочью. Тоже не… Стоп! А что это в маленьком отделении нащупывается? Вот она, зажигалочка! Китайская газовая одноразовка, всученная мне на сдачу в придорожном ларьке. Как знал, отдельно засунул, при себе держал, даром что не курю! И ведь совсем о ней забыл, а как прижало — так ведь сыскал!

Костерок горит-потрескивает, лежу, спину грею, гематогеновую плитку посасываю, растягивая удовольствие: кто знает, когда ещё себе еды добуду, так что волей-неволей приходится энзэ экономить. Из фляжки солдатской тёплую водицу прихлёбываю с алюминиевым привкусом. Почему не лицом к огню? Так ведь места незнакомые, мало ли кто тут по ночам бродить может, так что слепить самому себе глаза светом костра — глупо и небезопасно. Нож-то на поясе висит, да и пехотная лопатка под рукой в землю воткнута, но уж больно несерьёзное это подспорье в случае чего: я же вам не Рэмбо какой, чтобы одним ножиком-режиком взвод злодеев на спагетти распустить. От огня позади всё тело постепенно согревается, наломавшиеся за день с лопатой мышцы нудно тянет тупая боль, но веки глаз сами постепенно смежаются…

Проснулся от холода: костёр давно погас, а утренняя роса покрыла всё вокруг, включая и мою скромную персону. Штаны, куртка, даже скрытая под ней синяя футболка с длинным рукавом — всё пропиталось влагой. Руки покрыты каплями воды. Провёл по лицу — тоже мокрое! Коснулся головы… Блин! А где же серебряный обруч с камнем? Вчера я так офигел от происшедшего переноса шайтан ведает куда и почему, что попросту о нём забыл. Точно помню, что с головы этот «серебряный венец» я не снимал. Так где же он? Оп-па! Пальцы нащупали… нащупали… обруч — но под волосами… нет, не под волосами: под кожей! Надо лбом, на месте камня, возникла небольшая малозаметная шишка, а остальной части обруча уже совсем не заметно. «Картина вторая — те же и пушной зверёк. И чего мне теперь с этим делать?»

Ладно. Раз ничего не поделаешь, то и делать нечего. Надо выдвигаться куда-нибудь, искать ближайший очаг цивилизации. Может, ещё удастся место копа к вечеру отыскать: авось никто к тому моменту там пошариться не успеет. Значит, там, где встаёт солнце, там восток. За спиной у меня, то есть на севере, опушка леса и докуда этот лес простирается лично мне неизвестно. Перед глазами довольно широкая травянистая пустошь, постепенно понижающаяся. А где низина, там вполне может быть река или ручей. Река же, скорее всего, может привести к людскому поселению. Значит, решено: собираюсь и иду искать ближайшую водную артерию. Голому одеться — только подпоясаться. Подобрал лопатку, засыпал на всякий противопожарный случай землёй погасшее кострище, прополоскал рот глотком воды из фляги и направился вниз через пустошь, оставляя за собой неровный ломаный след на хрустально-зелёном покрывале покрытых росою трав…

Как ни странно, но признак цивилизации мне попался гораздо раньше, чем самый захудалый водоём. Вместо водной артерии под моими ногами лежала артерия сухопутная, то бишь дорога. Узкая, не более двух метров шириной, дорога в двух колеях которой блестела грязь, а всё пространство между ними поросло травой, хотя и не такой высокой, как по сторонам этого «муравского шляха»[2]. Ладно, раз есть дорога, значит, есть и места, куда она может вывести. Вот только интересно: в какую сторону лучше повернуть, чтобы до этих самых мест поскорее добраться? Глянул влево-вправо: ничего на горизонте не видать! Значит, доверимся удаче. Достаю кошелёк, не глядя вытаскиваю монету: «Если орёл — иду направо, решка — налево. Раскрываю ладонь. Кругляш матово белеет: «Банк России 5 рублей». Значит, так тому и быть!

…Похоже, зря я пошёл налево. «Левый уклон» до добра не доводит. Уже километров пять топаю, а всё «ни деревни, ни домишки, и никто не даст коврижки». Уже и пожевать бы чего неплохо. А энзэ трогать совсем не хочется. Хотя погоди-ка: что это там вдали виднеется? Мужик вроде. Поле пашет. Но за каким шайтаном не трактором или, на худой конец, культиватором, а плугом, в который впряжена лошадь? Что он, только из каменного века вылез, что ли? Надо подойти, поговорить, определиться по местонахождению.

Прохожу ещё пару сотен метров до пахоты, приближаясь к работнику клячи и плуга. Э, так и верно: лошадь — натуральная кляча, и хромает на правую заднюю ногу. А плуг… Нет, ребята, это ни разу не плуг. Это соха — цельнодеревянная, без колёс, да и, похоже, без лемеха. Такой пахать — только землю без толку царапать. Ра-бот-ни-чек, хай ему!

— Здорово, земляк! Бог в помощь!

— Гутен морген, херре рейсенде! Ви канн ишь хельфен?[3]

Блин. А ведь он мне на немецком отвечает. Но на каком же отвратительном диалекте!

Не уверен, что этот бауэр поймёт мой «русишь-дойч», но я-то его, худо-бедно, понимаю!

Перейдя на немецкий, повторяю приветствие.

— Скажи, где я нахожусь и как быстрее попасть в город?

— О, добрый человек, до города далеко, четыре-пять дней пути пешком. А находимся мы с тобой в окрестностях деревни Малый Коуржим близ замка благородного господина Иоганна Чевоя. Вернее, уже бывшего его замка.

— А почему «бывшего» и кто такой этот господин Чевой?

— Благородный рыцарь Иоганн Чевой — сын и наследник прежнего владельца Филиппа Чевоя, прозванного Медвежьей Лапой. Неплохие это были господа, непосильно людей не облагали. Но надо же было тому случиться, что после смерти Медвежьей Лапы приехавшие беки отобрали деревянный пайцзе, который некогда по повелению грозного Шейбани был пожалован ещё деду господина Иоганна как одному из первых рыцарей, перешедших на сторону монголов. Через год приехал баскак с отрядом воинов и заставил благородного господина Иоганна выплатить десятую долю со всего имущества от денег до хлопов. Благородный господин Чевой отдал всё, что потребовал баскак, но, после отъезда непрошенных гостей, обложил всех оставшихся в обеих его деревнях мирян тяжёлым оброком. И бОльшую часть этого оброка потребовал выплачивать не зерном, рыбой или скотом, а добрым серебром.

А откуда крестьянину-хлебопашцу серебра-то набрать? Однако же окрестный люд поднапружился, и в первый год наш господин получил довольно серебра для откупа. А вот в нынешнем году серебра не хватило. Баскак приехал — ан дани-то недостача. Отъехал ни с чем восвояси, но через дюжину дней воротился с четырьмя сотнями: одной монгольской и тремя пешими из наших же богемцев. Тут-то и не стало у нас господина и вся округа обезлюдела.

«Бред форменный. Рыцари какие-то, баскаки, монголы, дань, серебро...

