Трактир на Пограничье

Глава 1. Последний борщ

Вывеску я снял в шесть вечера. Она провисела над дверью восемь лет. Красные буквы «У ЕГОРА» выгорели до розовых, а в букве «Г» ещё весной перегорела лампа. Дальнобойщики звали кафе «У Еора» и не жаловались.

Лестницу я убрал в подсобку, вывеску поставил за холодильник. Выбросить рука не поднялась.

На трассе М-5 шёл дождь. Фуры неслись мимо в сторону Самары и обратно, и каждая окатывала обочину водой до самого крыльца. Через дорогу, на бывшем поле, горели прожекторы стройки. Там поднимали заправку с фудкортом: двенадцать колонок, шиномонтаж, душ для водителей и ресторан «Бургер Драйв». Плакат с бургером висел на заборе третий месяц. Бургер на плакате был размером с колесо от «КамАЗа» и каждые десять секунд менялся на бургер в короне.

Землю под моим кафе выкупили ещё летом. Хозяин участка продал её «Магистраль-Ойлу» за такие деньги, что обижаться на него мне было неловко. Договор аренды кончался тридцать первого октября. Сегодня было тридцатое.

В зале сидели трое. Витя-«Камаз», мой постоянный, доедал вторую порцию котлет. Двое молодых водителей из Казани пили чай и смотрели в телефоны. Утром я написал на доске мелом: «Последний день. Всё по старым ценам. Жалобы не принимаю». Цены у меня и так были старые. Жалоб за восемь лет набралась одна тетрадь, и половину в ней написал Витя.

— Егор, — сказал Витя и показал вилкой на доску. — А почему жалобы не принимаешь?

— Книгу жалоб я уже упаковал.

— Так я устно.

— Устно в понедельник. В «Бургер Драйве».

Витя поморщился. Он ездил мимо меня с первого года и возил плитку из Тольятти в Уфу. Моё меню он знал наизусть. Брал всегда одно и то же: борщ и две котлеты с пюре. К ним компот. Компот он называл «витамины» и требовал без ягод, потому что ягоды застревают в зубах, а зубы у него казённые.

— Не пойду я туда, — сказал Витя. — У них котлета из сои.

— Откуда знаешь?

— Свояк сказал. Он у них плитку кладёт. — Витя подумал и добавил: — Мою плитку, между прочим.

Казанские засмеялись. Я тоже.

Кафе я открыл в тридцать два года. До этого десять лет стоял у плиты в столовой при автобазе в Новокуйбышевске. Столовую закрыли, мне выдали расчёт и списанную плиту. На эти деньги я взял в аренду старый пост ДПС у трассы, вывез из него шесть мешков мусора и поставил четыре столика. Плиту привёз на тракторной тележке. Она работает до сих пор.

За восемь лет здесь было всё. Пожарные трижды мерили ширину двери рулеткой и трижды получали разные цифры. СЭС приезжала каждый год, и всегда в июле, когда в зале жара и мухи. Одна инспектор, Тамара Петровна, однажды опустила градусник в компот и записала в акт: «Компот тёплый». Я спросил, какой он должен быть по нормам. Она ответила, что в нормах про компот ничего нет, а тёплый ей не нравится. Штраф я заплатил и с тех пор держал компот в холодильнике. Тамара Петровна потом ещё пять лет заезжала ко мне обедать. Компот брала всегда.

Кредит за новую печь я закрыл в сентябре. Последний платёж внёс в банке на Московском шоссе и вышел на улицу свободным человеком. Через неделю пришло письмо от «Магистраль-Ойла».

Мне даже предложили работу. Девушка из их отдела кадров позвонила и сказала, что в «Бургер Драйв» ищут старшего по кухне. График два через два, форма бесплатно.

— А что у вас готовить? — спросил я.

— Ничего не надо готовить! — обрадовалась она. — Всё приезжает замороженное. Нужно только разогреть по таймеру и выложить на поднос.

Я сказал, что подумаю. Думал я ровно до конца разговора.

