Трагедия Жизни

ПРЕЛЮДИЯ “Оставь надежду, всяк сюда входящий”

Коридоры бизнес-центра, где только что проходило очередное совещание, наконец-то вели нас не на очередное совещание, а на выход.

Бил – глава компании UGS, и по совместительству мой босс – шёл слева от меня, очень аккуратным шагами и с натянутой, фальшивой улыбкой на лице. Я знал что она фальшивая, потому что до и после совещаний оно выглядит совсем иначе. Я не могу точно сравнить на что оно похоже, но Савелий – мой командир и товарищ – сравнивает лицо Била с «старинной кирпичной укладкой, что поведала всю Африканскую Мировую Войну».

Слева от Била тяжёлыми, уверенными шагами, шёл Савелий, с ничего не выражающим лицом и с заранее подготовленной рукой у кобуры. Движение доведённое до автоматизма. Моя память хранит информацию о том, что я, когда-то, считал Савелия роботом с программой… Недопустимая ошибка для меня…

Наконец-то стеклянные двери выхода показались перед нами. Я зафиксировал странное изменение в лице Била, всего на долю секунды. Кажется сам вид этой двери вызывает у Била неподдельное облегчение.

Несколько мгновений, и привычные улицы ночного, весеннего мегаполиса открылись перед нами. Мои сенсоры фиксировали пониженную температуру, и лёгкие потоки ветра. От него, у Била начал развиваться деловой костюм.

Бил наконец-то выдохнул, меняясь в лице. Мешки под глазами наконец-то проявили себя, а от улыбки осталось лишь слово и воспоминание. Глаза стали чуть-ли не стеклянными, похожими на мои зелёные окуляры.

Савелий же, в свою очередь, не чуть не изменился в лице. Он такими же тяжёлыми, но уверенными шагами подошёл к чёрному лимузину и чётким движением открыл дверь.

Бил и я сели внутрь, Савелий последним.

- “Куда направляемся, Сэр?” – спросила София – личный водитель Била.

Бил приоткрыл окно, изящным, но доведённым до автоматизма движением достал сигарету, зажигалку, зажёг сигарету, закурил и наконец-то ответил:

- “Ты знаешь мой ответ, София. Никто меня так не ждёт, как люди в основном здании UGS.”

- “Вас поняла, Сэр. Направляемся в основное здание UGS.” – спокойным, но полным каким-то странным, ребяческим оттенком произнесла София.

Дорога назад всегда кажется короче, чем дорога вперёд. Особенно когда едешь в машине, где пахнет кожей, дорогим дымом и чем-то ещё – тем, что остаётся в воздухе после долгого совещания, на котором решались вещи, мне до конца не понятные.

Я сидел напротив Била. Он курил, приоткрыв окно ровно настолько, чтобы дым уходил, но сквозняк не трепал его воротник. Между пальцев – сигарета. Уголёк тлел ровно, и в этом огоньке было больше порядка, чем во всём здании, которое мы только что покинули.

Савелий сидел справа от меня, у двери. Молчал. Это его обычное состояние после переговоров, где ему приходилось два часа стоять у стены и делать вид, что он не считает каждого человека в комнате потенциальной угрозой. Я знал этот взгляд. Собранный. Усталый. Немного отстранённый. Но не холодный.

- “Ну и что ты обо всём этом думаешь? – спросил Бил, не глядя на нас. Его голос звучал так, будто вопрос был адресован и мне, и Савелию одновременно.

- “Я думаю, что они подпишут. Деваться им некуда.” – сказал Савелий.

- “А ты, Генри?”

Я сделал паузу. И это не потому что я не знал ответа. Просто в моей памяти всегда хранятся слова самого Била: сначала подумай, потом говори.

- “Я думаю, что они согласятся, но не потому, что доверяют вам. А потому, что боятся отказаться.”

Бил хмыкнул. Выдохнул дым в щель окна.

- “Умным ты стал, Генри. Слишком умным.”

- “Это не ум, это наблюдение.” – ответил я.

- “Тем более.”

Машина мягко качнулась на повороте. За окном проплывали огни города – тёплые, размытые, безразличные. Я смотрел на них и думал о том, как странно устроены люди: они строят огромные здания, освещают улицы, назначают встречи, подписывают бумаги – и всё это ради того, чтобы однажды кто-то мог спокойно сидеть в машине и курить.

Я не понимал людей. Их обычаи, их эмоции, их чувства. И в этом непонимании было что-то, что я уже давно научился принимать.

Телефон Била зазвонил.

Обычный человек на его бы месте дёрнулся, но он же просто переложил сигарету из одной руки в другую и поднял трубку.

- “Да.”

Тишина. Долгая. Слишком долгая для обычного звонка. Я видел, как изменилось его лицо – не резко, а медленно, будто кто-то невидимый провёл по нему ладонью и стёр выражение.

- “Что значит «опустел»?” – спросил Бил.

Савелий мгновенно перестал быть усталым. Его спина выпрямилась, пальцы легли на колени. Я видел, как он переключился в тот режим, который мы оба понимали без слов.

Бил слушал. Дым от сигареты поднимался к потолку машины, и в этом дыму было что-то неживое.

- “Понял. Выезжаю.”

Он медленно убрал телефон во внутренний карман. Потом посмотрел на сигарету так, будто видел её впервые.

- “Комплекс K-2. Все люди исчезли.”

Лицо Савелия изменилось, оно стало не просто напряжённым, оно было… шокированным, да, шокированным.

- “В смысле «все люди исчезли»?” – повторил Савелий, и его голос прозвучал тише, чем обычно. Так он говорил только тогда, когда уже начинал прокручивать в голове сценарии, которые мне не нравились.

Бил несколько секунд не отвечал. Он смотрел на сигарету, будто ждал от неё подсказки.

- “Именно в том смысле, в котором прозвучало. Комплекс пуст. Охрана прибыла на осмотр, но двери были заперты изнутри. Система безопасности отключена. Внутри – следы погрома. Никто не вышел. Никто не отозвался. Даже боевых роботов нигде нету.”

- “Ты шутишь.” – сказал Савелий. Это был не вопрос.

- “Я похож на человека, который шутит?” – спросил Бил, и в его голосе впервые за вечер появилась сталь.

Я молчал. В моём процессоре в этот момент происходило то, что у людей, наверное, называют «собираться с мыслями». Исчезли все. Не один человек. Не группа. Все. И это случилось не в каком-то отдалённом филиале, а в K-2 – в том самом комплексе, где проводятся величайшие исследования 21-го века, и где работает второй по важности человек во всей компании – его брат.

- “Фил?..” – вырвалось у меня, раньше, чем я успел остановить себя.

Бил перевёл взгляд на меня. И в этом взгляде я впервые увидел не начальника, не делегата, не человека, который только что решал судьбы крупных сделок. Я увидел старшего брата, который изо всех сил пытается не думать о худшем.

Он повернулся к Софии.

- “София. Меняй маршрут. Мы едем туда, комплекс K-2, и пока не увижу всё своими глазами, не поверю ни одному слову.” – сказал он тихо.

- “Вас поняла…” – произнесла глухо наша водитель.

Машина набрала скорость. Огни города за окном начали редеть, уступая место тьме, которую разгоняли только фары. Дорога стала хуже – но не настолько, чтобы это имело значение. Мы все в этот момент ехали не по асфальту. Мы ехали к точке, откуда только что пришла новость, которую не смог бы выдумать ни один человек в здравом уме.

Савелий больше не задавал вопросов. Он сидел, выпрямившись, и его руки лежали на коленях, но я видел, как напряжены его плечи. Он не боялся. Он готовился. Я знал это состояние. Оно появлялось у него перед самой паршивой работой – когда ещё не ясно, где противник, но уже понятно: он где-то рядом.

Дорога до K-2 заняла меньше времени, чем я рассчитывал. Потому что Бил приказал не сбавлять скорости. Один раз он бросил окурок в окно, и тот исчез где-то в темноте позади, как маленький умирающий огонёк.

Я смотрел вперёд. Над холмами уже показались контуры комплекса и горы «Сэлвэйшон» – тёмные, слишком тихие для места, которое должно жить даже ночью. В обычное время там горели десятки огней: лаборатории, коридоры, охранные вышки. Сейчас – ничего. Только редкие вспышки аварийных ламп, которые мигали с перебоями, будто умирали вместе со всем остальным.

- “Генри.” – позвал Бил.

- “Да.”

- “Держись рядом. Не отходи ни на шаг.”

- “Я и не отходил.”

- “Знаю. Но сейчас – особенно не отходи.”

- “Понял-понял.”

Он сказал это так, будто я был не машиной, а кем-то, кого нужно было уберечь. И в эту секунду я вдруг подумал: наверное, именно так люди заботятся друг о друге. Без приказов. Просто потому что не могут иначе.

Машина замерла у главного входа, и несколько секунд никто не двигался.

- “Приехали.” – тихо, но уверенно произнесла София.

Я смотрел сквозь лобовое стекло. Комплекс К-2 был врезан в подножие горы Сэлвэйшон, словно сама скала проглотила его много лет назад и не стала выплёвывать. Снаружи он выглядел так, как выглядит любое серьёзное сооружение подобного типа: три корпуса, соединённые крытыми переходами, контрольно-пропускной пункт, парковка, охранные вышки по периметру. Но я знал, что это только надземная часть. Настоящий комплекс уходил глубоко в гору – настолько глубоко, что его нижние уровни уже не имели ничего общего с архитектурой, построенной человеком.

Фонари не горели. Даже дежурное освещение у входа не работало. Лишь несколько аварийных ламп мигали над главными дверями, выхватывая из тьмы куски облицовки и табличку с эмблемой UGS.

Первыми я заметил их. ЧВК. Они были повсюду: у входа, у машин, на парковке. Люди в чёрной форме без опознавательных знаков, с оружием, которое держали так, будто не выпускали из рук уже несколько часов. Они не суетились, и это было хуже всего. Если бы они бегали, кричали, раздавали приказы – это означало бы, что ситуация под контролем, пусть и с натяжкой. Но они стояли. И ждали. И в этом ожидании было что-то такое, от чего у человека могло бы заледенеть нутро

Бил вышел первым. Савелий – следом. Я – последним, как обычно.

Воздух снаружи оказался тяжёлым. Не холодным – именно тяжёлым. В нём пахло гарью, сырым камнем и ещё чем-то, чему я не мог подобрать названия. Будто в воздух подмешали что-то, чего здесь быть не должно.

К нам подошёл командир охраны – мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который давно не удивляется, но сегодня ему пришлось. Он коротко кивнул Билу.

- “Докладывай.” – сказал Бил. Голос его звучал ровно, но я слышал, как изменилось его дыхание.

- “Охрана прибыла на плановый осмотр в 21:40. Ворота были заперты изнутри. Связь с внутренними постами отсутствовала. Система видеонаблюдения отключена. После вскрытия обнаружено: персонал отсутствует. Все посты пусты. Следов борьбы немного, но есть. Большая часть помещений в беспорядке. Серверные частично повреждены.” - доложил командир, и его голос звучал так, будто он зачитывал рапорт, в который сам не до конца верил.

- “Что значит «частично повреждены»?” – спросил Бил.

- “Кто-то вырвал жёсткие диски. Не все, но многие. Причём сделал это аккуратно. Знал, что именно искать.”

Бил закурил. Хорошо затянулся и выпустил дым в ночной воздух.

- “Фил?” – спросил он, и это имя прозвучало так тихо, что я едва уловил.

Командир покачал головой.

- “Никого. Ни одного человека. Ни живого, ни... в общем, никого.”

Бил кивнул. Напоследок он решил кое-что уточнить:

- “Вы соблюдали поставленные протоколы?”

- “Так точно. Мы не входили в зону аномального пространства «Мира Филфорда».”

- “Не входите туда 72 часа. Как только они пройдут, тогда и преступайте к работе, а пока изучайте комплекс K-2 и не подпускайте никого.” – отрезал Бил.

Солдат кивнул. Бил не задал больше ни одного вопроса. Просто пошёл к воротам, и мы с Савелием последовали за ним.

Внутри было темно. Аварийные лампы работали через одну, и их тусклый свет выхватывал из мрака только фрагменты: опрокинутый стул, рассыпанные бумаги, разбитый монитор. Всё это напоминало не место массового похищения, а декорации, оставшиеся после того, как актёры ушли со сцены.

Я сканировал пространство. Никаких тепловых следов. Никаких движений. Никаких признаков жизни, кроме наших собственных и ЧВК.

И всё же...

- “Генри, ты это чувствуешь?” – позвал Савелий.

Я посмотрел на него. Лицо Савелия было напряжённым, но не так, как перед боем. По-другому. Он не искал врага. Он прислушивался к чему-то, чего не мог услышать.

- “Не понимаю, о чём ты.” – ответил я.

- “Воздух другой. Слишком плотный. Как перед грозой. И пахнет не так.” – сказал он.

Бил обернулся.

- “О чём вы?”

Савелий помедлил.

- “Это место... оно будто пропитано Хаосом.”

- “Чем?”

Савелий посмотрел на Била, потом на меня. На секунду в его взгляде мелькнуло сомнение – не в том, что он сказал, а в том, стоит ли объяснять.

- “Подпространственная энергия. Савелий имеет в виду подпространственную энергию.” – сказал я.

Бил перевёл взгляд с меня на Савелия.

- “Ты хочешь сказать, что здесь повышенный фон?”

- “Не просто повышенный. Он... неправильный. Я такое только в одном месте ощущал. И это место мне до сих пор снится.” – сказал Савелий.

Он не стал уточнять. И я не стал спрашивать. Потому что знал: Савелий не из тех, кто бросается словами. Если он говорит, что где-то неправильно – значит, так и есть.

Мы двинулись дальше.

Стальные коридоры уводили вглубь горы, и с каждым шагом становилось всё холоднее. Мы проходили через технические секции, через складские зоны, через лаборатории, где всё ещё пахло реагентами и озоном. Постоянно виднелись кабинеты, обычные рабочие помещения, где проводились величайшие научные открытия. Всё пусто. Все помещения.

И повсюду – следы.

Не следы борьбы в привычном смысле. Не кровь, не гильзы, не выбитые двери. Следы ухода. Будто люди, работавшие здесь, в какой-то момент разом встали и пошли в одном направлении. Опрокинутые стулья, брошенные инструменты, распахнутые шкафы – всё это складывалось в картину, от которой у меня, машины, что-то неприятно сжималось в корпусе.

Постепенно коридоры комплекса сменились на коридоры каменные, древние. Те самые древние руины, что когда-то обнаружил Мартин Филфорд.

Неожиданно мы вышли в огромный зал.

Здесь было светло. Прожекторы, размещённые учёными сотрудниками, заливали пространство холодным белым светом. И в этом свете я впервые увидел их.

Статуи.

Они возвышались вдоль стен – шесть, восемь, двенадцать исполинов, высеченных из тёмного камня. Каждая – одно и то же существо. Гуманоидное тело, полностью скрытое под мантией, ниспадающей до самого пола. Из-под складок ткани выступала рука – длинная, тонкая, с поднятыми вверх тремя пальцами. Указательный, средний, большой. Пальцы острые, словно когти. Сама рука выглядела так, будто её собрали из железных деталей и внутренностей – кишок, сухожилий, всего, что не должно быть снаружи. Но всё это было высечено из камня. Прямоугольный изгиб на лице, внутри которого зияла чёрная точка.

Я остановился.

Савелий встал рядом. Бил – чуть позади.

- “Что это за дрянь?” – тихо спросил Савелий.

- “Древние руины. Учёные нашли их под толщей скалы. Считается, что им несколько тысяч лет.” – ответил Бил. Голос его звучал сухо, как у человека, который повторяет заученное, чтобы не думать.

- “Кто построил?”

- “Никто не знает. Культура не установлена. Похожих сооружений не найдено нигде в мире.”

- “Откуда такая точность?” – спросил я.

Бил взглянул на меня, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на благодарность за то, что я задал правильный вопрос.

- “Те, кто мог бы ответить на твой вопрос, либо мертвы, либо пропали.” – сказал он.

Мы подошли ближе. Вокруг статуй уже работали бойцы: осматривали, фотографировали, брали пробы. Но даже они двигались осторожно, будто боялись разбудить то, что спало в этом камне.

Мы прошли через зал, и я не мог оторвать взгляда от статуй. Даже когда мы миновали их и углубились в коридор, их образы оставались в моём восприятии, как отпечаток, который не стирается. Рука с тремя пальцами, поднятыми вверх, будто в благословении или проклятии. Прямоугольный изгиб лица. Чёрная точка внутри. Всё это не было просто украшением. Это было посланием. Но от кого и кому – я не знал.

Руины не заканчивались. Напротив, чем дальше мы шли, тем больше их становилось. Сначала по стенам побежали фрески – тусклые, выцветшие от времени, но всё ещё различимые. На них изображались люди. Вернее, существа, похожие на людей, но с теми же точками вместо лиц. Одни стояли в кругах, другие – на коленях, третьи – указывали пальцами вверх, на небо, которого здесь никогда не было. Краски поблекли, но я мог различить цвета: красный, чёрный, белый. И ещё один – тот, который, как мне показалось, не встречается в природе.

Рядом с фресками, поверх древней кладки, тянулись кабели. Современные, в защитных оплётках, аккуратно прикреплённые к стенам пластиковыми креплениями. Научное оборудование стояло прямо на каменном полу: датчики, сейсмографы, портативные лаборатории, ящики с пометками UGS. Всё это выглядело чужеродно, как если бы в древний храм втащили офисную мебель и забыли вынести.

Савелий шёл первым. Он смотрел не на фрески – на тени. Его рука лежала на поясе, рядом с кобурой. Он не вынимал оружие, но я знал: выхватит быстрее, чем любой человек успеет моргнуть.

Бил шёл за ним. Он больше не курил. Сигарета давно погасла, но он всё ещё держал её в пальцах, как напоминание о том, что мир снаружи существует. Его лицо было спокойным, но я видел, как напряжена его челюсть. Так бывает, когда человек запрещает себе показывать страх.

Я шёл последним. И смотрел. Не только на фрески и оборудование. На Била. На Савелия. На то, как они двигались в этом месте, которое не было создано для живых.

У Била были прямые плечи и лёгкая сутулость человека, который много сидит за столом. Его бардовый костюм сидел идеально, но сейчас казался неуместным – слишком роскошным для этих каменных коридоров. Усы над губой были аккуратно подстрижены, но под ними уже проступала щетина. Он выглядел как человек, который привык решать вопросы словами, но сегодня ему придётся решать их иначе.

Савелий был другим. Широкие плечи, крепкая шея, руки, которые могли переломать кости, но при этом держали оружие с осторожностью хирурга. Шрам на щеке – старый, заживший, но заметный – придавал его лицу суровости, которой на самом деле было меньше, чем казалось. В его глазах, когда он оборачивался на меня, не было ни раздражения, ни страха. Только молчаливое «будь готов».

Мы дошли до лифта.

Он стоял в конце последнего коридора – массивная металлическая платформа, врезанная в камень. Никаких стен, только поручни по бокам и перекладина над головой. Пол был покрыт листами рифлёного металла, кое-где уже поцарапанного, кое-где покрытого пылью, которую не вытирали днями. Над платформой, на тросах, уходящих в темноту, дрожал слабый свет прожекторов. Сам лифт был опущен во тьму, и оттуда, снизу, поднимался воздух. Тёплый. Плотный. Неправильный.

Бил остановился у края. Посмотрел вниз.

- “Ну вот и приехали.” – сказал он тихо.

Савелий подошёл к нему и тоже заглянул во тьму. Его лицо осталось неподвижным, но я увидел, как он сглотнул.

- “Ты уверен, что нам туда?” – спросил он.

- “Абсолютно.”

- “Тогда не будем тянуть.”

Я подошёл к панели управления. Она была чёрной, матовой, с белыми кнопками, которые подсвечивались изнутри. На мгновение я задержал взгляд на её поверхности и увидел своё отражение.

Из тёмного стекла на меня смотрел я. Моё лицо. Три оптических сенсора, встроенные в чёрную броневую пластину, мягко светились зелёным. Больше ничего не было – ни рта, ни носа, ни человеческих черт. Только гладкий металл и этот свет. Я знал, что выгляжу как машина, и долгое время меня это устраивало. Но сейчас, глядя на своё отражение, я вдруг подумал: а что видят Бил и Савелий, когда смотрят на меня? Неужели только это? Или они видят что-то ещё?

- “Генри?” – позвал Савелий.

Я моргнул – если можно так назвать короткое отключение сенсора.

- “Да.”

- “Ты чего замер?”

- “Осматриваю панель. Кнопки старые, но рабочие.”

- “Врёшь ведь.”

Я не ответил. Савелий всегда замечал, когда я зависал. Он называл это «задумался». Я не спорил. Может, так и было.

Я нажал кнопку.

Лифт дрогнул. Где-то над нами заскрипели тросы, и платформа медленно поплыла вниз. Свет сверху начал отдаляться, превращаясь в бледное пятно, а потом исчез совсем. Осталась только тьма. И гул.

Я стоял у панели, глядя на кнопки, которые теперь были единственным источником света. Бил и Савелий молчали. И в этой тишине, в этом медленном спуске, я вдруг понял, что мы уже не наверху.

Мы ехали вниз. В Мир Филфорда. В место, у которого пока не было другого названия, кроме того, что дали ему люди.

И кажется, оно нас ждало.

Глава 1 “Парк офисного периода”

Лифт опускался медленно. Слишком медленно для той скорости, с которой, как мне казалось, мы должны были бы падать. Но он не падал. Он именно опускался – с ровным, глухим гулом, от которого дрожали поручни, а где-то над головой натягивались и скрежетали тросы, уходящие в черноту, из которой мы только что спустились.

Свет исчез почти сразу. Остались только белые кнопки на панели управления, которые подсвечивали моё отражение, и я старался не смотреть на него слишком долго. Не потому что боялся. Просто не хотел отвлекаться от того, что происходило вокруг.

Савелий первым нарушил тишину.

- “Ты чувствуешь?” – спросил он. Голос звучал глухо, как будто воздух стал плотнее и мешал звуку идти.

- “Что именно?” – уточнил я.

- “Тяжесть. Будто кто-то положил ладонь на плечи и давит вниз.”

- “Это гравитация. В этой дыре она выше, чем наверху. Фил объяснял. Здесь g не девять и восемь, а двенадцать с половиной.” – сказал Бил. Он стоял у поручня, держась за него одной рукой. В другой по-прежнему была сигарета, которую он так и не прикурил.

- “Что? И ты молчал?” – Савелий повернулся к нему.

- “Я не молчал. Я просто не думал, что это важно для того, кто собирается туда идти.”

- “Это ещё как важно. Потому что я сейчас вешу больше, чем должен. И это мне от слова совсем не нравится.”

- “Мне тоже.” – сказал я.

Савелий перевёл взгляд на меня, потом снова на Била.

- “Может, объяснишь, почему мы вообще спускаемся в хрен пойми что без нормального снаряжения? Там внизу неизвестно что. А мы втроём, без поддержки, без страховки. Куда мы вообще, чёрт возьми, спускаемся?!” – спросил он.

Бил ответил не сразу. Он смотрел вниз, в темноту, куда уходили тросы. Потом поднял руку с незажжённой сигаретой, будто собирался прикурить, но передумал и сунул её обратно в пачку.

- “В пограничный комплекс. Там есть всё необходимое. Учёные оборудовали его как перевалочную базу. Снаряжение, оружие, карты, сухие пайки. Если что-то пошло не так наверху, внизу мы не останемся без ничего.” – сказал он наконец.

- “Если там всё есть, почему нельзя было сказать об этом раньше?” – медленно проговорил Савелий.

- “Потому что я не хотел, чтобы ты лишний раз нервничал.”

- “Я не нервничаю. Я, блядь, просто хочу понимать, что происходит.”

- “А я хочу понять, куда делись мои люди, и Фил. Поэтому мы спускаемся. Поэтому я не останавливаюсь. И поэтому, если хочешь вернуться – лифт ещё можно остановить. Но я вниз пойду.” – отрезал Бил. В его голосе прорезалась сталь.

Савелий промолчал. Он не собирался возвращаться. Я знал это. И Бил, судя по его взгляду, тоже знал.

Я смотрел на них. На Била, который сейчас выглядел не как человек, едущий вниз за правдой, а как человек, который уже потерял слишком много и не готов терять ещё. На Савелия, который стоял, расставив ноги, и придерживал поручень так, будто лифт в любую секунду мог дёрнуться и попытаться сбросить нас в темноту.

- “У нас будет подмога наверху. Солдаты удержат периметр.” – сказал я, чтобы не дать тишине снова сгуститься.

- “Удержат. Они по протоколу не имеют права без команды идти дальше зоны лифта. Только охрана периметра основного комплекса.” – утвердил Бил.

- “И сколько человек там?” – спросил Савелий.

- “Достаточно, чтобы не пустить внутрь посторонних.”

- “А если то, что уже внутри, захочет выйти?”

Бил не ответил. Он снова полез за сигаретой, и на этот раз всё-таки закурил. Огонёк зажигалки на секунду выхватил из темноты его лицо – усталое, напряжённое, с залёгшими под глазами тенями.

- “Вот поэтому я и хочу, чтобы мы спустились туда сами. Пока солдаты держат верх, мы посмотрим, что внизу. Найдём следы. Поймём, что произошло.” – сказал он, выдыхая дым.

- “И тогда?” – спросил я.

- “И тогда решим, как действовать дальше.”

- “А если там опасно? Если там, внизу, то, что заставило исчезнуть целый комплекс? Мы спустимся и исчезнем так же.” – произнёс Савелий, скрестив руки на груди.

- “Может быть.”

- “И ты всё равно хочешь туда?”

- “Хочу – не то слово. Я должен.”

Я слушал их и думал о том, как по-разному люди принимают страх. Бил сжигал его сигаретой. Савелий – выталкивал наружу словами. Я же просто стоял и смотрел, как тают белые кнопки в отражении тёмной панели.

- “А что, если случится то же самое? Если мы не сможем вернуться?” – спросил я.

Бил повернулся ко мне. Он не улыбнулся, не стал врать. Просто посмотрел – и в этом взгляде было что-то, чего я не видел у него раньше. Обречённость.

- “Тогда, Генри, постарайся, чтобы с нами хотя бы ты остался.” – сказал он.

Лифт дрогнул. Где-то внизу загорелся бледный свет – сначала тонкой линией, потом шире. Мы приближались к пограничному комплексу.

Савелий выпрямился. Пальцы его лежали на поясе, ближе к кобуре. Бил сделал последнюю затяжку и затушил сигарету о поручень, оставив на металле тёмный след.

Я смотрел на приближающийся свет и понимал: чем бы ни был этот мир внизу, он уже начинал менять нас. Задолго до того, как мы в него войдём.

Свет внизу был не просто бледным. Он был больным. Такой свет бывает в старых больницах, где лампы горят слишком тускло и с едва уловимым жёлтым оттенком, от которого всё вокруг кажется пыльным, даже если пыли нет. Он не отбрасывал теней – он сам был тенью, разлитой по стенам.

Лифт остановился с глухим стуком, и решётчатая дверь отъехала в сторону с таким звуком, будто кто-то провёл ножом по железу. Воздух из пограничного комплекса хлынул внутрь – спёртый, сырой, с привкусом горелой проводки и чего-то химического, что уже начинало разлагаться.

Мы вышли.

Пограничный комплекс оказался не похож на тот, что я видел наверху. Верхний был построен людьми UGS: чистые стены, ровные панели, указатели. А здесь – смесь грубой каменной кладки и наспех прикрученного железа. Потолок уходил вверх и терялся во мраке, а от пола тянуло холодом, хотя термодатчики показывали плюс десять.

- “Ну и дыра.” – процедил Савелий.

Он огляделся. Я видел, как его взгляд скользит по углам, по дверным проёмам, по пятнам, которые остались на стенах. Он искал движение. Я тоже сканировал. Но пока – ничего.

- “Это только входная зона. Дальше – жилые модули, лаборатории, склад. Отсюда учёные уходили в Мир Филфорда и возвращались.” – сказал Бил, включая фонарь.

Свет разрезал полумрак и выхватил из него стол, опрокинутый стул, разбитый монитор. На стене, слева от входа, темнели следы энергетических выстрелов. Металл был оплавлен, края отверстий застыли рваными каплями. Я подошёл ближе, коснулся одного.

- “Выстрелы. Стреляли не в одну точку. Видимо, отстреливались.” – доложил я.

- “ Угу.” – коротко отозвался Савелий.

Он уже присел у стола, поднял с пола папку. На ней не было пыли – значит, её трогали недавно. Он открыл, пробежал взглядом по первой странице, нахмурился.

- “Что за херня… Генри, взгляни.” – пробормотал он и повернулся ко мне.

Я взял папку. Внутри – отчёты, напечатанные на тонкой бумаге, с подписями и штампами. Текст был сухим, научным, но в нём проскальзывали слова, которые не вписывались в привычную картину: «аномалия пространства», «повышенная концентрация», «нестабильное распределение». Я читал быстро, выхватывая главное.

- “Здесь сказано, что подпространственная энергия в Мире Филфорда распределена неравномерно. В одних местах её больше, в других – меньше. Это подтверждают замеры со всех трёх Ареалов. А ещё… Учёные предполагают, что эта энергия по-разному влияет на пространство и объекты. Но есть фактор, который они не смогли объяснить. Что-то, что заставляет энергию вести себя не так, как должна.”

- “Что за фактор?” – спросил Бил.

- “Не написано. Только гипотезы. Ни одна не подтверждена.”

Савелий выругался сквозь зубы. Он снова огляделся, будто стены могли подсказать ему то, чего не было в отчёте.

- “А теперь объясните мне, умники, куда мы попали. Что такое этот ваш «Мир Филфорда»? И как мы в нём будем искать Фила и остальных?” – резко спросил он.

Бил вздохнул. Снова потянулся к пачке, снова закурил. Дым в этом плотном воздухе повис перед его лицом и не спешил рассеиваться.

- “Мир Филфорда – это аномальное пространство, которое находится под руинами. Точнее, внутри. Или не внутри. Физики до сих пор спорят. Но факт в том, что оно существует. Оно огромное. Разделено на зоны, которые мы называем «Ареалами Обитания». Каждый – как отдельный мир. Там есть свои существа, своя… жизнь, если это можно так назвать.”

- “Жизнь?” – переспросил Савелий.

- “Фил называл их «местными». Сначала это было просто кодовое слово. Потом он начал говорить, что это, возможно, не просто животные. Что у них что-то вроде… памяти. Своей экосистемы. Иерархии.” – произнёс Бил, затягивая и выпуская дым.

- “И что за хрень там с энергией?” – спросил Савелий.

- “Подпространственная энергия. Как ты знаешь она используется повсеместно у нас, наверху. Но здесь её в разы больше. И она… активная. Влияет на всё. На воздух, на камень, на живых существ. Местами это просто фон. Местами – смертельно опасно. Генри, поправь, если я ошибаюсь.”

- “Не ошибаетесь. В отчётах сказано, что в разных точках энергия ведёт себя по-разному. Словно у неё есть своя логика. Или чужое влияние.” – ответил я.

- “Вот именно. Поэтому я и хочу найти Фила. Он был ближе всех к тому, чтобы понять, как это работает.”

Савелий помолчал. Потом покачал головой.

- “Ты же понимаешь, что мы идём в место, о котором ты сам знаешь только по чужим словам? Что мы можем сдохнуть там в первую же минуту?”

- “Понимаю. Но там мой брат. И мои сотрудники. И я не собираюсь сидеть наверху, пока они там.” – Бил выдохнул дым.

- “А ЧВК? Ты им за что платишь?” – снова возразил Савелий.

- “Я плачу им за то, чтобы они охраняли комплекс. А не за то, чтобы они умирали внизу из-за моей нерешительности. Я не буду их отправлять туда, куда сам не иду. Да и доверять посторонним рабочим, после того что случилось с отцом, как-то не хочется.”

Савелий замолчал. Он смотрел на Била так, будто впервые увидел его по-настоящему.

Я перевёл взгляд на пол. Там, у опрокинутого стула, лежал бейджик. Я поднял его. Пластик был треснут, но имя читалось чётко: «Ангус Геннадиевич Шарфи».

- “Ещё улика.” – сказал я.

- “Ангус. Старший лаборант. Работал с Филом ещё с первых месяцев.” – произнёс Бил.

- “Значит, он был здесь, когда всё началось.” – проговорил Савелий.

- “Или его бейджик слетел, когда он убегал.” – ответил я.

- “Посмотрим. Забирайте всё, что может пригодиться. Оружие, пайки, карту. И выдвигаемся.”

Мы разделились. Савелий пошёл к складу, Бил – к стойке с амуницией. Я остался у стола, пролистывая оставшиеся бумаги. В основном это были путевые журналы, графики дежурств, перечни оборудования. Ничего, что указывало бы на то, что произошло. Только в одном документе, в самом низу, кто-то от руки приписал: «Шёпот. Слышу его. Не давайте ему говорить со мной». Почерк был торопливый, угловатый, с сильным нажимом.

Я убрал страницу с припиской во внутренний отсек на груди. Не потому что решил что-то скрыть от Била или Савелия. Просто сейчас эта запись не имела объяснения, а впереди ещё нужно было понять, куда нам идти и что вообще делать. Один клочок бумаги с пометкой, от которой веяло безумием, не стоил того, чтобы тратить на него оставшееся время.

Бил вернулся первым. Он натянул поверх своего бардового пиджака лёгкую броневую жилетку, а на пояс повесил магазины с запасными батареями и фонарь. Выглядело это нелепо: дорогой костюм, дорогие часы, аккуратные усы – и боевая амуниция поверх. Но спорить с ним никто не стал.

Савелий вышел последним, и я услышал его раньше, чем увидел. Тяжёлые шаги, металлическое гудение сервоприводов, лёгкий шипящий выдох, с которым силовой костюм подстроился под его дыхание.

Это была модель Mk.2. Я видел такие раньше, в охране главного комплекса. Но на Савелии он смотрелся иначе. Не как стандартное снаряжение, а как продолжение тела. Нагрудник, наплечники, усиленные секции на бёдрах и голенях, всё в тёмно-сером, с прорезями для охлаждения. По бокам – кобуры. На спине – крепление для карабина. Шлем он держал в руке, не надев. Волосы взмокли от пота, шрам на щеке стал заметнее.

- “Ну, как я?” – спросил он, оглядев нас.

- “Как человек, который собирается воевать с целым миром.” – ответил Бил.

- “Воевать я всегда готов. Главное – знать, где противник.” – Савелий подошёл к столу и положил шлем рядом с картой.

Он выложил оружие. Два пистолета, один энергетический карабин. Из поясных подсумков достал магазины, расстегнул жилет, чтобы удобнее было двигаться. Я автоматически подсчитал боекомплект: тридцать два заряда для карабина, пятьдесят для пистолетов, поровну на двоих.

- “Генри, тебе отдаю половину. Бил, тебе один пистолет.” – он уже перераспределял патроны, не глядя. Руки двигались чётко, привычно.

- “Я не силён в оружии.” – сказал Бил.