Не то мужик зачем-то вознамерился запудрить мозги прохожему, не то крыша едет со страшной силой, причём с равной вероятностью как у меня: в таком случае всё вокруг просто глюки, а на самом деле я попросту лежу сейчас в уютной белой палате, не исключено, что и с мягкими стенами, так и у мужика: тогда понятно, отчего он со своей клячей тут Микулу Селяниновича изображает. Но есть и ещё один вариант: этот бред — вовсе не бред, а в самом деле происходит не разбери-пойми что? Вспоминая ту цепочку непонятностей, благодаря которой я оказался здесь, можно поверить если не во что угодно, то в очень и очень многое...»

— Погоди-ка, уважаемый!

А зачем господину Иоганну понадобилось именно серебро, и почему, всё-таки, его не стало?

— «Уважаемый». Давненько старого Пепку никто не называл «уважаемым», а говоря по правде, и вовсе никогда не называли. Не стало благородного Иоганна Чевоя потому, что он был казнён за неисполнения воли хана: человек, брошенный с переломленным позвоночником без помощи со стороны, живёт достаточно долго, чтобы ощутить всю тягость своего положения, мечтая о быстрой смерти, но в конце концов всё-таки умирает. Серебром же он желал откупить от угона в ясырь[4] десятину из своих хлопов[5]: ведь, если некому станет работать на господина, то на что же благородные господа жить смогут? Походы против императора или франков, конечно, приносят добычу, но большую её часть забирают себе нукеры хана. Вот и остаётся доблестным рыцарям простой выбор: либо выплачивать ежегодно десятину монголам и вторую десятину — матери нашей Апостольской католической Церкви, снимая с хлопов по две шкуры, либо лишиться собственной головы.

А позволь тебя спросить, достопочтенный путник: кто ты и из каких краёв прибыл, что не знаешь таких вещей? Судя по одежде, ты издалека: не носят такое ни у нас, ни в императорских Судетах, ни у франков, ни на севере, где раньше было ляшское королевство, и уж тем паче — в Шейбаниевом улусе[6].

Вопрос пахаря Пепки напрашивался сам собой. Будь собеседник обычным «колхозником» эпохи постгорбостроечного недоразвитого капитализма, в ответ он услышал бы совершенно правдивую информацию, хотя о своих копарьских увлечениях я предпочел бы умолчать. Но окружающий мир, судя по разговору, явно походил на какое-то средневековье с рыцарями, императорами и собирающими дань монголами. Кстати говоря, почему я знаю про иго Золотой Орды на Руси и ничего не помню про монголов в Богемии?

Впрочем, и где находится собственно Богемия, я толком и не представлял никогда: знаю только, что где-то в Европе. Стекло здесь хорошее делают: богемский хрусталь. Помню, у бабушки в серванте стояли такие красивые бокалы на высоких витых ножках. Или это фужеры? Шут их знает, я в этой стеклотаре всё равно не разбираюсь: вот фляжки-котелки периода обеих мировых войн — иное дело: покажи мне почти любую, без особого труда классифицирую по критериям страны, времени производства и, не исключено, завода-производителя. Так что, исходя из весьма приблизительных представлений современного студента о средневековых реалиях, придётся мимикрировать под аборигена. Авось прохляет: проверить-то мои слова вряд ли кто сможет.

— Зовут меня Макс Белов, — преднамеренно исказил я фамилию на немецкий лад. — Вольный мастер из Штальбурга. (Если тут средневековье, то город Царицын, вероятнее всего, ещё не построен, а уж до появления на карте прекрасного имени «Сталинград» и подавно около десятка столетий). Брожу по свету, ищу себе счастья-доли. Вот и сюда случайно забрёл. В наших краях и вправду мало известно о происходящих в этих землях. А тебя как называть?

— А я Йосип, сын Яна Коковача. Вольный арендатор. Вот только с тех пор как благородного господина Чевоя монголы казнили, уж и не знаю, кому за аренду-то платить? Найдутся ли до осени наследники, или блистательный Дондоксамбу-нойон передаст владения под управление чужакам либо выделит часть земель церкви?

А позволь тебя спросить, мастер Белов: далеко ли твой город? По названию судя, он либо в Священной Империи, либо в улусах Гуюка[7] или Джучи[8]?

«Так… Что за Гуюк такой — слыхом не слыхал. Про империю мужик проговорился, что вроде бы воюют с ними местные: нефиг-нефиг, ни о какой империи упоминать нельзя: ещё за шпиона посчитают. А как в старину с лазутчиками обходились, читал: добро, если попросту повесят на ближайшем дереве, а то ведь и в пыточный каземат вполне могут засунуть. Что-то не испытываю жгучего желания познакомиться ни с дыбой, ни с другими инструментами палачей. А вот Джучи… Похоже, что-то такое про монголо-татар в школе проходили. И тут монголы в большом авторитете, от этого и попробую «танцевать».

— Из улуса Джучи — но очень далеко отсюда, много месяцев пути!

Тут я блефовал: кто их тут разберет: может, весь тот Джучи-Лэнд за соседним леском находится и проехать насквозь его за три дня можно?

— О, тогда понятно, почему ты так странно разговариваешь! Но раз это так далеко, то как же ты добрался сюда пешком, не изорвав свои удивительные сапоги и не износив одежду?

«Вот, блин, Шерлок Холмс доморощенный! Если тут много таких «детективов-любителей», то легенда «герра мастера Макса Белова» будет не то, что гореть, как свеча, а прямо-таки полыхать факелом! А там и до костра инквизиции недалеко, или что тут у них вместо нее?!. Всё верно: ни коня, ни повозки у меня нет, а форма-«песочка» и берцы мои хоть и не слишком чистые, но всё-таки довольно новые. Надо пооперативнее влезать в шкуру здешнего аборигена, и начать, пожалуй, стоит именно с еды и одежды. А пока, Макс, изволь-ка попробовать отбрехаться от не в меру наблюдательного Йосипа Яныча».

— Э, уважаемый Пепка, было дело — имелся раньше у меня скакун. Не конь, правда, — мул. Вот только не повезло мне с ним: много месяцев, всё больше вместе с попутными купцами, ехал я, а верный мул безропотно возил меня. Но вот однажды нечистый соблазнил азартом — и проигрался я… Почти всё проиграл: и мула, и весь невеликий запас серебра, который у меня был, и часть инструмента. Осталось лишь то, что ты видишь у меня на поясе, да немного денег из Царства пресвитера Иоанна[9], которые завещаны мне дедом, некогда совершившим путешествие в ту дальнюю страну. («Хочешь — не хочешь, а других денег, кроме монет и купюр Банка России у меня нет, придётся как-то «легализовать» хотя бы их»). Но мало кто из менял принимает эти деньги: ведь купцы из этого Царства слишком редко появляются в моих родных местах, а сюда, вероятно, и вовсе не заглядывают…

— Что верно, то верно, мастер Белов! В Малом Коуржиме вообще купцы не торгуют, да и в замок покойного господина Чевоя купец в последний раз приезжал годов эдак с восемь тому назад! Господа из замка в прежние добрые времена сами ездили за покупками в города: то в Жатец[10], то в Литомержице[11], а то и вовсе в Новы Домус[12] — даль несусветную! Ну, там-то понятно, что забыли: мать Филиппа Медвежьей Лапы сама из панов Витковцев, хоть и не старшая из тамошних панночек, но всё ж родная кровь! Опять же — помню, благородный рыцарь Филипп оттуда себе доспех привёз работы золингеновских мастеров, а хороший доспех, сам должен понимать, для господ штука самонужнейшая!