К девяти казанские уехали. Витя расплатился, постоял у кассы и положил на прилавок свёрток в газете.

— Это что?

— Подарок. На память.

В газете лежал магнит на холодильник с надписью «Бургер Драйв. Скоро открытие!». Их раздавали на стройке всем подряд.

— Витя, — сказал я. — Ты серьёзно?

— А что? Других подарков у меня с собой нет. — Он хлопнул меня по плечу. — Держись, Егор. Ты мужик рукастый, не пропадёшь.

Он ушёл. Через минуту его «КамАЗ» загудел на стоянке, моргнул мне фарами и вырулил на трассу. Магнит я повесил на холодильник. Пусть висит до утра.

В десять позвонил прораб со стройки. Его звали Артур, и за полгода мы с ним ни разу не поругались. Он ходил ко мне обедать вместе с бригадой и каждый раз извинялся, что они строят то, что меня закроет.

— Егор Андреич, — сказал он в трубку. — Ты завтра во сколько ключи сдаёшь?

— В девять.

— Слушай, тут такое дело. У меня в девять экскаватор. Начальство велело, чтобы к обеду от твоего здания один фундамент остался.

— Артур, я ещё плиту не вывез.

— Так я тебе ребят дам, вывезут. — Он помолчал. — Ты извини. Мне самому противно. Где я теперь борщ есть буду?

— В «Бургер Драйве».

— Там борща нет, — грустно сказал Артур. — Я меню видел. Там есть «суп дня». Каждый день один и тот же.

Мы договорились на восемь утра. Я положил телефон экраном вниз и пошёл мыть кастрюли.

Закрываться на ночь я не стал. Кафе работало круглосуточно, и последнюю ночь хотелось доработать честно. Перемыл посуду и сложил в коробки всё, что можно было продать. На утро у меня был покупатель с «Авито»: он брал всю посуду оптом за пять тысяч. Себе я оставил только одну поварёшку. Старую алюминиевую, с погнутой ручкой. Её я унёс из столовой автобазы, когда нас закрывали, и с тех пор ни разу ею не варил чужое. Только своё.

Кастрюлю борща я тоже не тронул. Борщ я варил каждый день восемь лет подряд и сегодня сварил по привычке, на двадцать порций. Съели четыре.

Около полуночи я сел за дальний столик с калькулятором и тетрадкой. Денег хватало месяца на три, если не шиковать. Потом можно было идти в «Бургер Драйв» разогревать котлеты из сои. Можно было уехать в Сызрань к двоюродному брату Серёге, он давно звал меня на свою пилораму. Говорил, что без повара на пилораме никак: мужики голодные, а жена у него готовить не любит.

Семьи у меня не было. Жениться я так и не собрался. Сначала не хватало денег, потом времени. Родители давно умерли. Квартира в Новокуйбышевске стояла почти пустая, я ночевал там два раза в неделю. Всё, что у меня было своего, стояло вокруг: четыре столика и плита с тележки.

Калькулятор показывал правду. Правда мне не нравилась.

Дверь открылась в половине второго. Колокольчик над ней звякнул. В такую погоду в это время ко мне заезжали редко, обычно это был кто-нибудь из ночных водителей, голодный и сердитый на весь свет. Сейчас на пороге стоял старик.

Высокий и худой, в длинном сером плаще до самых сапог. Капюшон он откинул на пороге. Волосы у него были седые и коротко стриженные, борода тоже короткая. Лицо тёмное от загара, хотя на дворе стоял конец октября. С плаща текла вода. Под ногами у него лужа не собиралась, но это я заметил уже потом.

— Открыто, сынок? — спросил он.

— Открыто. Последняя ночь.

— Тогда успел.

Он подошёл к стойке и посмотрел на доску с меню. Прочитал всё, до последней строчки, и про жалобы тоже.

— Что есть?

— Борщ. Котлеты кончились, пюре тоже. Есть хлеб и чай.

— Борщ, — сказал старик. — И хлеба чёрного.