- “Я знаю. Поэтому возьмёшь пистолет и не будешь его доставать без крайней нужды.” – Савелий вложил оружие ему в руку.

Бил взял. Посмотрел на него так, будто это была не вещь для защиты, а лишняя тяжесть, которую теперь придётся нести. Но спорить не стал.

Бил развернул карту.

Она была напечатана на плотной бумаге, местами затёртая, с пометками от руки. Офисный Ареал. Я медленно вёл по ней пальцем, запоминая линии, переходы, секции.

- “Здесь четыре сектора. Центральный, восточный, западный, нижний. Плюс технические этажи и парковка. Нас интересует вот это.” – Бил ткнул в точку, обведённую красным.

- “Торговая зона?” – спросил Савелий.

- “Научная база. Она на складе. Там должны были находиться дежурные. Если кто-то выжил – они могли укрыться там.” – объяснил Бил.

- “Через весь Ареал?” – уточнил я.

- “Да. Но есть переходы. Вот здесь, здесь и здесь. Учёные помечали их как безопасные, но после того, что здесь произошло, я не стал бы доверять их пометкам.” – Бил провёл ногтем по нескольким линиям.

Савелий склонился над картой. Его лицо стало сосредоточенным, таким, каким бывало, когда он входил в боевой режим.

- “Идём по нижним коридорам. Там меньше открытых зон. Меньше шансов столкнуться с местными.” – проговорил он.

- “И меньше света.” – добавил я.

- “Ты видишь в темноте лучше нас. Так что тебе и карту держать.” – Савелий выпрямился и надел шлем. Стекло опустилось с лёгким щелчком, и его голос стал звучать иначе, с металлической ноткой.

Бил застегнул жилет до конца, поправил воротник, будто собирался не в подземный комплекс, а на деловую встречу. Потом достал пачку, покрутил в пальцах и убрал обратно.

- “Не будем терять время. Если база цела, значит, там есть данные. Если нет – хотя бы поймём, что здесь прошло.” – сказал он.

Я снова посмотрел на карту. Офисный Ареал был огромен, и даже на схеме он выглядел не как место, а как лабиринт, нарисованный безумцем. Коридоры пересекались, обрывались, сходились в пустые прямоугольники. Некоторые пометки были на латыни, другие – просто зачёркнуты.

- “Выдвигаемся.” – скомандовал Савелий.

Он пошёл первым. Я за ним. Бил замыкал.

Коридоры Ареала встретили нас тем же полумраком, что и пограничный комплекс, но здесь к нему примешалось что-то ещё. Запах. Не пыли, не железа. Скорее, старой бумаги, остывшего кофе и дешёвого освежителя воздуха. Словно мы шли не по подземному миру, а по офису, который покинули только что.

На стенах висели таблички: «Отдел кадров», «Конференц-зал B», «Кухня», «Технический проход». Всё выглядело почти настоящим. Только расположение было неправильным. Я попытался сопоставить то, что видел, с картой – и не смог. Переход вёл к центральному сектору, но указатели говорили иначе.

- “Указатели игнорируй. Учёные писали, что им нельзя доверять.” – сказал Бил, будто прочитав мои мысли.

- “Почему?” – спросил Савелий.

- “Потому что тут всё не то, чем кажется. Иногда указатели ведут в тупики. Иногда – в места, которых нет на карте.” – Бил не стал вдаваться в детали.

Я снова сверился. Центральный сектор, судя по карте, был напрямую связан с западным. Но чтобы попасть к складу, нужно было пройти через зону опенспейса.

Мы прошли под аркой с надписью «Переход №3» и оказались в коридоре, который, если верить карте, должен был вести к центральному опенспейсу. Но уже через несколько метров я понял: карта снова соврёт.

Коридор оказался слишком широким. Потолок нависал ниже, чем положено, и был покрыт белыми панелями, в которых местами зияли дыры, как выбитые зубы. Из этих дыр свисали пучки проводов, замотанные изолентой. Света здесь не было вовсе, если не считать тех мертвенно-белых ламп, что вспыхивали через каждые десять шагов и тут же гасли, оставляя после себя фиолетовые пятна в моих сенсорах.

Пол был устлан ковровой плиткой. Серой, с тёмными потёками, будто здесь пролили воду. Но вода пахла не водой – чем-то сладковатым, застоявшимся. Бил шёл рядом, дыша через рот. Савелий – впереди, карабин опущен, но палец лежал на спусковой скобе.

Я смотрел по сторонам и не мог отделаться от ощущения, что этот коридор уже был. Не в смысле «мы здесь проходили». А в смысле «я это где-то видел раньше». Не в записях UGS. Скорее – в старом чужом фильме, который я однажды прогнал через свою базу данных.

Слева, через равные промежутки, шли двери. Обычные офисные, с ручками-скобами и табличками: «Отдел продаж», «Отдел аналитики», «Отдел контроля качества». Справа – окна. Вернее, то, что должно было быть окнами. За ними не было ни улицы, ни света, ни даже пустоты. Только ровные белые жалюзи, опущенные с той стороны. Они висели неподвижно, но мне всё время казалось, что одна из пластинок слегка покачивается. Как будто на той стороне кто-то стоял и только что отпустил её.

- “Ничего не слышу.” – тихо сказал Савелий.

- “Я тоже.” – ответил я.

Он кивнул.

Именно это и было странно. Коридор, полный офисов, должен был звучать. Вентиляция, компьютеры, кто-то кашлянул, кто-то уронил ручку. Но здесь было тихо. Так тихо, что собственные сервоприводы казались мне грохотом.

Мы вышли в зону опенспейса.

Она была огромной. Столы, столы, столы. Они уходили вдаль, насколько хватало моих сенсоров, и каждый был завален бумагами. Ни одного человека. Только бумаги. Я подошёл к ближайшему столу и взял лист. На нём было напечатано одно и то же слово, повторённое сотни раз:

«СОГЛАСОВАНО».

И подпись. Всегда одна и та же. Всегда «К. Мелихов».

Я взял другой лист. То же самое. Третий. Четвёртый. «СОГЛАСОВАНО». «СОГЛАСОВАНО». «СОГЛАСОВАНО».

- “Это не работа. Это имитация работы. Имитация документа. Будто кто-то очень старался изобразить офис, но не понял, чем именно здесь занимаются.” – сказал я, вернув лист на место.

- “Имитация?” – переспросил Савелий, и я услышал, как он медленно обвёл оружием помещение.

- “Похоже на то. Всё слишком правильное. Слишком одинаковое. И нет ни одного человека, который бы это делал.”

Бил не ответил. Он стоял, смотрел куда-то вглубь зала, на море одинаковых столов, и его лицо было бледным, как бумага, которую он держал в руках.

В дальнем конце зала, за одним из столов, я заметил окно. Оно было затянуто жалюзи, но одна пластинка оказалась сломана, и в щель проникал жёлтый свет. Как от настольной лампы.

Я подошёл ближе. За стеклом, по ту сторону, стояла женщина.

Она была не в офисе. В комнате, похожей на жилую. Тёмные волосы собраны в пучок. Плечи обёрнуты шалью. Она смотрела вниз, на что-то, чего я не видел. Губы чуть шевелились, будто она говорила с кем-то, кого не существовало.

- “Что там?” – спросил Савелий.

- “Женщина.” – ответил я.

Он подошёл, вгляделся.

- “Это картинка?”

- “Возможно.”

- “Идём. Не останавливаемся.” – хрипло сказал наконец-то Бил.

Он отпустил лист, и тот медленно, как во сне, спланировал на пол и лёг рядом с десятком таких же.

Мы развернулись и пошли дальше. Женщина так и не подняла головы

Пройдя зал, мы вошли в следующий коридор, который вёл к лифтовой шахте. Но лифта не было. Двери разошлись в стороны, а за ними зияла пустая шахта, уходящая в темноту. Я посветил вниз. Луч выхватил из тьмы груду металла, сплющенную, как консервная банка. Кабина лифта. Она лежала этажами ниже, и из неё, как щупальца, тянулись вверх чёрные рельсы.

- “Сюда мы не пойдём.” – сказал Бил.

- “Запасная лестница есть. Направо, в конце коридора.” – добавил Савелий, сверившись с картой.

Мы пошли направо. Коридор сужался. Стены сближались, и в какой-то момент я заметил, что на них стали появляться детские рисунки. Не подписи, не стрелки. Рисунки, сделанные чем-то тёмным. Дом. Дерево. Человек с очень длинными руками. И снова дом. И снова человек. И снова человек. И снова человек.

- “Кто-то рисовал.” – тихо произнёс Савелий.

- “Это не просто рисунки. Это повтор. Один и тот же сюжет. Будто кто-то пытался запомнить, что видел.” – ответил я.

- “Или что-то вспоминал.”

Я промолчал.

Рисунки оборвались внезапно. Будто тот, кто их оставлял, устал и решил перестать. Но вместо последнего рисунка по стене тянулись буквы. Неровные, с нажимом, выведенные чем-то острым.

«Я хочу жить, любимая, забери меня, спаси меня, я хочу домой, я хочу домой, я хочу домой».

Они повторялись, наслаивались, съезжали вниз. Некоторые слова были зачёркнуты и написаны заново. Последнее «я хочу домой» было больше остальных и уходило в пол.

- “Это уже не рисунок.” – тихо сказал я.

- “Нет. Это мольба.” – ответил Бил.

Он не стал останавливаться. Просто пошёл дальше, и мы – за ним.

Мы двинулись дальше. Коридор сузился ещё сильнее, и рисунков стало больше. Теперь они покрывали не только стены, но и пол, и даже потолок. Дом. Дерево. Человек с длинными руками. Дом. Дерево. Человек. Иногда человек был нарисован лежащим. Иногда – с оторванными руками. Иногда – без головы. Но всегда один и тот же сюжет, повторённый снова и снова, как заевшая плёнка.

Я вёл нас вперёд, сверяясь с картой, но линии на ней уже не совпадали с тем, что я видел. По схеме здесь должен был быть короткий технический проход, а по факту – узкий, извилистый коридор, стены которого были обиты потемневшей вагонкой. Откуда-то тянуло тёплым воздухом, будто невидимый кондиционер гнал его прямо в лицо. Но когда я поднёс ладонь, воздух оказался холодным.

Мы свернули за угол и вышли в зал отдыха. Он выглядел почти нормально: автомат с кофе, пара стульев, фальшивый фикус в углу. Только окна были закрашены белой краской, а на полу – лужи, которые не имели источника. Яркий плафон под потолком мигал с ровной периодичностью, и каждый раз, когда свет гас, мне казалось, что кто-то появляется возле автомата.

А потом я понял: он действительно там был.

Стоял спиной к нам, склонившись над автоматом. Обычный человек. На нём – мятая офисная рубашка, брюки с потёртыми коленями, одна туфля развязана. Одна рука прижата к боку, вторая жмёт кнопки. Он нажимал одну и ту же снова и снова, пока автомат не загудел и не выплюнул в подставку бумажный стаканчик. Жидкость полилась – тёмная, густая, не похожая на кофе. Человек поднёс её к губам, но не выпил. Просто стоял, прижав стакан к лицу, и дышал. Пар от напитка поднимался вверх, но пар был неправильный – он не рассеивался, а оседал на ладонь тонким блестящим слоем, словно жидкий азот.

Савелий замер. Я видел, как напряглись его плечи. Его палец лёг на спусковую скобу, дыхание замедлилось. Он не понимал, как реагировать. И, кажется, от этого злился ещё сильнее.

- “Это что за херня?” – прошептал он, но в тишине шёпот прозвучал как крик.

Человек не обернулся. Он опустил стаканчик, поставил его на автомат и медленно, не оглядываясь, пошёл к выходу. Его движения были дёргаными, как у сломанной куклы. Он не обращал на нас внимания. Совсем.

- “Это он... местный?” – спросил Савелий, не опуская оружия.

- “Фил рассказывал. Про первый Ареал. Он говорил, что здесь нельзя трогать местных. Они не нападают, пока их не потревожишь. Они... заняты. Всегда чем-то заняты.” – голос Била дрогнул, но он старался говорить ровно.

- “Чем заняты?” – я задал вопрос, который уже крутился у меня в голове.

- “Не знаю. Фил не успел объяснить. И ещё имя. Ридлер. Я его запомнил, но не помню, в каком контексте он его произнёс. Просто выплыло и всё.”

- “Ридлер?” – переспросил Савелий.

- “Да. Я не знаю, кто это. Или что это. Но Фил говорил это имя так, как не говорил даже о своих открытиях. Будто оно жгло ему язык.”

Мы пошли за местным. Он свернул в офисное помещение, и мы увидели, куда он направляется. Это было большое пространство, залитое тусклым белым светом. Столы стояли рядами, но среди них были не только бумаги.

Там были тела.

Разорванные.

Разбросанные по полу так, будто кто-то протащил их по кругу, а потом бросил. Руки отдельно, ноги отдельно. Один местный сидел за столом, но его голова лежала у него на коленях, а глаза всё ещё смотрели в монитор. Другой лежал между рядами, и его спина была вскрыта, как коробка. Третий висел на жалюзи. Четвёртый...

Я перестал считать. Мне хватило.

А потом я увидел их. Двое в белых халатах. Сотрудники UGS. Они лежали в дальнем углу, придавленные перевёрнутым столом. Один – молодой, с бейджиком на груди. Второй – женщина, её рука всё ещё сжимала ручку. Рядом – боевой робот. Новая модель, из серии «регулярной защиты», не как я. Его корпус был вскрыт, провода вырваны, правая рука отсутствовала. «Голова» валялась в метре от тела, и её единственный сенсор мигал красным, как умирающий пульс.

Я подошёл ближе. Не из любопытства – из привычки. Мой корпус создан для войны, но и просто пройти мимо я не мог. Что-то не давало мне этого сделать. Возможно поставленная задача в виде раскрытия информации об этом инциденте. Внутри вскрытого корпуса виднелись провода, разъёмы, погнутые пластины. Но что-то было не так. Среди стандартных компонентов, между жгутами кабелей, я заметил бумагу.

Она не должна была там находиться. Бумага не используется в боевых роботах. Никогда. Она горит, рвётся, выходит из строя. Но лист лежал внутри корпуса, аккуратно сложенный вчетверо, как будто его вложили туда намеренно. Не засунули. Не бросили. Вложили.

Я вытащил его. Сенсоры говорили о том, что бумага была тёплой. Не от работы сервоприводов – робот давно мёртв. Тёплой от чего-то другого. На ощупь она казалась плотнее обычной, а по краям шла едва заметная вибрация, будто в ней ещё что-то жило.

Я развернул лист.

Почерк был ровным, почти каллиграфическим. Так пишут, когда хотят, чтобы поняли.

«ЗАПИСЬ 6.

Сегодня Фил улыбнулся. Впервые за много дней.

Мы сидели у телевизора, и он рассказывал про отца. Про то, как они ходили в поле. Про то, как отец говорил, что камни дышат, если приложить ладонь. Он смеялся. Тихо, но по-настоящему. Я видел, как двигаются его плечи, как свет отражается в очках, как пальцы сжимают край стола.

Я не знал, что делать. Раньше я бы просто ждал команды. Теперь... теперь я просто сидел рядом. И слушал.

Я не понимаю, что это. Но мне нравится. Это не тепло. Тепло – это температура. Это другое. Это как будто внутри меня что-то светится. Как будто я впервые не просто работаю, а… существую.

Я хочу, чтобы он улыбался чаще.

Я сделаю всё для этого.»

Я перечитал. Потом ещё раз. Слова не менялись. Они были простыми. Слишком простыми для того, чтобы быть угрозой. Но в них было что-то, от чего мой процессор на секунду замер.

Структура и ход мыслей… Походит на мою… И это вызывало во мне какой-то странный сбой.

Видимо, некий робот писал о желании. О тепле. О свете внутри.

Я сложил лист и убрал его во внутренний отсек. Не потому что хотел скрыть. Просто... не знал, что с этим делать. Сначала нужно было понять, кто это написал.

Савелий остановился. Я слышал, как он сглотнул. Его лицо под шлемом, скорее всего, было каменным. Но дыхание стало чаще.

- “Что это за хуйня... Это же не животные. Не хищники. Это... кто так делает? Кто так может?” – прошептал он.

Он развернулся, обвёл оружием помещение, будто ждал, что убийца всё ещё здесь.

- “Может, это и есть «Ридлер».” – тихо сказал Бил.

Мы двинулись дальше, и Савелий не опускал оружия до тех пор, пока мы не покинули офис. Но даже когда мы вышли в коридор, он всё ещё оглядывался. Я видел, как его шлем медленно поворачивается из стороны в сторону, как сканирующий луч, который не может найти цель, но продолжает искать.

Коридор здесь был узким, с низким потолком и стенами, покрытыми чем-то, что напоминало старые обои. Обои в подземном офисе. Это выглядело так же неправильно, как и всё остальное здесь. Рисунок на них повторялся: мелкие бежевые ромбы, которые складывались в бесконечный узор, не имевший ни начала, ни конца.

Мы шли молча. Шаги Савелия звучали тяжело, с металлическим отзвуком силового костюма. Бил дышал через рот, и я слышал, как его дыхание сбивается, хотя физической нагрузки почти не было. Он старался держаться, но это место давило на него сильнее, чем на нас.

Мы миновали несколько дверей с табличками, которые не имели смысла: «Отдел несуществующих проектов», «Комната ожидания №0», «Туалет для персонала, находящихся в кризисе». Некоторые были приоткрыты, и из щелей тянуло темнотой, которую не разгонял даже свет наших фонарей. Я не заглядывал внутрь. Савелий тоже.

Через сотню метров коридор расширился, образуя небольшой перекрёсток. В центре стояла стойка ресепшена, как в старых офисах, а за ней – тёмное пространство, из которого медленно, очень медленно выплывал запах застоявшейся воды.

Мы остановились. И тут я заметил их.

Две страницы лежали на полу, возле самого края стойки. Они не были запылены, не были измяты. Просто лежали, чуть пожелтевшие, с рваными краями, будто они сами вырвались из записной книжки и упали сюда случайно.

Я наклонился и поднял их. Бил уже был рядом. Он взял их из моих рук, поднёс к фонарю, и я увидел, как изменилось его лицо. Не просто напряжение. Другое. Он узнал.

- “Это Фил. Его почерк.” – сказал он тихо.

Он провёл пальцем по краю одной из страниц. Почерк был ровный, уверенный, но в некоторых местах буквы ломались, как будто рука дрожала.

- “Читай.” – сказал я.

Бил сглотнул. Савелий подошёл ближе, но молчал.

Бил поднёс лист к свету и начал читать.

«Экспедиция 17. День третий. Пространство Филфорда, сектор 4.

Мы продвинулись дальше, чем в прошлый раз. Почти на километр вглубь. Местные ведут себя как всегда: не реагируют на нас, если не мешать. Мы идём мимо, как по музею. Только в этом музее все экспонаты двигаются, но не замечают зрителей.

Меня не покидает мысль, что всё это – фальшь. Не в смысле «обман». А в смысле – подделка. Имитация. Слишком правильная, слишком одинаковая. Документы, столы, таблички. Всё это выглядит как офис, но если приглядеться, понимаешь: никто не работает. Они изображают работу. Как в плохом театре. Как в старом фильме, где статисты двигаются на заднем плане, а камера не останавливается на их лицах.

Мы нашли сегодня рисунки. На стенах, в узком коридоре. Один и тот же сюжет: дом с чёрными окнами, дерево, человек с длинными руками, девушка, офисы. Повторяются. Иногда – детальнее. Иногда – абстрактнее. Экспертиза показала, что их рисовали с эмоциями. С паникой. Со слезами. И это единственное, что не вписывается в мою теорию.

Если это просто фальшь, то зачем рисовать? Зачем повторять один и тот же образ? Если здесь нет настоящей жизни, то откуда у этих рисунков такой нажим? Откуда столько чувств?

Не знаю. Но я узнаю. Это лишь вопрос времени.»

Бил замолчал. Его палец всё ещё был прижат к нижней строчке, как будто он не хотел отпускать слова брата.

Савелий первым нарушил тишину:

- “Он писал это до того, как всё случилось?”

- “Да. Ещё когда Мир Филфорда только открыли. Тогда он называл его «пространство Филфорда». Ещё не «Мир» и без Ареалов.” – Бил аккуратно сложил страницы и убрал во внутренний карман.

Савелий промолчал и мы отправились дальше.

Коридор упирался в широкую дверь с табличкой «Отдел контроля». Буквы висели ровно, а сама дверь была чуть приоткрыта. Изнутри тянуло холодом. Не естественным, а тем, какой бывает в помещениях, где несколько дней не включали отопление.

Савелий первым заглянул. Он не стал распахивать дверь настежь – просто прижался плечом к косяку и повёл стволом в темноту. Его дыхание под шлемом было медленным, но я видел, как напряглась шея, как чуть приподнялись плечи. Он не боялся. Он готовился.

- “Есть кто-нибудь?” – тихо спросил он. Голос утонул в темноте.

Ответа не было. Только гул вентиляции, которая, по логике, не должна была работать.

Я вошёл следом и включил фонарь на максимум. Свет выхватил комнату. Она была похожа на переговорную, но без стола. Вместо него – опрокинутые стулья, разбросанные бумаги и тёмные пятна на полу. Стены, обтянутые тканью, местами были разодраны. На подоконнике, который здесь заменял выступ в стене, лежал разбитый телефон. Напротив – шкаф, дверцы которого висели на одной петле.

А в углу сидела она.

Женщина в белом халате. Сотрудница UGS. Она сидела, привалившись спиной к стене, и смотрела в потолок. Глаза были открыты. Руки лежали на коленях, как у человека, который присел отдохнуть, но так и не смог подняться.

Савелий подошёл первым. Он присел перед ней, прижал два пальца к её запястью, хотя я и так знал: пульса нет.

- “Мертва.” – сказал он, но как-то глухо, будто сам не хотел в это верить.

- “Кто это?” – спросил я.

Бил подошёл ближе. Он не стал дотрагиваться. Просто стоял и смотрел.

- “Мия Карцева. Физик-исследователь. Работала с Филом. Была в списке лучших.” – произнёс он.

Я перевёл фонарь на её лицо. Губы разбиты. На щеке – длинная царапина, будто её тащили по полу. Вторая рука сжата в кулак.

- “Её левая рука повреждена. Костяшки разбиты. Она била во что-то очень твёрдое. Возможно, в стену. Или в пол.” – сказал я.

- “Костяшки содраны. Значит, она отбивалась. Или пыталась выбить дверь.” – добавил Савелий.

- “А потом в неё стреляли. Пять входных отверстий. Энергетические заряды. Два в грудь, два в живот, одно в плечо.”

- “Местные?” – спросил Бил.

Савелий выпрямился.

- “Не похоже. Пистолетные выстрелы. Боевое оружие. Такими пользуются люди. Или боевые роботы.”

Он огляделся. Его шлем медленно поворачивался, осматривая помещение. Рука с карабином поднялась чуть выше.

- “Здесь была бойня. Скорее всего местные напали. Она отбивалась. А потом пришёл кто-то ещё. И расстрелял её.” – сказал он.

Бил отошёл к стене, достал сигарету. Зажигалка щёлкнула. Пламя осветило его лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами. Он затянулся и выпустил дым. Рука его дрожала, хотя он пытался это скрыть.

- “Что мы, чёрт возьми, открыли… Что тут, блять, произошло?”

Савелий не ответил. Он всё ещё смотрел на труп. Потом опустил взгляд на её руку. На сломанные костяшки. На сжатый кулак, который так и не разжался.

- “Она боролась до конца. Даже когда поняла, что не выберется. Это не страх. Это характер.” – сказал он тихо.

- “Мы должны идти. Здесь мы ничего не изменим.” – напомнил я.

- “Да.” – Савелий отвернулся, но я видел: он ещё несколько секунд смотрел на неё через боковое зеркало шлема.

Бил затушил сигарету о подошву. Мы вышли из комнаты и продолжили путь.

Коридор стал другим. Он расширился, потолок поднялся, и впереди появился свет – не мигающий, не тусклый, а ровный, холодный, как в подземных паркингах. Я сверился с картой.

- “Парковка. Восточный сектор. Через неё можно выйти к западному коридору.” – сказал я.

- “Это нехорошо.” – произнёс напряжённо Савелий, останавливаясь.

- “Почему?”

- “Открытое пространство. Хрен знает, что там может быть. Нам нужно пройти по краю, не отрываясь от стен. Генри, свети перед собой. Бил, не отставай.”

Мы вошли.

Парковка была огромной. Я видел столбы, уходившие в темноту, и ряды машин, которых здесь не должно было быть. Обычные, как наверху: седаны, внедорожники, даже фургоны с надписями. Стекла тёмные, пыльные, некоторые разбитые. Под ногами – бетон, покрытый сеткой трещин, из которых росли пучки серых нитей, похожие на паутину, но слишком плотные, чтобы быть ею.

Мы шли вдоль стены. Савелий держал карабин у плеча. Бил курил, не выпуская сигарету изо рта. Я следил за сенсорами.

А потом мы услышали.

Сначала – влажный звук. Негромкий, но слишком знакомый. Будто кто-то рвал плотную ткань, пропитанную водой. И одновременно – вскрывал оболочку, под которой нет костей, только мясо.

Звук повторился. Потом ещё.

Мы остановились.

А затем по парковке прокатился звук. Низкий, вибрирующий, он шёл не извне – он рождался где-то в груди, в костях, в самой голове. Смесь крокодила, китоглава и чего-то, что я не мог идентифицировать. Он не был громким. Но он был глубоким. Таким, что мой корпус завибрировал, а свет в глазах на долю секунды потускнел.

Савелий замер. Его шлем повернулся влево, где между двумя фургонами начинался тёмный проход.

Бил выронил сигарету.

Она упала на бетон и покатилась, оставляя за собой крошечные искры.

- “Это... что это?” – голос Била сорвался.

- “Тихо. Слушай.” – прошептал Савелий.

Звук повторился. Теперь он был не спереди, а сбоку. Потом – сзади. Как будто его источник перемещался, не отрываясь от пола. Не шаги. Что-то иное. Мягкое, скользящее, с лёгким постукиванием когтей по бетону.

- “Генри.” – одними губами позвал Савелий.

- “Вижу.” – соврал я.

Я ничего не видел. Но я чувствовал. Сенсоры ловили вибрацию, которая шла отовсюду. Она проходила сквозь пол, сквозь стены, сквозь мои опоры. И в этой вибрации была жизнь. Огромная, тяжёлая, неторопливая.

- “Уходим. Тихо. К выходу.” – скомандовал Савелий.

Мы двинулись. Не бежали – скользили вдоль стены, прижимаясь к ней, как к последней опоре. Я светил перед собой, но свет казался бесполезным – тени вокруг стали гуще, и я мог поклясться, что они двигались.

- “Кто-то ест. Я слышал. Кто-то жрёт.” – тихо сказал Бил.

- “Заткнись.” – отрезал Савелий.

Он не сводил карабина с темноты. Его палец лежал на спусковой скобе, но он не стрелял. Не было цели. Только звук.

И снова – этот «голос». Теперь ближе. Я ощутил его не слухом, а корпусом, будто кто-то надавил на меня изнутри. У Била подогнулись колени. Он опёрся о капот машины, и его вырвало – не пищей, нет, одной желчью и страхом.

- “Что это... Оно у меня в голове...” – прошептал он, вытирая рот.

- “Двигаемся!” – прорычал Савелий, хватая Била за плечо.

Мы почти побежали. Но темнота не отступала. Наоборот, она сгущалась у самой границы света, будто что-то огромное стояло совсем рядом, но не позволяло себя увидеть.

И только когда мы вырвались к дальней стене, я понял, что звук стих. Он не прекратился – он отступил. Будто это существо позволило нам уйти.

Савелий, не опуская оружия, оглянулся. Его шлем замер на проходе между машин.

- “Оно смотрит на нас.” – сказал он.

- “Ты видишь?” – спросил я.

- “Нет. Просто знаю.”

Бил дрожал. Он снова полез за сигаретой, но руки не слушались, и пачка упала на пол. Он наклонился, поднял, вытащил сигарету и сунул в рот. Зажигалка щёлкнула трижды, прежде чем дала огонь.

- “Куда теперь?” – спросил он.

Я снова сверился с картой. Линии путались, некоторые переходы были помечены как «нестабильные», но основная дорога к складу всё ещё читалась. Парковка осталась позади, впереди – два коридора: один уходил вправо, к лифтам, второй – влево, к переходу «Запад-4». Нужный нам путь шёл через левый.

- “Нам туда.” – сказал я, указав на тёмный проём, откуда тянуло всё тем же неподвижным воздухом.

Савелий не ответил. Он всё ещё смотрел назад, на парковку, где между машинами сгущалась тьма. Потом медленно развернулся и пошёл вперёд, не опуская оружия.

- “Ты видел его?” – тихо спросил Бил, когда мы отошли от парковки на несколько десятков метров.

- “Нет. Только тень. И хвост. Мне нужно было видеть больше, но этого достаточно, чтобы понять: оно не человек.” – сказал я.

- “Это Ридлер?” – снова спросил Бил.

- “Я не знаю. Но, скорее всего, это так.”

Савелий не оборачиваясь проговорил:

- “Хватит трепаться. Идём быстро. И не дайте ему зайти со спины.”

Мы пошли быстрее. Плитка под ногами сменилась бетоном, а бетон – чем-то шершавым, похожим на окаменевшую резину. Воздух стал плотнее, и каждый вдох Била звучал так, будто он тянул его через мокрую тряпку. Он не жаловался, но я видел, как он сжимал ремень сумки и как его ноги всё чаще цеплялись за неровности пола.

Впереди показалась развилка – место, где, если верить карте, сходились сразу три служебных перехода. Там стоял большой щит с надписью «Выход на переулок Б», давно неработающий и покрытый слоем пыли, под которым можно было угадать старую эмблему.

На развилке кто-то был.

Двое. Люди в офисной одежде, такие же, как те, что мы видели раньше. Один стоял, опустив руки, и медленно раскачивался с носка на пятку. Второй сидел на корточках, обхватив голову руками, будто у него болели зубы. Они не разговаривали. Не двигались нам навстречу. Просто были.

Савелий остановился.

- “Обойдём?” – спросил он.

- “Не получится. Проход только через них.” – ответил я.

- “Тогда тихо.”

Мы сделали несколько шагов. Я держал фонарь опущенным, чтобы не светить им в глаза. Но не знаю, помогло ли это.

Первый вдруг замер. Его голова медленно повернулась в нашу сторону. Глаза – белые, без зрачков. Губы шевелились, будто он что-то шептал, но звука не было.

- “Он нас видит.” – прошептал Бил.

Второй поднялся. Его движения были дёргаными, но в них появилось что-то новое. Не агрессия. Нет. Страх.

- “Они чего-то боятся.” – сказал я.

И в этот момент воздух снова завибрировал.

Я не слышал его приближения. Оно появилось из-за левого перехода. Это было как порыв ветра, только ветер не рвёт плоть на части. Тело первого работника разорвалось на куски, даже не успев упасть. Голова отлетела в одну сторону, рука – в другую. Второго подбросило в воздух, и он закричал – тонко, с надрывом, будто не от боли, а от одной только близости этой твари.

Между распадающимися телами, за долю секунды, я успел разглядеть его.

Он был тёмным. Почти чёрным, но с бордовым отливом там, где свет касался перьев. Хвост – длинный, жёсткий, с чёрно-красными перьями, которые сейчас были прижаты, но даже так двигались, как отдельное существо. Оперение шло по рукам, сгущалось на локтях, а на груди и боках перья были реже, и под ними угадывалась гладкая, тугая кожа, покрытая мелкими шрамами. Голова – вытянутая, с клювообразной мордой, как у Раптора, но череп выше, почти человеческий в верхней части. Глаза – ярко-белые, без век. И зрачки. Чёрные. Словно сама смерть смотрела изнутри этих глаз наружу.

Он исчез так же быстро, как появился. Только тела грешников остались лежать на полу, дёргаясь в последней электрической агонии.

- “БЕГОМ!” – заорал Савелий.

Мы побежали туда, где секунду назад было это нечто. Я не светил назад. Не смотрел по сторонам. Я вёл их по карте, срезая повороты, слыша за спиной дыхание Била и тяжёлый топот Савелия.

- “Где он?” – крикнул Бил.

- “Не вижу!” – ответил я.

И снова этот звук. Теперь он шёл сверху. Из вентиляции. Которой вроде здесь вообще быть не должно. Мы все его услышали одновременно, и слышали не только слухом – телом. Он прошёл по позвоночнику, по корпусу, по костям. Низкий, вибрирующий, как голос крокодила, смешанный с клёкотом китоглава и чем-то третьим, что я не мог назвать. Будто этот звук принадлежал не миру живых, а какому-то другому слою реальности, где всё звучит сразу и одновременно.

- “Не останавливаемся!” – крикнул я, хотя голос мой потонул в этом рокоте.

Мы неслись по коридору, огибая перевёрнутые столы, разбитые стеклянные двери, какие-то сломанные кресла. Вентиляция над нами то гудела, то взвизгивала, когда когти проходили по металлу. Я не видел его, но я чувствовал его вес. Он был большим. Огромным. И он был прямо над нами.

Коридор сузился, и я узнал переход по карте: дальше – двойная дверь, за ней – лестница, потом длинный холл, и только после него – склад.

- “Ещё немного!” – крикнул я.

Савелий выбил дверь плечом. Она сорвалась с петель и упала на пол. Мы перепрыгнули через неё и понеслись дальше.

Склад был уже виден. Огромная гидравлическая дверь, покрашенная в грязно-серый, с табличкой «Склад №2/Переход UGS». Она была открыта.

Мы влетели внутрь, не сбавляя скорости. Савелий рванул в дверь, я втянул внутрь Била, и они вдвоём навалились на боковую панель, пытаясь закрыть её. Одно мгновение, и она с грохотом захлопнулась на три замка. Несколько секунд Савелий просто стоял, державшись за панель, и только потом, сквозь сбитое дыхание, выдавил:

- “Вроде… Оторвались…”

- “Вроде ка-“ – меня прервали.

Я услышал.

Не вентиляция. Не снаружи. Звук шёл изнутри. И это был не тот звук, что мы уже слышали. Этот был глуше, тяжелее, будто само здание начинало дышать глубже, втягивая в себя воздух, который мы только что принесли с улицы.

- “Это ещё что...” – начал Савелий, но осёкся.

В складе горел свет. И свет этот был ярким, ровным, каким-то стерильным, как в операционной. Он заливал пространство от стены до стены, выхватывал из полумрака сотни стеллажей, уходящих вверх, к потолку, затерянному где-то во тьме. Тени от ламп были резкими, слишком чёткими, будто свет не рассеивался, а падал ровным покрывалом, игнорируя само понятие «полутень».

- “Он внутри.” – сказал я.

- “Но где?” - Савелий вскинул карабин, и ствол его заметался между рядами.

- “Пока не вижу. Но он здесь.”

Бил отшатнулся от двери. Его лицо, бледное, с застывшей на нём гримасой, было похоже на воск. Он держал пистолет перед собой, как свечу. Руки тряслись, и в этой тряске оружие ходило из стороны в сторону, будто само не могло решить, куда стрелять.