— Конечно, понимаю, как же не понимать!

Слушай, уважаемый Пепка, а вот объясни ты мне: отчего на своё рало железный сошник не приладишь: ведь это же не пахота у тебя выходит, а прямо-таки глумление?

— Было бы с каких богатств! Вот сам посуди, мастер Макс: за сошником надо к кузнецу ехать. Это раньше у нас кузнец при замке жил, а теперь нет его: угнали его монголы как ясырь. Значит, потребно будет в другое место ехать кузнеца искать. А куда? Ясно: либо в какой другой замок, либо в Жатец. В чужой замок ехать опасно: а ну, как тамошний управляющий велит схватить и как хлопа заставит трудиться? Слыхали мы о таком не раз. Нашего-то пана рыцаря уж в живых нет, вступиться некому. Значит, в Жатец придётся пробираться, а это ведь четыре дня пешего пути, да со своими харчами. А в Жатеце, опять же, кузнец за работу денег, небось, запросит: денарий, а то и два! Откуда у меня столько, раз ещё за аренду земли по осени предстоит целых двенадцать денариев отдать да треть всего урожая? Вот и приходится спину ломать да единственную кобылу працею морить, чтобы как святые отцы нас учат, хлеб свой в поте лица добывать! Ничего не поделаешь, такова доля чеха-хлебороба в богемских землях!

Блин, стыдно-то как! «Умыли», Макс, тебя, человека с почти законченным высшим образованием. И кто «умыл»? Малограмотный, а то и вовсе неграмотный нищий мужичонка из чёрт-те знает какой эпохи! Эх, я, интеллигент хренов!

И ведь ничем мужику не поможешь: денег здешних у меня нет, сам я кузнечному делу не обучен, да и железо здесь, насколько я помню книжки про старину, в дефиците, так что и умей я ковать — всё равно лемех было бы не из чего сделать. Не из чего? Шалишь, брат!

Вынимаю из висящего на ремне чехла лопатку.

— Ну-ка, Пепка, давай попробуем тебе подсобить! Есть у тебя какая ни на есть верёвка?

Увы, но верёвки у сельского труженика не оказалось: тоже, оказывается, штука дефицитная: прямо не экономика здесь, а мечта персонажа Райкина: «пусть всё будет, но всё-таки пускай хоть чего-нибудь не хватает!». Но зато нашлись неширокие кожаные ремешки, с помощью которых мне в течение четверти часа удалось пришпандорить солдатский шанцевый инструмент к сохе в качестве эдакого эрзац-лезвия. Причём примерно половина этого времени ушла на порыкивание в адрес пейзанина, упорно пытавшегося отказаться от эдакого невиданного апгрейда. В процессе тюнингования сохи выяснилось, кстати, что и лопаты у них здесь тоже не как у нормальных людей, а чисто деревянные, либо деревянные с тонкой железной оковкой по штыку. Нет, ребята: чувствую, что если у них в этой сраной Европе ещё и сортиры отсутствуют как явление, то придётся мне здесь проводить ускоренными темпами промышленную революцию в миниатюре, а там и до социальной недалеко — каких-то пара столетий!

В общем, решил я пока лишний раз не «светиться» в одиночку в деревне, а применить если не свои знания, то хотя бы физическую силу для помощи пахарю. Как там говаривал кот Матроскин? «Совместный труд — для моей пользы — он объединяет!» Словом, почти до заката мы втроём, если считать кобылу, трудились на пахоте.

Оказалось, не зря: Яныч к вечеру, сияя, как тульский самовар, радостно заявил, что за день удалось вспахать вчетверо большую площадь поля, чем он сумел бы сделать сам со своей ковырялкой за три дня.

Ничто так не способствует появлению аппетита, как физический труд. Потому я, разумеется, не стал отказываться, когда Йосип предложил разделить с ним его скромную трапезу. Что и говорить: трапеза оказалась, действительно, скромной. Из кожаной торбы были извлечены и уложены прямо в траву под кустом глиняная корчага с прокисшим, судя по запаху, пивом, две пары проросших прошлогодних луковиц и каравай каши. Да-да, вот именно — каравай: ну как, скажите на милость, ещё можно назвать слегка выпуклый сверху диск из уваренных зёрен ржи и ячменя, слипшихся до такой степени, что эту кашу требовалось резать ножом, что мой новый знакомец с удовольствием и сделал, откромсав от кашного каравая несколько ломтей.

Затем он, как примерная жертва религиозных предрассудков, начал молитву перед трапезой. Разумеется, пришлось присоединиться к благочестивому обряду, однако не зная ни одной молитвы ни по-чешски, ни по-немецки, ни, тем более, по-латински, мне пришлось срочно импровизировать. Единственными латинскими стихами, которые я помнил, был текст старинного студенческого гимна. Должно быть, презабавно смотрелось со стороны, как парень в советской форме, стоя на коленях рядом с бомжеватого вида мужичком в домотканой одежде, старательно декламировал над горшком прокисшего пива:

«Уби сунт, кви антэ нос

Ин мундо фуэрэ?

Вадитэ ад Суперос,

Трансэac ад Инфэрос,

Хос си вис видэрэ!

Вита ностра брэвис эст,

Брэви финиэтур;

Вэнит морс велоцитэр,

Рапит нос атроцитэр,

Нэмини парцэтур.»[13]

[1] Местное разговорное название дикорастущих кустарников, более расширительно — труднопроходимые заросли

[2] Муравский шлях — один из главных путей набегов ногаев и крымских татар на Русь и ответных «визитов» казаков. В 1555 г. на нём у с. Судьбищи произошло сражение русского войска под командой боярина Ивана Васильевича Шереметьева с войском хана Девлет-Гирея, в котором крымчаки были наголову разбиты и бежали за Перекоп. В данном случае — употребляется в переносном смысле, как дорога, заросшая травой.

[3] «Доброе утро, господин странник! Чем могу помочь?» (искаж. немецк.).

[4] Ясырь — невольники у монголо-татар.

[5] Хлоп — в Средневековой Богемии и Польше — лично зависимый от феодала земледелец, крепостной.

[6] Улус Шейбани-хана («Синяя орда») в нашей истории включал в себя территории от Мангышлака до Тюмени. Однако в данной книге история пошла по иному пути, и в вышеупомянутый улус входят земли Северного Кавказа, Северного Причерноморья, Румынии, Венгрии и Северной Болгарии.

[7] Улус Гуюк-хана и его потомков в альтернативной реальности занимает территорию Северо-Западной части Руси (без Новгорода), Прибалтики, Пруссии, Польши, ряда германских княжеств, Нидерландов и Северной Франции.

[8] Улус Джучи — см. «Золотая Орда».