Я налил ему полную тарелку, положил сметаны и отрезал три куска бородинского. Старик сел за столик у окна, где обычно сидел Витя, и начал есть. Ел медленно, двумя руками: в одной ложка, в другой хлеб. Телефона он не доставал. Ночью у меня без телефона не ел никто, даже Витя.

Я вернулся за стойку и посмотрел в окно на стоянку. Под фонарём блестела мокрая пустая площадка. Ни фуры, ни легковушки. Ближайшая деревня была в шести километрах, а автобусы здесь не ходили лет десять.

— Пешком, отец? — спросил я.

— Пешком.

— Из деревни?

— Издалека, — сказал старик и отломил ещё хлеба.

Больше я не спрашивал. На трассе всякие бывают. Одни идут от жены, другие к жене. Накормить можно всех, а расспрашивать никого не обязательно. Этому меня ещё в столовой научила тётя Зина, наша заведующая: «Егорушка, человек пришёл поесть. Отчитываться он тебе не обязан».

Старик съел тарелку до дна и вытер её хлебом.

— Хороший борщ, — сказал он. — Давно такого не ел.

— Восемь лет варю.

— Видно. — Он отодвинул тарелку. — А почему последняя ночь?

Я кивнул на окно. Над забором стройки опять загорелся бургер в короне.

— Заправку строят. Землю продали. Завтра в девять ключи сдаю, а к обеду тут будет фундамент.

— А ты?

— А я свободный человек, — сказал я. — Кредит закрыл, семьи нет. Хочешь, иди котлеты разогревать по таймеру. Хочешь, на пилораму к брату.

— Хочешь, — повторил старик. — Это ты хорошо сказал.

Он смотрел на меня через весь зал. Глаза у него были светлые и спокойные, и сразу ответить ему у меня не получилось. Я взял тряпку и начал вытирать стойку, хотя вытер её полчаса назад.

Старик поднялся, подошёл к стойке и положил на неё монету.

Монета была медная, тяжёлая, с неровным краем. На одной стороне выбито колесо со сломанной спицей. Другая сторона гладкая, стёртая до блеска.

— У нас наличными или картой, — сказал я.

— У меня так.

— Отец, это не деньги.

— Деньги, — ответил старик. — Только не здешние.

Спорить в последнюю ночь из-за тарелки борща я не стал. Сто восемьдесят рублей. Спишу на представительские расходы.

— Ладно, — сказал я и убрал монету в карман джинсов. — Пусть будет на память. Мне сегодня одни памятные подарки дарят.

Старик посмотрел на холодильник, где висел магнит с бургером, и улыбнулся. Потом наклонился ко мне через стойку.

— Своё дело ещё хочешь, Егор?

Имени своего я ему не называл. Вывеску снял ещё вечером.

Можно было сказать «нет». Можно было спросить, откуда он меня знает. Или налить ему чаю и уложить спать на лавку до утра. Но я устал так, что гудели ноги. И злился на всех сразу, на «Магистраль-Ойл» и на бургер в короне.

— Хочу, — сказал я.

Старик кивнул и накинул капюшон.

— Тогда поварёшку не продавай, — сказал он. — Она тебе пригодится.

— Откуда вы...

Колокольчик звякнул. Старик вышел.

Секунд через пять я выскочил за ним на крыльцо. Стоянка была пустая. На мокром асфальте под фонарём не было ни одного следа. Ни машины, ни старика. Только дождь и фуры на трассе.

Я постоял на крыльце, пока не замёрз, и вернулся в зал.

Тарелка стояла на столе, вытертая хлебом дочиста. Монета лежала у меня в кармане и грела ногу через ткань. Я достал её и посмотрел ещё раз. Колесо со сломанной спицей. Медь была тёплая, хотя в зале уже остывали батареи.

— Ну и ладно, — сказал я вслух.

Больше никто не пришёл. В три я выключил свет над стойкой и поставил стулья на столы. В четыре вымыл тарелку старика и убрал её в коробку к остальным. Борщ в кастрюле я накрыл крышкой и задвинул в холодильник. Утром отдам Артуру с бригадой. Пусть поедят напоследок.