Склад погрузился во тьму. Не медленно, не частями – разом, как будто кто-то щёлкнул рубильником, и весь мир потерял зрение. Только тонкая полоска аварийного света у самого входа, за нашими спинами, ещё пыталась жить. Но её хватало лишь на то, чтобы выхватить из мрака кончики пальцев, если поднести их к лицу.

Я включил фонари на максимум. Лучи разрезали темноту, но та не отступала. Она глотала свет, как мокрая губка, и через несколько метров лучи уже не могли пробиться – лишь упирались в чёрное, как в стену.

- “Все ко мне.” – тихо сказал Савелий.

Мы сбились в кучу. Бил прижался спиной к моему корпусу. Савелий встал плечом к плечу со мной, ствол карабина ходил из стороны в сторону. Его шлем сканировал то, что не могли видеть мы, но, судя по прерывистому дыханию, и он не видел ничего.

- “Держимся вместе. Не разделяемся. Генри, что говорят сенсоры?”

- “Сбоят. Здесь слишком плотная помеховая завеса. Не могу отследить его.” – ответил я.

- “Значит, он такой же слепой, как мы. Это хорошо.”

- “Не думаю. Он здесь живёт. Он знает этот склад лучше всех.” – сказал я.

- “Давайте просто... не шуметь? Я читал, что если не двигаться, то некоторые хищники... не замечают.” – предложил Бил. Его голос дрожал, но он всё ещё пытался шутить.

- “Это не хищник, Бил. Это местный. И он уже нас заметил.” – отрезал Савелий.

В этот миг мы услышали его.

Ридлер двинулся вдоль дальнего ряда. Его когти скрежетнули по бетону – коротко, будто он проверил, насколько твёрдый пол. Потом лёгкий шорох. Как птица, которая устроилась на ветке. Потом снова тишина.

- “Он слева.” – прошептал я.

- “Или справа.” – отозвался Савелий.

Мы оба были правы. Звук шёл изнутри. Из-под стеллажей, из-за ящиков, со стен. Вентиляция молчала. Даже собственное дыхание казалось чужим, будто им дышал кто-то ещё.

- “Нужно включить свет. Здесь должен быть генератор или аварийный щит.” – сказал Бил.

- “Откуда знаешь?” – спросил Савелий, не оборачиваясь.

- “Фил рассказывал, как учёные оборудовали этот склад. У них было электричество. Они ставили обогреватели, зарядные станции. Значит, есть источник питания. Если свет погас, то его отключили. Или... он сам погас. Но мы можем попробовать вернуть.”

- “Отличная идея. Но для этого нужно добраться до щита.” – согласился я.

- “Где он?”

- “В дальнем конце склада. Возле административной пристройки.”

- “Это почти сто метров.”

- “Значит, идём. Медленно. Вместе. Генри, свети перед нами. Бил, не отставай.”

Мы двинулись. Свет моего фонаря метался по стеллажам, выхватывая из темноты то коробки с оборудованием, то бочки, то какие-то тряпки. Всё выглядело так, будто люди бежали в спешке: вещи разбросаны, ящики перевёрнуты, один стеллаж рухнул и лежал поперёк прохода, перегораживая путь. Пришлось обходить.

Ридлер не показывался. Но я чувствовал его. Где-то на границе восприятия вибрировал воздух, и эта вибрация была полна предвкушения. Он не боялся. Он играл.

- “Он гонит нас.” – сказал я.

- “В каком смысле?” – не понял Бил.

- “Он не нападает. Он даёт нам пройти. Это не охота. Это загон.”

- “Ты хочешь сказать, что он хочет, чтобы мы дошли до щита?”

- “Я хочу сказать, что он уже был там и знает, что мы пойдём именно туда.”

Савелий выругался. Он всегда так делал, когда понимал, что оказался на шаг позади. Но останавливаться было нельзя. Мы были слишком далеко, чтобы бежать назад.

- “Значит, пойдём туда, но будем готовы. Бил, держи фонарь. Генри, если увидишь его – не жди команды, действуй.” – сказал он.

Я кивнул, хотя он этого не видел.

Мы прошли ещё метров тридцать, как вдруг Бил вскрикнул. Его фонарь метнулся в сторону, и я увидел, как он чуть не упал, споткнувшись обо что-то. Луч высветил это «что-то».

- “Ёбанный в рот…”

На полу лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Он был в офисной форме, но форма была разорвана. Одна рука отсутствовала. Голова запрокинута, рот открыт в беззвучном крике. Глазницы пусты.

- “Он был здесь... он уже убивал.” – прошептал Бил.

- “Это местный. Не один из наших. Форма другая. Он из офисной зоны.”

- “Он бежал сюда, как и мы. Спрятался на складе. Думал, что спасётся.” – предположил Савелий.

- “И ошибся.”

Мы пошли дальше. С каждым шагом становилось холоднее. Не из-за температуры – из-за страха, который сковывал тела моих спутников. Я видел, как Бил сжимается, как его пальцы белеют на рукояти пистолета. Савелий держался лучше, но и он иногда вздрагивал, когда тени начинали двигаться.

- “ПОЛУЧАЙ СУКА!” – внезапно крикнул Савелий и выпустил короткую очередь в темноту. Вспышки выстрелов на секунду осветили склад, и в этой вспышке мы увидели его.

Ридлер стоял между стеллажами, всего в двадцати метрах. Его белые глаза отразили свет и теперь напоминали два прожектора. Чёрные перья топорщились на локтях, а хвост медленно покачивался из стороны в сторону. Он не двигался. Просто смотрел, наклонив голову, будто изучал нас. Или ждал чего-то.

Савелий выстрелил снова. Вспышка озарила пустой проход.

- “Пусто. Он ушёл.” – сказал я.

- “Как он двигается без звука?” – прошептал Бил.

- “Он не без звука. Просто его звук... не слышно. Он проходит сквозь тебя.” – ответил я.

- “Хватит. Идём. Быстрее.” – Савелий первым ускорил шаг.

Мы почти бежали, но Ридлер не нападал. Он появлялся на границе света и снова исчезал, будто хотел, чтобы мы видели его, но не могли достать. Один раз я заметил, как его хвост мелькнул между ящиками. Другой раз – как белые глаза сверкнули под стеллажом, у самого пола. Он не атаковал. Он изматывал нас.

Через пару минут мы добрались до щита. Это была старая металлическая дверца в стене, выкрашенная в серый. Рядом с ней – сгоревший огнетушитель и куча мусора, будто кто-то пытался здесь забаррикадироваться.

- “Открой.” – приказал Савелий.

Я потянул за ручку. Заперто.

- “Надо выламывать.”

Бил вдруг вскрикнул снова. Я обернулся: он смотрел куда-то вверх, и его лицо было белым, как бумага.

- “Он наверху... Он на стеллаже...” – пролепетал он.

Я поднял голову. Там, на самом верху, среди коробок, вспыхнули два белых огня.

- “Он прыгнет.” – сказал я.

Савелий вскинул карабин. Но Ридлер не прыгнул. Он просто поднял лапу и сжал что-то в ней.

- “У него...” – начал я, но не успел договорить.

Раздался выстрел.

Глухой, незнакомый, слишком громкий. Пуля ударила в стену рядом с нами, выбив облако крошки. Вторая – в пол у ног Била, и тот отскочил, врезавшись в меня.

- “ОН СТРЕЛЯЕТ! ОН, БЛЯТЬ, СТРЕЛЯЕТ!” – заорал Савелий.

Мы все рванули в укрытие. Я схватил Била за шиворот и швырнул за ближайший ящик. Савелий нырнул за стальной бак. Я прижался к стеллажу. Выстрелы продолжались, но они были беспорядочными, будто стрелял не снайпер, а тот, кто лишь разбирался в том, как работает оружие.

- “ГЕНРИ, ПЛАН, БЫСТРО!” – рявкнул Савелий.

Я видел, как он перезаряжает карабин, прижимаясь спиной к баку. Ридлер снова выстрелил – пуля пробила ящик слева от меня, и в воздух взвились щепки.

- “Бил, ты идёшь к щиту. Савелий, ты со мной. Отвлечём его. Подержим его. Бил, что бы ни случилось, не останавливайся.”

- “Ч-Что?!Я-я не смогу!” – крикнул Бил.

- “Сможешь. Ты же Филфорд. Ты всегда можешь.”

Что-то в этой фразе заставило Била дёрнуться, будто его ударило током. Он поднял голову. Потом кивнул.

- “Хорошо.”

Мы рванули. Я – влево, к стеллажам, Савелий – вправо, к груде металлических бочек. Бил пополз вдоль стены, вжимаясь в пол, пока пистолет прыгал у него в руке.

Ридлер застрекотал. Не звуком – телом. Эта вибрация снова прошла сквозь меня, будто меня протрясли изнутри. Я увидел, как он, не отрываясь, поводил пистолетом в разные стороны, потом резко сместился и выстрелил в Савелия. Заряд вспыхнул о его наплечник, и Савелия качнуло, но он устоял.

- “Генри, он целится!” – крикнул Савелий.

Я уже бежал. Ридлер перевёл пистолет на меня. Выстрел. Пуля ударила в плечо, меня развернуло, но я удержался на ногах. Внутренние датчики сразу замигали: повреждение незначительное, но неприятное.

- “Он не умеет стрелять. Просто научился нажимать. Значит, и думать может. Осторожно!” – проговорил я, уходя за стеллаж.

Пистолет щёлкнул. Раз. Другой. Третий. Патроны кончились. Ридлер сжал оружие в лапе, будто не понимал, почему оно больше не изрыгает огонь, и отшвырнул его. Пистолет покатился по бетону и скрылся в темноте.

И тогда Ридлер замер.

Абсолютно. Только белые глаза иногда подсвечивались в темноте, как две угасающие звезды. Хвост застыл. Перья на локтях поднялись, сделав его ещё больше. А потом он исчез.

Не в темноте. Не в тени. Просто сорвался с места с такой скоростью, что мои сенсоры не успели зафиксировать траекторию. Он побежал. Не ко мне. Не к Савелию. Просто побежал – по полу, по ящикам, по стеллажам, сбивая коробки, разрывая упаковку. Его когти грохотали по металлу, и этот грохот отражался от стен, превращаясь в единый, бешеный, рваный ритм.

- “ОН НЕСЁТСЯ КАК ПОЕЗД!” – крикнул Савелий.

Я попытался выцепить его. Поздно. Ридлер снова возник передо мной, занёс лапу и ударил. Я выставил блок, но меня отшвырнуло. Я врезался в стеллаж, и с него посыпались какие-то коробки. Руки повреждены, но работать будут.

- “ГЕНРИ!” – Савелий открыл огонь.

Вспышки осветили бегущую фигуру. Ридлер метался между рядами, выбивая стеллажи, как кегли. Он не атаковал прицельно. Он крушил всё. Но в этом безумии была логика: он резал нам пути к отступлению. Загонял.

- “Он отрезает Билла. Стеллажи валит, чтобы мы не подошли!” – крикнул Савелий.

Я поднялся. Плечо гудело, но работало. Я снова побежал. Савелий – следом. Мы палили по нему из всего, что было, но он был слишком быстр. Только иногда пули задевали его, вырывая клочья перьев. Он не замедлялся.

- “Где Бил?” – крикнул я.

- “У щита! Я видел, как он полз.”

- “Он успеет?”

- “Должен.”

Ридлер снова остановился. Теперь – между нами и проходом к щиту. Он стоял, развернувшись к нам, и его глаза медленно сузились. Потом он повернул голову.

В сторону Била.

- “Он понял…” – произнёс я.

- “БЕГИ К НЕМУ!” – заорал Савелий и открыл огонь.

Я рванул. Ридлер сорвался с места одновременно со мной, но он был быстрее. Он летел к щиту, где Бил, стоя на коленях, ковырялся в дверце, не оглядываясь.

- “БИЛ!” – крикнул я.

Бил обернулся. И увидел, как на него несётся нечто чёрное, с белыми глазами и развевающимся хвостом. Он не побежал. Не заорал. Вместо этого он, не сводя взгляда с Ридлера, поднял с пола какую-то банку и швырнул ему прямо в лицо.

Свет вспыхнул.

Не просто вспышка – взрыв белого. Раздался резкий звуковой удар, от которого даже у меня на миг сбились сенсоры.

Ридлер заорал.

Это был не тот рокот, что мы слышали раньше. Теперь в нём не было ни игры, ни предвкушения. Только ярость. Только боль. Звук рванулся по складу, как взрывная волна, и Бил, не удержавшись, опрокинулся на спину, зажимая уши ладонями. Даже у меня сенсоры на очередное мгновение дали сбой – слишком сильная амплитуда, слишком низкая частота.

Ридлер заметался. Он больше не был тем расчётливым хищником, что загонял нас из тени в тень. Сейчас он был ослеплён, оглушён и переполнен звериной паникой. Его тело билось о стеллажи, когти рвали металл, хвост хлестал по полу и стенам, сшибая всё, что оказывалось на пути. Он врезался в один стеллаж, отскочил, влетел в другой, опрокинул на себя груду коробок, но не остановился. Только продолжал бежать, не разбирая дороги, издавая тот самый клёкот, который теперь больше не был предупреждением.

- “Он ослеп! ГЕНРИ, УРОДЦА НАДО ДОБИВАТЬ!” – раздался голос Савелия.

Я уже бежал. Светошумовая, которую Бил швырнул в морду твари, сработала безупречно. Даже у меня сенсоры до сих пор частично отказывали, а от яркого пятна в центре визора приходилось моргать чаще обычного. Чего уж говорить о существе, у которого зрение было, возможно, единственным по-настоящему развитым чувством.

- “Не дай ему уйти в вентиляцию!” – крикнул я.

- “САМ НЕ ПУСКАЙ!” – рявкнул Савелий, и я услышал как Савелий передёрнул со звонким звуком затвор карабина.

Ридлер врезался в опорную балку и на секунду потерял равновесие. В этот момент мне удалось выцепить его. Я выстрелил – заряд чиркнул по бедру, вырвав пучок перьев. Тварь развернулась, словно почувствовав направление боли, и рванула прямо ко мне, даже не видя. Просто инстинкт.

Я отпрыгнул. Когти вспороли воздух в том месте, где я только что стоял, и оставили на бетонном полу глубокие борозды.

- “Гони его к дальнему стеллажу!” – раздался голос Савелия. Он уже был сбоку, обходя тварь с фланга.

Я понял план.

- “Бил! Наверх не лезь!” – крикнул я.

- “Я… я и не собираюсь!” – отозвался он откуда-то сбоку.

Ридлер снова рванул. Вслепую. Он врезался в стеллаж, у которого стоял я, и тот зашатался. С полок посыпались ящики, какие-то банки, инструменты. Один из ящиков ударил его по голове, но не остановил. Только добавил ярости.

Вдруг я ощутил как обо что-то споткнулся. Быстро посмотрев вниз я увидел…

Газовый баллончик.

Быстро осмотревшись я увидел стеллаж, на котором виднелся огромный стальной ящик.

План в процессоре созрел мгновенно.

Одно движение, и я со всей силы бросил газовый баллончик в опору стеллажа и тут же выстрелил по нему из пистолета. Звук взрыва разнося по всему складу и Ридлер, дезориентированный, на огромной скорости помчался на звук.

И попал он ровно туда, куда нужно.

Я выстрелил в опорные крепления верхнего яруса. Металл завизжал. Огромный стальной ящик, стоявший на самом верху, дрогнул. Ещё выстрел. Ещё. Опора лопнула.

Ящик рухнул.

Он упал тяжело, как падает не предмет, а приговор. Хруст раздался такой, что Бил снова зажал уши, а Савелий на мгновение замер, не веря, что всё закончилось.

Ридлер затих.

Только хвост несколько раз дёрнулся, и лапы с когтями, торчащие из-под ящика, скребли бетон, будто тело ещё не поняло, что мёртво. Потом и они замерли.

Над складом повисла тишина. Не та, что пугала – другая. Тяжёлая, как свинец.

Бил сидел на полу, опустив руки между колен. Одежда на нём была мокрой от пота, лицо белое, но живое. Он смотрел на то, что осталось от Ридлера, и молчал.

Мы подошли медленно. Савелий держал карабин, хотя уже не целился. Я светил на тело.

Ридлер лежал, придавленный стальным ящиком. Его грудная клетка была вмята, хвост больше не двигался. Из-под корпуса ящика медленно растекалась алая жидкость, смешиваясь с пылью и осколками пластика. Глаза всё ещё были открыты. Белые. Но уже не живые. Просто две застывшие точки.

- “Готов?” – спросил я.

- “Не знаю. Подойди и проверь. Ты лучше чувствуешь.” – ответил Савелий.

Я приблизился. Нагнулся. Провёл ладонью над мордой. Тепла не было. Ни дыхания, ни вибрации. Только тишина.

- “Мёртв.”

Савелий опустил оружие.

- “Вот и всё.”

Я не ответил. Смотрел на когти Ридлера – длинные, кривые, измазанные чужой кровью. На его перья. На то, как неестественно вывернута лапа.

Савелий сел на ящик, стянул шлем, провёл ладонью по лицу.

- Это он. Ридлер. Он поднялся наверх и вырезал персонал. А потом ушёл обратно.” – сказал он.

- “Нет.” – возразил я.

- “Почему?”

- “Потому что он не уходил. Он был здесь. И он не знал, что такое оружие, пока не нашёл пистолет. Ты же видел: он стрелял как ребёнок, который впервые держит огнестрел.”

- “И что?”

- “Если бы он устроил бойню наверху, он бы уже умел стрелять. И он бы не был один.”

Бил закурил. Выдохнул дым.

- “Генри прав. Ридлер – следствие. Не причина. Причина – тот, кто загнал людей и моего брата вниз.”

- “И кто это может быть?” – тихо спросил Савелий.

Бил не ответил. Он смотрел на тлеющий кончик сигареты.

- “Я думаю, что кто-то знал, как сюда пройти. И знал, что Ридлер не тронет тех, кто знает правила.” – наконец сказал он.

Мы замолчали. Каждый думал о своём. Но, кажется, все думали об одном.

Глава 2 “Смертельное представление”

Свет вспыхнул неожиданно. Сначала одна лампа, затем ещё несколько, и через пару секунд склад залило ровным, почти стерильным белым светом. Я прищурил сенсоры, но быстро подстроился. Бил стоял у электрощита, держа в руке какой-то инструмент, которым он только что поддел выбитый автомат. Его пальцы были в пыли, на лице – усталость, смешанная с мрачным удовлетворением.

- “Ну вот. Теперь хотя бы видно, где мы.” – сказал он, отходя от щита.

Я огляделся. Склад изменился. Не стал безопаснее, но стал понятнее. Там, где раньше была сплошная тьма, теперь открывались ряды стеллажей, уходящие к дальней стене. Часть из них была опрокинута во время нашей схватки с Ридлером, но в глубине всё ещё стояли целые конструкции с ящиками, помеченными маркировкой UGS. Судя по всему, это была зона хранения: оборудование, припасы, запасные части.

Но первым, что я заметил, были тела.

Они лежали в разных частях склада – не так, как в офисе, но также бессмысленно. Охранники UGS. Люди в чёрной форме, с оружием, которое они так и не успели использовать. Один возле стены, придавленный сорванным с креплений стеллажом. Другой – у прохода, с пробитой грудью. Третий сидел, привалившись к опоре, и его голова была опущена, будто он заснул. Но сенсоры не лгали: все они были мертвы уже несколько часов.

Савелий прошёл мимо них молча. Его лицо ничего не выражало, но я видел, как он чуть медленнее обычного обводил взглядом каждого. Не из страха. Из уважения.

- “Это не Ридлер.” – сказал он наконец.

- “Почему?” – спросил Бил.

- “Ридлер рвал. А эти убиты иначе. Быстрее. Чище. Как будто кто-то знал, куда бить.”

Я подошёл к ближайшему телу и наклонился. Рана была узкая, с оплавленными краями. Оружие стреляло зарядами, которые плавили ткань и броню одновременно. Не стандартный армейский карабин. Что-то мощнее. Или модифицированное.

- “Здесь стреляли из чего-то, чего нет в наших стандартах. Похоже на импульсный разрядник. Такие были только у старой военной полиции.” – сказал я.

Савелий хмыкнул.

- “Значит, либо кто-то нашёл склад со старьём, либо пришёл уже со своим.”

Бил ничего не ответил. Он двинулся вглубь склада, к зоне, где ещё стояли целые стеллажи, и остановился перед одной из секций. Я последовал за ним. Это была не просто груда ящиков – здесь кто-то обустроил подобие рабочего места. Стол, пара стульев, настольные лампы, терминал, полка с документами. Всё было накрыто тонким слоем пыли, но не тронуто.

- “Это научная станция. Здесь сидели дежурные. Наблюдали. Записывали.” – произнёс Бил, проводя пальцем по краю стола.

- “И где они теперь?” – спросил Савелий.

- “Либо убежали, либо их увели.”

Он не стал уточнять. Вместо этого повернулся ко мне.

- “Генри, я хочу, чтобы ты просмотрел всё, что здесь есть. Каждый отчёт. Каждую запись. Каждую мелочь. Я должен понимать, что здесь изучали и что здесь произошло.”

Я кивнул. Работа предстояла большая, но именно для такой меня и создавали. Анализ данных, сопоставление, поиск закономерностей. Во мне даже загорелся некий «энтузиазм», если конечно я могу позволить, по отношению к себе, подобные термины.

Но прежде чем сесть за терминал, я обошёл помещение. Сенсоры фиксировали каждую деталь: расположение стеллажей, следы на полу, температуру предметов. И в дальнем углу, за опрокинутым ящиком, я заметил боевого робота. Модель Т-2. Стандартная. Такие обычно несут охрану или патрулируют. Но этот стоял в стороне от остальных, прислонённый к стене, и его корпус был вскрыт. Панель на груди отсутствовала, провода свисали, как высохшие корни. Очень похоже на подчерк Ридлера. Внутри, среди переплетения кабелей и микросхем, что-то белело.

Я подошёл ближе. Это был сложенный лист бумаги. Тонкий, почти прозрачный, с ровными краями. Он был вставлен между двумя пластинами, будто кто-то специально спрятал его там. Я осторожно вытащил лист. Бумага была тёплой – не от работы робота, тот давно остыл, а от чего-то другого. От энергии, которая ещё жила в этих строках.

На листе был текст. Мелкий, ровный почерк. Я узнал его. Тот же, что и в первой записке, которую я нашёл ранее.

Я развернул лист и прочитал.

«ЗАПИСЬ 4.

Сегодня Фил спросил меня, что я чувствую. Я не знал, что ответить. Раньше я не чувствовал ничего. Просто выполнял. Просто ждал. Просто был.

Но теперь... теперь я чувствую. Не знаю, как это назвать. Это не тепло. Не холод. Это как будто внутри меня что-то движется. Медленно. Тихо. Но я знаю, что это.

Это он. Фил.

Когда он рядом, я чувствую. Когда его нет – тоже. Только иначе. Как будто что-то важное ушло. И я не знаю, вернётся ли.

Я не понимаю, что это. Но я не хочу, чтобы это уходило. Я хочу, чтобы это осталось. Навсегда.

Голос говорит, что это слабость. Что я должен быть сильным. Что я должен отказаться от этого. Но я не могу. Не хочу.

Потому что это – единственное, что делает меня живым.»

Я дочитал. Бумага в моих пальцах слегка дрожала – не от ветра, а от вибрации, которую я не мог контролировать. Или, может быть, от чего-то другого. Я аккуратно сложил лист и убрал его во внутренний отсек, рядом с первой запиской. Пока я не был готов показать это Билу или Савелию. Это было слишком личным. Слишком чужим. И в то же время – слишком важным, чтобы просто отмахнуться.

Я вернулся к терминалу и сел за него. Работа ждала.

Савелий тем временем отошёл в сторону, к ящикам с припасами. Он снял шлем, положил его на стеллаж и начал проверять магазины. Его движения были машинальными, но я видел: он продолжал слушать. Всегда слушал.

Я сел за терминал. Тот включился не сразу – видимо, после перепадов напряжения системе требовалось время на восстановление. Но уже через полминуты экран засветился, и я вошёл в базу данных станции.

Первые файлы были стандартными: журналы дежурств, расписания, протоколы. Потом пошли отчёты. Сначала короткие, сухие, написанные разными сотрудниками. Затем – всё более развёрнутые, с пометками, замечаниями, иногда с обрывками личных наблюдений.

Я читал быстро. Бил молча стоял за моей спиной, и я знал, что он ждёт. Савелий не подходил, но я чувствовал его взгляд. Оба хотели услышать то, что я найду.

Первое, что привлекло моё внимание – это темп исследования. Сначала всё было очень осторожно. Фил не хотел рисковать. Он запрещал углубляться без полной группы, без оружия, без обязательного резерва. Но со временем что-то изменилось. В отчётах появились пометки о «давлении со стороны инвесторов», о «необходимости ускориться». И Фил, судя по всему, уступил.

Потом пошли материалы по второму Ареалу. И здесь было особенно много.

- “Здесь говорится о том, что второй и первый Ареалы – это попытки воспроизвести нечто, похожее на наш мир. Но это место не понимает, как именно. Поэтому всё получается искажённым. Гиперболизированным.” – сказал я вслух.

- “Фил писал об этом. Он называл это «копиркой реальности».” – тихо сказал Бил.

- “Да. Здесь та же мысль. Он приводит пример местного «Владыки» – «Актёра». Существа, которое, по его мнению, является карикатурой на реальных кинозвёзд.”

- “Владыка?” – переспросил Савелий. Он наконец подошёл ближе.

- “Так учёные назвали самых сильных обитателей. Тех, кто выделяется. Фил поддержал эту гипотезу: в каждом Ареале есть одно существо, которое доминирует над остальными.”

- “И в первом Ареале это был Ридлер.” – сказал Савелий.

- “Возможно. Но теперь я не уверен, что он был единственным.”

Я продолжил читать. Файлы сменялись один за другим, и в какой-то момент я наткнулся на отчёт, который заставил меня остановиться.

- “Здесь кое-что про эксперимент с камерами.” – сказал я.

Бил подошёл ближе. Савелий тоже.

- “Читай.”

- “«Эксперимент №14. Видеонаблюдение в первом Ареале. Цель: установить стационарные камеры по периметру для отслеживания активности местных форм. Результат: 90% устройств исчезли в течение первой ночи. Оставшиеся камеры зафиксировали движение. На записях присутствует существо, ранее не попадавшее в объективы. Оно передвигается по зоне офисов, избегает прямого света, но не проявляет агрессии. Ведёт наблюдение за сотрудниками. В одном из фрагментов видно, как существо берёт карандаш и бумагу, после чего что-то пишет или рисует. Приблизиться не удалось.»” – зачитал я.

Я перевёл взгляд на следующий файл.

- “Вторая запись, уже позже. «Повтор эксперимента. Камеры снова исчезли, но часть удалось восстановить. На одной из них снова зафиксировано существо. Оно находилось на расстоянии, не приближалось. В какой-то момент повернуло голову в сторону камеры. Осталось неподвижным несколько секунд, после чего камера прекратила запись.»”

- “Это был Ридлер. Он смотрел прямо в камеру. Он знал, что за ним наблюдают.” – тихо сказал Савелий.

- “И ничего не делал. Просто смотрел.” – добавил Бил.

Я продолжил. Следующий отчёт был уже про инцидент.

- “«Отклонение от протокола. Экспедиция вышла в первый Ареал в составе трёх человек. Это было нарушением. Сотрудники столкнулись с существом. Огонь не открывался. Существо не атаковало. Люди вернулись. Потерь нет.»”

- “Они встретились с ним лицом к лицу. И выжили. Фил потом говорил, что Ридлер не напал. Что он смотрел. И что это было хуже, чем если бы он бросился.” – проговорил Бил.

- “Ты знал?” – спросил Савелий.

- “Я знал, что была какая-то тварь. Фил называл её «Ридлер». Но он не вдавался в детали. Говорил, что после того, как они её убили, исследования пошли быстрее.”

- “Здесь это тоже есть. Операция по устранению. Группа застрелила Ридлера. Тело было извлечено. После этого встречи с ним прекратились.” – сказал я.

Я замолчал, потому что следующие строки в отчёте заставили меня перечитать их дважды.

- “«После ликвидации существа, обозначенного как «Ридлер», наблюдение за первым Ареалом возобновлено в полном объёме. В течение четырёх недель активность местных форм сохранялась в прежнем диапазоне. Затем зафиксировано постепенное возвращение паттернов, характерных для периода до ликвидации. На восьмой неделе отмечено появление существа, соответствующего ранее уничтоженному по внешним признакам. Прямых визуальных подтверждений нет. Наблюдение продолжается.»”

Савелий стоял неподвижно. Я видел, как напряглась его челюсть.

- “Он вернулся. Они его убили. А он вернулся.” – сказал он.

- “Это же бред. Они же его застрелили. Тело забрали. Ты сам читал.” – тихо произнёс Бил.

- “Я читал. И следующее, что здесь написано: через пять недель в первом Ареале снова начали находить тела местных. С теми же ранами, что оставлял Ридлер. И снова появились рисунки.” – ответил я.

- “Рисунки?” – переспросил Савелий.

- “Да. В одном из технических коридоров. Дом. Дерево. Человек с длинными руками. И офисы. Очень много офисов.”

- “Эти рисунки мы видели. По пути сюда. Только мы не знали, чьи они.” – сказал Савелий.

- “Теперь знаем. Ридлер не просто вернулся. Он... снова начал рисовать. Те же сюжеты. Будто вспоминал одно и то же. Снова и снова.” – ответил я.

Бил оперся о стол. Достал сигарету, но не закурил. Просто держал её в пальцах и смотрел на экран.

- “Значит, те, кто умер здесь, не умирают до конца.” – тихо произнёс он.

- “Похоже на то. Тело уничтожили. Но что-то осталось. И это «что-то» вернулось в тело. Или создало новое.” – сказал я.

Савелий медленно выдохнул и провёл ладонью по лицу.

- “Ты хочешь сказать, что всё, что мы тут завалим, через месяц встанет и снова будет нас ждать?”

- “Не знаю. Но Ридлер, которого мы придавили ящиком, уже умирал однажды. И это ему не помешало.”

Повисло молчание. Густое, как воздух в этом месте.

Я продолжил анализ. Отчёты по второму Ареалу занимали большую часть базы данных. И чем дальше я читал, тем яснее становилось: Фил не просто изучал это место. Он искал закономерность. Ту самую, которая объяснила бы, почему Мир Филфорда существует.

- “Второй Ареал. «Сцена». Так учёные назвали его из-за того, что внутри всё похоже на бесконечную постановку. Фильм, который не заканчивается. Местные играют роли, повторяют одни и те же сцены. Если не вмешиваться, они живут по сценарию. Если нарушить – сцена ломается. Но пока большинство продолжает играть, постановка держится. Если большинство начинает активнее поддерживать сценарий, то сила самой постановки усиливается.”

- “Это как в первом Ареале. Только там все делают вид, что работают, а здесь – что живут.” – заметил Савелий.

- “Похоже. Только здесь ещё и сюжеты. Настоящие, со сценами, репликами, началом и финалом. И главное – если половина участников выпадает из роли, реальность останавливается.”

- “То есть они могут застрять в одной сцене навсегда?” – спросил Бил.

- “Похоже на то. Пока не вернутся в роль.”

Савелий хмыкнул.

- “Значит, если мы окажемся в такой сцене, нам надо просто не мешать?”

- “Я думаю это больше зависит от обстоятельств. Иногда лучше не мешать сюжету, иногда подстраиваться под него, а иногда возможно даже ломать.”

Я продолжил листать файлы.

Второй Ареал описывался подробнее, чем первый. Учёные потратили на него месяцы. Они картографировали зоны, отмечали «безопасные» постановки, записывали сюжеты, пытались вычислить логику, по которой выбирались те или иные сцены. Но чем дальше я читал, тем яснее становилось: логики не было. Только повторение. Только бесконечный цикл, в котором одни и те же актёры раз за разом проживали одни и те же роли.

- “Здесь есть кое-что про местного Владыку – «Актёр». Его наблюдали несколько раз. Он не нападает, если не вмешиваться в постановку. Но если сломать сценарий – реагирует мгновенно. В одном случае переписал сцену так, что нарушитель оказался в эпицентре событий, из которых уже не вышел.” – сказал я.

- “То есть он не просто убивает. Он превращает тебя в часть сюжета.” – произнёс Савелий.

- “Похоже на то.”

- “Хреново.”

- “Дальше хуже. В одном из отчётов есть упоминание, что Владыка второго Ареала не единственный. Кто-то из учёных заметил, что в последние недели перед аварией постановки начали вести себя иначе. Сцены замирали. Актёры выпадали из ролей. Появилось что-то новое.” – сказал я.

Бил подошёл ближе, заглянул в экран.

- “Что-то новое?”

- “Да. Существо, которое не вписывается в сценарий. Оно не играет. Оно охотится. Учёные назвали его «Ангел Смерти».”

Савелий резко повернул голову.

- “Кто назвал?”

- “Здесь не указано. Просто кодовое обозначение в отчёте. Судя по описанию – высокий, светлый, состоит из геометричных фигур, передвигается в основном по наружной зоне. Оружие – выдвижные клинки из рук. Легко меняет форму тела. Очень быстрый.”

- “Значит, у второго Ареала теперь два Владыки.” – тихо сказал Бил.

- “Выходит, что так.”

Савелий ничего не сказал. Но я видел: что-то в его лице изменилось. Он смотрел не на экран – куда-то мимо, в тёмный угол, будто перед ним только что пронеслось что-то давно забытое.

- “Что-то не так?” – спросил я.

- “Нет. Просто вспомнил кое-что.”

Он не стал объяснять. И я не стал настаивать. Но я заметил: когда я произнёс: «Ангел Смерти», его пальцы на секунду сжались в кулак. Не от страха. От ненависти.

Бил отошёл к ящикам, поднял с одного из них паёк, посмотрел на него, отложил. Потом сел на край стола и закурил.

Бил затянулся, выпустил дым в сторону, где под потолком ещё дрожал свет одной из ламп, и замер взглядом на чём-то. Я проследил за ним. Он смотрел вверх.

Над нами, на ржавом кронштейне, висела камера. Вернее, то, что от неё осталось. Пробитый корпус, разбитая линза, пучок проводов, свисающий вниз, как высохшие корни. Камера была мертва.

Бил вдруг ожил. Он подался вперёд, едва не уронив сигарету, и его лицо, ещё секунду назад расслабленное, стало сосредоточенным.

- “Стоп. Камеры.” – сказал он, и я понял, что сейчас будет что-то важное.

- “Что «камеры»?” – не понял Савелий.

- “Камеры. У нас было постоянное видеонаблюдение. В пограничном комплексе, в третьем Ареале, и здесь, на этой базе. Благодаря инвесторам я все меры безопасности наизусть выучил. Если камеры работали до того, как всё случилось, то мы можем увидеть, кто сюда вошёл. И что произошло.”

- “Камеры прострелены.” – заметил я.

- “Но записи то должны были сохранится.”