[9] Макс вспоминает читанный очерк про средневековую легенду о якобы находящемся где-то за Средней Азией могучем христианском государстве, основанном и управляемым царём-первосвященником Иоанном

[10] Жатец — древний чешский город на реке Огрже (северо-западная Чехия)

[11] Литомержице — старинный чешский город, построенный в месте слияния рек Огрже и Лабы (Эльбы)

[12] Нова Домус, он же Нойхаус — старинные названия города Йиндрхихув Градец, что на реке Нежарка. Йосип Коковач применяет в беседе латинское название города, так как считает, что Макс не говорит по-чешски

[13] Где те, которые раньше

Нас жили в мире?

Пойдите на небо,

Перейдите в ад,

Кто хочет их увидеть.

Жизнь наша коротка,

Скоро она кончится.

Смерть приходит быстро,

Уносит нас безжалостно,

Никому пощады не будет.

Текст средневековой песни «Гаудеамус» — международного гимна студентов.

3 ПУТЬ ДАЛЁК

ПУТЬ ДАЛЁК

В разных там книжках и американских фильмах герои, попадающие в прошлое, быстро заставляют окружающее население оценить их немерянную круть, за полтора часа чтения или, соответственно, на десятой минуте фильма, выходят на контакт с самым крутым местным «бугром» — Сталиным, Петром Первым или, предположим, королём Артуром. После чего означенные герои, движимые исключительно благородными чувствами русского или англосаксонского — в зависимости от национальной принадлежности автора «бестселлера» — патриотизма, очень быстро объясняют про Двадцать Второе Июня, крайнюю нежелательность рубить змей на Кемланнском поле при переговорах с Мордредом или про пригретого на груди в качестве гадюки заслуженного бандеровца Мазепу. «Бугор», естественно, проникается, назначает героя своей левой рукой (место в правом плечевом суставе уже прочно занято Лаврентий Данилычем Ланселотом). Затем свеженазначенный на роль шуйцы герой шустренько так, за пару-тройку месяцев, переналаживает всю систему подготовки армии по образцу спецназа ВДВ СССР, переводит всю экономику на военные рельсы с госзаказом на выпуск ста тысяч автоматов Калашникова еженедельно и заключает, подальше от греха, в монастырь Гвиневеру. Но и после столь титанических трудов и утомительных достижений нашему герою не удаётся спокойно опочить на лаврах: лавровый лист — он сухой, излишне ароматистый и ломкий, и, что особенно неприятно, имеет препаскуднейшее свойство забиваться в самые неожиданные места организма. Начинается Великая Битва с Главным Супостатом, которая, однако, при непосредственном активном участии вышеозначенного героя достаточно быстро завершается разгромом подлого Врага и установлением Светлого Царства (феодализма-капитализма-социализма-нужное-подчеркнуть) в масштабах как минимум конкретной страны, а как максимум — всего континента (а то и двух-трёх), благополучно освобождённого из-под ига поверженного Главного Супостата.

И всем приходит хэппи энд.

А тут-то у меня не кино и не фантастика, здесь доброго и мудрого Отца народов, только и ждущего, кого бы из гостей из будущего к себе в тайные советники назначить, нету и не предвидится. Зато Супостатов — вагон с тележкой. Монголы (они, как выяснилось, уже давненько сюда добрались, захапали сколько сумели — а сумели много: вместо одного Последнего моря до побережий аж трёх вылезли: Балтики, Адриатики и собственно океана. Атлантического, понятно, но — пройдя насквозь всю Нормандию. Неплохо для немытых степных кочевников родом с Забайкальского ВО[1]? Римский папа вместе с итальянскими городами, когда-то шугавшимися от батыевых туменов, а теперь на какое-то время считающимися монгольскими союзниками. Раздробленная бывшая Священная империя германской нации, чьи земли, вернее, их жалкие остатки разбросаны по горным массивам бывших германских земель, ближайший из которых — Судетское герцогство. Гораздо западнее мечутся, разрываясь между тремя «фронтами», войска короля Филиппа Красивого, раз за разом проигрывая битвы монголам, англичанам и испанцам Хайме Арагонского. Впрочем, говорить «проигрывали монголам» не совсем справедливо: давно прошли времена, когда основная масса войска Чингизидов состояла из монгольских всадников: теперь на их стороне сражаются — и сражаются храбро! — русичи, поляки, чехи и немцы из признавших главенство степняков земель. Попутно за Пиренеями христиане режутся с арабами, англичане за Проливом пытаются утихомирить бесштанных горцев Брюса — того самого, про которого фильм «Храброе сердце» в моё время сняли, — а севернее какая-то Ганза заклято дружит с Фландрией и новгородцами против шведского регента Торкеля Кнутссона.

И кому мне тут, спрашивается, секретные чертежи «калашникова» рисовать? Куда ни кинь взгляд: «все воруют, кидают, режут друг дружку, в общем — всё, как обычно», как говаривал незабвенный Пендальф в «гоблинском» переводе…

Всю эту информацию мне удалось наскрести среди груд словесной шелухи о яйценоскости кур, планах на будущий урожай и сетований по поводу грядущей выплаты десятины и денег за аренду земель, которую щедро вывалили мне, как «свежим ушам» Йосип Коковач и его соседи-односельчане за те двое суток, которые я провёл, гостя в Малом Коуржиме. Солдатская лопатка, в качестве эрзац-приспособы для вспашки, стала весьма популярной. В благодарность за её «аренду» крестьяне неплохо пополнили мой запас еды. Продукты, правда, если не считать прошлогодних кислых яблок и прекрасно сохранившейся зимой в песке репы, на мой избалованный кулинарией будущего вкус казались малосъедобными, но, как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят: сложил весь образовавшийся «стратегический запас» в кожаную торбу, также полученную за пользование лопаткой. Чтобы не бросаться в глаза предполагаемым излишне бдительным наблюдателям, после долгого и бурного торга сумел приобрести по бартеру у одного из малокоуржимцев довольно поношенный, но ещё вполне крепкий серый плащ с капюшоном. К сожалению, для этого пришлось пожертвовать последней плиткой гематогена…

И вот поутру четвёртых суток моего пребывания в этом странном времени я распрощался с Коковачем и его женой. Ведь, что ни говори, а если я не желаю превратиться вот в такого же крестьянина, понукаемого и эксплуатируемого абсолютно всеми стоящими выше по социальной лестнице, то мне придётся самому построить достойную жизнь в этом обществе для себя и окружающих. А для этого надо не сидеть сиднем, — вода, как известно, под лежачий камень сама не потечёт, — а действовать. И желательно — поактивнее. Потому-то, накинув на себя плащ и опираясь на самолично вырезанный из здорового сука походный посох-ослоп, я отправился из гостеприимной деревни в ближайший город, лежащий в четырёх днях пешего пути.

Часа через два с половиной добравшись до места пересечения колеи с большой дорогой, я, следуя указаниям, полученным в Малом Коуржиме, зашагал на северо-запад по местному «автобану». По средневековым меркам это была весьма обустроенная и оживлённая магистраль. До конца дня я успел обогнать группу разномастно одетых людей, предположительно — паломников, исходя из массы выставленных на всеобщее обозрение крестиков, чёток и облепивших шляпные тульи оловянных образков «неизвестной этиологии». Несколько раз пришлось отскакивать обочь дороги, чтобы не быть стоптанным скачущими всадниками как цивильного, так и откровенно милитаризованного вида, причем однажды — от целого отряда, численностью примерно с отделение, конников с короткими копьями, возглавляемого дядькой в типично европейском кольчужном доспехе с хаубергом, но с совершенно азиатской косоглазой рожей абсолютно бандитского вида. Высоковат для монгола, какими я их представлял по книжкам и по фильмам Би-Би-Си: вероятно, метис — их после вторжения туменов Бату-хана в Европе должно было появится немало.