Потом сходил в подсобку. Поварёшка лежала отдельно, на полке над раскладушкой. В пять тысяч для покупателя с «Авито» она не входила. Я взял её и повертел в руках. Погнутая ручка и вмятина на боку. Восемнадцать лет мы с ней вместе.

Поварёшку я сунул за ремень джинсов. Сам не знаю зачем. Сорок лет мужику, а спать ложится с поварёшкой. Хорошо, Витя не видит, он бы это в книгу жалоб записал.

На раскладушке я спал в ночные смены, когда ехать домой не было смысла. Я лёг не раздеваясь, в куртке, натянул на себя старый плед и стал слушать холодильник. Холодильник гудел ровно, по-домашнему. Дождь стучал по жестяному козырьку над дверью. На трассе проехала фура, потом ещё одна.

Монета в кармане грелась. Последнее, что я помню, это бургер в короне за окном. Он мигнул и погас.

Проснулся я от холода.

Холодильник не гудел. Дождь не стучал. Пахло сыростью и мышами. Под спину кололо что-то острое. Я пошарил рукой и вытащил из-под себя пучок старой соломы. Плед куда-то делся.

Я открыл глаза и увидел над собой небо. Серое утреннее небо в дыре крыши, между двумя чёрными обгорелыми балками. На одной балке сидела ворона и смотрела на меня одним глазом.

Перед глазами, прямо в воздухе, висела строка. Ровные белые буквы без рамки:

«Объект принят на баланс. Наименование: трактир "Сломанное колесо". Состояние: развалина».

Я закрыл глаза. Открыл. Строка висела на месте. Ворона тоже.

— Это что, проверка? — спросил я у вороны.

Ворона каркнула и улетела. Отчитываться передо мной она была не обязана.

Под строкой появилась вторая:

«Хозяин объекта: Мальцев Егор Андреевич. Задолженность объекта: 300 серебряных. Срок погашения: 60 дней. Отсчёт начат».

Поварёшка всё ещё торчала у меня за ремнём.

Глава 2. Устное согласие

Первым делом я проверил телефон. Он лежал во внутреннем кармане куртки, тёплый и живой. Заряд сорок процентов, сети нет. На экране светилось: 7:12, 31 октября. Ниже висело напоминание: «8:00 Артур, плита». Я его выключил. Плиту Артуру придётся вывозить без меня.

Потом я сел и огляделся.

Я спал на куче соломы в углу большого зала. Зал был шагов двадцать в длину. Вдоль стен стояли длинные столы, три целых и два без ножек. Посередине чернел очаг из речного камня, с широкой трубой до самой крыши. Над очагом крыша держалась. Над моим углом её не было совсем: торчали обгорелые балки. Между ними висело небо. Пол был земляной, утоптанный, весь в листьях и птичьем помёте.

— Так, — сказал я. — Это сон.

Белые строки по-прежнему висели перед глазами. Я провёл сквозь них рукой. Рука прошла насквозь, строки остались. Потом они погасли, и вместо них появилась новая:

«Это не сон. Объект принят на баланс 31 октября в 1:47 по времени прежнего места пребывания».

— А кто принимал?

«Хозяин объекта: Мальцев Егор Андреевич».

— Я ничего не подписывал.

«Подпись не требуется. Согласие получено устно».

Я вспомнил старика у стойки. «Своё дело ещё хочешь?» — «Хочу».

— Это было не согласие, — сказал я. — Я устал.

«Усталость не является основанием для отказа».

Звука не было. Строки появлялись ровно, по одной, но голос я в них слышал. Таким голосом Тамара Петровна из СЭС диктовала себе в акт про тёплый компот.

За восемь лет у меня выработалось одно правило для проверок. Проверяющему не грубить. Бумаги его читать до последней строчки, потому что главное у них всегда написано в конце мелким шрифтом.

— Хорошо, — сказал я. — Покажите документы. Что за объект, что за долг и кому я должен.