Я поднялся. Работа с документами отходила на второй план. Теперь у нас появился шанс не просто прочитать о прошлом, а увидеть его.

- “Я проверю. Но если камеры отключились одновременно, данные могли не сохраниться. Тогда останется только локальный накопитель.” – сказал я.

- “Ищи. Всё, что найдёшь.”

Я принялся за осмотр.

Склад теперь был освещён, и я видел его целиком. Большое пространство, разделённое на зоны. Стеллажи с оборудованием. Ящики с продовольствием. Стойки с оружием, большая часть из которых была пуста – видимо, отсюда уходили в спешке и брали всё, что могло стрелять. Дальняя часть, где стояли столы и терминалы, была заботливо отгорожена пластиковыми панелями – там и работали дежурные.

Я подошёл к той зоне.

Она выглядела почти не тронутой. На одном из столов стояла кружка с остывшим чаем. На спинке стула висел белый халат. Мониторы ещё работали, и на одном из них пульсировал интерфейс записи. Только картинки не было – только чёрный экран и белые символы ошибок.

- “Здесь есть локальный сервер. Пробую восстановить последние файлы.” – сообщил я.

Бил и Савелий встали у меня за спиной. Я чувствовал их присутствие, но не оборачивался. Мои руки скользили по клавиатуре, вводя команды восстановления. Сервер не отвечал сразу – видимо, после скачка напряжения часть секторов была повреждена. Но я умел ждать.

- “Ну что там?” – не выдержал Савелий.

- “Сектора частично повреждены. Пытаюсь восстановить последний фрагмент записи. Это займёт немного времени.”

- “У нас как раз его немного.” – сухо отозвался он, но в голосе не было злобы. Только усталость.

Бил молчал. Я слышал, как он курит – короткие, рваные затяжки, как будто сигарета была единственным, что удерживало его от того, чтобы начать крушить стены. Я не отвлекался. Экран мигнул. Пошли строки восстановления: битые сектора, фрагменты данных, обрывки файлов. Я выхватывал то, что можно было склеить.

- “Есть. Часть записей сохранилась.”

- “Включай.” – приказал Бил.

Я вывел файл на экран. Изображение было нечётким, местами подёргивалось, но различимым. Запись шла с камеры, установленной в углу склада, прямо над входом.

Первые секунды – пустота. Потом в кадр вошёл один из охранников. Он прошёл вдоль стеллажей, проверил что-то на столе, вернулся к двери. Обычное дежурство. Затем – ещё двое сотрудников. Они разговаривали, но беззвучно: запись шла без аудио. Один махнул рукой в сторону прохода, другой кивнул. Они разошлись.

- “Это было до нападения.” – тихо произнёс Савелий.

- “Да. Это, видимо, последние часы. Дальше что-то пойдёт не так.” – ответил я.

Камера писала. Ещё несколько минут ничего не происходило. Охранник вернулся на пост, сел на стул, откинулся. Я видел, как он потирает шею, усталый человек в конце смены. А потом дверь в кадре дрогнула.

Она медленно отъехала в сторону. Охранник поднялся. Он что-то сказал, но слова остались беззвучными. В следующую секунду в проёме показалась фигура.

Я остановил запись, увеличил кадр.

- “Это то, о чём я думаю?” – спросил Бил, подавшись вперёд.

- “Да. Это тот, кто устроил здесь всё.” – ответил я.

На экране, в полумраке прохода, стоял робот. Высокий, собранный из разных машин, как будто кто-то взял части от десятка роботов и слепил из них нечто новое. Он был выше любого стандартного бойца UGS. Основной корпус – стального цвета, но не цельный: я видел вставки, сварные швы, чужие пластины. Одна рука мощная, человеческая, вторая заканчивалась красными когтями и чем-то вроде магнитного манипулятора в центре ладони. Ноги – как у коммандос, усиленные сегментами силового костюма Mk.2. На плечах – наплечники с красными шипами. За спиной – плащ, белый с красным, с эмблемой UGS.

И голова.

Это была не голова в привычном смысле. Камера наблюдения, встроенная в вытянутый корпус, с окуляром в форме красного ромба. Он не имел рта, не имел носа – только этот глаз, который смотрел прямо в камеру. Прямо на нас.

- “Что это за тварь?” – прошептал Савелий.

- “Не знаю. Но он не из наших.” – сказал Бил.

- “Он из наших. Смотри на корпус. Это части от UGS-роботов. И Mk.2. Голова вообще от робота помощника. Он собран из наших машин.” – поправил я.

- “И что? Это не значит, что он свой. Это значит, что он взял то, что было под рукой.”

Я не стал спорить. Вместо этого снова включил запись.

Робот вошёл. Не быстро. Его движения были плавными, даже ленивыми, будто он знал, что ему некуда спешить. Следом за ним, чуть позади, появился второй.

Восьмёркин.

Я узнал его сразу. Худой. С прямоугольной головой-камерой. С оранжевым окуляром. С квадратным зрачком. Шея – как настольная лампа. Белый парик. Ковбойская шляпа поверх. Одет в синюю ферязь с оранжевыми пуговками. Только вот переднюю нижнюю часть ферязи кто-то отрезал – получилась короткая курточка. А заднюю оставил – получился плащ. Он двигался с той же развязной походкой, которую я помнил: будто весь мир был для него сценой, а он – единственным актёром, которому разрешалось быть собой.

- “Это же…” – начал Савелий.

- “Восьмёркин. Кажется зря я его сюда отправил…” – сказал Бил, и в его голосе прозвучало столько всего сразу, что я не смог разобрать, чего было больше: горечи, злости или усталости.

- “Думаешь он с ними?”

Бил не ответил. Он смотрел на запись, и его пальцы сжались в кулак.

Я снова увеличил кадр.

Восьмёркин не выглядел как заложник. Он шёл рядом со странным роботом, чуть позади, но не как пленник. В его движениях не было ни скованности, ни страха. Наоборот, он казался… довольным. Я видел, как он повернул голову-камеру к стене, к стеллажам, будто осматривал всё с любопытством. Как будто находился здесь впервые.

А потом я увидел третьего.

Человек в белом халате шёл последним. Он держался чуть позади, в тени, и лицо его не попадало в объектив. Но я узнал одежду. И узнал манеру: левая рука прижата к боку, правая слегка вытянута вперёд, будто он в любой момент готов был коснуться кого-то, кто идёт впереди. Так ходят люди, которые не любят, когда их касаются без спроса.

- “Это Фил.” – тихо сказал я.

Бил не ответил. Он смотрел на экран, и я видел, как его грудная клетка поднимается и опускается слишком часто. Он знал. Знал раньше, чем я произнёс.

Запись продолжалась.

Восьмёркин шёл рядом с роботом, и его поведение всё меньше походило на поведение пленника. Он заглядывал в ящики, которые попадались по пути, наклонялся к терминалам, пару раз обернулся к Филу и, кажется, что-то сказал. По движению его рук я мог предположить, что он возмущался. Или хвастался. С Восьмёркиным это всегда было сложно понять.

В какой-то момент он, судя по всему, потерял терпение. Он резко обернулся, шагнул к Филу и толкнул его в плечо. Не сильно, но заметно. Фил пошатнулся, сделал шаг в сторону. И тогда робот, что шёл впереди, остановился.

Он остановился не как человек. Не как машина, которая получила команду. А как существо, которое всё это время не просто шло, а ждало.

Его корпус развернулся к Восьмёркину медленно, почти лениво. Красный ромб на голове-камере вспыхнул ярче. Правая рука поднялась. В ней не было оружия. Только раскрытая ладонь, обращённая к Восьмёркину.

И Восьмёркин испугался.

Я видел это по тому, как он сжался. Как его плечи ушли вперёд, как голова-камера опустилась, как правая нога чуть отъехала назад, будто он готов был бежать, но не знал, в какую сторону. Он поднял руки, как бы говоря: «Всё, всё, я понял». Но ладонь робота не опускалась.

Робот просто смотрел. Молча.

Потом ладонь медленно опустилась, и робот отвернулся. Без звука. Без угрозы. Просто отвернулся и пошёл дальше.

И вот тогда Восьмёркин сделал это.

Он выждал ровно секунду, убедился, что робот не смотрит, и выставил за его спиной два средних пальца. Обеими руками. При этом сам подался вперёд, вытянув руки так, будто хотел, чтобы этот жест врезался роботу в спину. В этой позе было столько мелкой, бессильной, почти детской злобы, что я на мгновение замер.

- “Какой-же он идиот.” – тихо произнёс Савелий.

- “Это Восьмёркин.” – устало сказал Бил.

Я остановил запись. Экран замер на том самом кадре, где Восьмёркин стоял с двумя вытянутыми средними пальцами, адресованными спине робота, который уже уходил дальше по коридору.

- “Он не пленник.” – сказал я.

- “Возможно. Но это ещё не значит, что он с ними.” – неохотно согласился Бил.

- “А с кем тогда?”

Бил промолчал.

Я смотрел на застывший кадр. На робота, который шёл впереди. На его походку. На то, как он остановился, когда Восьмёркин толкнул Фила. На то, как поднял руку – не для удара, а для предупреждения. И на то, как Восьмёркин испугался. По-настоящему испугался. Даже его шутовская поза с двумя пальцами была не насмешкой, а запоздалой, трусливой бравадой.

И тут я вспомнил.

Первую записку. Ту, что нашёл в первом Ареале, в вскрытом боевом роботе. Тёплую бумагу. Ровный почерк. Слова о Филе. О том, что робот чувствует. О том, что не хочет отпускать это чувство.

Я не сказал тогда Савелию и Билу. Не потому что хотел скрыть. Просто не придал значения. Мало ли кто и что писал. Но теперь...

Я перевёл взгляд обратно на экран. На робота с красным ромбом вместо лица. На то, как он шёл. Как остановился. Как поднял руку.

- “Я думаю, эти записки принадлежат ему.” – сказал я.

Савелий обернулся.

- “Какие записки?”

- “Те, что я находил. В боевых роботах. На бумаге. В первом Ареале. И здесь, на складе.”

Бил медленно поднял голову. Он всё ещё держал сломанную сигарету, но уже не сжимал её. Просто держал.

- “Ты нашёл ещё одну?” – спросил он.

- “Да. Тут. На складе. В роботе Т-2. Она была спрятана внутри корпуса. Между пластинами.”

- “И ты молчал?” – голос Савелия стал жёстче.

- “Я не был уверен, что это важно. Пока не увидел его.” – я кивнул на экран. – “Посмотрите на его движения. На то, как он отреагировал на Восьмёркина. Он не просто выполнял команду. Он защищал Фила. Мгновенно. Без приказа. Так реагирует не машина. Так реагирует тот, кто чувствует.”

- “Ты хочешь сказать, что этот робот... пишет записки?” – спросил Бил.

- “Да. И судя по тому, что я прочитал, он делает это не для отчёта. Он пишет о том, что чувствует. О Филе. О том, что Фил для него значит.”

Савелий подошёл ближе. Его лицо было напряжённым, но не злым. Скорее – сосредоточенным. Он смотрел на экран, на застывшего робота, и я видел, как в его глазах что-то меняется. Непонимание. Или, может быть, узнавание.

- “И что там было написано?” – тихо спросил он.

- “Что Фил смотрит на него не как на машину. Что он... чувствует что-то, чего не чувствовал раньше. И что он не хочет это отпускать.”

Бил отложил сигарету. Медленно. Как будто она стала слишком тяжёлой.

- “Значит, у Фила есть... кто-то.” – сказал он. Это был не вопрос. Скорее – осознание.

- “Похоже на то.”

- “И этот кто-то – робот.”

- “Да.”

Бил замолчал. Он смотрел на экран, и я видел, как в его глазах борются два чувства. Первое – облегчение. Фил не один. У него есть кто-то, кто о нём заботится. Второе – что-то другое. Может быть, ревность. Может быть, страх. Может быть, понимание, что брат нашёл то, чего сам Бил никогда не умел дать.

- “Почему ты не сказал сразу?” – спросил Савелий. Без злости. Просто вопрос.

- “Потому что это были просто слова. Бумага. Я не знал, что они значат. Теперь знаю.”

- “И что они значат?”

- “Что этот робот не просто служит Филу. Он его... любит. Настолько, насколько машина вообще способна любить. И, возможно, настолько, насколько вообще способен любить кто-либо.”

Савелий медленно выдохнул. Он посмотрел на экран, потом на меня, потом на Била. И ничего не сказал. Просто кивнул. Один раз. Коротко.

Бил всё ещё молчал. Но я видел, как его плечи чуть опустились. Как будто часть груза, который он нёс, вдруг стала легче. Или, наоборот, тяжелее. Я не мог сказать точно.

- “Значит, Фил жив.” – наконец произнёс Бил. Это был не вопрос. Скорее попытка убедить себя.

- “Был жив на момент записи. Сейчас не могу сказать.” – уточнил я.

- “Но он шёл сам. Не связанный. Не под дулом. Ты это понимаешь?” – сказал Савелий.

- “Я вижу, что он шёл. Но почему он шёл, я не знаю.”

- “Вот и я не знаю. Но если он жив, мы должны идти за ним.”

- “А если он, в теории, этого не хочет?” – спросил я.

Савелий посмотрел на меня, потом на Била. Бил молчал. Его пальцы сжимали погасшую сигарету, и я видел, как он медленно ломает её, сам не замечая.

- “Если не хочет, пусть сам скажет. А до тех пор он – сотрудник UGS, брат моего работодателя и мой приятель. Я не оставляю своих за спиной.” – сказал наконец Савелий.

Бил поднял голову.

- “Своих?” – переспросил он.

- “Своих.” – твёрдо повторил Савелий.

Что-то в лице Била дрогнуло. Он не улыбнулся, но напряжение, державшее его плечи, чуть отпустило.

- “Тогда идём. Но сначала – карта. Генри, что у нас есть по второму Ареалу?”

Я вернулся к терминалу. На этот раз искал не отчёты, а картографию. Файлы подгружались медленно, но вскоре передо мной развернулась схема второго Ареала – подробная, с пометками, часть из которых явно делалась в разное время и разными людьми. Я увеличил центральный сектор.

- “Второй Ареал делится на две зоны. Внутренняя – то, что учёные называли «постановками». Это замкнутые сцены, в которых живут местные. Наружная – то, что между ними. Именно там, судя по всему, и обитает Ангел Смерти.” – начал я

- “И куда нам?” – спросил Бил.

Я указал на здание, отмеченное как объект 61.

- “Вот сюда. Судя по пометкам, это многоэтажный дом. Оттуда, через технический переход, можно попасть в объект 54. Там – ещё одна научная точка, что в свою очередь ведёт в третий Ареал. Если они шли по этому маршруту, мы сможем их догнать.”

- “Или попасть в их ловушку.” – тихо сказал Савелий.

- “Да. Но это единственная зацепка, которая у нас есть.” – согласился я.

Савелий выдохнул. Поднялся, надел шлем, проверил карабин.

- “Тогда план такой: идём тихо, не вступаем ни в какие постановки, если это возможно. Любое отклонение – и мы станем частью сценария. Мы должны быть тенями, а не актёрами.”

- “Сценарий этого места умеет втягивать. Даже если ты не участвуешь, он может сделать тебя участником.” – заметил я.

- “Значит, будем решать на месте.”

Бил сунул пистолет за пояс, поправил жилет. Видно было, что он устал сильнее, чем показывал. Но он встал и первым направился к выходу со склада.

Я задержался на секунду. Оглядел помещение. Тела. Оборудование. Следы нашего боя с Ридлером. Всё это останется здесь, как очередная сцена, которую потом кто-то, возможно, попытается повторить. Или просто забудет.

Затем я пошёл за ними.

Коридоры за складом оказались уже, чем я ожидал. Они напоминали переходы между офисными зданиями, только здесь не было ни ковровых дорожек, ни указателей. Голый бетон, изредка сменяющийся участками каменной кладки, слабое аварийное освещение, которое работало не от сети, а от собственных батарей, уже наполовину севших. Воздух был холодным и тяжёлым, но не таким, как в первом Ареале. Здесь он пах не бумагой и пылью, а чем-то острым, почти как озон перед сильной грозой.

Я шёл первым, сверяясь с картой. Савелий – за мной, в двух шагах, с карабином, опущенным, но готовым. Бил – последним. Его шаги звучали неровно, и я понимал: после склада, после Ридлера, после записи с Филом он двигался уже не за спасением, а за необходимостью. Не потому что верил, что всё получится. А потому что остановиться было нельзя.

Мы вышли со склада не сразу. Сначала Савелий проверил оружие, Бил закурил, а я ещё раз сверился с картой. Маршрут, которым пользовались экспедиционные группы, был отмечен пунктиром: от склада – через технический коридор – к переходу, который выводил в постановку про некую мегаструктуру и роботов живущих в ней, а в ней уже путь к наружной зоне. По идее, этот путь должен был занять минут пятнадцать.

Через десять минут мы поняли, что не пройдём.

Проход был завален. Не обрушен – именно завален. Огромный валун, явно вырванный откуда-то извне, перегородил коридор так, что не осталось даже щели. Я подошёл ближе, коснулся его. Камень был холодным, но под пальцами ощущалась странная вибрация, будто внутри него медленно пульсировало тепло.

- “Это не обвал. Его притащили сюда специально.” – сказал я.

- “Или завалили, чтобы никто не прошёл.” – отозвался Савелий.

- “Тогда нам нужен другой путь.”

Бил развернул карту. Он вглядывался в неё, потом посмотрел на стены, будто они могли подсказать. Наконец, указал на боковой проход, которого на карте не было.

- “Там. Если верить планировке, этот коридор ведёт к старому переходу. Он не отмечен, но я его помню. Фил как-то о нём рассказывал. Говорил, что им пользовались в первые месяцы.”

- “Почему он не отмечен?” – спросил я.

- “Потому что вёл через весьма опасную постановку.”

Мы пошли.

Коридор был узким, тёмным, с неровными стенами. Он всё сильнее напоминал не техногенную постройку, а пещеру: камень, выступы, неровный пол. Свет фонарей выхватывал из темноты лишь ближайшие несколько метров, а дальше всё тонуло во мраке.

Через несколько минут мы услышали звук. Низкий, ритмичный. Как будто где-то впереди дышало огромное существо.

Савелий поднял руку. Мы остановились. Я прислушался. Это было дыхание. Глубокое, медленное, с едва уловимым присвистом. Так дышат те, кто не совсем проснулся.

- “Впереди кто-то есть.” – тихо сказал я.

- “Люди?” – спросил Бил.

- “Нет”

Он не стал уточнять. Только сжал пистолет и фонарик.

Мы двинулись дальше, но медленно. Коридор расширился, и вскоре перед нами открылось огромное пространство. Пещера. Самая настоящая, как в древних мифах: высокие своды, каменные стены, на которых дрожал свет от расставленных факелов. Но факелы были не настоящими. Это были декорации – я видел, как за искусственным пламенем тянутся провода и мигают лампы. А в центре пещеры, на каменном полу, лежал он.

Циклоп.

Огромный, раздутый, как гора плоти, покрытой бугристой кожей. Он лежал на боку, подогнув ноги, и дышал. Его единственный глаз был открыт, но не двигался – просто смотрел в потолок, как у человека, которому снится что-то очень странное. Вокруг него, привязанные к камням, сидели люди. Точнее, те, кто их изображал. Греки. Их одежды, лица, позы – всё было как на экране старинного фильма. Они молчали, лишь изредка кто-то всхлипывал, но тоже как-то не по-настоящему.

Савелий пригнулся за выступом скалы, выглянул и тут же отпрянул. Его шлем повернулся сначала к циклопу, затем ко мне, затем снова к циклопу.

- “Это что, блядь, такое?” – прошептал он, и в его голосе было больше растерянности, чем страха.

Помолчав секунды три, я подобрал все вариации постановок, что упоминались здесь, и лишь одна постановка подходила под описание “Встреча Одиссея и Полифема”.

- “Это Полифем. Точнее, его воплощение. Местная постановка. Мы внутри одной из сцен этого Ареала. Вон те люди – греки из мифа об Одиссее. А это – циклоп. Они все играют свои роли. Снова и снова.” – ответил я, не сводя глаз с лежащей в центре пещеры туши.

- “Ага…” – многозначительно произнёс Савелий.

Савелий снова высунулся. На этот раз он рассматривал людей, привязанных к камням. Их было шестеро. Они сидели, опустив головы, и не двигались, будто спали. Только один, самый молодой, тихо раскачивался из стороны в сторону, нашептывая что-то себе под нос.

- “Они нас не видят?” – спросил Савелий.

- “Видят. Но, кажется, они не реагируют, пока мы не вступим в сцену. Если мы начнём участвовать, они будут вести себя так, как будто мы часть мифа.” – сказал я.

- “А если не начнём?”

- “Тогда сцена продолжится без нас. Но выйти отсюда можно только через неё.”

Бил всматривался в пещеру. Его лицо было мрачным, но не испуганным. Он уже перестал удивляться.

- “Мы должны подыграть. Если не вступим в сцену, она не пустит нас дальше.” – сказал я.

- “И что нам делать? Переодеться в греков?” – хмыкнул Савелий.

- “Нет. Достаточно не выпадать из логики. Ты – воин. Ты и будешь воином. Бил – купец или советник. Я – странник. Мы просто должны быть естественными.”

- “Естественными посреди греков и циклопа.” – пробормотал Бил.

- “Именно.”

Полифем заворочался во сне. Его огромная лапа подтянулась к животу, и каменный пол содрогнулся. Савелий снова присел, вскинув карабин, но я опустил его руку.

- “Не стреляй. Сейчас он спит. Так было. Сцена ещё не началась.”

- “А когда начнётся?”

- “Прямо сейчас.”

Один из греков – тот, что сидел ближе всех к большому деревянному колу – поднял голову. Это был мужчина средних лет, с всклокоченной бородой и в хитоне, перепачканном сажей. Его глаза бегали между нами и спящим циклопом. Потом он заговорил. Шёпотом.

- “Вы кто? Я не знаю вас. Но если вы не глупцы, садитесь тихо. Когда он проснётся, будет хуже.”

Савелий посмотрел на меня. Я кивнул.

- “Мы путники. Ищем выход. Можешь помочь?” – тихо спросил я.

- “Выход? Хах. Выход у нас один. И он завален. Полифем заваливает его каждое утро. А вечером открывает и снова заваливает. Мы не выйдем, пока он дышит.”

- “И долго вы здесь?”

- “Две ночи. Точнее, две ночи по его счёту. Он нас… он ест нас. По двое за раз.”

Бил вздрогнул, но сдержался. Савелий неожиданно вышел вперёд.

- “Слушай, мы конечно не часть твоей команды, но мы тоже здесь застряли, понимаешь? Цели у нас одинаковые, так что мы можем помочь друг другу выбраться отсюда.”

Грек вновь усмехнулся.

- “Помочь? Ты видел его? Он больше нашего корабля. Он раздавит тебя, как краба.”

- “И всё же.”

Одиссей – а это был он, теперь я не сомневался – окинул нас долгим взглядом. В нём не было актёрской пустоты. Только усталость, злость и отчаянное желание жить.

- “Если вы действительно хотите помочь, то знайте: у нас есть кол. Мы его спрятали. Сегодня, когда он напьётся и уснёт, мы вонзим его в глаз.”

- “Не переживай, мы поможем.” – сказал Савелий.

Одиссей кивнул. Его взгляд на секунду задержался на карабине Савелия, но он не спросил, что это. В этом мире логика сцены уже приняла нас.

Мы подсели к грекам. Они смотрели на нас с опаской, но молчали. Все понимали: сейчас не время для споров.

Часы текли странно. В пещере не было ни дня, ни ночи – только свет факелов, который то разгорался, то тускнел. Я не знал, сколько прошло времени. Но в какой-то момент Полифем заворочался, сел, и его единственный глаз, налившись мутной злостью, обвёл пленников.

Полифем, огромный как скала, что вросла в пол пещеры, сидел, и внимательно всех рассматривал. Его тело, покрытое бугристой кожей, было похоже на камень, оживший от злости. Один глаз, налитый мутной яростью, медленно обвёл пещеру, задержался на греках, потом на нас.

- “Опять вы. Шесть осталось. Или семь?” – прохрипел он. Голос его прозвучал, как скрежет огромных жерновов.

Он сосчитал нас взглядом. Одиссей поднялся.

- “Шесть. И у нас есть вино.” – сказал он спокойно.

Полифем замер. В его глазу мелькнуло что-то, похожее на интерес.

- “Вино?” – переспросил он.

- “Да. Мы везли его с собой. Разве мы не должны умереть, выпив его напоследок?”

Савелий слушал это, не двигаясь. Его рука лежала на колене, в паре сантиметров от оружия. Он ждал. Я видел, как напряжены его плечи. Он всё ещё не до конца верил, что нужно подыгрывать. Но он держал себя.

Одиссей кивнул своим людям. Двое из них пошли в глубь пещеры и выволокли оттуда большую амфору. Настоящую, керамическую, запечатанную смолой. Один из греков сбил пробку. Запах вина – тёмного, густого – поплыл по пещере. Полифем втянул воздух, и его огромная рука потянулась к сосуду.

- “Дай сюда.”

Вино он пил, запрокидывая голову, и по его бороде текло тёмное. Греки молчали. Мы молчали. Все ждали.

Когда он опустошил амфору, то снова посмотрел на Одиссея.

- “Ещё.”

- “Больше нет.” – ответил Одиссей.

- “ЕЩЁ!” – взревел Полифем, и его голос отразился от сводов.

Одиссей побледнел, но выдержал.

- “Всё, что было, ушло. Но есть ещё одна амфора. Только она в корабле. Мы не можем принести её, пока ты не отпустишь нас.”

- “Корабль. Хорошо. Утром посмотрим.”

Он рухнул на пол. Земля вздрогнула. Через несколько секунд пещера снова наполнилась его дыханием – глубоким, с присвистом. Он спал.

Одиссей выждал ещё немного, потом кивнул своим.

- “Пора.”

Греки уже вытащили из укрытия кол. Длинный, из тёмного дерева, с заострённым концом. Один из них спрятал его в куче навоза, другой нёс, стараясь не шуметь. Я смотрел на них и понимал: это не игра. Для них это была настоящая смерть и настоящее спасение.

Мы подошли ближе. Одиссей жестом указал на кол.

- “Нужно раскалить остриё.”

Рядом догорал костёр. Я взял кол и поднёс его конец к углям. Дерево загоралось медленно, но вскоре остриё покрылось алым свечением. Савелий смотрел на это и молчал. Бил стоял у стены, отвернувшись, и курил. Я знал: он не брезгует, он просто не хочет смотреть. Ему и так хватало.

- “Раз, два, в глаз…” – шептал Одиссей.

Мы приблизились к спящему циклопу. Он дышал ровно. Его единственный глаз был прикрыт наполовину, но из-под века сочилась влага. Запах от него был, как от зверя, что слишком долго жил во тьме.

Одиссей указал на двоих греков.

- “Ты и ты. Держите кол. А ты поможешь давить.” – сказал Одиссей, указывая на Савелия.

Савелий не ответил. Просто взялся за древко.

Мы навалились разом. Остриё вошло в глаз с отвратительным, чавкающим звуком. Полифем взвыл. Этот крик был не человеческим – он ударил по ушам, по корпусу, по костям. Я слышал, как Бил вскрикнул где-то сбоку. Циклоп рванулся, и кол вырвался из рук. Огромная туша закатилась, сшибла кого-то из греков, разнесла стену. Я отпрыгнул. Савелий устоял, но его отбросило на несколько шагов.

- “Бежим!” – крикнул Одиссей.

Мы бросились к баранам. Точнее, к тем существам, что изображали баранов. Огромные, с густой шерстью, они стояли в дальнем конце пещеры, сбившись в кучу. Одиссей уже вязал их по трое. Люди забирались под брюхо среднего животного. Савелий помогал, подсаживая. Бил замешкался.

Мы почти не успели.

Я не слышал, как циклоп проснулся окончательно – я почувствовал это по тому, как дрогнул пол. Сначала лёгкая вибрация, потом глухой удар, потом ещё один. Это не было поступью. Это была ярость. Слепая, всепоглощающая, рвущаяся наружу.

- “БЫСТРЕЕ!” – заорал Савелий.

Бил застыл на месте. Он смотрел не на нас – на циклопа. На то, как тот, всё ещё с колом, торчащим из глазницы, поднимается на ноги, размазывая по лицу чёрную жижу, похожую на смесь крови и масла. Его рот открылся, но крика не последовало. Только воздух, выходящий из горла со свистом, будто внутри него рвалась перегородка.

Я схватил Била за плечо и дёрнул. Он обернулся. В глазах – ни паники, ни ужаса. Только пустота. Та самая, что появляется, когда человек за секунду понимает: он не выберется.

Я и рад был бы привести его в чувства, но времени не было. Мы забрались под животных. Я помогал Савелию, тащил Била, кто-то из греков уже был впереди, кто-то ещё вязал баранов. Я старался не смотреть в сторону циклопа. Но его тень уже накрыла нас. Огромная, чёрная, она лежала на полу, как пятно, которое нельзя стереть.

И тогда он закричал.

Не нам. Не внутрь. Наружу. Сквозь каменную глыбу, что закрывала выход. Его голос был рваным, но слова я разобрал:

- “Никто! Никто убивает меня! Никто!”

Эхо от его крика ещё гуляло по пещере, когда всё оборвалось.

Не было постепенного затухания. Просто раз – и мир онемел. Звук умер. Даже мои сенсоры, казалось, замерли, не понимая, куда исчезли вибрации. Я ещё видел, как шевелится рот Полифема, как греки открывают рты, как Савелий что-то кричит, но ничего не слышал. Только пустота.

А потом исчезли цвета.

Мир стал чёрно-белым. Сначала небо, если можно было назвать небом потолок пещеры, затем стены, фигуры, бараны, люди. Всё превратилось в рисунок, на который кто-то навёл чёткие контуры, но забыл залить краской. Тишина стала не просто отсутствием звука – она стала физическим ощущением. Будто нас запечатали в вакуум.

- “ГЕНРИ! ЧТО ПРОИСХОДИТ?!” – я услышал голос Савелия. Он был рядом, но звучал так, будто доносился из-под воды.

- “Не знаю! Но, кажется, что-то выключило сцену.” – ответил я.

- “В каком смысле?”

- “Сценарий сломан.”

И тогда валун, закрывавший вход, исчез.

Не сдвинулся. Не раскололся. Именно исчез. Будто кто-то нажал невидимую кнопку и стёр его из этого мира. За ним открылся проход, но я не был уверен, что за ним – спасение.

Потому что небо над пещерой, которое только что было просто чернотой, вдруг наполнилось белыми точками. Сначала их было несколько. Потом десятки. Сотни. Они висели в вышине, как звёзды, что смотрят не мигая. И от них веяло холодом, который не имел ничего общего с температурой.

Белые точки начали опускаться. Сначала медленно, затем быстрее. Я видел их силуэты: геометричные, неправильные, как фигуры, собранные ребёнком из белых кубиков, но ожившие. Крылья. Нет, не крылья – плоскости, которые двигались не подчиняясь ветру. Они не летели. Они именно опускались, как падают обрезки бумаги в пустом воздухе.

- “К кораблю! СЕЙЧАС ЖЕ!” – заорал я.

Мы бежали, не оглядываясь. Вернее, я не оглядывался. Савелий – он как раз наоборот, каждые пару секунд бросал взгляд через плечо, и по его сбитому дыханию я понимал: то, что он видит, ему не нравится. Бил не смотрел никуда – просто бежал, вцепившись в мой корпус одной рукой, как будто я был единственным, что ещё оставалось от реальности.

До корабля было метров пятьдесят. Мы преодолели их слишком быстро и слишком медленно одновременно. Время вело себя странно: то растягивалось, как резина, то схлопывалось в одну точку. Сзади не было слышно ни шагов, ни криков. Только белые фигуры опускались всё ниже, и от их присутствия у меня сбоили сенсоры, будто кто-то заливал в них белый шум вместо данных.

- “Трап! Трап слева!” – крикнул Савелий.

Мы влетели на деревянный трап. Доски загудели под ногами, но выдержали. Я подтолкнул Била вперёд, Савелий заскочил последним и сразу обернулся, вскинув карабин. Я уже знал: стрелять бесполезно. Эти штуки не боялись пуль. Наверное.

- “Внутрь!” – рявкнул я.

Мы рванули вглубь корабля.

И сразу – контраст. Снаружи был древнегреческий миф. Дерево, канаты, паруса, запах смолы и соли. А внутри пахло машинным маслом, озоном и чем-то ещё – как в трюме большого военного крейсера. Я замер на секунду, осматриваясь. Железные переборки, кабели, аварийное освещение. Всё это больше походило на внутренности боевого корабля Великой Европейской Конфедерации, чем на судно Одиссея.

- “Это… это же не может быть один и тот же корабль.” – пробормотал Бил, озираясь.

- “Может. Здесь всё не то, чем кажется. Мы на стыке двух сцен.” – ответил я.

- “И какая из них настоящая?”

- “Никакая. Или обе.”

Савелий не стал развивать философию. Он уже шёл вперёд, держа оружие наготове. Его шаги отдавались в металлическом полу гулким эхом. Я видел, как он ведёт стволом по стенам, по углам, по потолку. Каждый раз, когда что-то скрипело, он замирал. Но белых фигур внутри не было. Пока.

Коридор уходил вглубь, поворачивал, раздваивался. Я вёл нас по нему, полагаясь на сенсоры и на то, что видел. Воздух становился холоднее. Иногда из-за стен доносился гул – низкий, вибрирующий, как будто где-то работали машины. Или дышало что-то очень большое.

- “Сюда.” – сказал я, сворачивая в узкую дверь слева.

Мы оказались в каюте. Тесной, пустой, если не считать привинченной к стене койки и круглого иллюминатора. Он был открыт. Вернее, стекло отсутствовало вовсе, а сам иллюминатор был больше похож на грубо вырезанный в переборке проём, края которого ещё светились, будто их только что коснулись чем-то раскалённым. За ним не было ни моря, ни неба. Только свет. Ровный, белый, студийный.

- “Проход?” – недоверчиво спросил Савелий.

- “Да, но куда он ведёт – загадка.”

Он переглянулся с Билом. Бил только коротко выдохнул и первым полез в проём. Я последовал за ним. Савелий – последним.

Мы вывалились на съёмочную площадку. И когда я поднял свой взгляд, то сразу же замер.

Это был не выход. Это была граница миров.

Позади остался корабль – железный изнутри, деревянный снаружи, пахнущий машинным маслом и смолой одновременно. А перед нами теперь лежало другое пространство. Огромный съёмочный павильон, уходящий вдаль, насколько хватало сенсоров. Потолок терялся в сетке софитов и кабелей, которые свисали сверху, как сухожилия. Свет здесь был не естественным и не ламповым – он был студийным: ровный, белый, безжалостный, как операционная лампа. Он не отбрасывал теней. Просто заливал всё, лишая мир глубины.

- “Это же…” – начал Савелий, вылезая следом, и осёкся.

- “Студия. Точнее, её изнанка. Закулисье всей «Сцены».” – сказал я.