Один раз пришлось пройти через возвышенность с оплывшим земляным валом, где по сторонам дороги даже сквозь буйство некошеной травы виднелись фундаменты разрушенных зданий, а в отдалении одиноким памятником запустению торчала заброшенная каменная церковь явно католической архитектуры.

Весь мой опыт военной археологии указывал на то, что на этом месте некогда стоял небольшой город. Был ли он стёрт с лица земли в ходе монгольского нашествия или более поздних войн с германцами — сложно сказать: требуется копать шурфы, проводить нормальную археологическую разведку, опросы местных жителей... Впрочем, какие тут могут быть жители?! Те, кто не погибли на стенах и улицах города при штурме, с вероятностью 99,9% были угнаны в плен торжествующими победителями.

Однако же стоит запомнить это место: при старательном копе здесь вполне можно найти, помимо обязательных останков людей и животных, ещё много полезностей: предметы быта, утерянное оружие, да и клады, запрятанные оборонявшимися, которые торжествующие победители не сумели отыскать, тоже наверняка где-то здесь лежат и ждут того, кто извлечёт их из подземного мрака к сиянию солнечных лучей.

Ближе к вечеру дорога спустилась к речному перевозу, рядом с которым на берегу притулился выселок из четырёх хаток и стоящей чуть в отдалении серой степной юрты. Неподалёку под присмотром всадника, вооружённого длинным шестом с петлёй на конце, пасся табунок лохматых мелких лошадок голов в сорок, а возле юрты занимались какими-то своими хозяйственными делами первые встреченные мною в этом времени монголы. Видимо, проходящие путники были для них привычны, и на ещё одного пешехода никто из четверых не обратил никакого внимания. Женщина большим ножом соскребала с разделочной доски в парующий над костром казан накрошенные сушёные листья. Сидящий на кошме старик в облезлом рысьем малахае что-то многословно разъяснял молодому парню, наставительно подняв палец. Четвёртый же монгол занимался тем, что укреплял наконечники на свежеизготовленные стрелы.

Как я понял, это был ям, или, как его гораздо позже стали называть у нас в России — почтовая станция. Ну, помните, у Некрасова в стихах такая описана, в «Генерале Топтыгине». Скачут, допустим, куда-нибудь ханские гонцы, торопятся, однако же лошадь — не «мерседес», её загонишь — сдохнет. Вот и пересаживались на таких ямах вестники ханской воли с усталых лошадок на свежих и мчались себе дальше куда им требуется.

Однако привлекать к своей скромной персоне излишнее внимание местного «ограниченного контингента оккупационных войск» мне казалось совершенно ненужным и посему, миновав юрту с её обитателями, я направился к перевозу.

Переправочное средство представляло собой бревенчатый плот примерно пятиметровой длины с закреплёнными по бокам двумя лодками-плоскодонками. На плоту сидели с удочками двое пацанов лет тринадцати-четырнадцати настолько типичной славянской внешности, что на мгновение я ощутил себя вдруг очутившимся дома, возле известного всей рыбалящей ребятне заветного ерика. Но наваждение развеялось, как только я попытался обратиться к рыболовам с просьбой перевести на ту сторону. Немецкого языка пацаны явно не понимали, а попытки адаптировать мой русский с вкраплениями украинского к их старочешскому терпели одну неудачу за другой.

Однако пресловутый языковой барьер вовсе не помешал им торговаться так энергично о сумме оплаты, что, казалось, сумели бы вырвать лишние деньги даже у самого Плюшкина. Но на человека, который всё детство и отрочество провёл в Закавказье и имеет опыт тесного общения с продавцами тамошних базаров, где сядешь, там и слезешь. В конечном счёте я расплатился за переправу новенькой блестящей монеткой номиналом в пять копеек с драконом, прикалывающимся от копья святого Георгия.

Решив к обоюдному согласию все неясности по вопросу форсирования водной преграды и её справедливой оплаты, мы со старшим из хлопцев отвязали одну из лодок, и через полчаса я уже оставил реку за спиной и вновь устало зашагал по грунтовке навстречу приключениям.

Как всё-таки обидно, что кроме «своих двоих» никаким местным транспортом я пока не обзавёлся, да и вряд ли вскоре смогу это сделать. Скот здесь, как рассказывал Пепка, стоит весьма недёшево, а уж лошадь с телегой — не говоря уже о верховом коне! — по аналогии с нашим миром по цене не уступит неплохой иномарке. Вот и приходится, как когда-то моему дядьке в 1968-м, попирать чешскую землю подошвами русских солдатских сапог. В смысле — берцев, и скорее, учитывая место их производства — всё-таки белорусских, но тут важны не тонкости, а сам принцип.

«Вот помру я от чего-либо здесь: не проломят башку, так сам от какой-нибудь холерной дизентерии загнусь или на костре спалят в качестве колдуна (кстати, а при монголах ведьм с еретиками жгли или как?). Зароют хладный труп простого русского студента в ямку неглубокую, а лет через пятьсот-шестьсот найдут его, — в смысле — меня тогдашние местные «архиолухи»: ну очень будут удивляться… А помереть с такими темпами не хитро: как ни спеши, а до города ещё шагать и шагать. Однако же топать ночью по данному «направлению, условно названному дорогой» — ну совсем не хочется. Ведь и вправду могут башку проломить робингуды кудеярычи здешние, и зверюшки проголодавшиеся прибежать вполне могут: те же волки… Оно мне надо? Оно мне не надо. Так что пора по-быстрому организовать себе место для отдыха».

Устроился на ночлег возле огромного валуна, притащенного сюда не иначе, как языком морены в один из ледниковых периодов. Судя по имеющемуся кострищу, вытоптанной площадке подле него и минимальному количеству хвороста в пределах досягаемости, я далеко не первый, кто решил скоротать здесь ночку. Место удобное, никто не спорит: на взгорбке, тыл отдыхающих прикрыт валуном, отлично просматриваются дорога и подходы с двух направлений. С четвёртой стороны, правда, метрах в ста раскинулись заросли кустарника, и что происходит за ними — не видать совершенно. Это минус. Но, опять же, как говорит мой братец, «во всём плохом есть что-то хорошее». В моём случае кусты не только затрудняют обзор, но являются источником дров для костра. Ночи ранней весной холодные, а застудить что-нибудь полезное в организме лично у меня нет никакого желания.

Пока ещё солнце достаточно высоко, быстро развожу костерок с помощью линзы. Газ в зажигалке надо экономить, а то ведь даже бензиновые образцы появятся не раньше, чем в веке девятнадцатом. Я столько точно не проживу, так что случая купить ещё одну зажигалочку не представится.

Подождав, пока костёр разгорится, направляюсь к кустарнику за хворостом. Притащил охапку, другую... А вот на третьей ходке, подбирая сухие ветки с земли — свеженаломанный-то кустарник горит плоховато, зато дыму от него столько, что к утру из меня неплохая копчёная ветчина получится, — вдруг слышу:

— Добрый пане, подаждь ясти убогим кметям во имя Йса, убо други дён гладно!..