Строки сменились. Перед глазами встала короткая сводка:

«Объект: трактир "Сломанное колесо".Уровень: 0 "Развалина".Задолженность: 300 серебряных. Кредитор: барон Ренц.Срок погашения: 60 дней.При неуплате объект и хозяин переходят кредитору».

Последнюю строчку я перечитал два раза.

— Объект и хозяин? — спросил я. — Хозяин тоже переходит?

«Хозяин отрабатывает задолженность на объекте в пользу кредитора».

— То есть я буду барону котлеты жарить. Бесплатно.

«Верно».

— И долго?

«Срок отработки: пожизненно».

Я посидел молча. Потом спросил то, что спросил бы любой нормальный арендатор:

— А можно расторгнуть договор?

«Договор не предусмотрен. Предусмотрено устное согласие».

— Тогда я отзываю согласие.

«Отзыв согласия не предусмотрен».

Мелкий шрифт, как я и думал. Только читать его надо было до того, как говорить «хочу».

— Ладно, — сказал я. — Тогда объясните, как этот долг отдать.

«Задолженность погашается серебром. Серебро приносят гости. Для приёма гостей объект необходимо восстановить».

«Уровень 1 "Харчевня". Условия: восстановить крышу над залом; накормить 10 гостей; набрать 50 очков гостеприимства».

— Что такое очки гостеприимства?

«Очки начисляются за довольных гостей, выполненные задания и отражённые угрозы».

Про угрозы мне не понравилось, но спрашивать я не стал. Одного мелкого шрифта на утро было достаточно.

«Очки гостеприимства: 0. Гостей: 0. Серебра: 0».

— Спасибо, — сказал я. — Это я и без вас знал. А где продукты брать, тоже не подскажете?

«Продукты в погребе объекта: не учтены».

Значит, погреб тут был. И в нём что-то лежало, раз Система не могла это сосчитать.

— А книга жалоб у вас есть? — спросил я.

«Функция недоступна на уровне 0».

Хоть что-то здесь было устроено разумно.

Я встал. Ноги затекли, поясница ныла, а в остальном я был целый. В тёмном экране телефона отражалось моё собственное лицо, с моей щетиной. Живот тоже остался мой, хотя его я как раз отдал бы без спора.

Дверь трактира висела на одной петле. Я отодвинул её плечом и вышел во двор.

Утро было ясное и холодное. Из-за леса вставало солнце, обычное, одно. Небо было голубое. Трава у крыльца побелела от инея. Сразу за двором стоял лес, тёмный, с густыми елями. Через двор шла дорога. Перед самым трактиром она раздваивалась: одна колея уходила на север, между полями, а другая сворачивала на юг, к лесу.

Посреди двора стоял колодец с журавлём, только ведра на цепи не было. Справа, у забора, темнела длинная конюшня. Половина её крыши провалилась внутрь. Забор вокруг двора упал почти весь, уцелели только столбы.

Ни столбов с проводами, ни асфальта, ни звука машин. Где-то каркала ворона, может, та самая.

У развилки торчал деревянный столб с двумя досками. На досках были вырезаны буквы. Я подошёл ближе. Буквы были чужие, угловатые, с крючками и точками. Ни одной знакомой. При этом я их читал.

На верхней доске, со стрелкой на север: «Ольховка. Час ходу». На нижней, со стрелкой на юг: «Серый Брод. День ходу».

«Подключён языковой пакет: базовый. Чтение, речь, местная брань».

— А брань зачем? — спросил я.

«Брань входит в базовый пакет. Без неё понимание местных жителей неполное».

Спорить я не стал. Брань и на трассе М-5 входила в базовый пакет.

Под столбом лежала доска поменьше, упавшая. На ней было вырезано колесо со сломанной спицей и слово «Трактир». Я сунул руку в карман и достал монету старика. Колесо на ней было такое же, спица сломана с той же стороны.

Я убрал монету обратно и тут услышал шорох в конюшне.

Шорох был громкий, с сопением. Потом что-то стукнуло о доски, и кто-то шёпотом выругался. Языковой пакет перевёл мне ругательство целиком. Оно было длинное и про лошадей.