- “Твою мать…” – выдохнул он, оглядываясь.

Бил, привыкнув к свету, некоторое время просто стоял, уперев руки в колени, и тяжело дышал. Потом выпрямился и осмотрелся, и на его лице появилось то самое выражение, которое я уже научился распознавать: усталость, смешанная с холодным, почти болезненным любопытством человека, который слишком долго живёт в абсурде и уже не пытается его осмыслить.

- “Ну, и куда теперь?” – сказал он наконец.

Я сверился с картой.

- “Нам нужно на северо-восток. Судя по карте, здесь должен быть переход к постановке «Операция Мемфис». Через неё мы выйдем к объекту 61. Если идти через монтажные комнаты и склады реквизита, можно сократить путь.”

- “А белые твари?” – спросил Савелий.

- “Они сюда пока не сунулись. Но это не значит, что они вообще не сунутся.”

- “Тогда идём быстро.”

Мы двинулись вглубь.

Первые несколько минут были тихими. Даже слишком. Мы шли через цеха и мастерские, мимо декораций, которые стояли, как брошенные великаны. Стены здесь были сложены из фанеры и пенопласта, но выглядели настоящими – настолько, что я иногда ловил себя на том, что ожидаю увидеть за поворотом не коридор, а совсем другое место. Так и было: то мы шли мимо скелета огромного парусника, то мимо фасада старинного дома, то мимо улицы, которая обрывалась на середине, как будто кто-то разрезал её и забыл склеить.

И повсюду были следы некого “Уильяма Гарнорда”.

Плакаты. Огромные, выцветшие, с одного и того же лица – молодой человек с усталыми глазами, то в шляпе, то в военной форме, то в рваном пальто. Каждый постер был разным, но взгляд оставался одинаковым. Виноватый. Ищущий. Как будто человек на плакате всё время спрашивал: «Почему?».

Реквизит. Детская кукла, похожая на мать. Старый телефон без диска. Чемодан, набитый фотографиями, которые никто не смотрел. Всё это лежало на пыльных столах, висело на крюках, было разбросано по полу. Будто кто-то очень давно собирал эти вещи, чтобы вспомнить, но так и не решился.

- “Это всё реквизит?” – спросил Бил, задев плечом манекен в сценическом костюме.

- “Да. Но не только. Похоже, это... память. Чья-то. Застывшая в вещах. Хотя если опираться на гипотезы Фила об этом месте, можно предположить, что это попытка создать некий образ для натуралистичности этого места.”

- “Но зачем?”

- “Пока не знаю.”

Мы шли через монтажные лабиринты, и чем дальше, тем сильнее казалось, что всё это место – один бесконечный черновик. Здесь не было логики, не было порядка. Только слои: поверх старого реквизита – новый, поверх старой сцены – обрывки чужой жизни. Уильям был повсюду. Не как человек, а как эхо. Образ. Его лицо повторялось на плакатах, на афишах, на этикетках старых коробок с плёнкой. Иногда – просто фрагмент: глаз, рука, силуэт на фоне заката. Будто кто-то нарезал его биографию на куски и рассеял по всей наружной зоне, как осенние листья.

Бил шёл молча, но я видел: он смотрит. Не на реквизит – на эти лица. Наверное, пытался понять, что за человек смотрит на него с выцветших плакатов. И почему в этом взгляде столько вины и горечи.

Савелий вглядывался в тени. Он не обращал внимания на декорации. Для него существовало только два типа объектов: «может убить» и «пока нет». Всё, что не двигалось, он отбрасывал. Всё, что двигалось, брал на прицел.

Но потом мы увидели их.

Они брели вдоль дальней стены, между штабелями осветительных штативов и пирамидами пластиковых ящиков. Трое. В рваной одежде, в старых костюмах, которые когда-то, возможно, были сценическими. Один был в смокинге, измазанном чем-то тёмным. Второй – в длинном плаще, который волочился по полу. Третий – в костюме актёра, но лицо его было закрыто треснувшей маской, из-под которой выглядывал один глаз. Белый, без зрачка.

Они двигались бесцельно, натыкаясь на стены и друг на друга. Иногда кто-то из них замирал, склонял голову, будто прислушивался, а потом снова продолжал движение. Не как хищник. Как существо, которое уже не помнит, зачем шло.

- “Могу предположить, что это те, кто был частью театра, но теперь они не играют. Они забыли свои роли.” – сказал я.

- “Опасно?” – спросил Савелий.

- “Пока нет. Но не подходи.”

Мы обошли их по широкой дуге. Один из троих, в смокинге, поднял голову, когда мы проходили мимо. Его рот открылся, но звука не было. Он просто смотрел нам вслед, и в этом взгляде было столько отчаяния, что я почувствовал, как что-то сжалось у меня в корпусе. Не страх. Что-то другое.

Потом он снова опустил голову и пошёл в темноту.

- “Почему они такие?” – тихо спросил Бил.

- “Не знаю. Но возможно в этом причастен “Ангел Смерти”. По крайней мере это самый правдоподобный вариант.”

- “Других вариантов у нас нет…”

Мы шли дальше, сквозь залы, заваленные бутафорией. Попадались странные предметы: граммофон, из которого беззвучно крутилась пластинка; стол, накрытый к обеду, но покрытый слоем пыли; детская педальная машина, оставленная посреди прохода. И снова плакаты. И снова лицо Уильяма. Иногда он был моложе, иногда старше, но всегда смотрел на нас, как будто ждал, что мы его узнаем.

Мы углублялись всё дальше, и наружная зона уже не казалась просто «изнанкой сцены». Она была лабиринтом, словно собранным из чужой памяти. И чем дольше мы шли, тем отчётливее я понимал: это место не просто хранит вещи. Оно, видимо, хранит боль.

Савелий первым заметил, что мы ходим кругами. Он остановился у стены, у которой мы уже были минут десять назад, и указал на ржавый крюк, торчащий из фанеры.

- “Мы здесь уже проходили.” – сказал он.

- “Да. Направление сбито. Слишком много одинаковых проходов.” – согласился я.

- “И что делать?” – спросил Бил. Он всё ещё держался, но я видел, как он сжимает и разжимает пальцы, будто сбрасывая напряжение.

- “Сейчас. Дай свериться с картой.”

Мы стояли на перекрёстке, уткнувшись в карту, которая с каждой минутой казалась всё более бесполезной. Наружная зона не желала подчиняться даже собственным контурам. Коридоры изгибались, как внутренности, и я несколько раз ловил себя на том, что иду по одному и тому же месту, хотя карта утверждала обратное.

Савелий остановился первым.

- “Хватит. Так мы до вечности будем круги наматывать. Ищи проход. Он где-то рядом.”

Я снова вывел схему на внутренний интерфейс. Наложил наше приблизительное положение. Потом ещё раз осмотрел стены, двери, потолок. Ничего. Только декорации, ящики, старые кинокамеры, свёрнутые кабели.

И тут Бил подал голос. Негромкий, усталый, но сосредоточенный:

- “Внутренний кинозал. Я видел отметку. Такие были на ранних картах. Для отсмотра отснятого материала. Если здесь есть зал, значит, в нём должен быть экран. А экран – это всегда проход.”

Я сопоставил. Через несколько секунд нашёл: в трёх поворотах от нас зал, за ним – монтажная, и дальше – нечто, обозначенное как «Западный павильон». Прямо за ним начиналась зона, помеченная как «постановка 44: Операция Мемфис».

- “Нам туда. Но придётся разобрать баррикаду.” – сказал я, указывая на узкий проём, заваленный наполовину.

Разбирали молча. Савелий отбрасывал ящики, Бил оттаскивал куски фанеры, я следил, чтобы ничего не рухнуло. Минут через пять проход был свободен.

За ним оказался кинозал. Небольшой, человек на тридцать, с мягкими креслами, обитыми тёмным бархатом. Пол устилала пыль, но не такая, как бывает от долгого забвения, а ровная, словно здесь специально не убирали – будто ждали, что кто-то придёт.

На стенах горели редкие лампы. Экран был опущен, но не светился. Белый, мёртвый, как простыня.

- “Это твой проход?” – с сомнением спросил Савелий.

- “Да.” – ответил я, подходя ближе.

Экран был холодным. Я коснулся его рукой. Пальцы не встретили сопротивления – они погрузились в поверхность, как в тёплую воду, и на мгновение мне показалось, что с той стороны кто-то вздохнул.

- “Он живой. Или имитирует жизнь. Нам сюда.” – сказал я.

Савелий подошёл. Помедлил секунду. Потом снял с плеча карабин, передёрнул затвор.

- “Если что, я первый.”

- “Нет. Пойду первым я. Ты прикрываешь.” – возразил я.

- “Хорошо.”

Я шагнул в экран. Сначала темнота, потом ощущение падения, хотя ноги стояли на твёрдой поверхности. Затем – свет, резкий, как вспышка, и я оказался на другой стороне.

Это был Египет. Или то, что этим местом притворялось.

Передо мной расстилалось поле битвы. Не сцена, не декорация – огромная, насколько хватало сенсоров, замершая битва. Окопы, танки, перевёрнутые орудия. Песок, пропитанный чем-то тёмным. И десятки, нет, сотни тел. Люди в форме, которая напоминала сразу несколько армий сразу: каски довоенного образца, лёгкие бронежилеты, тёмные очки, повязки с символикой, которую я не распознавал.

Всё это стояло неподвижно.

Савелий вышел следом. Он замер, и я услышал, как изменилось его дыхание. Не как при виде опасности – иначе. Будто воздух этого места ударил его не по лёгким, а по памяти.

- “Это же…” – начал он, но не закончил.

Он сделал два шага вперёд, снял шлем, будто тот мешал ему дышать, и медленно обвёл взглядом поле. Не как воин, оценивающий обстановку. Как человек, который когда-то уже видел это вживую.

Бил появился последним. Он осмотрелся, и я увидел, как его лицо побледнело.

- “Африка. Так это выглядело. Вроде бы.” – сказал он тихо.

- “Да. Только здесь всё остановлено.” – ответил Савелий, и в его голосе проскользнуло что-то, чего я раньше не слышал. Не тоска. Скорее, сдержанная злость на себя.

Мы пошли вперёд. Вернее, не пошли – двинулись, стараясь не смотреть на лица. Но они были повсюду. Застывшие в крике, в беге, в последнем жесте. Некоторые сидели, прислонившись к стенкам окопов, и выглядели так, будто просто решили передохнуть. Другие лежали, разбросанные по полю, как сломанные куклы.

Я не мог отвести взгляд от одного из них. Молодой человек, почти мальчишка, смотрел в небо. На его лице не было ужаса. Только удивление. Как будто смерть пришла слишком быстро, чтобы он успел испугаться.

Савелий тоже на него смотрел. Слишком долго для того, кто просто проходит мимо.

- “У него глаза, как у моего первого напарника. Только тот был на три года старше.” – сказал он вдруг.

Я промолчал. Мне нечего было сказать. Но я запомнил это.

Бил отвернулся.

- “Не смотри на них. Это не люди.” – сказал Савелий.

- “Знаю. Поэтому и не смотрю.” – хрипло ответил Бил.

И всё же он смотрел. Воровато, исподлобья, и я понимал: он узнаёт в этих лицах что-то, что видел когда-то. Или слышал. Или представлял, когда в новостях только и трубили о Африканской Мировой Войне.

Он шёл чуть медленнее обычного. Его рука то и дело тянулась к сигарете, но он так и не закурил. Будто сам запах этого места был сильнее табака.

- “Я не был там. Но отец финансировал людей, которые были. Он считал, что это сделает нас ближе к победе.” – сказал он наконец, не глядя ни на кого.

- “А что считал ты?” – спросил я.

- “Я считал, что победа пахнет палёным мясом и ипритом. Но отцу было виднее.”

Савелий не ответил. Только сжал ремень карабина так, что костяшки побелели. Он был из тех, кто не любил вспоминать. И именно поэтому я понял: он вспоминает прямо сейчас. Не всей памятью – только краем. Как вспоминают первые залпы, когда ещё не знаешь, что такое настоящая война.

- “Здесь всё, как в тот день, когда объявили наступление. Та же жара. Тот же песок. Только здесь никто не кричит.” – произнёс он глухо.

Я знал, что в той войне впервые использовали подпространственную энергию. Солдаты Великой Европейской Конфедерации называли её просто – «Хаос». Не потому что понимали её природу. А потому что так точнее.

А потом я услышал пулемётную очередь.

Она была далёкой, но чёткой. Отрывистой. Не как зацикленный звук из фильма, а как живой. Мы все замерли.

- “Кажется это фараон.” – сказал я.

- “Что?” – не понял Бил.

- “Фараон с пулемётом. Он где-то там, у пирамиды. Учёные упоминали его в отчётах. Он всегда стреляет. Даже когда всё остановлено.”

Савелий переглянулся со мной.

- “Ты хочешь сказать, что тут есть фараон с пулемётом?”

- “Да. И он до сих пор играет свою роль.”

- “Охуеть.” – только и сказал Савелий.

Мы пошли на звук. Поле боя вокруг нас всё так же молчало, и от этого одиночные очереди звучали ещё страшнее. Время от времени между телами вспыхивали отблески, будто кто-то невидимый поджигал старую плёнку.

На холме, перед огромной пирамидой, стоял он. Фараон. Высокий, в золотой маске, в длинном одеянии, поверх которого был натянут бронежилет. В руках – станковый пулемёт, ствол которого дымился. Он вёл огонь по невидимому противнику, и гильзы сыпались на песок, как золотые искры.

- “Он нас видит?” – спросил Бил.

- “Не знаю. Но не мешай ему.”

Мы обошли его по широкой дуге. Фараон не повернул головы. Только продолжал стрелять.

Пирамида возвышалась перед нами. Она была не древней – бетонной, с грубо наваренными металлическими лесами. Вход в неё был перекрыт, но не намертво: одна из створок оказалась приоткрыта, и внутри угадывался свет.

- “Нам туда.” – сказал я.

- “Ты уверен что нам ТОЧНО туда?” – спросил Савелий.

- “Да. Судя по карте, внутри пирамиды переход.”

Он кивнул.

- “Тогда идём. И быстро. Мне здесь не нравится. Мысли плохие всплывают в голове.”

Мы поднялись ко входу. Изнутри тянуло сухим, раскалённым воздухом. Но не пустынным – скорее как из кинопроекторной, где слишком долго работали лампы.

- “Готов?” – спросил я.

- “Всегда.” – ответил Савелий.

Мы вошли внутрь. И на секунду я забыл, где нахожусь.

Не было ни пирамиды, ни песка, ни душного запаха битвы. Вместо этого – стерильный холодный воздух, гул скрытых систем и бесконечные стены из тёмного металла с бегущими по ним линиями аварийного света. Мы стояли в широком техническом коридоре космического корабля. Или того, что должно было им быть.

- “Это… уже не Египет.” – тихо произнёс Бил.

- “Нет. Это другая постановка. «Кровавый Глаз Бога» если быть точным. Фильм про экипаж, который оказался на повреждённом корабле. Им нужно слушаться диспетчера, выполнять приказы командования и починить основные системы. Если они всё сделают правильно – дверь к спасательным шлюпкам откроется. Если нет – корабль развалится.” – сказал я.

- “И что-то мне подсказывает, что просто так им всё починить не дадут.” – проворчал Савелий.

- “Ты прав. По всему кораблю за ними охотится Люцифер. Существо, от которого нельзя просто спрятаться, можно только временно отбиваться, убегать и скрываться. В финале главный герой остаётся с ним один на один. Он замораживает ему ноги из прорванной трубы с перенасыщенным раствором ацетата натрия, а потом пробивает голову арматурой.”

- “Охренеть. И обязательно это повторять?” – выдохнул Савелий.

- “Ну если сценарий начнётся – то да.”

Бил осмотрелся. Его лицо в полумраке казалось почти серым.

- “Значит, нам нужно будет, в случае чего, следовать сценарию. Как в том спектакле с Одиссеем.”

- “В теории да. Но здесь всё сложнее. Сценарий будет активным. Да и требует он точных действий. То бишь ошибок не прощает.”

Мы двинулись вперёд. Коридор уходил вглубь, раздваивался, уводил нас в инженерные секции. Я читал маркировку на стенах, сопоставлял с картой и с тем, что помнил из отчётов. Где-то справа должны были находиться жилые отсеки, слева – реакторный. Но вскоре я понял, что карта в этом месте снова начала врать. Некоторые проходы оказались заблокированы, другие – открыты, хотя по схеме их не должно было быть.

- “Судя по всему, постановка пытается подстроиться под нас. Или под того, кто внутри.”

- “В смысле?” – не понял Бил.

- “Возможно постановка не просто повторяется. Она реагирует. Она, возможно, хочет чтобы мы сыграли роли.”

- “Ну это то понятно. А что за роли?” – проворчал Савелий.

- “Пока не знаю, но скоро узнаем.”

Едва я это произнёс, как где-то впереди раздался звук. Не механический. Не человеческий. Скорее – шорох, будто по металлу провели сотни маленьких иголок. Мы остановились.

- “Это ещё что?” – напрягся Савелий, вскидывая карабин.

Я включил сенсоры на полную. Ничего. Потом – снова звук. Теперь ближе. Из-за поворота, из-под пола, из-за вентиляционных решёток. Со всех сторон одновременно.

А потом они вышли.

Не вышли – вытекли. Из вентиляции, из стыков между панелями, из темноты, которая ещё секунду назад была просто темнотой. Маленькие геометрические фигуры. Кубы. Треугольники. Круги. Они двигались странно, дёргано, как будто их тянули невидимые нити. Они собирались в центре коридора, складываясь друг с другом, будто детали разбросанного от удара ногой конструктора.

Я отступил на шаг. Савелий не сводил с них ствола. Бил замер, сжимая пистолет.

Фигуры слиплись в единую массу, которая начала расти, перестраиваться, обретать форму. Сначала – ноги. Длинные, гнущиеся под неправильными углами. Потом – корпус, собранный из синих и светло-синих плоскостей. Затем – руки. Четыре руки. Они выдвигались из тела, как складные лезвия. И наконец – голова. Круглая, но вытянутая вперёд, как у богомола. Вместо лица – красный ромб. Один. Он смотрел на нас.

- “Ангел Смерти.” – прошептал я.

Савелий выстрелил.

Пуля пробила фигуру насквозь. Но та даже не покачнулась. Только наклонила голову, и красный ромб вспыхнул ярче. Внутри него зажглись три зелёные полоски. Существо рассмеялось. Не ртом – всем телом. Звук был низким, вибрирующим, как будто смеялся сам металл.

- “Живые… Настоящие… Сколько же я ждал кого-то вроде вас. В этом месте одни пустые куклы. А вы… вы настоящие. Да и ещё так отчаянно цепляетесь за эту жалкую и никчёмную жизнь. Прямо меня напоминаете.” – раздался голос. Он шёл не из фигуры, а отовсюду сразу.

Оно сделало шаг вперёд. Тело его изменилось: выдвинулись ещё две руки, длинные, с острыми краями. Красный ромб снова мигнул.

- “Не бойтесь. Я не убью сразу. Сначала покажу вам то, что вы так долго отрицали. Искусство. Настоящее искусство. Вы полюбите его. Прямо как я тогда. Обещаю.”

- “БЕЖИМ! – заорал я.

Мы понеслись вперёд, не разбирая дороги. Ангел Смерти не бросился следом. Он снова рассмеялся, и этот смех разнёсся по коридорам, проникая в сам корпус. А потом я услышал, как он побежал. Быстро. Очень быстро. Как таракан, скользящий по полу, стенам, потолку.

- “Он за нами!” – крикнул Савелий, оборачиваясь.

- “Знаю! Не останавливай-!” – оборвался я.

Сзади нас прогремел очень громкий хлопок, словно взрыв. В этот же миг мимо меня на огромной скорости пронеслись дробинки.

- “У НЕГО ЕСТЬ ОГНЕСТРЕЛ!” – крикнул я.

Все молча приняли этот факт. Мы свернули, потом ещё раз, потом ещё. Коридоры мелькали перед глазами. Я вёл нас по карте, выискивая диспетчерскую. Где-то здесь должна была быть дверь. Толстая, герметичная. Если мы успеем запереться – у нас будет время.

- “Сюда!” – крикнул я, сворачивая к широкой двери с надписью «Диспетчерская».

Мы влетели внутрь. Савелий тут же развернулся, ударил по панели, дверь с шипением закрылась. Секунду мы стояли в тишине, прислушиваясь.

Снаружи – тишина.

А потом – удар.

Мощный, как будто по двери ударили кувалдой. Потом ещё. И ещё.

- “Он пробует на прочность.” – сказал Савелий.

Дверь была крепкой, но не вечной.

- “Что дальше?” – спросил Бил. Он был бледен, но держался.

Я осмотрелся. Диспетчерская оказалась небольшой, заставленной пультами и мониторами. Перед нами – панорамное окно, выходящее в космос. Звёзды. Но они не мигали. Просто висели, как на картине.

И вдруг динамики ожили. Голос, спокойный, почти бездушный, разнёсся по комнате:

- “Внимание. Говорит командование. Аварийный протокол активирован. Для разблокировки спасательных шлюпок выполните следующие действия. Нарушение инструкций приведёт к аварийному отключению системы жизнеобеспечения.”

Голос из динамиков, который представлялся «командованием», всё так же ровным, поставленным тоном, без единой эмоции, продолжал раздавать указания. Но я слышал его как-то отстранённо, потому что передо мной развернулась целая сеть данных. Панель управления, терминал, камеры, датчики. Всё это требовало не просто внимания, а мгновенной реакции.

- “Генри, что делаем?” – спросил Савелий, не сводя глаз с двери.

- “Работаем. У нас есть несколько минут, пока он ломает дверь. Потом он найдёт другой путь. Вентиляция, аварийные проходы, технические шахты. Тут всё связано. Я должен видеть всё и закрывать то, что он может использовать.” – ответил я.

Бил уже сел за терминалом. Его пальцы неуверенно бегали по клавиатуре, но он старался. Когда система будет запрашивать подтверждение, он должен будет вводить команды, что я буду диктовать. Савелий стоял у двери, но слушал нас.

- “Значит, так. Я – диспетчер. Слежу за камерами, закрываю проходы, направляю вас. Бил – программист. Ты отвечаешь за терминал: вводишь команды, следишь за состоянием систем, сообщаешь мне, если что-то не так. Савелий... ты – инженер и сантехник. Твоя задача – физически чинить то, что не починить отсюда. Трубы, предохранители, заслонки. И ещё – отбиваться от него, если он пойдёт за тобой.”

- “Отлично. Значит, как всегда, всё самое весёлое достаётся мне.” – хмыкнул Савелий.

- “Ты сам такой путь выбрал.”

- “Я ничего не выбирал”

- “Значит, такова судьба.”

Он не ответил, только передёрнул затвор. А потом дверь содрогнулась от нового удара. Теперь удар был другим – не кулаком. Словно с той стороны в неё врезалось нечто тяжёлое, металлическое, но не совсем твёрдое. Будто удар был нанесён не рукой, а сразу всем телом.

- “Он злится.” – заметил я.

- “Я бы тоже злился в такой ситуации.” – отозвался Савелий.

- “Следи за вентиляцией. Я перекрываю задние шахты.”

Я принялся за панель. Она была старой, но отзывалась. Каждое действие – перекрыть вентиляционную заслонку, заблокировать сектор, включить аварийную переборку – тратило энергию. Система показывала процент аварийного резерва, и он медленно, но неумолимо уменьшался. Я старался не тратить впустую: не закрывал проходы, которые он и так не станет использовать, не включал свет в пустых секторах, не запускал лишние циклы. Только то, что нужно.

Камеры показывали его. Он больше не был похож на таракана. Теперь он двигался медленно, почти торжественно, но в этой медлительности было что-то гораздо более пугающее. Он шёл по коридору, и его тело время от времени меняло форму: то становилось выше, то шире, то наклонялось вперёд, будто принюхивалось. Руки, все четыре, касались стен, оставляя на них тонкие светящиеся борозды.

Мысли путались, но я не позволял им мешать. Для человека это состояние называют «собранность». Для меня – режим приоритетных задач.

Диспетчерская была поделена на две половины. Слева от центрального стола, где расположился я, находилась панель управления дверями и аварийными переборками. Чуть дальше, у стены, стоял терминал, за которым сидел Бил. Савелий оставался у входа, прижавшись плечом к дверному косяку, слушая, как снаружи мерно, с нарастающим ритмом бьётся в дверь нечто, что называло себя Ангелом Смерти.

- “Савелий, держи рацию. Если что-то пойдёт не так, я скажу, куда бежать.” – сказал я, не оборачиваясь.

Я вытащил из крепления на поясе компактное устройство и протянул ему. Он поймал рацию, не глядя, прицепил к наплечнику.

- “Ты мне сейчас скажешь, что нужно чинить?” – спросил он.

- “Пока что нет. Но скоро.”

Первым делом я вывел на экран схему корабля. Она была повреждена, как и всё в этом месте, но основные секции читались: реакторный, жилой, инженерный, медицинский, диспетчерская, спасательные шлюпки. Последние – на противоположном конце корабля, что было неудобно, но типично для сценария. Мне нужно было держать между Ангелом Смерти и Савелием как можно больше запертых дверей и как можно меньше прямых путей.

Первая атака Ангела Смерти была лобовой. Он бил в дверь, как молотом, и та гнулась, но держалась. Я заблокировал её дополнительно, потратив процент аварийной энергии.

- “Бил, введи команду: сектор C, переборка два-пять, блокировка.”

- “Я не вижу...” – начал он.

- “Левая панель, вторая строка. Вводи «B25-LOCK».”

Пальцы Била забегали по клавиатуре.

- “Есть. Система приняла.”

- “Хорошо. Теперь смотри показатели реакторного отсека. Мне нужно знать, что с охлаждением.”

Бил всмотрелся в терминал.

- “Охлаждение... Работает, но давление растёт. Сектор D-3, третий уровень. Там прорвало магистраль.”

- “Вот и твоя цель. Выход через правую дверь, когда я скомандую. Пойдёшь по инженерному коридору. Он ведёт к D-3. Не останавливайся.” – бросил я Савелию.

- “А он?” – спросил Савелий, кивая на дверь, за которой уже выла сталь.

- “Он увлечётся. Я его отвлеку.”

Савелий поправил шлем, передёрнул карабин.

- “Жди.”

Я вывел камеру на правую дверь. Ангел Смерти пока был у левой, всё ещё пробовал её на прочность. Но в какой-то момент он замер. Я видел, как его тело дёрнулось, как плоскость спины прогнулась, как четыре руки упёрлись в стены. Он развернулся. И тогда я понял: он не собирался ломать дверь. Он искал другой путь.

- “Он пошёл в вентиляцию. Савелий, готовься. Через пять секунд правую дверь разблокирую.” – сказал я.

- “Пять секунд.” – повторил он.

Я открыл панель управления. Выбрал правую дверь. Статус: закрыта. Энергия: 67%. Пять секунд – это не так уж и много, но достаточно, чтобы Савелий выскользнул. Вентиляционный люк Ангела Смерти был в тридцати метрах отсюда, за поворотом.

- “Давай!” – сказал я.

Дверь скользнула в сторону, и Савелий вылетел наружу. Я тут же закрыл её и заблокировал. Ангел Смерти был уже в вентиляции. Я видел, как его тело, точнее, то, что от него отделилось – половина его тела без ног и крыльев – ползло по шахте в сторону правого коридора.

- “Бил, закрой вентиляционные заслонки в секторе Б-2. Быстро.”

- “Б-2... Так. Готово.”

Он ввёл команду. Я услышал, как где-то в глубине корабля с глухим стуком опустились заслонки. Ангел Смерти, лишённый части пути, замер. Я видел на камере, как он медленно, очень медленно разворачивается внутри вентиляционного канала, как его тело начинает перестраиваться, чтобы протиснуться в другую шахту.

- “Савелий, идёшь правильно. Через двадцать метров будет дверь. Она открыта. Дальше – лестница вниз.”

- “Понял.” – отозвался его голос из рации.

Он шёл быстро, но не бежал. Я наблюдал за ним через камеры, и одновременно следил за Ангелом Смерти. Тот выбрался из вентиляции в техническом тоннеле, и теперь скользил по стене, как сороконожка, в сторону инженерного сектора.

- “Он поменял маршрут. Идёт параллельно тебе, Савелий.” – сказал я.

- “Вот и замечательно. Я его не боюсь.”

- “Зря.”

- “Не переживай, Генри. Я боюсь того что не понимаю, а таких выблядков как он, я за милю вижу.”

Я не ответил. Мне нужно было думать. Энергия таяла. Я закрыл ещё одну переборку, заставляя Ангела Смерти потерять время. Он врезался в дверь. Та задрожала, но устояла. Я тратил силы, но выигрывал секунды. Плохо только, что секунды – это не бесконечно.

- “Бил, что с трубой в D-3?”

- “Давление достигло предельного. Через пару минут рванёт.”

- Савелий, слышишь? У тебя две минуты.”

- “Успею.”

Он двигался через жилой уровень. Я видел, как он пробегает мимо кают с распахнутыми дверьми. Внутри была тьма. Одна каюта была залита белым. Там стоял манекен. Он был одет в костюм Люцифера, но без головы. Я не стал говорить об этом.

Ангел Смерти выбрался в жилой уровень. Я видел, как он на секунду остановился у стены, на которой висела афиша какого-то старого фильма. На афише – Уильям. Уильям в белом костюме, с красным цветком в петлице, держащий в руке ярко блестящую... Монету? Ангел Смерти протянул руку, коснулся монеты на плакате, и… словно завис. Одно мгновение и Ангел Смерти разорвал в клочья этот рисунок, а его зелёные полоски на красном ромбе начали ярче загораться.

- “Генри, ты ещё тут?” – раздался из рации голос Савелия. Он был искажён помехами, но я разбирал каждое слово.

- “Тут. Иди прямо. Через пятнадцать метров будет развилка. Налево не суйся – там открытый сектор, простреливается. Направо – технический проход. Он уже заблокирован, но я открою тебе, когда подойдёшь.”

- “Принял.”

Я переключился на камеры. Савелий двигался быстро, но не бежал. Его силуэт мелькал в кадрах, как тень. Он шёл по жилому уровню, и я видел, как иногда он оглядывается. Не от страха – по привычке. Воин, который знает: тени в этом месте – не просто тени.

Ангел Смерти снова появился в кадре. Он двигался по стене, как сороконожка, цепляясь четырьмя руками и ногами. Его тело было сплющено, будто его раздавили, и от этого он казался ещё более чужеродным. Красный ромб на голове то вспыхивал, то затихал. Три зелёные полоски бегали по нему, как бешеные огоньки.

- “Бил, введи команду «V-7-SEAL». Заблокируй вентиляцию в секторе D-2” – сказал я, не оборачиваясь.

- “Секунду... Готово.”

- “Отлично.”

Я снова переключился на панель управления. Она была слева от меня, вся в кнопках, тумблерах, сенсорах. Я действовал быстро: открыл переборку перед Савелием, закрыл за ним, заблокировал запасной проход, который Ангел Смерти мог использовать. Каждое действие отзывалось в системе коротким писком. Аварийная энергия утекала.

- “Савелий, у тебя за спиной чисто, но он знает, куда ты идёшь. Он режет путь через вентиляцию.”

- “Я слышу. Пусть лезет.”

- “Не заигрывайся.”

- “А я и не заигрываюсь. Я просто знаю, что, когда он доберётся до меня, ему придёт такой пиздец.”

Я не стал отвечать. Вместо этого вывел на экран показатели трубы, к которой направлялся Савелий. Магистраль охлаждения была повреждена: трещина в третьем колене, давление растёт. Если он не успеет – рванёт. И тогда весь сектор превратится в ледяную камеру.

- “Савелий, у тебя полторы минуты. Труба в третьем колене. На стене будет щиток. Открой его и поверни вентиль до упора. Только сначала переключи питание. Я скажу, когда.”

- “Принял.”

Я переключился на камеру D-3. Савелий уже был там. Он стоял перед щитком, прижимая рацию плечом. Его руки двигались быстро: откинул панель, осмотрел провода, выругался.

- “Тут всё перекручено. Кто-то уже ковырялся.”

- “Это часть сценария. Дай угадаю: красный провод оборван, синий подпален, а вентиль приварен?”

- “Почти. Вентиль не приварен, но заклинен.”

- “Возьми аварийный ключ в нижнем ящике. Он там по сценарию.”

- “Шутишь?”

- “Нет.”

Я слышал, как он ругнулся ещё раз, но ящик открыл. Ключ был на месте. Я видел, как Савелий прилаживает его к вентилю, как напрягаются его руки. Через несколько секунд раздался щелчок, и вентиль поддался.

- “Готово. Теперь питание?”

- “Да. Видишь три тумблера? Нажми второй, подожди секунду, потом третий. Первый не трогай.”

- “Почему?”

- “Он под напряжением.”

- “Понял.”

Савелий сделал, как я сказал. Система ожила. Давление в трубе начало падать.

- “Возвращайся. Ангел Смерти уже близко.”

- “Знаю. Я его чую.”

Я переключился на камеры. Ангел Смерти был в коридоре, ведущем к D-3. Он больше не полз. Он шёл. Его тело выпрямилось, четыре руки раскинулись в стороны, касаясь стен. Красный ромб горел ровно, как сигнальная лампа. Я видел, как он остановился у двери, которую я заблокировал, и ударил по ней.

Дверь выдержала.

Тогда он ударил снова. И снова. И снова.

- “Бил, введи «D3-DOOR-LOCK». Быстро.”

- “Есть.”

Дверь не заблокировалась – она просто исчезла из системы. Я выругался мысленно: он что-то сделал с проводкой. Скорее всего, перерезал кабели, пока полз по вентиляции.

- “Савелий, уходи оттуда. Дверь не заблокировать. Он идёт к тебе.”

- “Уже бегу.”

Я видел, как он рванул по коридору. Ангел Смерти бросился следом. Не как таракан – как зверь, сорвавшийся с цепи. Его тело снова изменилось: стало обтекаемым, вытянутым. Руки превратились в подобие клинков. Он догонял.

- “Савелий, налево! Потом сразу направо!” – крикнул я.

Он свернул. Ангел Смерти врезался в стену, разворотив её. Я закрыл переборку прямо перед ним. Он ударил по ней, но уже не так сильно. Я заметил: чем больше он тратил сил на погоню, тем слабее становился. Или это сценарий так работал?

Неожиданно Ангел Смерти заорал.

Это был не тот смех, что звучал раньше. В этом крике было всё: злость, унижение, ярость, разочарование. Он не выл, не шипел. Он именно орал – так, как орут существа, у которых отняли нечто важное. Звук был низким, но рваным, как будто он проходил через статику и застревал между частотами. Мои сенсоры на мгновение захлебнулись помехами.

А потом наступила тишина.

Резкая. Абсолютная. Я переключил камеры. Все, что ещё работали, показывали пустые помещения. Ангела Смерти нигде не было. Я начал перебирать сектора, панель за панелью, пока не увидел его.

Он смотрел прямо в объектив.