Я сперва даже не понял, что не так. Выпрямляюсь, хватаясь за нож разворачиваюсь. По сторонам двое: парень помладше меня и мужик средних лет. Третий мужик стоит шагах в пяти позади них: то ли страхует, то ли ещё что. И как только подошли, что я не услышал?

У того дядьки, который ближе, голова скособочена влево, стоит, странно сбычившись. А лицо... Блин, а лицо искорёжено: шрам от правой скулы до шеи, правый глаз вытек, кончик носа и почти половина нижней челюсти обрублены. Рана недавняя, но уже подзажила, хоть и выглядит отвратно... Брр... Не дай бог кому такое...

Задний уставил на меня единственный уцелевший глаз на изжёванном ожогом лице. Был у меня товарищ, у которого похожим «узором» руку испятнало: в раннем детстве ухитрился самовар с кипятком на себя перевернуть, хорошо травмпункт рядышком находился, вовремя помощь оказали.

Из троих только парнишка вроде бы целый. Хотя... А рукав рубахи-то культю у запястья прикрывает!

И тут я понял, отчего услышанная фраза показалась какой-то «не такой». Говоривший произнёс свою просьбу по-русски! Пусть язык был сильно устаревшим, звучание слов непривычным, но понять-то можно было вполне. Землячки!

Однако землячки-то эти — ребята явно не самые безобидные: у передних топоры за кушаками торчат, причём не обычные плотницкие, а скорее типа «бердыш недоразвитый», с характерно выдающимся вниз бойком и довольно длинным прямым топорищем. Ножи из-за голенищ рукояти показывают, но само по себе это ни о чём не говорит: как я заметил, такое оружие в данном времени — признак любого свободного человека. Хлоп и раб носить нож без приказа господина права не имеет — кара за это предусмотрена весьма и весьма суровая. Широко известный «принцип Аттилы» в действии: «Свободный должен носить оружие. Раб — безоружен». Эх, то-то я смотрю, у многих россиян моего времени психология-то рабская… Слепец тоже отнюдь не безоружен: увечный воин (вроде «кметь» — это по-современному «дружинник»?) сжимает здоровенный прямой ослоп, по всей длине отшлифованный и изъязвленный вмятинами от частого употребления. Оголовье посоха представляет собой солидный бронзовый шар с полтора моих кулака объёмом, а нижний край снабжён острым конусом подтока… Такой «оглоблей» и на слух можно противника с размаху так «отоварить» по голове, что не каждый шлем спасёт…

Ну что ж, раз народ по-человечески пришёл, то почему бы не пообщаться? Места у костра не то, что на четверых — на целый десяток хватит!

— Здорово дневали, люди добрые! Пойдёмте-ка к огню, там и поснидаем, чем бог послал!

Смотрю, гости-то мои тоже слегка в изумлении: явно ожидали ответа на старочешском или старонемецком. Хотя одет я всё-таки несколько необычно для данной местности, так что и иноземцем вполне могли посчитать…

— Слава богу! А ты, пане, никакъже руську речь веди? — откликается молодой.

— Вашу — могу!

…Да, нелёгкое это занятие: разговаривать с собственными предками. О значении половины слов можно только догадываться по созвучию, многие за прошедшие столетия сильно изменили суть. Ну как можно догадаться, что «сорок» обозначает вовсе не число, а связку шкурок пушного зверя, «векша» — не вешку, отмечающую что-то, а вышеозначенного пушного зверя — белку, а «задница» — не место, откуда у наших «реформаторов» растут руки и размещаются мозги, а наследуемое по завещанию имущество?

Однако если очень нужно, наш человек способен добиться сносного уровня понимания при общении с любыми славянами — даже ортодоксальными польско-хорватскими русофобами. Чаще, конечно, лаской… но может и таской.

Гости оказались ребятами хозяйственными. Вытащивший из своей котомки примерно двухлитровый медный казанок «сбыченный» деловито утопал куда-то к подножию возвышенности: «до джерела по воду», как пояснил «молодой». Вот так-то: а я сам бы и не узнал, что так близко есть источник, хотя явно проходил неподалёку. Пока добровольный водонос ходил туда-обратно, мы с «молодым» занялись «ревизией» продпайка из моей торбы. Слепцу был выдан единственный шмат пожелтелого сала, и тот аккуратно, на ощупь принялся мелко крошить его кривым ножом на плоской тарелке. Если я что-то ещё понимаю, тарелка была явно серебряная. Не иначе — «остатки былой роскоши», то бишь военной добычи: не зря же мои гости назвались кметями: здесь, в средневековом обществе, присвоение чужого общественного статуса чревато…

На шерстяной плат были выложены мешочек с пшеном и упрятанной в него для сохранности парой мелких яиц, несколько луковиц и репок. Когда котелок с водой был, наконец, подвешен на перекладине, водружённой на рогульках, сало в тарелке, стоящей на углях, уже скворчало, и парень аккуратно сыпал туда нарезанный лучок, предоставив мне заботу о нарезке кубиками имеющейся в наличии репы. Когда вода заклокотала, пшено и репа были засыпаны в кипяток и подвергнуты методичному перемешиванию. Тем временем тарель с зажаркой, на которой на фоне слегка золотистого лука коричневели дольки сала была отодвинута от костра и «сбыченный» выбил в остывающую вкуснотень оба имеющихся яйца, также равномерно перемешав всё до однородной массы. Пшено, как известно, уваривается достаточно быстро, так что вскоре в казан была отправлена и зажарка, после чего версты на три вокруг распространился такой аромат, что в данном радиусе все хищные звери попросту были обязаны захлебнуться собственной слюной. Я, конечно, совсем не зверь, но как же не походила эта каша на здешний «европейский» вариант «подмётки из круп», которым угощал меня Пепка Янович!

Разумеется, никого не пришлось приглашать к трапезе дважды. Ели по-братски, из одного котелка. Только «сбыченный» отложил себе кашу отдельно — в рожок, скрученный из коры: питаться с помощью ложки без половины челюсти весьма затруднительно.

Словом, в процессе совместного поедания полевой-походной каши мы с мужиками довольно быстро нашли общий язык. В общем, понимая смысл их речи с пятого на десятое, я выяснил следующее.

Все трое — действительно русичи. Бывшие воины хашара. Хашар состоит из воинов покорённых монголами стран, которых «наследники Чингисхана» используют на войне в качестве пехоты, чаще всего во время штурма неприятельских крепостей. Вооружение и доспехи у бойцов хашара заведомо слабые, хотя любой счастливчик имеет теоретическую возможность воспользоваться трофеями, доставшимися при дележе добычи. За одним исключением: запрещено даже прикасаться к лукам и арбалетам. Вообще, как это ни странно, из метательного оружия всем немонголам нельзя иметь именно эти два вида, тогда как у каждого кочевника имеется по паре луков — для стрельбы как на дальнее, так и на близкое расстояние. Хотя ту же пращу использовать никому не возбраняется. Вот на этом-то деле как раз и вышел «залёт» у Илейки Повалы — самого младшего из всей честной компании. По пьяной лавочке после очередной тризны под стенами поверженного города Доля[2] ему вздумалось проверить на пробиваемость шлем-цукренпайн[3]. Быстро выяснилось, что и клевец[4] и обычная секира с него попросту соскальзывают при ударе. Тогда Илейка приволок откуда-то трофейный арбалет и с тридцати шагов выпустил железный болт в шлем. Как ни удивительно — попал! И пробил-таки! Вот только на его беду рядом проезжал монгольский юзбаши[5], который, увидев столь наглое попрание дисциплины каким-то «урусутом» тут же приказал схватить дерзкого стрелка.