Я вытащил из-за ремня поварёшку. Оружие так себе, зато привычное. Подошёл к воротам конюшни и сказал громко, так я говорил с пьяными в два часа ночи:

— Выходи. Я тебя слышу.

Внутри стало тихо. Потом из темноты вышел парень с вилами.

Лет четырнадцати, ниже меня на голову. Рыжий и весь в соломе. На нём была рубаха до колен, явно с чужого плеча, и сапоги огромного размера. Вилы он держал зубьями вперёд, двумя руками. Руки у него дрожали.

— Стой! — сказал он. — У меня вилы!

— А у меня поварёшка, — сказал я.

Парень посмотрел на поварёшку. Потом на меня. Потом опять на поварёшку. Видно было, что такого противника ему ещё не попадалось.

— Ты кто? — спросил он.

— Егор. Я здесь теперь хозяин.

— Врёшь.

— Сам удивляюсь, — сказал я. — А ты кто?

Парень выпрямился и поднял подбородок.

— Я тут не живу. Я мимо шёл. Зашёл переночевать.

«Ложь. Качество: выше среднего».

Строка встала прямо над его рыжей макушкой. Я моргнул. Строка не исчезла.

«Навык "Чутьё на гнильё", уровень 1. Хозяин замечает ложь гостей и жильцов под крышей объекта».

Конюшня была частью объекта, и над нами ещё держалась половина крыши. Выходило, что навык работал.

— Мимо шёл, — повторил я. — В таких сапогах?

— Сапоги мои, — быстро сказал парень. — Мне их отец подарил. Мой отец барон.

«Ложь. Качество: низкое».

Тут Система была права. Над бароном я бы и сам засмеялся.

— Слушай, сын барона, — сказал я. — Опусти вилы. Я есть хочу, и ты тоже. Драться на голодный желудок неудобно.

Лицо у него было голодное, одни скулы и тёмные круги под глазами.

Парень подумал. Потом опустил вилы, но не до конца.

— Тоби, — сказал он. — Меня Тоби зовут.

Над ним ничего не загорелось. Значит, правда.

— Давно тут живёшь, Тоби?

Он помолчал и решил, видимо, больше не врать. По крайней мере, пока.

— Пять лет. Два при деде Матвее, а три без него.

— Это хозяин?

— Ага. Он меня взял, когда мамка померла. Я ему воду носил, лошадей чистил. Лошадей тогда было четыре. — Тоби шмыгнул носом. — А потом он ушёл ночью и не вернулся.

— Куда ушёл?

— Не знаю. Никто не знает. Сказал, к броду, и ушёл.

Строка над ним не загорелась.

Имя меня зацепило. Тоби, Ренц: имена у местных были чужие. А Матвей звучал по-нашему. Можно было списать это на языковой пакет. Я пока решил не списывать и запомнил.

— А крыша почему сгорела?

— Молния, — сказал Тоби. — Два года назад. Ночью ударила.

«Ложь. Качество: среднее».

Тоби смотрел в сторону леса. Лицо у него стало каменное. Я вспомнил тётю Зину и её правило: человек пришёл поесть, отчитываться он тебе не обязан. Тоби поесть ещё даже не пришёл. Допрашивать его на пустой желудок было нечестно.

— Ладно, — сказал я. — Молния так молния. Еда тут есть какая-нибудь?

Тоби оживился и полез за пазуху. Вытащил три яблока, мелких и сморщенных.

— Вот. Мои.

«Ложь. Качество: выше среднего».

— Ну, почти мои, — поправился Тоби и покосился на меня. — Ты как это делаешь?

— Опыт, — сказал я. — Восемь лет держал заведение на трассе. Там врут все, особенно когда платить.

Мы сели на крыльцо и съели по полтора яблока. Яблоки были кислые до слёз. Тоби ел своё вместе с огрызком и косточками.

Телефон я достал посмотреть время. Тоби увидел светящийся экран и отодвинулся от меня на край крыльца.