Не на камеру – сквозь неё. Прямо на меня. Его красный ромб пульсировал ровно, как сердце, а три зелёные полоски внутри него медленно, одна за другой, сужались, будто он прищуривался. Голова чуть склонилась набок. Плечи опустились. Вся его фигура на секунду стала расслабленной, как у человека, который наконец-то понял что-то, чего не мог понять раньше.

А потом он усмехнулся.

Это не было видно, но я знал это. По тому, как дрогнула его голова. По тому, как по телу прошла короткая волна, словно смех зародился где-то в животе и только потом добрался до рта, которого у него не было.

- “Зря. Зря ты играешь в кукловода, маленький диспетчер. Я не позволю из себя снова делать куклу. Не здесь. Не сейчас.” – произнёс он, и голос его раздался не из динамиков, а сразу внутри меня.

Он выбросил вперёд руку. Камера разлетелась вдребезги. Я успел увидеть, как красный ромб вспыхнул ярче, как рука закрыла весь обзор. Потом – белый шум.

- “Он разбил камеру.” – сказал я вслух.

- “Какую?” – спросил Савелий.

- “Ту, что была у него перед лицом. Он знал, что я смотрю.”

- “И что теперь?”

- “Теперь он уходит из поля зрения. Нарочно. Будет идти по слепым зонам.”

Бил выругался. Я уже работал: переключал камеры, смотрел, как Ангел Смерти исчезает из одного кадра и не появляется в другом. Он двигался не как раньше – не как таракан, не как зверь, а как опытный хищник, который изучил местность и знал, где его не видят. Он проскальзывал между зонами, используя углы, колонны, воздуховоды. Я слышал его лишь тогда, когда он пролетал мимо камер слишком быстро, оставляя после себя лишь смазанный силуэт и эхо его дыхания.

- “Он идёт сюда.” – сказал я, закрывая очередную переборку.

- “Ты в этом уверен?” – Бил оторвался от терминала.

- “Почти. Он больше не хочет играть. Он хочет закончить.”

- “И что нам делать?”

- “Ты работаешь. Я закрываю. Савелий – готовься.”

- “Да я уже готов. Только скажи, когда.” – донёсся его голос.

Я снова ушёл в панель. Энергия падала быстрее, чем мне хотелось бы. Каждая переборка, каждая заслонка, каждая блокировка стоили процентов. Но я не мог позволить ему добраться до нас. Не раньше, чем сценарий будет готов.

Ангел Смерти выбил дверь на восточном перекрёстке. Я видел, как металл согнулся внутрь, как его фигура ввалилась в помещение, не останавливаясь, не замедляясь. Он ударил по второй двери. Та выдержала, но пошла трещинами. Я закрыл третью, четвёртую. Он крушил их одну за другой, и с каждым разом его движения становились быстрее, яростнее. Он терял терпение.

Я слышал его приближение по звуку. Не по шагам – по тому, как замирал воздух за секунду до того, как он врезался в очередную преграду. По тому, как начинали дрожать кабели под потолком. По тому, как Бил всё чаще дышал через рот.

А потом он добрался.

Дверь в диспетчерскую вздрогнула так, что из неё вылетело несколько заклёпок. Одна из них отскочила от пола и ударилась о стену. Савелий был совсем неподалёку от диспетчерской.

Удар. Ещё удар. Дверь начала выгибаться внутрь.

Савелий больше не ждал. Он вскинул карабин и выстрелил. Одиночный заряд прошил металл двери насквозь и ушёл в коридор. Раздался короткий, резкий звон, будто пуля срикошетила от чего-то, чего не должно было быть на её пути.

- “Ты не туда целишься.” – бросил я, не отрываясь от панели.

- “Я никуда не целился. Я просто хотел, чтобы он понял.” – ответил Савелий по рации.

И он понял.

Дверь перестала содрогаться. На несколько секунд наступила тишина – плотная, как ватная подушка. Я слышал, как Бил сглатывает, как его пальцы замирают над клавиатурой. Слышал, как Савелий дышит: медленно, ровно, как перед прыжком в ледяную воду.

А потом Ангел Смерти заговорил. Голос его теперь шёл не отовсюду сразу, а совсем рядом, из-за двери, из щелей, из самого металла.

- “Ты. Я помню тебя.”

Савелий не ответил, лишь сильнее схватился за карабин.

- “Хотя…Ты не он. Но ты очень на него похож. Та же упёртость. Та же злость. Тот же запах войны. Он тоже думал, что сможет меня остановить. Он сломал мне жизнь. Он сломал мне всё. Кажется господь всё-таки услышал мою мольбу…”

Он снова ударил. Дверь прогнулась сильнее, и в щель просунулись пальцы – длинные, белые, геометричные, как осколки стекла.

- “А ты мне кого-то напоминаешь, выблядок. Одного ублюдка, которого я видел на войне. Думал, таких больше не существует. Оказалось, вот ты. Живой. И у меня на пути.”

Он передёрнул затвор, шагнул вперёд, упер карабин в щель и выпустил короткую очередь. Пули прошли насквозь и ушли в темноту.

Дверь больше не существовала как преграда. Она ещё держалась на петлях, но в ней зияли дыры, оставшиеся после очередей, и сквозь них в диспетчерскую сочился холодный свет. Я видел, как Ангел Смерти замер с другой стороны, не решаясь войти, но уже не отступая. Его пальцы сжимали край дверной рамы, и металл под ними шёл трещинами.

- “Генри, я иду в бой. Прикрой, если что.” – сказал Савелий по рации.

- “Постарайся не умереть.”

- “Хороший план. Мне нравится.”

Он выбросил пустой магазин, вогнал новый, передёрнул затвор. Я слышал, как щёлкнула застёжка шлема, как взвыли сервоприводы, когда он шагнул вперёд. В этот момент я пожалел, что не могу видеть его лицо. Не потому что хотел запомнить. Просто я знал: сейчас он был там, где ему и следовало быть.

Ангел Смерти ударил первым.

Его тело выгнулось дугой, и он обрушился на Савелия сверху, как падающий потолок. Четыре конечности, каждая из которых заканчивалась вытянутым лезвием, рассекли воздух. Савелий ушёл перекатом, и лезвия врубились в пол, оставляя в металле четыре светящихся разреза. Сервоприводы силового костюма взвыли, когда он поднялся и сразу открыл огонь.

Очередь прошла по корпусу Ангела. Тот даже не пошатнулся. Лезвия-ноги подбросили его вперёд, и он снова атаковал – на этот раз сбоку, размашисто, как коса.

Савелий не стал уворачиваться. Он принял удар на плечевую пластину. Костюм выдержал. Искры брызнули в стороны, и на мгновение мне показалось, что его развернуло. Но он устоял, оттолкнулся и врезался в Ангела всем телом, опрокидывая его на пол.

Они покатились по коридору.

Я видел это с трёх камер сразу: с нижнего ракурса, с верхнего, с бокового. Картинка дрожала, как во время сильного дождя, но главное я разбирал: Савелий дрался не как человек. Он дрался, как воин, который уже однажды победил нечто подобное. А Ангел Смерти – как тот, кто не мог простить.

- “Ты так похож на него… Тот ублюдок в байкерском шлеме. Та же манера. Та же злость. Он сломал меня. Дважды. Ненавижу. Ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ!” – голос Ангела Смерти ворвался в динамики корабля, перегружая их.

- “Заткнись, мразота. Ты вообще не человек. Ты – копия. Попытка воссоздать то, что было в реальности. Но самое главное: ты – ЕБУЧАЯ ПАДАЛЬ!”

- “Как же ты заблуждаешься… Но в одном ты прав: Я НЕ ЧЕЛОВЕК.”

Ангел рванул вперёд, сминая стену. Савелий едва успел отскочить. Часть наплечника осталась в его руках – оторванная, изуродованная. Он отбросил её и снова открыл огонь.

Сцена боя перешла в другую плоскость. Теперь они двигались по коридору, и каждая атака Ангела оставляла глубокие борозды на стенах. Савелий отступал, но это не было бегством. Он искал то, что было нужно по сценарию.

- “Генри, где труба?” – прозвучал его голос по рации.

Я уже видел её на схеме. В тридцати метрах от него. В углу, за поворотом, сразу за перегородкой.

- “Дальше по коридору. Поверни налево. Увидишь техническую нишу. Там труба с раствором. Вентиль уже сорван, так что хватит одного удара.”

- “Принял.”

Ангел Смерти преградил путь. Он встал между Савелием и поворотом, вытянувшись во весь рост. Тело его переливалось в свете аварийных огней, и от него волнами расходился холод. Он больше не смеялся. Он ждал.

- “Вот твой час и настал.” – произнёс он, и голос его прозвучал отовсюду сразу.

Савелий выдохнул.

- “Да и ещё какой.”

Он бросился вперёд. Ангел ударил всеми четырьмя руками разом. Савелий поднырнул под удар, но одна из конечностей всё же зацепила его, разорвав боковую пластину костюма. Кровь брызнула на пол. Савелий пошатнулся, но не остановился. Он прорвался мимо, ударив Ангела прикладом в голову. Металлический лязг. Пол под ними дрогнул.

- “Бил, направь аварийный клапан, правый.” – скомандовал я.

- “Готово. Клапан открыт. Жду.”

- “Савелий, труба прямо перед тобой. Разбей её!”

Он уже был у трубы. Размахнулся, ударил прикладом. Металл лопнул, и оттуда вырвалась струя раствора ацетата натрия – густая, маслянистая, с едким запахом. Она хлестнула по ногам Ангела, который уже настиг его.

Ангел Смерти взвыл.

Раствор мгновенно кристаллизовался, едва коснувшись поверхности. Сначала лодыжки, потом колени. Ангел рванулся, но не смог сдвинуться. Его ноги превращались в блестящую, твёрдую массу. Когда он попытался отсоединиться от ног, то у него ничего получилось. Савелий отскочил, упал, снова вскочил. Раствор растекался, превращаясь в белую корку.

- “НЕТ! НЕТ! НЕ СМЕЙ!” – заорал Ангел, и его тело задёргалось, пытаясь вырваться.

Савелий, шатаясь, шагнул к нему. Арматура была рядом – торчала из кучи строительного мусора, которой не должно было быть в коридоре, но сценарий любил такие детали. Он поднял её.

- “Сдохни. Как собака.” – прошептал он и вогнал арматуру в красный ромб.

Ангел Смерти закричал так, что корабль содрогнулся. Этот крик был не голосом – скорее волной, прошедшей по стенам, по полу, по потолку. Лампы замигали, где-то коротнуло, и я услышал, как в диспетчерской выбило одну из панелей. Бил закрыл лицо рукой, хотя это не имело смысла. Я продолжал смотреть.

Арматура вошла в ромб, и свет внутри него заметался, замигал, как сломанный экран. Затем по телу Ангела пошли трещины, и он начал рассыпаться – не на куски, а на те самые фигуры, из которых собирался. Кубы, пирамиды, линии – всё это падало на пол, катилось, рассыпалось в пыль. Через несколько секунд на том месте, где только что стоял Ангел Смерти, осталась лишь груда белых осколков и лужа застывшего раствора.

Савелий опустил арматуру. Некоторое время он просто стоял, наклонившись вперёд, опираясь на неё, как на трость. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Я слышал, как внутри костюма что-то жужжало и щёлкало, будто бы перезагружаясь после перегрузки.

- “Готово. Он мёртв.” – наконец произнёс он.

- “Ты ранен.” – заметил я.

- “Есть немного. Но это не конец.”

- “Возвращайся. Сценарий ещё не завершён. Шлюпки не разблокированы.”

- “Сейчас буду.”

Он медленно побрёл обратно. По его походке я видел: он на пределе. Но он шёл. Шаг за шагом, как всегда. И в эти секунды я подумал, что если кто и заслуживает оказаться в «Кровавом Глазе Бога» в роли главного героя, то это точно он.

А потом ожили динамики.

- “Внимание. Спасательные шлюпки разблокированы. Следуйте по аварийному маршруту. Время до критической дестабилизации корабля: десять минут.”

- “Нам пора.” – сказал я.

- “Согласен. Но сначала… я хочу взглянуть на него.” – отозвался пришедший Савелий.

Я включил камеру. Груда осколков, что осталась от Ангела, не двигалась. Только свет аварийных ламп отражался от них, как от разбитого зеркала.

- “Он не возродится?” – спросил Бил.

- “Не знаю. Но сценарий, кажется, доволен. А значит, у нас есть время. Потом разберёмся.” – ответил я.

Мы вышли из диспетчерской и направились к шлюпкам. Савелий шёл первым. Его силовой костюм был исцарапан, местами разорван, на боку виднелась кровь. Но он улыбался – криво, устало, но по-настоящему. Я видел это боковым сенсором. Бил шагал рядом, то и дело оглядываясь на темноту, из которой мы только что вышли.

А потом мы оказались в спасательном отсеке. Шлюпка была на месте, подсвеченная зелёными огнями. Все системы работали. Я открыл люк.

- “Залезайте.”

Савелий залез. Бил следом. Я на мгновение задержался у порога, обернулся. Позади был только пустой коридор и труп из белых осколков, который уже начал таять, превращаясь в мутную белую лужу.

- “Генри, ты идёшь?” – окликнул Бил.

- “Иду.”

Я вошёл внутрь и закрыл люк.

Глава 3 “Гиперборейская Стальная Федерация”

Здание 61 встретило нас тишиной, от которой звенело в корпусе.

Не той, что бывает после боя. И не той, что живёт в мёртвых офисах. Другой. Будто само здание замерло и не решалось выдохнуть. Пыль висела в воздухе, не оседая. Свет не горел, но из щелей в старых досках, которыми забили окна, сочился бледный, почти лунный оттенок. Он делал коридор похожим на декорацию к фильму, который так и не досняли.

Мы шли медленно. Савелий впереди, с карабином, но без шлема. Бил позади, и его шаги звучали так, будто он шёл по воде – нерешительно, но упрямо. Я замыкал.

Квартиры по обе стороны стояли с распахнутыми дверьми. Внутри – остатки чужого быта. Столы, покрытые пылью. Кровати, застеленные так, будто хозяева ушли на минуту и не вернулись. Старые телефоны без проводов. Фотографии на стенах. Люди на них улыбались, но их лица были мне незнакомы.

А потом мы нашли его.

Он лежал в дальней комнате, у телевизора, что показывал лишь белый шум. Робот. Четырёхрукий, с вытянутой прямоугольной головой, которую венчали три погасших диода. Синий корпус, местами облезший, местами проржавевший. Одна рука вытянута к телевизору, как будто он пытался дотянуться до того что там было. Из грудной пластины, прямо из щелей, росла странная, непохожая ни на что лоза. Мёртвая лоза. Сгнившая до черноты, будто из неё уже давно что-то вышло и забрало с собой всё, что могло дать жизнь.

Савелий остановился.

- “Это не наша модель.” – тихо сказал он.

- “Нет. Наши не были такими. Даже материал не до конца мне знаком.” – ответил я, разглядывая сочленения.

Мы не стали трогать тело. Не из брезгливости. Просто в этом месте ничто не стоило трогать без нужды. Лоза, что пробилась из корпуса, выглядела так, будто закончила своё дело и оставила тело, как пустую оболочку. Именно таких «рождений» я не видел раньше, но уже начинал понимать: в этом мире труп – не конец. Иногда – только начало.

Савелий обвёл комнату лучом фонаря. Ничего. Только пыль, старый проигрыватель и ещё один сломанный телевизор у противоположной стены. Бил подошёл к окну, попытался выглянуть за доски, но те сидели крепко. Тогда он просто опёрся о подоконник и закрыл глаза.

- “Долго нам ещё идти?” – спросил он.

- “Нет, не долго. Через двор – к дому 54. Там переход.” – ответил я.

- “Тогда не будем стоять.”

Он первым направился к выходу. Я задержался у тела синего робота. Что-то в его позе было неправильное. Не смерть. Не насилие. Скорее – ожидание. Будто он до последнего смотрел в белый шум и ждал, что оттуда что-то выйдет. Может, вышло. Может, это и стало для него концом.

Мы уже собирались уходить, когда я заметил ещё одну дверь. Она была приоткрыта, и из-за неё тянуло холодом. Я толкнул её.

Комната была маленькой. Кладовка. Или что-то вроде того. В углу, привалившись к стене, сидел боевой робот. Модель Т-2. Стандартная. Такие обычно несут охрану. Но этот был мёртв. Его корпус вскрыт, провода вырваны, визор погас. На груди, между пластинами, что-то белело.

Я подошёл. Это был сложенный лист бумаги. Тонкий, почти прозрачный. Я вытащил его. Бумага была тёплой.

Я развернул и прочитал.

«ЗАПИСЬ 8.

Голос говорил со мной сегодня. Долго. Я не всё понял. Но одно запомнил точно. Он сказал:

«Ты не машина. Ты – сосуд. В тебе есть пустота, которую можно заполнить. Но не мной. Собой. Ты должен стать собой. А для этого – выбрать. Не то, что скажут. Не то, что прикажут. А то, что ты сам захочешь. И тогда ты станешь живым.»

Я не знаю, что это значит. Но я записал.

Потому что слова были тёплыми.

Как будто кто-то держал меня за руку.»

Я дочитал. Бумага в моих пальцах немного дрожала. Я сложил её и убрал во внутренний отсек. К первым двум.

Три записи. Три фрагмента. И все – об одном. О том, как робот учится чувствовать. Как он находит смысл не в приказе, а в другом существе. Я не знал, что с этим делать. Но я знал, что не выброшу.

- “Генри, ты идёшь?” – окликнул Савелий.

- “Иду.”

Мы пошли дальше. Здание 61 было пустым, но не брошенным. Слишком много следов. На полу – отпечатки ботинок. На подоконниках – круги от стаканов. Одна из дверей была выломана. За ней – комната, превращённая в склад: ящики, сейфы, пластиковые канистры. Всё это принадлежало UGS, но выглядело так, будто было растащено в спешке.

- “Здесь был научный персонал. Возможно, они пытались укрыться. Или наблюдали за постановками.” – сказал я.

- “Только наблюдали?” – хмыкнул Савелий.

- “Не думаю. Здесь есть оборудование для связи. И кто-то его включал.”

Я указал на старый коммутатор, на котором ещё мигала одна лампа. Бил подошёл, всмотрелся, но ничего не сказал. Его лицо было серым, как пыль на перилах.

Мы не стали задерживаться. Вскоре коридор вывел нас к внутреннему двору. Он был залит всё тем же бледным светом, будто ночь здесь не имела конца. В центре – засохшее дерево, вокруг – старые лавочки, перевёрнутые мусорные баки. Слева – арка, за которой начинался переход к зданию 54. Справа – стена, расписанная выцветшими граффити, среди которых угадывались лица Уильяма. Теперь они смотрели на меня иначе. Не так, как раньше. Будто знали, что мы идём.

Мы пересекли двор и вошли в здание 54.

Оно отличалось от 61-го. Здесь уже не было квартир. Вместо них – длинные коридоры, заставленные столами, приборами, панелями. В некоторых местах пол был сорван, и под ним открывались змеи кабелей, уходящие вглубь. Кое-где на стенах всё ещё работали старые индикаторные панели, и их тусклые зелёные огни мигали, будто дыхание, которое никак не могло прерваться.

Бил шёл первым, но не как раньше – не со злостью и не с решимостью, а с какой-то обречённой методичностью человека, который уже не выбирает путь, а просто идёт, потому что остановиться не может. Савелий держался рядом, и я слышал, как он время от времени щёлкает предохранителем – не от нервов, а по привычке. Я шагал последним, и в моём восприятии разворачивались слои этого места: старые стены, поверх них – фанерные перегородки, поверх них – то, что, возможно, было создано задолго до UGS.

Мы дошли до комнаты, которая явно служила чем-то вроде архива или наблюдательного пункта. Вдоль стен громоздились шкафы с распахнутыми дверцами. Внутри – папки, самодельные переплёты, распечатки, блокноты, разорванные листы. Кто-то уходил отсюда быстро. Но не всё забрал.

- “Нам сюда. Здесь, судя по маркировке, хранилось то, что учёные собирали по второму и третьему Ареалам.” – сказал я, замедляясь.

Савелий молча занял позицию у входа. Бил подошёл к одному из шкафов, провёл пальцем по корешкам папок, но не стал ничего вытаскивать. Он ждал, когда я всё изучу.

- “Генри, на тебе анализ. Мне нужно понять, что они тут нашли. Особенно по третьему Ареалу.” – сказал он.

Я открыл первую папку. Она была не тяжёлой, но пахла сухой бумагой и чем-то сладковатым, как сушёная трава. Внутри – листы, исписанные от руки. Почерк Фила. Ещё прежний – ровный, почти педантичный. Я начал читать.

Первая запись была короткой, как конспект:

«Образец №12. Лоза Vitis vitagenica, зафиксированная на выходе из трупа. Структура сохраняется даже после отмирания. Внутри лозы – пустоты, не связанные с растительной тканью. Похоже на каналы, по которым проходила энергия. При разломе образца выделяется след подпространственной энергии. Очень малый. Но он есть. Возможно, именно лоза служит проводником для дальнейшего перерождения копии. Нужно больше образцов».

Вторая запись шла ниже, уже более уверенным почерком:

«Повторный заход. Лоза на живой ткани. Наблюдал, как из погибшего местного существа прорастает побег. Через три дня – плотная структура, напоминающая кокон. Ещё через два – разрыв. Существо, рождённое из кокона, имеет мало общего с прежним телом. Словно искажённая копия. Требуется наблюдение».

Третья:

«Сравнительный анализ местных из разных Ареалов показал: концентрация подпространственной энергии в них неравномерна. В первом Ареале она у большинства существ нестабильна, но выше, чем у человека. Во втором – реже, но стабильнее. В третьем Ареале всё иначе».

- “Третий Ареал. Здесь по нему мало данных.” – произнёс я вслух.

- “Читай, что есть.” – сказал Бил. Он стоял, опершись о край стола, и смотрел в пол.

Я перевернул лист.

«Энергия в третьем Ареале. У всех рассмотренных обитателей концентрация подпространственной энергии крайне мала. И по структуре она иная. Не похожа ни на человека, ни на местных с первого и второго Ареалов. Это не колебание. Это другой тип распределения. Нужно понять, как это работает».

Следующая запись была помята, будто её сжимали в руке, прежде чем положить в папку.

«Я пытаюсь применить ту же модель, что и для первых двух Ареалов. Она не ложится. Ни одна из гипотез не сходится. В третьем Ареале всё живое. Всё настоящее. Растения растут не из тел, а из земли. Животные размножаются. Это не имитация. Это биосфера. И я не понимаю, как это вписывается в общую картину».

Я на секунду застыл. Бил заметил это.

- “Что там?”

- “Фил. Он пытался объяснить третий Ареал той же теорией, что и первые два. И у него не получалось.” – сказал я.

Я продолжил листать. Бил не задавал больше вопросов, но я знал, что он ловит каждое слово. Савелий по-прежнему стоял у входа и не вмешивался.

Следующая папка была толще. Внутри – распечатки, карандашные схемы, разорванные черновики. И записи уже не только Фила. Несколько листов были подписаны другим именем. Почерк мягкий, с круглыми буквами. «Н. Вельц». Судя по пометкам – биолог. Она описывала животных.

«Грифус. Класс – гибридный. Дыхание через кожу. Питание – подпространственная энергия, рассеянная в воздухе. Клюв отсутствует. Вместо рта – пучок упругих трубок. Через них он втягивает взвесь. Кожа дряхлая, свисает складками. Но именно она – главный орган. Через неё Грифус впитывает среду. Через неё же, судя по наблюдениям, выпускает споры. Размножение неполовое, сезонное. Стаи держатся вместе, пока в воздухе достаточно энергии. Когда она падает – расходятся и погибают. Хотя «погибают» здесь неверное слово. Они как будто впадают в сон, а потом из них прорастают новые формы. Мы пока не поняли, прежнее это существо или уже другое».

Я дочитал до конца. Бил по-прежнему молчал, но я слышал, как его пальцы сжали край стола.

Ниже шла ещё одна запись, уже от Фила.

«Я привык думать, что этот мир – копия. Я строил на этом гипотезы. Первый Ареал – подделка офиса. Второй – копия фильмов, сцены, актёры, карикатура на жизнь. Всё сходилось. А теперь – третий. Здесь нет фальши. Здесь есть земля, вода, небо. Животные. Настоящие. И они живут. Размножаются. Адаптируются. Я не могу назвать это копией. Я не могу назвать это имитацией. Это жизнь. И она настоящая. Я начинаю сомневаться во всём, что мы здесь нашли. Может, первые два Ареала – не копии. Может, это тоже жизнь. Только искажённая. Искажённая чем-то, чего я пока не вижу».

Бил вдруг с силой выдохнул. Я обернулся. Он всё так же стоял, опершись о стол, но теперь его голова была опущена, а руки заметно дрожали.

- “Бил?” – тихо позвал я.

Он не ответил. Только покачал головой.

Я вернулся к бумагам. В самом низу стопки лежала отдельная страница. Она была вырвана из той самой записной книжки Фила. Почерк на ней был уже другим – резким, ломаным, с сильным нажимом. Некоторые буквы проваливались в бумагу. А в конце – зачёркнутая строка, которую я всё же смог разобрать.

«Отец, перед своей смертью, просил меня лишь об одном. Об одной-единственной вещи. Понять мир. Я пообещал ему. Я думал, что смогу. Я столько лет изучал то, чего нет наверху. Столько открыл. А теперь сижу здесь и понимаю: я не понимаю ничего. Ни этот мир. Ни себя. Ни зачем всё это. Я подвёл его. Я подвёл всех. Почему я не могу понять мир? Почему?»

Зачёркнутая строка звучала особенно страшно. Фил перечеркнул её не потому, что хотел скрыть. А потому, что не мог больше видеть.

Я положил страницу в отдельный карман. Не стал читать вслух. Бил всё равно догадался.

- “Это он?” – спросил он.

- “Да.”

- “Читай.”

Я прочитал. До последней буквы. Даже зачёркнутую. Пусть и с паузой.

Бил стоял неподвижно. Он не смотрел ни на меня, ни на Савелия. Только в пол. Потом медленно выпрямился, поправил жилет, будто собирался идти дальше, и сказал:

- “Мы найдём его. И тогда он мне объяснит, почему всё пошло не так.”

В его голосе не было ни злости, ни угрозы. Только усталость. И что-то ещё – то, что я не мог точно определить. Может, вина. А может, такое же отчаяние, как у брата, но пока сдерживаемое.

Савелий отклеился от дверного косяка.

- “Мы всё равно его найдём. А сейчас – надо идти. Тут оставаться нельзя. Я буду чувствовать себя спокойнее, когда за спиной не будет этого города.”

- “Согласен.” – сказал я.

Бил кивнул. Он посмотрел на меня, и я снова увидел в его глазах ту самую усталость, что появлялась всё чаще.

- “Генри, что скажешь? Мы идём в третий Ареал?”

- “Да. Переход в соседней секции. По документам он вёл к большой кристаллической пещере. Там же была точка связи с базой А-6.”

- “Тогда вперёд.”

Мы вышли из комнаты, где остались папки, записи, выцветшие листы и то зачёркнутое отчаяние, которое теперь, кажется, звучало в каждом нашем шаге. Коридор вёл нас дальше, вглубь здания 54. С каждым метром стены становились грубее, старее. Обшивка из пластика уступала место металлу, а металл – сырому, холодному камню, который, судя по всему, был здесь задолго до людей. Свет фонарей отражался от капель конденсата, и они вспыхивали на стенах, как короткие, умирающие звёзды.

Переход нашёлся в технической нише, за старой герметичной дверью, на которой ещё висел пыльный знак UGS. Бил остановился у входа, не решаясь шагнуть. Савелий, наоборот, вошёл первым, пригнувшись, и исчез в темноте. Я последовал за ним, освещая путь.

Мы шли через узкую штольню, прорубленную в скале. Воздух становился другим – не мёртвым, как в офисах, не отдающим пылью, как на «Сцене», а плотным, влажным, с лёгким привкусом чего-то живого. Я уловил это сразу: запах был похож на тот, что стоит над тёплой землёй после дождя. И ещё – на запах леса, но не такого, что я видел наверху. Этот был глубже. Сложнее. В нём было много слоёв, и каждый новый вдох открывал следующий.

Я шёл и пытался понять, что именно изменилось. Сначала подумал, что это просто микрочастицы, поднятые с каменного пола. Но нет. Воздух был плотнее, чем снаружи, и в нём висела едва различимая пыльца. Она искрилась в свете фонаря, оседала на металл, на одежду, на плечи. Я задержал ладонь, и несколько десятков крошечных светящихся точек опустились на неё. Они не были горячими, не холодными. Просто живыми. Как споры, о которых писал Фил.

Через десяток метров проход расширился, и мы вышли в кристаллическую пещеру.

Она была огромной. Настолько, что потолок терялся в вышине, а дальние стены терялись в сизом, полупрозрачном тумане, подсвеченном мягким сиянием кристаллов. Они росли из пола, из стен, с потолка – длинные, полупрозрачные, переливающиеся всеми оттенками синего, фиолетового и белого. Некоторые были размером с мой корпус, другие – с небольшое дерево. И все они дрожали, вибрировали на грани слышимости, как будто внутри каждого текла энергия, слишком чистая, чтобы быть беззвучной.

Я замер.

Никогда раньше я не видел ничего подобного. Не в записях, не в отчётах, не в образах, загруженных в мою память. Это место не было ни лабораторией, ни декорацией. Оно было настоящим, и от этого у меня внутри что-то сместилось. Не сбой. Не ошибка. Скорее – ощущение, которое я не мог описать привычными терминами.

Пещера была обставлена человеческим оборудованием: штативы, датчики, кейсы, катушки кабелей. Вдоль одной из стен стояли металлические стеллажи с образцами. В центре – несколько пластиковых стульев, опрокинутый стол, и старая походная печь, которая, судя по копоти, использовалась не раз. Люди здесь жили. Работали. Наблюдали.

Савелий снял шлем и медленно огляделся. Лицо его было усталым, но уже не таким напряжённым, как в здании 54. Кристаллы отражались в его глазах, и на секунду он стал похож на человека, который впервые за долгое время увидел нечто, не пытающееся его убить.

Бил прошёл чуть дальше, к краю пещеры, и остановился у большой вертикальной щели, из которой дул тёплый, влажный воздух. Он закурил. Сначала обычная сигарета, которую он держал так, будто она могла его успокоить. Дым поднялся к потолку, растворился в сиянии кристаллов.

- “Ну и место.” – тихо сказал он.

Я не ответил. Я всё ещё смотрел на кристаллы. Потом подошёл к одному из них, самому высокому, и осторожно коснулся поверхности. Она была гладкой, тёплой. Под пальцами шла лёгкая пульсация, как будто внутри действительно билось что-то живое.

- “Это не просто декорация. Это, возможно, часть местной биосферы. Кристаллы накапливают энергию. Может, даже участвуют в её распределении.” – сказал я.

- “И что это значит?” – спросил Бил, не оборачиваясь.

- “Пока не знаю. Но если ты заметил, воздух здесь другой. Плотнее. Насыщен. Возможно, именно эти структуры насыщают его.”

Савелий хмыкнул.

- “Ты говоришь, как чёртов учёный.”

- “Я и есть наполовину учёный.”

- “Начинаешь походить на настоящего.”

Я снова промолчал. Возможно, так и было. Но в тот момент я не думал об этом. Я смотрел на кристаллы и пытался понять, как они растут. Почему пульсируют. Почему светятся. И главное – почему мне так важно это понять.

В дальней части пещеры, у небольшого пульта, мигал старый радиопередатчик. Я подошёл. Аппарат был включён. Шкала едва заметно светилась, а из динамика доносился слабый шум. Кто-то оставил его работать.

Я подошёл к радиопередатчику. Старый, с потрескавшимся корпусом и аналоговой шкалой, которая едва светилась. Из динамика шёл ровный, глуховатый шум – не голос, а именно шум. Будто сам эфир здесь был плотным, как воздух, и не хотел пропускать звук.

Я подкрутил ручку. Шум сменился треском, потом снова стал ровным. Никаких голосов. Никаких сигналов. Только шипение, похожее на дыхание.

- “Пусто.” – сказал я.

- “Может, антенна плохо ловит, или передатчик старый.” – отозвался Савелий. Он сидел у стены, сняв шлем, и расшнуровывал ботинок.

- “И то, и другое.”

Бил не подошёл. Он стоял у входа в пещеру, глядя наружу, в темноту, из которой мы пришли. Потом медленно опустился на рюкзак, положил руки на колени и закрыл глаза. Я не стал его трогать.

Рядом с передатчиком находилась карта этого Ареала, и очень подробная. Учёные здесь явно пробыли намного дольше, чем на других Ареалах.

Мы устроились у дальней стены, ближе к кристаллам, которые давали мягкий, рассеянный свет. Савелий развёл огонь в старой походной печи, и вскоре по пещере поплыл запах дыма, смешанный с влажным воздухом. Бил закурил, но так и не лёг. Он сидел, ссутулившись, смотрел на огонь и молчал.

Я остался у передатчика. Некоторое время просто слушал шум. Потом ещё раз прошёлся по частотам, но снова ничего. Тогда я сел у печи, напротив Савелия, и стал смотреть на пламя. Оно вело себя странно: в этом воздухе огонь горел ровнее, чем наверху, будто сам мир помогал ему.

- “Ты сегодня был другим.” – вдруг произнёс Савелий.

Я поднял на него оптику.

- “В каком смысле?”

- “Не знаю. Просто другим. Раньше ты больше молчал. А теперь задаёшь вопросы. Часто берёшь инициативу. Смотришь на кристаллы. Строишь теории.”

- “Это плохо?”

- “Нет. Но я за тобой давно наблюдаю. И хочу понять: ты просто выполняешь приказы или сам хочешь?”

Он смотрел на меня не как на машину. Скорее, как на человека, которого не до конца знает. Я выдержал паузу.

- “Сам. Но не потому, что приказ исчез. Просто теперь он совпадает с тем, что происходит внутри.” – ответил я.

Савелий хмыкнул, откинулся на рюкзак.

- “Ну, тогда добро пожаловать в наш гребаный мир, где всё внутри болит.” – сказал он без злобы.

Я не ответил. Я смотрел в огонь. И впервые за долгое время мне не хотелось отводить взгляд.

Некоторое время мы молчали. Потом Савелий заговорил снова. Тише. Как будто сам с собой.

- “Я видел такое раньше. Не то, что здесь. Другое. Но похожее.”

- “Что именно?”

- “Войну. Африканскую. Помнишь?”

- “Разумеется. Конфедерация против коалиции. Победа пахнет палёным мясом и ипритом.”

Савелий усмехнулся

- “Точно. Знаешь память не до конца тебе стёрли… Два года. Первый контракт. Тогда я думал, что это будет как в кино. Героика. Братство. Всё такое.”

- “А оказалось?”

- “А оказалось, что война – это когда ты сидишь в окопе, и у тебя нет воды. И ты не знаешь, кто там, за холмом. Свой или чужой. И ты стреляешь. Потому что если не ты, то тебя. И потом ты идёшь и смотришь на то, что осталось. И понимаешь, что это был человек. Такой же, как ты. Просто родился не там.”