За свою пьяную забаву парень поплатился отрубленной кистью. А если бы дерзнул взяться не за какой-то там трофейный бургундский арбалет, а за лук свободного монгола, то со стопроцентной вероятностью лишился бы и жизни… Да уж, хреновая судьба ожидает на оккупированной территории всяко-разных робингудов и вильгельмотеллей: с отрубленной рукой особо метко не постреляешь. Сурово, однако.

Из хашара Повалу, естественно, «попёрли». Вдоволь поскитавшись, он в конце концов встретил своих нынешних спутников: Ивана Верещагу и Молчана Зубоволока. Оба они пострадали при штурме стен восставшего Дижона. Верещаге действительно сильно не посчастливилось — попался под вылитый со стены котёл вара, ну а Молчана бургунд секанул через лицо новомодной глевией[6]. Как только мужики остались живы при нынешнем-то уровне медицины — ума не приложу. Видимо и вправду русский человек от природы двужильный: ни захватчики-азиаты, ни спесивые европейцы — никто не может вынести того, что вынесет наш человек и встать во весь рост, отряхнув с себя позор проклятого ига! Не зря чубатый Тарас скажет в будущие времена: «Уж если на то пошло, чтобы умирать, — так никому ж из них не доведется так умирать!.. Никому, никому!.. Не хватит у них на то мышиной натуры их!»

— А куда ж вы бредёте-то, браты? Франция да Бургундия отсель далеконько…

— В землю православную пробираемся. Потому что с католиками жизнь и нищему калике за ад кажется. Простые-то люди многие приязнь являют, за труд наш оделят когда хлебцем, когда кашею да пивом. А вот попы тутошние от храмов гонят, стража панов-рыцарей из градов и весей в тычки берёт, богатеи псами травить норовят… Вот и порешили мы добираться до единоверных: удастся, так на Русь светлую, а коль не удастся — в болгарскую землю: там и люд веры нашей держится и языком сходен.

— А что у вас за труд-то? Ни земли у вас для пахоты нет, ни рукомесла, а в охрану, небось, и не примет никто, даром, что биться вы люди привычные?..

— Да ходим, песнопения духовные добрым людям поём, поединки примерные представляем. Беда только — здешних слов мало знаем. Ну-ка, Верещага, давай-ка порадуем доброго пана!

Слепец на ощупь раскрыл свой заплечный мешок и бережно достал… гусли? Верно, самые настоящие, какие в иллюстрациях былин про Садко рисуют! В два голоса под аккомпанемент струнного перебора, Иван с Илейкой принялись плести песенное кружево:

Восстани, восстани, что спиши, что спиши,

Душа нечестива, по что нерадиши?

Придет тебе время: расстанешься с телом

И сможешь спастися лишь верой и делом.

И будут грехами тебя истязати,

И нечего будет тебе отвечати.

С каковым ответом придешь перед богом

В день страшный, последний, сотворша зла много?

Слезами горючими будешь рыдати

И не от кого будет помощи ждати.

Но кто тя очистит, лишь Бог наш единый —

Душе покаянной отпуститься милый.[7]

Да уж, какое время — такие и песни!

А с чего им иными-то быть? Вон, мужики эти — за что искалечены, за какие идеалы их однополчане легли в землю Германии, Бургундии, Франции? За Родину? Так уже шестьдесят годов, как Русь под монгольским игом, да и нет её — Руси Великой: есть земли новгородские, княжества Рязанское, Тверское, Черниговское и прочая «мозаика» феодальной раздробленности. До Куликовской победы ещё долгонько, да и будет ли она? Тогда драться пришлось с одним Мамаем, и то кочевники потом сколько раз по русским землям набегами проносились да Москву сжигали? А если кинут против непокорной России не только свои конные тумены, но и тот самый хашар со всей покорённой Европы? Огненной метлой по русской земле пройдут ведь, огненной метлой с железными прутьями…

В мою «легенду» о путешествии дедушки в христианское Царство пресвитера Иоанна, расположенного в глубинах Азии русичи, похоже, не слишком-то поверили, но в открытую никто из калик сомнений не высказал. Однако Верещага, чей дед, как выяснилось, то ли был некогда в Господине Великом Новгороде в ватаге повольников, то ли знатно попутешествовал с купцами, которые, похоже, нередко и сами не брезговали разбойным повольничьим промыслом, устроил целую лекцию о восточных странах.

— Ежели на всход от Нова-Града водой бежать, то допрежь вотяцкие улусы встретишь. После того злую пермь повстрецаешь: ясак с той перми зело худой, а бежать след вельми сторожко! Ибо — слепец поучительно поднял палец — та пермь норовлива стрелой язвить из лесу и на походе, и на стане, а наконецники за обыцай зельем травиць. Яко с туей язвы стрельной враз зелье не отсосаць да не прижець, вборзе огневица прикинется, и язвленый во два, много во три дни помре. Дале перми всяка самоядь обитает. А дале всех самоедов — эвены, оленные люди. На всход от эвенов уж никто из православных не бегал. От них на всход мало кого найти можно: одна тундра голая, а совсем на краю земли — горы огненные: не инаце, пекельные пещи под теми горами пышут!

А коль, наприклад, на полудень Волгой бежать, то там за морем Хвалынским персюки живут, а от них на всход по слухам — сплошь бусурманы трухмены, хинды да катаи, а за ними — хани и прочия языцы сибира. А над всеми ними длани простёрли цари из рода цингизова.

«Да, Макс, продвинутый народ тут, оказывается, встречается по части географии... Хреновый из меня «штирлиц» получается: «легенда для внедрения», как выясняется, совсем не продумана... Надо выкручиваться — только поменьше брехни: мужики тёртые, почуют».

— Верно говоришь, Иван, да не про всё ты слыхал! И туркмены есть, и китайцы — всё так. А вот после их земель, пустынь да гор, когда пойдут леса дремучие — тайга называются, а по правую руку — степь монгольская, есть великое озеро. Местные люди его Байкалом нарекли. Размером Байкал велик — как море малое, но воды морские — солоны, а байкальская вода чиста, для питья хороша.

Людей там живёт не так много, как в русских княжествах: и русичи, и из других народов многие. Вот в тех-то местах православный народ живёт. И я сам оттуда родом.

— А как же тебя в здешние края занесло-то? — вновь Повала однорукий интерес проявляет. — Понимаю, коль гость ты был бы торговый, аль кметь, яко мы, многогрешные. А то мастером прозываешься, а мастера, как всем ведомо, всё более по своим градам сидят, по сотням, аль, как в здешних местах, по цехам делятся. Что подмастерья меж двор бродят — то слыхать приходилось, да и видать тако же, а вот мастера впервые встречаем!