— Это что? Амулет?

— Телефон.

— А что он делает?

— По нему можно позвонить и поговорить с тем, кто далеко.

Тоби посмотрел на телефон с уважением.

— А с кем ты будешь говорить?

— Ни с кем. Тут сети нет.

— А зачем он тогда?

— Сам думаю, — сказал я и убрал телефон. Батарею надо было беречь. Сорок процентов в чужом мире без розеток быстро кончатся.

Пока ели, он рассказал главное. Говорил быстро, перескакивал, но я понял.

Это место называлось Пограничьем, самым южным краем королевства Ольмар. Дальше, за лесом, текла река Серая. За рекой начинались Дикие земли. Там жили твари, и людям туда ходить было нельзя.

— А твари сюда ходят? — спросил я.

— Бывает, — сказал Тоби. — Мелкие. Ночью. Крупных стража у брода бьёт, там форт. А мелкие лезут.

Деревня Ольховка стояла в часе ходьбы на север. Там жили рыбаки и углежоги. Углежоги, объяснил Тоби, это те, кто жжёт в лесу дрова в ямах и делает уголь для кузниц. Раньше все они ходили в «Колесо» по вечерам пить пиво. При деде Матвее в трактире было полно народу. Караваны с тракта останавливались тут на ночь, и в зале не хватало лавок.

— А сейчас?

— А сейчас никто. Караваны теперь идут мимо и не останавливаются. Говорят, место плохое.

— Почему плохое?

Тоби пожал плечами.

— Говорят, и всё.

Про барона Ренца он знал немного. Барону принадлежала вся земля вокруг, и Ольховка тоже. Раз в месяц сюда приезжал его управляющий, Гуннар. Смотрел, нет ли кого в трактире, и уезжал.

— Какой он? — спросил я.

— Вежливый. Всегда здоровается, даже со мной. — Тоби поморщился. — Мамка говорила, вежливых надо бояться. Он велел, если новый хозяин появится, сразу ему знать дать. Обещал за это медяк.

— Дашь?

Тоби посмотрел на меня и почесал рыжую голову.

— Медяк, — сказал он, — это мало.

— А сколько у вас стоит обед?

— Это смотря где. При деде Матвее миска похлёбки с хлебом стоила два медяка. Пиво ещё медяк.

— А в серебряном сколько медяков?

— Двадцать. — Тоби посмотрел на меня с подозрением. — Ты что, денег не знаешь?

— Я нездешний.

— Это видно, — сказал Тоби. — Одет ты чудно. И слова у тебя чудные. У деда Матвея такие же были.

Это я тоже запомнил.

Я посчитал в уме. Триста серебряных выходили в шесть тысяч медяков. По два медяка за миску это три тысячи мисок похлёбки. За шестьдесят дней по пятьдесят мисок в день, без выходных. А у меня не было ни крыши, ни одного гостя.

В кафе на трассе у меня в хороший день обедали человек сорок. За восемь лет пятьдесят в день набиралось раза три, и все три раза на трассе стояла пробка из-за аварии.

Я засмеялся. Смех получился громкий, и ворона на крыше снялась и улетела. Тоби решил, что смеюсь я над медяком, и тоже заулыбался.

Мы вернулись в зал. Я хотел осмотреть кухню, она была за перегородкой у очага. Тоби шёл за мной, держа вилы под мышкой. Бросать их он пока не собирался, и я его понимал.

Посреди зала Тоби вдруг встал.

Из-под пола донёсся хруст, частый и деловитый. Так хрустит луковица, когда её едят целиком, не очищая. Звук я узнал сразу: восемь лет я слышал его от Вити, когда он закусывал борщ сырым луком.

Тоби побледнел.

— Это крысы, — сказал он.

«Ложь. Качество: низкое».

Хруст прекратился. Под полом кто-то помолчал, а потом обиженно пропищал:

— Мы не крысы.

Перед глазами у меня встала новая строка:

«Обнаружен неучтённый жилец. Требуется постановка на учёт».