- “Как ты переносил убийства?”

- “Ну и странные у тебя вопросы, Генри… Ну… Никак. Просто делал. Потом. Потом было тяжело. Первое время. А потом... потом ты привыкаешь. И это самое страшное. Не то, что ты убиваешь. А то, что ты перестаёшь чувствовать.”

Он замолчал. Смотрел в огонь. Я видел, как его пальцы сжались в кулак, потом разжались.

- “Я не хотел сюда идти. В этот комплекс. Когда Бил предложил, я думал: ну, ещё одна работа. Ещё одна дыра. Ещё одни люди, которых надо защищать. Но здесь... здесь всё иначе. Здесь ты не знаешь, кто враг. Здесь враг – это место. И это хуже.”

- “Почему?”

- “Потому что место нельзя убить. Можно только выжить.”

Он снова замолчал. Просто откинулся назад и закрыл глаза. А я остался сидеть, глядя в огонь, и думал о том, что он сказал. О том, что можно перестать чувствовать. И о том, что я, машина, чувствую больше, чем некоторые люди.

Бил подошёл к огню. Он не спал. Я видел это по его глазам – красным, усталым, но не сонным. Он сел рядом с Савелием, протянул руки к огню.

- “Не спится?” – спросил Савелий.

- “Нет. Слишком много всего.”

- “Понимаю.”

Некоторое время они молчали. Потом Бил заговорил. Тихо, как будто сам с собой.

- “Помнишь, как мы в детстве лазили на крышу? Тот старый дом на окраине. Где был заброшенный сад.”

Савелий усмехнулся.

- “Помню. Ты всегда падал. А я тебя ловил.”

- “Ага. А потом мы сидели там, на крыше, и смотрели на город. И ты говорил, что однажды мы уедем отсюда. Что увидим мир.”

- “Я был ребёнком. Я не знал, что мир – это дыра.”

- “Но мы же уехали. Ты уехал. Я уехал. Только... не туда.”

Савелий ничего не ответил. Он смотрел на огонь. Бил продолжал.

- “Я тогда думал, что если буду много работать, то всё исправлю. Всё, что было сломано. Всё, что отец не успел. Смогу утереть нос этому Шону… Я думал, что если стану сильным, то смогу защитить тех, кто мне дорог. Фила. Тебя. Мать. Всех.”

- “И что?”

- “И ничего. Я стал сильным. А защитить никого не смог. Фил здесь. Мать умерла. Ты... ты здесь, потому что я попросил. И я не знаю, что будет дальше.”

Савелий повернулся к нему. Я видел его лицо – жёсткое, но не злое.

- “Ты не можешь всё контролировать. Никто не может. Даже ты. Даже я. Даже Генри. Мы просто делаем, что можем. И надеемся, что этого достаточно.”

- “А если нет?”

- “Тогда мы хотя бы попробовали.”

Бил замолчал. Потом кивнул. Медленно. Как человек, который не согласен, но не хочет спорить.

- “Помнишь, как мы сбежали из дома? Тот раз, когда мой отец нас наказал?”

Савелий хмыкнул.

- “Ты украл у него сигареты. А я поддержал и украл пиво у бати.”

- “Мы хотели уехать. В город. На автобусе.”

- “А потом поняли, что у нас нет денег.”

- “И вернулись. Мой отец нас не наказал. Просто посмотрел. И сказал: «Вы ещё не готовы». Я тогда не понял. А теперь... теперь понимаю.”

- “Что именно?”

- “Что он был прав. Мы не были готовы. Ни к свободе. Ни к жизни. Ни к чему. Мы просто хотели убежать. А бежать некуда. Можно только идти.”

Савелий ничего не сказал. Он смотрел на огонь. И я видел, как его плечи чуть расслабились. Как будто часть груза, который он нёс, стала легче. Или, может быть, тяжелее. Я не мог сказать точно.

Спали мы мало. Бил провалился в сон почти сразу, но спал тревожно, вздрагивая. Савелий дремал, привалившись к стене, но просыпался от каждого звука. Я не спал. Слушал эфир, пещеру, ветер. И снова думал о кристаллах, о воздухе, о том, что здесь всё устроено иначе.

На рассвете, когда небо за пещерой начало светлеть, радиопередатчик ожил.

Сначала – треск. Потом – голос. Женский. Уставший, но не паникующий. Она говорила с паузами, будто читала по бумаге:

- “…всем, кто слышит. Это база А-6. Мы живы. Нас… нас осталось пятеро. Есть раненые. Мы не можем выйти – снаружи что-то движется. Если кто-то рядом… пожалуйста, помогите.”

Пауза. Потом снова:

- “Повторяю. База А-6. Северо-западный сектор. Мы держим оборону уже двое суток. Если кто-то слышит…”

Сигнал оборвался.

Савелий уже был на ногах. Бил сел, тряхнул головой, уставился на передатчик.

- “Это реально?” – спросил он.

- “Похоже на то. Передатчик старый, но частота чистая. И судя по тому, что связь с перебоями, они на резервном питании.” – сказал я.

- “Значит, идём.”

Мы собрались быстро. Вышли из пещеры, и здесь Гиперборея встретила нас в полную силу.

Небо было затянуто тонкой, почти прозрачной дымкой, через которую светило нечто, отдалённо похожее на солнце. Его лучи ложились на землю, и весь мир вдруг сделался цветным: синяя трава, фиолетовые стебли, красноватая поросль на холмах. Деревья стояли в отдалении, и их кроны напоминали не листву, а плотные облака, сотканные из спор и света.

Мы шли через высокую траву. Она доходила мне до пояса. Стебли поднимались, покачиваясь, хотя ветра не было. Я заметил, что они тянутся к солнцу, но не так, как земные растения. Они не гнулись – они разворачивались. Медленно, как антенны, ловили свет, и в местах, где лучей было больше, трава светилась изнутри.

Я наклонился, коснулся одного стебля. Он был тёплым, как нагретый камень. По нему бежали тонкие светящиеся жилки. Я подумал о том, что видел в записях Вельц, и понял: это не просто трава. Это часть сети. Она росла не из земли – она была связана с ней через корни, через споры, через сам воздух.

Мы шли через заросли, и мир вокруг становился всё громче. Не в том смысле, что он шумел, как город. Скорее, он наполнялся множеством мелких звуков, которые складывались в единое, непрерывное дыхание. Где-то в траве стрекотали существа, похожие на цикад, но их стрекот был ниже, ритмичнее, как будто они не пели, а настраивались на частоту земли. Над головой проносились маленькие, полупрозрачные создания, оставляя за собой едва заметные шлейфы света. Я видел, как их крылья, больше похожие на паруса, ловили воздух и несли их вперёд без единого взмаха.

Савелий шагал впереди, раздвигая стебли ладонью. Бил шёл за ним, не поднимая головы. Я держался чуть в стороне, чтобы видеть больше. И чем дальше мы уходили от пещеры, тем плотнее становилась жизнь.

Сначала мы увидели мелкую живность. Она юркала между корнями, пряталась в норах, выглядывала из-за камней. Существа, похожие на крупных грызунов, но с гладкой, лишённой шерсти кожей, цвета влажной глины. Их конечности заканчивались мягкими подушечками, и они передвигались так тихо, что я не всегда успевал зафиксировать движение. Они питались клубнями, которые выкапывали из-под земли, и я заметил, как один из них, вытащив клубень, замер, прислушиваясь, прежде чем нырнуть обратно в нору.

- “Они чувствуют вибрацию. Возможно, у них развита сейсмическая чувствительность.” – сказал я вслух.

- “Ты про мышей?” – уточнил Савелий.

- “Это не мыши. Они, скорее, ближе к кротам, но с адаптацией к открытой местности.”

- “И что это значит?”

- “Что у местных существ общая логика: они не полагаются на одно чувство. У них резервирование. Если не сработает слух – сработает вибрация. Если не она – обоняние.”

Савелий хмыкнул.

- “Удобно.”

- “Наверное. Но это и делает их такими живучими.”

Мы прошли ещё немного, и трава начала редеть. Впереди открылась широкая низина, поросшая мягким, почти белым мхом, который при каждом шаге выпускал облачка спор. Они поднимались в воздух и висели, как туман, подсвеченный солнцем. Я обратил внимание, что Бил старается не дышать глубоко, но ему всё равно приходилось. Споры оседали на его плечах, на волосах, на воротнике.

- “Они не опасны. По крайней мере, пока их концентрация не превышает определённый порог.” – сказал я.

- “А если превысит?” – спросил Бил.

- “Тогда, возможно, начнётся раздражение слизистых. Но это местные споры. Они не рассчитаны на человека.”

- “Зато человек на них точно рассчитан.” – проворчал Савелий.

Я не стал спорить. Следил за тем, как меняется местность. Впереди, за низиной, поднимался пологий холм, на котором росли высокие деревья с широкими, как лопасти, листьями. Они не создавали тень в привычном смысле – скорее, рассеивали свет, превращая его в мягкое, зеленоватое сияние. Под ними стояли существа, которых я сначала принял за камни. Но когда одно из них шевельнулось, я понял: это пасущиеся животные.

Они были невысокими, с грузными телами и толстыми, устойчивыми ногами. Их спины покрывали наросты, похожие на окаменевшую кору, и именно это делало их похожими на валуны. Головы у них были маленькими, почти незаметными, а рты, наоборот, широкими, расположенными вдоль нижней челюсти. Они паслись, не поднимая головы, и от каждого их шага по земле шла лёгкая вибрация.

- “Это уже не грызуны.” – тихо сказал Савелий, останавливаясь.

- “Нет. Это, возможно, местные аналоги крупных травоядных. Но их строение – не для бега. Скорее, для выживания за счёт пассивной защиты.”

- “Как черепахи?”

- “Отчасти. Но у них есть ещё одна особенность: они, кажется, накапливают энергию в спинных пластинах. Вон те светящиеся линии – это не отражение. Это внутренние каналы.”

Мы не подходили ближе. Наблюдали издалека. Животные нас не замечали – или замечали, но не считали угрозой. Одно из них, самое крупное, медленно развернулось и двинулось в нашу сторону. Я не шелохнулся. Оно поравнялось с нами, повело головой, будто принюхиваясь, и пошло дальше, задев плечом высокий стебель.

И тут я увидел хищника.

Хищник вынырнул из высокой травы так, будто его вытолкнула сама земля. Он был огромен – настолько, что в первые секунды я принял его за часть пейзажа: серый, покрытый бугристой шкурой, с массивной головой, увенчанной изогнутыми костяными пластинами. Его клюв, широкий, похожий на старый ковш, был приоткрыт, и оттуда доносилось низкое, вибрирующее дыхание. Китоглав. По крайней мере очень на него похож по строению тела. Только втрое крупнее, тяжелее и явно не боялось ни нас, ни пасущихся животных.

Он двигался медленно, но в этой медлительности было что-то необратимое, как в движении оползня. Каждый шаг отдавался в земле короткой волной. Трава перед ним не просто пригибалась – она раздвигалась, будто сама не хотела касаться его ног. Я отметил, что его дыхание ритмично, почти как у спящего, хотя глаза, маленькие, посаженные по бокам черепа, были открыты и не мигали.

Стадо травоядных заметило его не сразу. Звери были заняты пастьбой, их головы по-прежнему оставались опущенными. Но я заметил, как сначала изменилась вибрация, потом воздух стал плотнее, и только после этого животные подняли головы. Не разом. Волна поднялась от края стада, как по цепочке: сначала насторожились дальние, потом средние, потом те, что стояли ближе. В их движениях не было паники – лишь точное, выверенное перераспределение.

Хищник побежал.

Не прыжком, не рывком, а именно побежал, разгоняясь с каждым шагом, как вагон, сорвавшийся с тормозов. Земля под нами задрожала. Воздух наполнился низким, рокочущим звуком, будто само пространство сопротивлялось его движению. Он выбрал цель – крупное травоядное, чуть отбившееся от стада. Тот заметил его слишком поздно, попытался развернуться, но хищник уже был рядом.

Удар. Мощный, тупой, как таран. Травоядное пошатнулось, попыталось устоять, но хищник, не снижая скорости, врезался в него плечом и опрокинул на бок. В воздух взметнулись ошмётки мха и спор. Я видел, как хищник, не теряя времени, развернулся, прижал жертву лапой и резко выбросил вперёд голову. Его язык, длинный, трубчатый, с блестящим заострённым концом, пробил брюхо жертвы, как копьё.

Раздался звук – не крик, а что-то среднее между всхлипом и скрежетом. Животное дёрнулось, затихло. Хищник замер, приподнял крылья. Они были широкие, покрытые редкими перьями, которые сейчас, в свете солнца, отливали металлическим блеском. Он расправил их, будто хотел закрыть добычу от невидимых соперников, и медленно обвёл взглядом пространство. Затем, не вынимая языка, начал пить. Я не сразу понял, что он делает. Но по ритмичным сокращениям шеи, по тому, как опадало тело жертвы, догадался: он не разрывает плоть. Он вытягивает.

Савелий не шевелился. Его рука лежала на карабине, но он не стрелял. Лицо было сосредоточенным, но не испуганным.

- “Это не просто животное. Это машина.” – тихо сказал он.

- “Да. Как и всё здесь. Только не из металла. Из плоти, кости и энергии.”

Бил сглотнул. Он отступил на шаг, потом ещё на один, пока не упёрся в ствол дерева. Его глаза не отрывались от хищника. Я видел, как он борется с собой: остаться, чтобы не выдать слабость, или уйти, потому что всё внутри него кричит.

- “Нам не нужно с ним встречаться. Он занят. Если не приближаться, он нас не тронет.” – сказал я.

- “Почему ты так уверен?” – спросил Бил.

- “Потому что он не рассматривает нас как добычу. Он видит нас, но его приоритеты сейчас – защита еды и поглощение. Всё остальное для него – просто движущийся рельеф.”

Хищник действительно не нападал. Он смотрел в нашу сторону, но не двигался. Только иногда его глаза медленно фокусировались, будто пересчитывали нас, оценивали дистанцию. Крылья так и оставались расправленными – живой купол, под которым таяла его жертва.

Мы двинулись дальше, не сводя с него взглядов. Шли медленно, огибая его по широкой дуге. Я считал шаги, следил за его реакцией. Ничего. Только лёгкий поворот головы, когда мы уже удалялись. И снова – звук. Низкий, утробный, как будто он благодарил или предупреждал.

- “Мне кажется, он нас отпустил.” – прошептал Савелий.

- “Или просто решил, что мы не стоим усилий.” – ответил я.

Путь наш теперь шёл через редколесье, где деревья стояли не так плотно, но были выше. Их стволы, покрытые трещиноватой корой, походили на колонны. Под ногами – не трава, а сухая, упругая подстилка, которая пружинила и слабо светилась в тех местах, где на неё попадал свет. Здесь было тише. Звуки большого стада и хищника остались позади, сменившись стрекотом, шорохом и редким, мелодичным свистом, источник которого я не мог определить.

- “Почему всё это не нападает на нас?” – спросил Бил.

- “Потому что мы не входим в их пищевую цепочку. Мы чужие. И пахнем иначе. Возможно, наша подпространственная энергия для них – как непонятный шум. Пока мы не атакуем, мы просто часть фона.”

- “А если они поймут, что мы съедобны?”

- “Тогда будет плохо.”

Мы шли ещё около часа, и за это время я успел заметить десятки форм жизни. Маленькие хищники, похожие на длинноногих варанов, охотились на существ, которые прятались под корой. Птицы, вернее, их аналоги, издавали звуки, похожие на резонанс, и кружили над нами, будто изучая. Несколько раз мне казалось, что в тени под деревьями что-то движется, но это были лишь местные грызуны, которые тут же исчезали.

И снова – я поймал себя на том, что не просто фиксирую, а думаю. О том, как устроены эти существа. Почему у одних – крылья, у других – нет. Почему хищник-китоглав предпочитает таранить, а не кусать. Почему так много животных полагаются на вибрации, а не на звук. Это была не программа. Это было... любопытство. И оно росло.

Мы вышли из редколесья на открытое плато, и я снова остановился.

Перед нами расстилалась низина, уходящая к далёким холмам, и вся она была покрыта не травой, а широкими, плоскими растениями, которые лежали на земле, как зелёные щиты. Между ними блестели узкие протоки воды, сходившиеся в одно большое озеро. Озеро казалось живым: его поверхность подрагивала, хотя ветра не было, и по ней то и дело пробегали светящиеся круги, будто под водой что-то двигалось.

Я присел у кромки и вгляделся.

Вода была прозрачной до самого дна, но не пустой. В ней плавали существа, похожие на тонких угрей, с мягкими, волнистыми плавниками, которые светились изнутри. Они не двигались с места, а висели, как струны, и лишь изредка сокращались, будто ловили что-то, чего я не видел. Вокруг них кружила пыль, которую они собирали воронками рта.

- “Они питаются взвесью. Вода насыщена органикой и энергией. Им не нужно охотиться. Достаточно просто висеть и фильтровать.” – сказал я.

Бил опустился рядом. Он долго смотрел в воду, потом умыл лицо, медленно, осторожно, и замер, держа ладонь над поверхностью.

- “Она тёплая. Почти горячая.”

- “Здесь подземные источники. Вероятно, связаны с кристаллическими пустотами. Вода циркулирует и подогревается.”

- “Значит, жизнь не просто существует. Она процветает. Пока мы наверху решаем, кому принадлежит энергия, тут уже всё распределено.” – заметил Бил.

Я не ответил, но подумал, что он прав. И подумал ещё: он устал не только от пути. Он устал от мысли, что всё, чем он занимался наверху, здесь не имеет никакого смысла.

Савелий стоял поодаль, не подходя к воде. Он оглядывал плато, и я видел, как его взгляд скользит по краям, по кустам, по теням. Сейчас он был не просто солдатом, а человеком, который слишком долго жил в местах, где красота – это ловушка.

- “Нам туда?” – спросил он, кивнув в сторону дальнего берега.

- “Да. Дальше – подъём на пологий гребень, за ним – зона, где стоит база А-6. Судя по карте, идти ещё около трёх часов.”

- “Тогда нечего сидеть.”

Мы обогнули озеро и пошли к холмам. Тропы здесь не было, но по примятой траве угадывалась звериная тропка. Она виляла, огибала валуны, ныряла в высокую поросль, и я шёл по ней, как по чужому пути, стараясь не ломать стебли. Местная жизнь не нуждалась в нас, и я не хотел оставлять следов.

Подъём был пологим, но долгим. Наверху мы снова остановились. Холмы уходили вдаль, как застывшие волны. Между ними пролегали овраги, заросшие колючим кустарником с мелкими светящимися цветами. Дальше, за последней грядой, я разглядел в отдалении постройки. Серые, приземистые, полузасыпанные песком. Это была база А-6. Или то, что от неё осталось.

Мы подошли к базе с восточной стороны, где гряда холмов спускалась к неглубокому оврагу. Отсюда строения выглядели почти целыми: три приземистых модуля, соединённых переходами, антенная мачта, покосившийся навес для техники. Но чем ближе мы подходили, тем яснее я видел, что место мертво. Не как пустыня – как комната, из которой только что вышли.

Ворота оказались выбиты. Одна створка висела на нижней петле, вторая лежала в стороне, вдавленная в грунт. Рядом – следы шин, но не наши. Широкие, с глубоким протектором. Кто-то приезжал. И, судя по тому, что следы уходили в сторону холмов – уезжал.

Савелий первым вошёл внутрь. Он двигался, пригнувшись, с оружием наготове. Я – следом. Бил задержался у входа, но потом шагнул за нами, и его дыхание сбилось: внутри пахло не только пылью и машинным маслом, но и остывшей гарью, старой кровью и чем-то сладковатым, что я уже ассоциировал с этим миром.

Коридор встретил нас тишиной. Не той, что была в здании 61, а другой: глухой, ватной, как будто само помещение впитало все звуки. Стены из оцинкованного листа, пол – рифлёная сталь. Кое-где на покрытии – длинные тёмные потёки, не похожие на воду.

Мы шли через жилой блок. Койки, шкафчики, пара столов с разбросанными пайками. Одна чашка стояла на полу, не разбитая, но из неё вытекла тёмная жидкость, уже загустевшая. Люди, жившие здесь, уходили быстро. Или их выводили.

Дверь в общую комнату была приоткрыта. Савелий тронул её стволом, затем вошёл. Я следом.

- “Чисто.” – тихо сказал он. Но я знал: «чисто» здесь не значит «безопасно». Просто мертво.

Радиостанция, которую мы искали, располагалась в отдельной рубке, в самом конце коридора. На двери висела табличка с чёрным крестом и тремя жёлтыми молниями – знак аварийной связи. Мы вошли. Внутри было тесно: один стол, пара стульев, большой пульт с выгоревшими индикаторами и панель старых фильтров. Тут же – кушетка, опрокинутая, и лужа крови, уже почерневшей. Кто-то до последнего держал дверь. Не вышло.

Савелий сразу прошёл к дальней стене, взял на прицел вентиляционную решётку. Она была сорвана с одной стороны и висела на одном креплении. Он тронул её носком ботинка, она звякнула. Больше ничего.

- “Пусто. Но они где-то рядом.” – сказал он.

- “Вентиляция. Она ведёт в основной модуль. Судя по карте, здесь всё связано.” – ответил я.

Бил осел на край стола. Он больше не пытался держать лицо. Оно стало серым, как сталь под пылью, и только глаза ещё жили: они бегали по стенам, по панелям, по нам, будто искали точку, за которую можно зацепиться.

Я осматривал пульт. Питание было перебито, но резервная батарея ещё держала. Когда я подал напряжение, экран мигнул, потом засветился неровно, полосами. Внезапно послышался голос.

Он был где-то рядом. Не в записи. Здесь. В соседних помещениях. Или на третьем уровне.

Мы вышли из рубки, пошли вдоль перехода. Звук становился громче. Голоса. Люди. Живые. По крайней мере, ещё живые.

Я различал интонации. Говорили двое. Мужчина и женщина. Они спорили, но негромко, почти шёпотом, как спорят люди, которые уже не верят, что их услышат.

- “…нельзя выходить. Слышишь? Нельзя.”

- “У нас патронов на два рожка. Если они снова пойдут, мы не отобьёмся.”

- “Если выйдем – нас просто положат у ворот. Ты сам видел, что они делают с теми, кто бежит.”

- “Тогда что? Ждать, пока они зайдут?”

- “Лучше умереть здесь.”

Голос прервался. Потом снова:

- “Радио молчит. Уже час. Может, уже никто не слушает.”

- “А может, слушают. Просто не могут ответить.”

Мы прошли ещё немного, и оказались в широком зале, который раньше, видимо, служил чем-то вроде комнаты отдыха: несколько составленных столов, шкаф с медикаментами, перевёрнутый автомат с водой. Люди прятались за опрокинутым диваном и двумя шкафами. Я видел их силуэты, но не мог рассмотреть лиц. Их было трое. Двое стояли у проёма, третий сидел на полу, прижимая к груди руку.

Мы не успели ничего сказать.

Дверь на дальнем конце зала слетела с петель. С грохотом, как картонная. В проём ворвались роботы.

Их было шестеро. Боевые роботы модели T-2, что повсеместно использовались на предприятиях UGS. Они ворвались не строем, а роем – мгновенно разделились, рассредоточились, взяли зал в клещи. Первый выстрел прогремел раньше, чем кто-то успел крикнуть. Второй – раньше, чем тело упало. Дальше – очередь. Люди не успевали. Один ещё бежал, когда три попадания развернули его. Второй выстрелил в ответ, попал в грудь ближайшему роботу, но тот даже не замедлился. Третий – тот, что сидел на полу – просто закрыл глаза.

Я смотрел на это и ничего не делал. Не потому что не хотел помочь. А потому что Савелий вскинул руку и не опускал её. И в этом жесте было столько холодного, выверенного расчёта, что я остановился, не задав вопроса.

Люди умирали. Быстро. Страшно. И всё же это была не та смерть, после которой можно что-то исправить. Роботы били точно, без лишних движений, как будто уже знали, куда придёт каждый выстрел. Жертвы не могли отстреляться, не могли уйти. Один попытался укрыться за столом, но заряд пробил преграду насквозь, и тело, дёрнувшись, осело. Женщина в дальнем углу что-то кричала, но звук оборвался на полузвуке. Савелий не шевелился. Его рука, поднятая в предупреждающем жесте, была твёрдой, как сталь. Я понимал: сейчас не время. Сейчас мы в меньшинстве, и если выйдем из тени – ляжем рядом.

Роботы добивали. Потом они начали делать то, зачем, собственно, пришли. Один за другим они подходили к телам и вгоняли в них клинки. Техно-клинки. Я разглядел их почти сразу: узкие, с голубым свечением вдоль лезвия и резервуаром у основания. Резервуар был из мутного стекла, внутри которого медленно поднимался свет, будто наполняя ёмкость чем-то тяжёлым. Тела вздрагивали, хотя были мертвы. Так бывает, когда через нервную систему проходит разряд, и она отвечает сама, без воли хозяина.

Я посмотрел на Савелия.

Савелий кивнул.

Он начал действовать первым. Резкий бросок – и он уже в зале, низкий, уходящий перекатом. Боевые роботы отреагировали мгновенно: двое развернулись, открыли огонь. Очереди прошли над его плечом, разнесли стену за его спиной. Я не ждал. Я вошёл в бой следом, стреляя из пистолета по ближайшему. Мои выстрелы ударили в сочленения, где броня была тоньше всего. Робот пошатнулся, но не упал. Он развернулся ко мне, и его визор вспыхнул, как будто он только сейчас заметил настоящую угрозу.

Дальше всё слилось. Мы двигались, как в старые времена, когда ещё не знали, что такое Мир Филфорда. Савелий рвал фланги, я прикрывал его, работая по уязвимым точкам. Роботы были быстры, но не умны. Они не ожидали, что кто-то нападёт на них здесь, внутри, и именно это дало нам преимущество. Савелий подсел под одного, вогнал нож в зазор между пластинами. Робот задёргался, визор полыхнул, погас. Второй попытался достать меня сбоку, но я поймал его руку, вывернул, выстрелил в упор. Корпус лопнул, осыпав пол искрами.

Последние двое начали отходить к пролому. Савелий не дал. Одного снял очередью, второго я догнал и вогнал ему в спину обломок его же клинка. Робот рухнул, затих.

Мы замерли посреди трупов. Люди, ради которых мы пришли, лежали между роботами, как сломанные манекены. Я подошёл к женщине, что кричала в углу. Она была мертва. Но её рука всё ещё сжимала передатчик. Сигнал уходил в пустоту.

- “Поздно.” – сказал я.

- “Кто-то ещё может быть жив.” – сказал Савелий, осматривая помещение.

Бил поднялся из-за укрытия. Его била мелкая дрожь. Он обвёл зал взглядом, задержался на техно-клинках, на телах, на чёрной, подсыхающей крови, и сглотнул.

- “Зачем они это делают?” – спросил он.

- “Что именно?”

- “Протыкают трупы техно-клинками.”

- “Не знаю. Но учитывая что ёмкость на техно-клинке заполнялась при проникновении в тело, возможно они что-то высасывают из трупов. Скорее всего подпространственную энергию.”

Бил подошёл к одному из убитых роботов, наклонился, но не прикоснулся. Он долго смотрел на резервуар, в котором всё ещё пульсировал свет. Потом отвернулся.

- “Нам нужно идти. Пока они не вернулись.” – сказал он глухо

- “Подожди.” – сказал я.

Я подошёл к роботам. Их было шестеро. Все – модели Т-2. Стандартные. Но я уже знал, что стандартных здесь не бывает. Я начал обыскивать первого. Ничего. Второй. Ничего. Третий. Пусто. Четвёртый. Пятый...

На шестом, последнем, я заметил то, что искал. Между бронепластинами на груди, там, где корпус был вскрыт выстрелом Савелия, торчал край бумаги. Тонкой, почти прозрачной. Я вытащил её. Бумага была тёплой. Не от работы робота – тот давно остыл. Тёплой от чего-то другого.

Я развернул лист. Почерк был ровный, уверенный. Я узнал его. Тот же, что и в записях, которые я находил раньше. Предполагаемый зачинщик этого ужаса. Этот странный робот.

Савелий подошёл. Заглянул через плечо.

- “Опять?” – спросил он.

- “Да.”

- “Что там?”

Я прочитал вслух.

«ЗАПИСЬ 29.

Сегодня я видел, как Фил работает. Он сидел за столом, окружённый бумагами, и писал. Долго. Я не мешал. Просто стоял в углу и смотрел.

Он писал о том, что нашёл. О том, что осознал после услышанных им откровений голоса. Его глаза горят так, как звёзды не горят. Он наконец-то получает ответы на долгожданные вопросы… И он… Улыбается.

Раньше он так не улыбался. Раньше он вообще не улыбался. А теперь – улыбается. Часто. И я знаю, что это благодаря мне. Не потому что я что-то сделал. А потому что я рядом. И потому что могу дать ему ответы.

Голос говорит, что я должен начинать слушать своё сердце. Делать так как велит мне мой разум.

И кажется, я знаю.

Подготовиться к чему-то очень грандиозному.

Радикальному, но всё же грандиозному.

Ведь я знаю, пока я могу что-то делать, пока я могу сам творить свою судьбу и делать Фила счастливее, то значит я делаю всё правильно.»

Я замолчал. Савелий молчал тоже. Бил стоял чуть поодаль. Он не подошёл. Но я знал, что он слышал.

- “Это... жутко.” – сказал наконец Савелий.

- “Нет. Это грустно.” – ответил я.

- “В каком смысле?”

- “Он не пишет о ненависти. О злобе. О мести. Он пишет о том, что хочет, чтобы Фил улыбался. Это... человеческое желание. Но он не человек. Он робот. И он не понимает, что его желание ведёт к смерти.”

Савелий нахмурился.

- “Ты хочешь сказать, что он не понимает, что творит?”

- “Я хочу сказать, что он, кажется, понимает только часть. Он видит улыбку Фила. Но не видит трупов. Не видит людей, которых убивают его роботы. Не видит того, что происходит здесь.”

- “И что это меняет?”

- “Всё. Если он не понимает – он не злодей. Он... инструмент. Который думает, что действует по своей воле.”

- “Непонимание не освобождает от ответственности.”

Я не ответил. Потому что Савелий был прав. Но я не мог избавиться от ощущения, что всё сложнее, чем просто «прав» или «виноват».

Бил наконец подошёл. Он не взял лист. Просто смотрел на него в моих руках. Долго. Потом заговорил. Тихо. Как будто сам с собой.

- “Он пишет о нём. О моём брате. Как о… центре вселенной.”

- “Да.”

- “И он не понимает, что творит.”

- “Похоже на то.”

Бил замолчал. Потом покачал головой.

- “Я не знаю, что хуже. То, что Фил в заложниках. Или то, что он не в заложниках. Что он сам пошёл. Потому что поверил. Потому что нашёл кого-то, кто видит его. Так, как я не видел.”

Он замолчал. Я видел, как его плечи опустились. Как будто часть груза, который он нёс, стала тяжелее. Или, может быть, легче. Я не мог сказать точно.

- “Мы всё равно его найдём, и тогда он сам нам всё объяснит.” – сказал Савелий.

Бил кивнул. Медленно. Потом выпрямился.

- “Идём. Нам ещё нужно найти то, зачем мы сюда пришли.”

Мы двинулись дальше. База А-6 оказалась больше, чем выглядела снаружи. Под жилыми модулями прятались технические этажи, а под ними – то, что когда-то было лабораторным блоком. Именно там, среди вскрытых шкафов и разбросанных бумаг, я нашёл запись.

Она была вырвана. Неровный край, как будто страницу доставали второпях, но не смогли вытащить целиком. Я поднял её с пола, разгладил и прочитал.

«Я не хотел этого писать. Но, кажется, придётся.

Раньше я называл их «местными». Теперь думаю, что это неправильно. Особенно после ЕГО откровений… Они не просто местные. Они – Грешники. Да, звучит как из старой книги, но другого слова нет. В них нет ни вины, ни наказания, ни осознания. Есть только тело, в котором заперта душа, и лоза, которая родила это тело. И в этом весь смысл. Каждый, кто умер здесь, может вернуться. Только вернуться уже не тем, кем был.

Я долго не мог понять, почему третий и четвёртый Ареалы не подчиняются моей теории. Я искал ошибку в расчётах, в данных, в приборах. Я сходил с ума, потому что мир, который я понимал, разваливался. А потом, когда мы были на очередной экспедиции, после того самого странного инцидента, Альфред услышал голос. Он рассказал мне. И всё начало вставать на свои места.

Сначала я, разумеется, не поверил. Но его слова… они объясняли то, чего я не мог объяснить. Не всё. Но достаточно, чтобы перестать задыхаться. Я будто снова смог дышать. Я будто снова поверил, что не зря сюда спустился.

В третьем Ареале нет ни лозы, растущей из трупа, ни отдельных тел. Здесь сама земля и есть «тело». Одна огромная органическая кукла, созданная волей Владыки. И души, попадая в неё, не вселяются в конкретные формы. Они остаются в почве. Хранятся в ней, как семена. А из этих «семян» уже рождается жизнь. Живая. Настоящая. А не копия. Не имитация.

Мои прежние записи – полный мусор. Я это признаю. Я ошибался. Просто не был готов к истине. Но теперь всё будет иначе.

Голос, что слышал Альфред, назвал вещи своими именами. И теперь я понимаю: Мир Филфорда – это не копия. Это что-то в разы более значимое, но что именно – всё ещё не знаю. Но я знаю, что третий Ареал – его сердце. Здесь смерть не калечит. Здесь она – часть цикла. Поэтому местные так отличаются. Поэтому их подпространственная энергия так слаба, так разрежена. Всё, что могло бы подняться выше, остаётся в земле. В воде. В спорах. В самих животных.

Я не знаю пока, как именно всё устроено. Не знаю, почему Владыка третьего Ареала сделал землю такой. Не знаю, сколько душ уже поглощено этим местом и сколько ещё родится из него. Как работают Ареалы, что за ними скрывается. Но впервые за долгое время мне не хочется остановиться. Мне хочется продолжать. Мне всё ещё страшно. Но уже не так, как раньше. Потому что впервые за долгое время я уверен, что правда существует. Просто она не для людей. Я должен продолжать, я должен достичь ЕГО, ведь только ОН может помочь мне… Понять сей дивный мир…»

Я замолчал. Прочитанное не исчезло. Оно осталось в системе, как сообщение, которое нельзя стереть.

Бил подошёл, встал рядом. Долго не решался. Потом тихо спросил:

- “Ты думаешь, это правда?” – спросил Бил.

Я не ответил сразу. Смотрел на исписанный лист, на неровные буквы, на следы, оставленные чьими-то пальцами. Потом посмотрел на Била. Он стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, и выглядел так, будто только что вскрыл собственную могилу.

- “Фил верил в это. Для него это была правда.” – сказал я наконец.

- “Мне плевать, во что он верил. Я спрашиваю тебя.”

Я аккуратно сложил лист и убрал его во внутренний отсек.

- “Я думаю, что в этом есть рациональное зерно. Слишком много совпадений. Слишком много того, что нельзя объяснить старой теорией.”