— Да вышло так... В семье я меньший из братьев: родители выучиться помогли, а вот дело отцовское брату старшему досталось. Купец из меня плохой, с копьём да щитом неловок, в попы-монахи идти — недостойным себя почитаю. Вот и пришлось в путь отправляться, чтоб счастливую долю самому добыть...

— Так в чём мастерство-то твоё, человече?

«Блин, что отвечать-то? Ведь менеджеры в этом мире, слава богу, отсутствуют как явление, до изобретения компов и автомобилей — как до Марса пёхом, с кузнечным делом да лошадьми у меня знакомство более, чем поверхностное... Даже навыки чтения и письма, судя по разговорному языку, в этом времени совсем иные. Ничего из того, что умею, тут не пригодится, всего-то и навыков полезных, что умение поесть и поспать. Э, брат! А, пожалуй, и не всё! По части «поесть» я всегда не дурак был, матушка покойная у меня — профессиональный повар, в таких кафе-ресторанах работала, таких людей кормила, что о-го-го! Так что и я сподобился кухонному искусству немного подучиться. Так, решено: буду, шо тот сатирик, «студентом кулинарного техникума»».

— Кулинар я.

— Это что же такое?

— Ну как... Харч сготовить могу, и не просто щи да кашу, а такие блюда, что и князю на стол не стыдно! Из моей стряпни здешние люди не всякое не то что пробовали — и не слыхивали о том!

«И ведь не вру ни слова! Тот же салат «оливье» ни один местный король не пробовал, готов поспорить! А той кашей, которую в средневековой Европе простонародье ест, в наше время свиней кормить постеснялись бы»

— Так вот оно что! Выходит, по-нашему ты кухарь! Однако ж, смешно у вас там кухаря прозывают: «кули-нар»! То ремесло славное! Добрый кухарь везде згоден — и в боярской усадьбе, и в палатах княжьих, и во граде! Что ж ты в такую даль исшед, давно бы место себе приискал?!

— Искал, где люд живёт поспокойнее, да вот сюда и добрался. А то ведь сами знаете: кругом война да разорение простому человеку. Если удастся — в этих местах останусь, да своим ремеслом займусь. Может, если сложится по-моему, то и кондитерским делом тоже. Вот, отведайте, да скажите: станут ли здесь подобное покупать?

С этими словами я достал кусок пиленого рафинада из полиэтиленового пакетика, который лежал в набедренном кармане штанов, расколол его обушком ножа и протянул собеседникам.

Недоверчиво повертев предложенные кусочки, калики, тем не менее, всё-таки отправили их в рот. Как я и предполагал, реакция бывших воинов на редкое в эти времена сладкое лакомство была весьма положительной. Это мы в будущем привыкли к постоянному присутствию сахара на столе — и отдельно — к чаю, кофе, и в качестве ингредиента в рецептуре множества блюд. Даже болеем от его переизбытка: диабет недаром «сахарным» называется. А здесь, насколько я помнил со школьных времён, сахар встречался крайне редко, был привозным из Индии тростниковым, неочищенным и стоил он как золото — по весу, а возможно, и дороже золота.

Похоже, мне всё-таки удалось убедительно сыграть свою роль в сегодняшнем эпизоде «внедрения» в средневековые реалии этого мира. К середине ночи всех четверых всё же сморило сном, и лишь холодная роса в качестве утренних водных процедур сумела нас пробудить.

Размявшись после сна и «прикончив» остатки каши из казана и почти все яблоки из моей торбы, мы распрощались с земляками. На память о встрече я подарил странникам три больших куска рафинада, а те отдарились той самой серебряной тарелкой и обрывком серебряной же цепочки в три звена толщиной с гвоздь-«десятку». Пробираться через бывшую Венгрию, ныне — улус Шебайни — на Русь или в Болгарию мне, честно говоря, боязно, в сжигаемую войнами Западную Европу идти — и того хуже. Так что буду стараться устроиться здесь, в относительно спокойной Богемии, среди родственного славянского народа. По крайней мере, в наше время было известно, что здесь ближайшие глобальные потрясения должны произойти лет через тридцать, если не позже. То ли таборитские, то ли гуситские войны чехов против немецких рыцарей-католиков: те ихнего чешского попа сожгли, который обещал всех вином поить, вместо того, чтоб пресным хлебом давится. Как-то так... Вот только убей — не помню, чем вся эта история кончилась. Ну, раз Чехия в двадцать первом веке есть, то наверное наши, славяне, победили. Эх, надо было раньше историю как следует учить, а не уроки прогуливать![8] А то из всей истории Средних веков твёрдо помню только про феодальную лестницу, короля Ричарда Львиное Сердце, который в крестовом походе то ли утонул, то ли в плен попал, хотя в фильме про Айвенго[9] он с тамплиерами в Англии дрался, да ещё про «вассал моего вассала — не мой вассал»...

Одним словом, распростились мы с новыми приятелями как в доброй старой песне: «на Запад поедет один из вас, на Дальний Восток — другой». Они, соответственно, зашагали в сторону поднимающегося солнца, ну а я привычным «пешкарусом» отправился «вперёд, на запад!». Как неоднократно доказывали русские солдаты, наш человек — пеший пехотинец — способен своим ходом дойти куда угодно: хоть до Берлина, хоть до Нанкина, про всякие там Парижи с Варшавами и упоминать нет необходимости, — и, дойдя, наконец, до парадных ступеней очередной рейхсканцелярии, ласково так спросить местных «бывших хозяев жизни»: «Ну что, довыплёвывались, с-суки?» Так что буду соблюдать национальные традиции пеших переходов...

[1] ВО —военный округ.

[2] Доль — город в Бргундии на территории современной Франции, Франш-Конде на реке Дуб (Dubis)

[3] «Сахарная голова». Тогдашняя новинка оружейников Северной и Западной Европы.

[4] Боевой молот с «клювом» для пробивания доспехов. Тоже весьма продвинутое оружие по тем временам.

[5] Сотник в монгольском войске.

[6] Глевия, она же глефа, она же совня, она же пальма — разновидность древкового рубящее-колющего оружия. Искривлённый клинок, укреплённый на копейном древке.

[7] Оригинальный текст.

[8] Максим плохо учил историю в школе. Основателя реформистской церкви Чешских Братьев профессора богословия Яна Гуса действительно сожгли, но не столько за стремление причащать мирян по полному обряду, т.е. хлебом и вином, сколько за проповеди против злоупотреблений Католической Церкви и её служителей. Последователи проповедника, гуситы (и табориты, как самое радикальное их течение) вели боевые действия против сил объединённой католической Европы (прежде всего германских) на протяжении практически четверти века (1419-1435 гг.), однако потерпели поражение. Вновь чехи обрели независимость только в 1918 году.

[9] Имеется в виду прекрасный советский фильм режиссера С. Трасова «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго», снятый в 1983 г. ну о-о-очень «по мотивам» романа В. Скотта «Айвенго». Как ни странно, на взгляд автора, фильм получился гораздо лучше, чем первоисточник, хотя обычно бывает наоборот.