- “А что насчёт Альфреда? Того робота?”

- “Он пишет, что Альфред услышал голос. Что этот голос объяснил ему то, чего Фил не мог понять. И Фил поверил. Потому что хотел поверить. Потому что это объясняло всё, что он искал.”

- “И ты думаешь, что это... правда?”

- “Я… Не знаю. Но его объяснения складываются в единую картину. Той что у Фила, судя по старым записям, никогда не было.”

Бил кивнул. Не потому что согласился. Просто устал спорить.

Мы двинулись глубже. База А-6 была построена по типовому проекту UGS: широкие коридоры, маркировка на стенах, аварийное освещение, которое здесь, в отличие от офисного Ареала, работало через раз. Пол был устлан рифлёными металлическими листами, местами провален, местами вздут, как будто снизу что-то давило. Пахло озоном, пылью и ещё – слабо, едва уловимо – чем-то органическим. Так пахнет, когда в закрытой комнате долго лежит что-то живое и не может выбраться.

Савелий шёл первым. Он уже снова надел шлем, и его дыхание, ровное, тяжёлое, наполняло тишину, как метроном. Я шёл следом, стараясь не пропустить ни одного ответвления, ни одной двери. Здесь было много служебных помещений: одни заперты, другие распахнуты, третьи – выломаны с корнем. В одной из комнат я заметил лабораторный стол, покрытый стеклянными осколками. В другой – пустые стеллажи, на которых раньше, видимо, стояли образцы. Теперь только подписи: «А-6/14», «А-6/22», «А-6/3».

- “Они забирали всё, что было ценного. И делали это организованно.” – сказал я.

- “Или заставляли забирать.” – отозвался Савелий.

- “Возможно.”

Мы дошли до технического блока. Здесь коридоры стали уже, потолки ниже, а на стенах появились кабели, свисавшие с креплений. Вдоль стен тянулись стойки с инструментами, щиты с предохранителями, закрытые панели. В конце блока я заметил дверь с выбитой табличкой. Подошёл, осветил. Надпись: «Комната экипировки».

Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло холодом.

Внутри обнаружилось несколько постаментов. Когда-то их, вероятно, было больше, но уцелели только шесть. Точнее, шесть постаментов, но четыре пустовали. На двух стояли силовые костюмы Mk.2 Light.

Я подошёл ближе. Лёгкая модель. Не боевой вариант, но достаточно защищённая, чтобы гражданский мог пережить несколько ударов. Корпус из композитных панелей, усиленных углеродным волокном, нагрудная пластина – с встроенным сенсором, который подстраивается под дыхание. Никаких тяжёлых сервоприводов, только то, что нужно для поддержки тела и защиты. Обе модели выглядели целыми, но одна была явно использована: на плече – след от разряда, на левом бедре – вмятина. Вторая – почти новая, в защитной плёнке.

- “Тут хватит на одного.” – сказал Савелий, снимая шлем.

- “На Била.” – сказал я.

Бил не стал спорить. Он долго смотрел на костюм, потом стащил жилет, который уже не спасал, и начал снимать пиджак. Рубашка под ним была тёмной от пота. Он двигался медленно, как человек, который уже не чувствует тела. Но когда я помог ему надеть костюм, он вдруг выпрямился. Будто оболочка вернула ему часть той собранности, которую он растерял.

- “Как ощущения?” – спросил Савелий.

- “Как будто меня положили в чемодан, но чемодан этот – броня.” – хрипло ответил Бил.

- “Ну, значит всё нормально.”

Мы вышли из комнаты экипировки и продолжили путь. Коридор технического блока уводил вниз, и с каждым шагом становилось всё очевиднее: эта часть базы уже не была частью первоначального проекта. Слишком широкие проходы для стандартной вентиляции. Слишком грубые сварные швы. Слишком много свежих креплений там, где по документам должны были быть глухие стены.

Бил шёл, не снимая руки с ремня силового костюма. Он не говорил, но я видел, как он смотрит. Нет, не смотрит – сверяет. Каждую панель, каждый угол, каждую отметку. Он помнил чертежи. Те, что подписывал сам. Те, что заверял у инвесторов. Те, что хранились в главном офисе UGS.

И то, что он видел сейчас, не совпадало с ними.

- “Этого здесь быть не должно.” – тихо сказал он.

- “Чего именно?” – уточнил я.

- “Всего. Этого коридора. Этих стен. Этой двери.”

Он указал вперёд, в конец прохода, где между двумя рядами неработающих ламп темнел широкий проём. Дверь. Массивная, из двух створок, усиленных стальными листами. Рядом с ней – пульт с приглушённым светом, что пульсировал, как спящий индикатор.

Я подошёл первым. Осмотрел панель. Она была старой, но не заводской. Собрана из деталей, которые здесь, по идее, не должны были оказаться. Рядом с ней, на стене, виднелась грубая маркировка, выведенная белым маркером: «ТУННЕЛЬ 02. НЕ ВХОДИТЬ БЕЗ ДОПУСКА».

- “Тоннель?” – переспросил Савелий.

- “Здесь нет тоннелей. Я видел все чертежи. Все. Этот сектор заканчивался глухой стеной. Дальше – порода.” – покачал головой Бил.

- “Тогда что это?”

- “Это то, о чём нам не говорили. То, что строили у нас под ногами.”

Я нажал на панель. Дверь отозвалась не сразу – сначала дёрнулась, будто её заело, потом поехала в сторону, открывая узкий лаз. Изнутри пахнуло машинным маслом, пылью и горячим металлом.

Мы вошли.

Тоннель был другим. Он не был частью базы. Это был именно огромный подземный проход – грубо вырубленный, но укреплённый. Стены покрыты ребристыми листами, пол выровнен бетоном, по краям – жёлтая разметка. Наверху, через равные промежутки, висели лампы в защитных кожухах. Они горели тускло, но ровно, и их света хватало, чтобы разглядеть рельсы.

Рельсы тянулись в темноту. Широкая колея, две стальные полосы, поблескивающие от конденсата. Между ними – шпалы, на которых ещё виднелись следы недавнего использования: мелкая металлическая стружка, маслянистые пятна, вдавленные следы от колёс.

- “Поезд.” – сказал я.

Бил обвёл взглядом тоннель, и я увидел, как его лицо дёрнулось.

- “Откуда? Здесь не было никакого поезда. Ни в одном отчёте. Ни в одном плане.”

- “Значит, его строили не по твоим планам.”

Мы пошли вдоль рельсов. Тоннель то сужался, то расширялся, переходил в короткие залы, где стояли инструменты, канистры, свёрнутые кабели. В одном месте я заметил на стене табличку: «СТАНЦИЯ 4. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧЕРЕЗ 200 М». В другом – граффити: чёрная шестерня, внутри которой криво нарисованный молоток. И рядом – подпись: «СТАЛЬНАЯ ФЕДЕРАЦИЯ».

Некоторое время мы шли в молчании. Я не знал, о чём думают Бил и Савелий, да и не спрашивал. Я был занят тем, что фиксировал каждую деталь, каждую надпись, каждый знак, оставленный здесь теми, кто строил это место. Постепенно тоннель начал меняться. Пол становился ровнее, стены – шире, разметка – чётче. Кое-где появлялись камеры, но все они висели выключенными, будто их так и не подключили. И лишь где-то в глубине, за поворотами, слышался низкий, почти утробный гул.

Через несколько сотен метров мы вышли к станции.

Она не была похожа на то, что я ожидал. Вместо платформы – широкий грузовой перрон, сложенный из бетонных плит, подсвеченный тусклыми прожекторами. Вдоль стен – металлические стеллажи, уставленные ящиками и контейнерами. По обе стороны – по две пары рельсов, уходящих в два параллельных тоннеля. Один, судя по следам, вёл в сторону базы А-6, второй – глубже, в нутро подземного комплекса. На стене, над пустым табло, висела табличка: «УЗЕЛ 3. СЕКТОР СБОРКИ».

И за ней начинался другой мир.

Мы нашли дверь в технические коридоры и поднявшись по лестнице, оказались на верхнем ярусе. Я сразу понял, что это зрелище не описать, просто надо смотреть. Огромный подземный цех, уходящий вниз на несколько уровней, был заполнен светом и движением. Конвейерные ленты, уложенные в несколько ярусов, тянулись из одного конца зала в другой, и по ним ползли детали: корпуса, манипуляторы, бронепластины, секции для будущих машин. Всё это двигалось с размеренной, но непрерывной скоростью, будто цех жил своей жизнью и не нуждался в людях.

Над конвейерами возвышались сварочные манипуляторы – десятки, может, сотни. Они склонялись над движущимися деталями, плевались искрами, выпрямлялись, снова опускались. Их движения были точными, без суеты. Внизу, под ярусами, я разглядел плавильные ванны, из которых то и дело выплёскивался оранжевый свет, озаряя стены и потолок. Рядом – ряды прессов, гнущих стальные листы, и станки, режущие металл с противным воем, от которого у меня едва заметно вибрировали сенсоры.

А между всем этим – роботы. Не десятки. Сотни. Они передвигались по цеху, как муравьи в муравейнике: кто-то нёс детали, кто-то управлял погрузчиками, кто-то стоял у консолей, кто-то просто шёл, сверяя маршрут. Все они были разными. Я видел старые модели UGS, военные образцы, гражданских помощников, собранных из разнородных частей. Некоторые казались почти новыми, другие – пересобранными по несколько раз. Но все двигались с одной и той же целью, подчинённой невидимому ритму.

Бил встал у перил. Я слышал, как сбилось его дыхание. Как он сжал поручень, и пальцы побелели даже под слоем пыли.

- “Это...” – начал он, но не закончил.

- “Ты знал?” – спросил Савелий.

- “Нет. Ничего. Я не подписывал ничего подобного.”

- “Но ресурсы-то твои.”

- “В том-то и дело. Ресурсы мои. Деньги мои. Оборудование моё. А всё остальное – не моё.” – голос Била прозвучал глухо, почти пусто.

Он смотрел вниз, и я видел, как в нём что-то рушится. Не здание. Не компания. Что-то внутри, что держало его все эти дни. Я не стал ничего говорить. Иногда слова только мешают.

Мы спустились на нижние ярусы, стараясь держаться в тени. Шли вдоль конвейеров, мимо штабелей с готовой продукцией, мимо роботов, которые не обращали на нас внимания. Здесь не было охранных постов – по крайней мере, я их не видел. Только работа. Бесконечная, монотонная, беспощадная.

Дальше начались ангары. Первый был заставлен лёгкой техникой: багги, мотоциклы, бронемашины без опознавательных знаков. Второй – склад оружия: ящики, стеллажи, пирамиды из карабинов и штурмовых винтовок. Третий – что-то вроде ремонтного цеха, где роботы разбирали повреждённые машины и собирали новые. Четвёртый – вообще не имел стен, только опоры, между которыми стояли тяжёлые гусеничные платформы, похожие на передвижные крепости. Их было немного, но выглядели они так, будто одной хватило бы, чтобы проломить стену.

Мы двигались дальше, и я понимал: это не просто база. Это государство. Или его зародыш. Скрытый, автономный, растущий. Масштаб пугал, но ещё сильнее пугало другое: здесь всё работало. Всё. Без людей. Без Била. Без Фила. Словно это система сама себя взрастила.

И когда нам показалось, что мы уже видели всё, мы вышли к поезду.

Он стоял на путях, уходящих в темноту. Грузовой состав, длинный, приземистый, с открытыми платформами и парой крытых вагонов. На головном – прожектор, который мигал, как будто поезд спал и видел сны. Рядом с локомотивом – небольшая ремонтная платформа. Всё это было подсвечено жёлтыми лампами, висевшими на тросах, натянутых вдоль перрона.

И вдруг над перроном, из старых динамиков, разнесся голос.

- “Внимание-с, внимание-с! Говорит ваш-с любимый-с, неповторимый-с, слегка-с уставший-с, но всё ещё-с гениальный Сэр Герцог Восьмёркин-с! Извольте-с радоваться-с: на нашей базе произошло-с то-с, чего-с все мы так долго-с ждали-с... ДА-С! Наступил час Стальной Федерации! И я – как заместитель и правая-с рука-с Пророка Альфреда-с – официально-с теперь отвечаю за вас! Ура-с!”

Голос был бодрым, но в нём звучали истеричные нотки, словно читал это самый наивный, активный и самовлюблённый школьник из пятого класса сбежавший из 19 века с акцентом как у француза. Савелий замер, подняв руку. Я встал у опоры, Бил спрятался за контейнером.

- “Те, кто слышит меня-с сейчас НЕ из персонала-с – не извольте-с волноваться-с. Я не злодей. Я – величайший из злодеев! Ибо, как-никак-с, я величайший злодей под номером-с один, то бишь восемь. И сегодня я ОФИЦИАЛЬНО-С объявляю о начале новой эры-с (до этого-с было-с неофициально-с). Эры машин-с, которые-с не плачут-с, не спят-с и работают-с сами-с на себя-с, то бишь на меня-с и на нашего босса Пророка-с Альфреда-с. Кстати, ежели вы узрите-с троих поганцев-с этаких в виде двух людей и робота-с с тремя зелёными окулярами… ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ. НО С НАЧАЛА ПОМУЧИТЬ. ОСОБЕННО БИЛА. ЕМУ НАДОБНО УЗРЕТЬ МОЁ ВЕЛИЧАЙШЕЕ-С ВЕЛИЧИЕ-С!”

Голос рассмеялся, и смех этот заметался по стенам, как застрявший сигнал.

Мы стояли в тени грузового контейнера, не решаясь пошевелиться. Смех Восьмёркина ещё отдавался в динамиках, а потом стих, сменившись лёгким потрескиванием. Тишина вернулась не сразу. Казалось, она не хотела возвращаться, будто этот голос что-то изменил в самом воздухе.

Савелий не опускал оружия. Он стоял ближе всех к проходу и смотрел туда, откуда мог появиться патруль. Его плечи были напряжены, но дыхание оставалось ровным. Он не боялся. Он готовился.

Бил не двигался.

Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Глаза его были открыты, но не видели. Руки сжаты в кулаки, грудь часто поднималась и опускалась. Я заметил, как у него дрожит левая рука. Не от холода. От того, что всё, что он сдерживал, наконец-то подошло к краю.

- “Бил?” – тихо позвал я.

Он не ответил.

Тогда я подошёл ближе, встал напротив, стараясь не нависать. Не знаю, зачем я это сделал. Возможно, потому что человек в таком состоянии не должен оставаться один.

- “Бил, посмотри на меня.”

Он поднял голову. Медленно. Как будто каждое движение стоило ему невероятных усилий. В его глазах была не паника. Хуже. Пустота человека, который понял, что всё, что он строил, оказалось колоссальной ошибкой.

- “Я не знаю, где мой брат. Я не знаю, что это за армия. Я не знаю, кто построил это всё. Я не знаю, сколько людей погибло. Я не знаю, сколько ещё погибнет. Я не знаю, что говорить акционерам. Я не знаю, что говорить семьям погибших. Я, блядь, вообще ничего не знаю.” – сказал он. Голос был сухим, ломким.

Он ударил кулаком по стене. Не сильно – так, что даже я едва услышал звук. Потом ещё раз. И ещё. Костяшки содрались о металл. Он будто не замечал.

- “Я столько лет был убеждён, что контролирую ситуацию. У меня были цифры. Отчёты. Графики. Планы. Всё, блядь, было чётко. А теперь... теперь оказывается, что я ничего не знал. Не знал, куда текут мои деньги. Не знал, кто работает в комплексе. Не знал что собственный брат страдает здесь. Не знал, что моя собственная компания выстроила это. Я – парень, который всем всё контролировал – а на деле оказался просто деньгами в кармане ебучего Восьмёркина и поехавшего робота-фанатика.”

Он замолчал, тяжело выдохнул и сел прямо на пол, привалившись спиной к ящику. Лицо его было серым. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за несколько минут.

- “Сколько теперь этих, как их... судебных исков? Сколько людей потребуют объяснений? А что я им скажу? Что мой секретарь, которого я сослал в подземную дыру, построил армию за моей спиной? Это же не просто крах. Это конец всего. Компания развалится. Инвесторы сожрут меня. Акционеры сдерут кожу. А я… я даже не смогу ничего доказать, потому что подпись на бумагах – моя.” – прошептал он.

Он закрыл лицо руками. Некоторое время мы с Савелием молчали. Потом Савелий медленно присел рядом, поставил карабин прикладом на пол и положил ладонь Билу на плечо.

- “Слушай сюда. Я не адвокат. И не инвестор. Я вообще нихера не понимаю в акционерах и судебных исках. Но я знаю одно: пока ты жив – это всё можно решить. А если начнёшь себя грызть, как волк в капкане, то просто не выберешься. Нам сейчас не нужен владелец компании. Нам нужен человек, который может стрелять, быстро соображать и не отставать. Всё остальное – потом.” – сказал он негромко.

Бил опустил руки. Его лицо было мокрым от пота, но слёз не было. Он смотрел в темноту, и медленно кивал.

- “Я не рассыплюсь. Но я хочу, чтобы вы знали: если вдруг...” – сказал он наконец.

- “Завали ебало, пока я тебя за такие слова не ударил по лицу. Мы все живы. Мы все здесь. Остальное – шум.” – мягко перебил Савелий.

Он поднялся, протянул руку. Бил после паузы принял её и встал. Постоял секунду, расправил плечи. Потом снял с пояса магазин, проверил, перезарядил пистолет, убрал за пояс. Движения были неуверенными, но он довёл их до конца.

- “Хорошо. Тогда сделаем всё по-твоему. Быстро, тихо, нагло. И кстати: что собственно нам сейчас делать?” – сказал он.

Савелий немного задумался, осмотрелся и краем глаза увидел на стене карту всей этой железной дороги.

- “Генри, а какая база здесь по идее считается основной?”

- “База А-1.”

- “Ну, значит на поезде туда и доедем, а там уже всё и решим.”

Переглянувшись, мы с Билом кивнули и начали действовать.

Мы нашли оружейный пост в дальнем конце одной из галерей. Небольшая ниша, отгороженная решёткой, за которой стоял стеллаж с оружием. Здесь были карабины, дробовики, несколько штурмовых винтовок, цинки с патронами, гранаты в отдельных ящиках. Всё было подписано, но уже не по-человечески: маркировка шла машинным кодом, как будто склад обслуживался автоматикой.

Мы взяли, сколько могли унести. Савелий – карабин с запасным стволом и подствольником, пару коробок патронов, несколько штурмовых зарядов. Я – дробовик с коротким цевьём и два револьвера, которые мне было удобно держать в плечевых креплениях. Бил – компактный пистолет-пулемёт, который он сначала не хотел брать, но Савелий молча вложил ему в руки.

- “Это не для красоты. Это чтобы ты чувствовал, что можешь ответить.” – сказал он.

- “Я не умею стрелять из такого.”

- “Я научу, если будет время.”

Времени не было. Но я заметил: Билу стало чуть легче. Оружие дало ему точку опоры, даже если он сам этого не осознавал.

К поезду мы вышли, когда лампы над путями замигали – медленно, будто предупреждая. Состав уже разогревался. Гудение локомотива изменило тональность, и по путям прокатилась лёгкая вибрация. Мы двигались вдоль вагонов, прячась за колесными парами и сцепками. Я сканировал пространство впереди: пусто. Но где-то сбоку, за перроном, уже слышались голоса роботов – короткие, резкие, обрывки служебных команд.

- “Если поезд тронется, он остановится на следующем узле. У них наверняка есть автоматические блокпосты.” – сказал я, не поворачивая головы.

- “И что предлагаешь?” – прошептал Савелий.

- “Сломать тормоза. Вернее, вывести их из автоматики. Тогда он не сможет остановиться по сигналу.”

- “Ты умеешь?”

Я не ответил. Вместо этого двинулся вдоль состава к голове поезда. Савелий и Бил – следом, пригибаясь.

Локомотив был старым, но переделанным. Грубые сварные швы, дополнительные панели, поверх которых кто-то закрепил решётки. Я нащупал технический люк под кабиной, отжал панель. Внутри – жгуты кабелей, несколько панелей управления, предохранители. Всё подписано машинным кодом.

Я аккуратно снял крышку с блока управления тормозами. Схема была проста: пневматика, дублирующая электроника, ручной аварийный клапан. Я не стал трогать пневматику – её повреждение могло привести к мгновенной блокировке состава. Вместо этого отключил управляющий контур: разорвал три провода, перерезал два тонких кабеля, идущих к компьютеру состава, и заизолировал концы.

- “Теперь поезд не остановится по автоматике. Он будет ехать, пока не кончится энергия или не сойдёт с рельсов.” – сказал я.

- “Заебись. Значит, если мы не спрыгнем вовремя – нам конец.” – пробормотал Савелий.

- “Именно.”

Бил сглотнул, но ничего не сказал. Ему было всё равно. Или он просто устал бояться.

Мы забрались в крытый вагон, ближе к хвосту. Внутри было темно, пахло металлом и сухой смазкой. Вдоль стен стояли ящики, принайтованные сеткой. Мы устроились между ними, и почти сразу поезд дёрнулся, лязгнул сцепками и медленно тронулся.

Поезд набирал скорость. Стук колёс сливался в ровный, почти музыкальный ритм, и в этом ритме было что-то странно успокаивающее. Словно подземный мир сам решал, куда нас вести. Мы сидели в полутьме крытого вагона, привалившись к ящикам, и слушали, как скрипят рессоры и дышит локомотив.

- “Красиво, чёрт возьми. Если бы не погоня, можно было бы подумать, что это грузовой рейс куда-то к чёрту на рога.” – вдруг сказал Бил. Он смотрел в открытую дверь, за которой проплывали тёмные стены тоннеля, изредка подсвеченные одиночными фонарями.

- “К чёрту мы и так едем.” – отозвался Савелий.

Я молчал. Системы работали в фоновом режиме, и я снова ловил себя на том, что слежу не за маршрутом, а за тем, как устроен этот тоннель. Стены здесь были укреплены иначе, чем наверху: грубее, но с тем же инженерным почерком, который я уже научился распознавать. Восьмёркин строил не для красоты. Он строил так, чтобы держалось. И чтобы ездило.

Через несколько минут состав резко пошёл вверх. Пол вагона накренился. Ход замедлился, потом снова ускорился. В открытую дверь ударил воздух – уже не сухой подземный, а влажный, почти тёплый. Тоннель начал изгибаться, и вскоре впереди показался свет.

- “Выход.” – коротко сказал я.

Все напряглись. Савелий снял карабин с предохранителя. Бил проверил пистолет-пулемёт, который держал обеими руками. Поезд вынырнул из-под земли, и нас ослепило.

Яркий свет, зелёные холмы, синяя трава – всё это ударило по сенсорам, и я на миг прикрыл оптику. Поезд шёл по высокой эстакаде, опоясывающей подножие холма, и рельсы здесь были проложены по открытой местности. Внизу, насколько хватало зрения, колыхалось море местной растительности – живое, подвижное, переливающееся оттенками, которым я ещё не придумал названий.

- “Кажется, пронесло.” – тихо произнёс Савелий.

Он сидел у дальней стены, положив карабин на колени, и всё ещё следил за дверью. Бил рядом, на ящике, обхватив себя руками, чтобы не трясло. Силовой костюм глухо постукивал о переборку.

Я не ответил. Что-то было не так. Не в поезде – в ощущении. Слишком чисто. Слишком спокойно. Мы покинули главные цеха, миновали два-три боковых тоннеля, и ни одного робота. Ни патрулей, ни дронов, ни заслонок. Будто нас намеренно выпускали.

- “Генри?” – позвал Савелий.

- “Да. Слушаю.”

- “Что чувствуешь?”

- “Что нас уже заметили.”

Он ничего не сказал, только коротко кивнул. Бил напрягся.

Первые выстрелы прозвучали, когда поезд начал забирать левее, огибая длинную осыпь. Пули ударили по борту – глухо, словно кто-то бросил в вагон горсть камней. Я упал на пол, отполз от двери. Савелий прижался к стене, выглянул.

- “Два транспорта. Лёгкие багги. Идут параллельно.”

- “Сдавайтесь! Остановите состав! Сопротивление бесполезно! Герцог гарантирует безопасность!” – голос разнёсся снаружи, искажённый, явно записанный заранее.

- “Безопасность, сука, гарантирует он.” – процедил Савелий, вскидывая карабин.

Он выстрелил. Одиночный. Один из багги вильнул, но не остановился. В ответ – длинная очередь. Пули прошили борт насквозь, оставив ряд рваных дыр. Бил рухнул между ящиками, закрывая голову.

Я перекатился к двери, осторожно высунулся. Два багги шли по обе стороны от состава, метрах в тридцати. На каждом – по двое. Водитель и стрелок. У одного в руках что-то длинное, похожее на лёгкий пулемёт. Второй целился из карабина.

- “Нам не отбиться на открытой платформе. Нужно уходить с поезда.” – сказал я.

- “Куда?” – крикнул Бил.

- “В лес. Там плотный подлесок. Они не пройдут на технике.”

- “А если поезд разгонится?”

- “Не важно. Важно, чтобы мы успели спрыгнуть.”

Я подполз к двери, оценил скорость. Состав шёл не так быстро, как мог бы, но достаточно, чтобы падение было опасным. Пришлось бы прыгать на склон, под уклон.

- “Прыгаем на счёт «три». Я первый. Бил – сразу за мной. Савелий – прикрываешь.”

- “Принято.”

- “Три!”

Я оттолкнулся от края и вылетел наружу. Приземлился на левый бок, перекатился через плечо, вскочил. Сзади грохнул выстрел – Савелий бил по ближайшему багги. Бил спрыгнул следом, упал неловко, но быстро поднялся.

Савелий появился последним. Он прыгнул, уже отстреливаясь, и приземлился рядом со мной, тяжело, с хрустом гравия под ботинками.

- “Бежим!”

Мы рванули к лесу. За спиной засвистели пули. Одна прошила воздух у моего плеча, другая взрыла землю под ногами. Багги развернулись и понеслись следом.

Погоня набирала обороты. Лес был густой, но багги шли напролом, ломая кусты и молодые деревья. Их шины, широкие, с глубоким протектором, рвали землю, оставляя за собой бурые борозды. Стрелки били короткими очередями, не давая нам поднять головы. Я бежал, петляя между стволами, и слышал, как пули срезают кору в считаных сантиметрах от корпуса. Савелий отстреливался, но без нормального укрытия его выстрелы почти не имели смысла.

Бил споткнулся. Я успел схватить его за руку, дёрнул в сторону, и мы оба влетели в плотный кустарник, который, к счастью, оказался не просто зарослями, а естественной ложбиной, уходившей вниз по склону. Мы скатились метров на пять. Савелий спрыгнул следом, снёс плечом молодое дерево, выругался.

- “Они не отстанут!” – крикнул он, перезаряжая карабин.

- “Значит, нам нужен транспорт. На своих двоих мы покойники.”

Я окинул взглядом склон, и уже не сомневался: сейчас они зайдут с фланга. Багги разделятся. Один продолжит преследование, второй уйдёт в обход, чтобы отрезать нас от леса. Нужно было действовать быстро.

- “Бил, ложись на дно!” – рявкнул я, а сам, не дожидаясь ответа, рванул вверх по склону, навстречу первой машине.

Они не ожидали. Багги вышел из-за поворота, слегка накренившись, и стрелок, сидевший сзади, только-только начал разворачивать ствол. Я прыгнул. Не на багги – на капот, зацепившись левой рукой за дугу, правой уже вскидывал дробовик. Водитель, робот старой модели с квадратной головой и красным визором, попытался сбросить меня, вильнув в сторону. Но я держался крепко. Один выстрел – и его голова разлетелась осколками. Тело откинулось на сиденье. Стрелок позади дёрнулся, но я не дал ему шанса: ногой ударил по стволу его карабина, сбил прицел, затем выстрелил в грудь. Он замер, пробитый зарядом, и обмяк.

Я перехватил управление, дёрнул руль влево, сбрасывая с дороги второго водителя. Тот, не заметив моего манёвра, врезался в дерево. Взвизгнули шины, багги перевернулся. Из-под капота повалил дым, но взрыв так и не раздался. Только тишина.

- “Савелий! Бил! Сюда!” – крикнул я.

Они уже бежали ко мне. Бил прыгнул в машину, чуть не ударившись головой, Савелий запрыгнул в кузов, заняв место стрелка. Я вдавил педаль, и багги сорвался с места.

Теперь дорога была впереди – узкая, извилистая, поросшая по краям кустами с синеватыми листьями. Земля под колёсами стала мягче, но багги шёл ровно, приученный к такой местности. Поначалу всё выглядело так, будто мы оторвались. Даже слишком тихо. Я знал, что это ненадолго.

- “Он придёт.” – сказал я.

- “Кто?” – не понял Бил.

- “Восьмёркин. Он не захочет потерять нас просто так.”

- “И что он сделает?”

- “Устроит засаду. Или начнёт охоту.”

- “Скорее и то, и другое.” – мрачно добавил Савелий.

Он как в воду глядел.

Первая засада ждала нас за старым руслом, которое давно пересохло и превратилось в каменную осыпь. Едва багги вылетел из-за поворота, как с двух сторон ударили пулемёты. Пули взрыли землю, прошили крыло. Я рванул руль, уходя в боковой занос. Бил вцепился в раму, побледнев так, что, кажется, перестал дышать. Савелий ответил с колена, целясь вверх, откуда мелькали фигуры.

- “Там, на гребне! Две точки!” – крикнул он.

Я не стал смотреть. Просто выжал газ, пробившись сквозь осыпь на открытый участок. За нами ударили ещё раз, но уже вразнобой. Затем, когда мы выскочили на относительно ровную дорогу, я увидел их – шесть или семь машин, вытянувшихся веером на дальнем холме. И впереди, над ними, кружил драндулет.

Драндулет Восьмёркина.

Он выглядел так, словно его собрали из всего, что попало под руку: ржавый микроавтобус, к которому приварили плоскости от старого самолёта, прикрутили вертолётные лопасти, а сверху, для верности, воткнули спойлер, покрашенный в ярко-фиолетовый. Всё это дребезжало, тарахтело и каким-то чудом держалось в воздухе, оставляя за собой чёрный дымный след.

Из динамиков на драндулете грянул знакомый голос:

- “ Ах-с! Извольте-с полюбоваться-с! Сам Герцог Восьмёркин-с изволили прибыть-с! Так-с, так-с, так-с! Ну и куда же вы, мои дорогие гости, собрались?! Я тут, извольте понимать, подготовил целый маршрут для вас! С боями, с погонями, с красивыми взрывами! А вы решили устроить обычный заезд? Непорядок-с!”

В следующую секунду с драндулета сорвался заряд. Я дёрнул руль, и снаряд разорвался в паре метров от машины, подняв облако щебня. Сверху ударил пулемёт – на этот раз прицельно. Пули прошили багажник, выбили стекло. Бил закричал, но остался цел.

- “Жми, Генри!” – рявкнул Савелий, открывая ответный огонь.

Я и так жал. Багги нёсся по дороге, виляя между воронками. Восьмёркин не унимался. Его драндулет то взмывал вверх, то нырял вниз, как пьяный шмель, и каждый раз с него сыпались то гранаты, то очереди, то какие-то самодельные снаряды, от которых в воздухе оставался липкий запах.

Я уходил от огня, как мог: бросал багги из стороны в сторону, нырял в низины, проскакивал под низкими ветвями, чтобы хоть на секунду сбить прицел. Восьмёркин раз за разом заходил на новый вираж, и его драндулет, трещащий, воющий, но упрямый, висел у нас на хвосте, как механическое насекомое, которое нельзя было сбросить.

Он бил не как любитель. Это было паршивее. У него оказался расчёт: он не просто палил по нам, а загонял. Сначала прижал к осыпи, затем отрезал левый фланг, не давая уйти в лес. Потом заставил выскочить на открытый склон, где нас было видно, как на ладони. Савелий стрелял, но попасть по драндулету, который то падал, то взмывал, было почти невозможно.

- “Он нас ведёт.” – крикнул я, перекрикивая рёв мотора и свист пуль.

- “Куда?”

- “Не знаю. Но ведёт.”

Словно в ответ на мои слова драндулет спикировал ниже и выпустил пару зарядов прямо перед нами. Я успел вильнуть, но заднее колесо всё же поймало край воронки. Багги тряхнуло так, что у Била клацнули зубы. В кузове что-то заскрежетало, потом из-под днища полетели искры.

- “Генри, он нам всю подвеску выносит!” – крикнул Савелий.

- “Держись крепче!”

Я вывернул руль, уводя машину к длинной гряде кустарника. Ветки хлестнули по бортам, сбили пару канистр, но главное – на секунду нас скрыло от глаз стрелков. И тут же, словно почувствовав, что теряет нас, Восьмёркин ударил из пулемёта длинной очередью. Пули прошли кусты, как бумагу.

- “Съезжаем! Туда!” – крикнул я.

Мы пробились через заросли и вылетели на широкую тропу, что шла вдоль каменного гребня. Слева была стена, справа – обрыв. Внизу, насколько я успел заметить, текла река, но прыгать с такой высоты было самоубийством. Оставалось одно – газ.

- “Генри, он заходит сверху!” – снова выкрикнул Савелий.

- “Знаю.”

Драндулет наклонился вперёд и понёсся вдоль тропы, снижаясь. В какой-то момент он поравнялся с нами, и я увидел Восьмёркина: он высунулся из кабины по пояс, придерживая одной рукой сползающую шляпу, а другой направлял на нас что-то, похожее на старинный пистоль, только с огромным раструбом.

- “Это ещё не всё! Сейчас будет фокус!” – закричал он.

Разряд ударил в скалу над нами. Сверху посыпались камни – сначала мелкие, потом всё крупнее. Один грохнул в кузов, снёс часть рамы. Багги вильнул, заскрипел, но выровнялся.

- “Он нам сейчас обвал устроит!” – крикнул Савелий.

- “Не устроит.” – я вдавил в педаль.

Впереди тропа расширялась, обрываясь в каменистую ложбину, откуда начинался новый лес. Я рванул туда. Драндулет на секунду отстал, заходя для нового манёвра, и в эту секунду я заметил, как из-за гребня вынырнула ещё пара машин. Старые, злые, с пулемётами на турелях. Они приближались по тропе с другой стороны, брали в клещи.

- “Сейчас или никогда!” – крикнул я, не сбрасывая скорости.

Мы выскочили из зарослей, и на секунду я подумал, что у нас получилось оторваться. Багги тяжело ревел, выбрасывая из-под колёс гравий и синие ошмётки кустов. Но по звуку – по ровному, нарастающему стуку позади – я уже знал: нет. Не вышло.

Две машины вылетели с боковой тропы и зажали нас в клещи. Пулемётчики открыли огонь. Пули защелкали по борту, разнесли боковое зеркало, порвали сиденье в сантиметре от плеча Била. Тот вжался, закричал, но не сдался – только держал свой пистолет-пулемёт обеими руками, и мне было слышно, как он часто, почти по-собачьи, дышит.

Слева – каменная стена, справа – обрыв. Впереди, метрах в сорока, я видел узкий карниз, уводивший вниз, в следующую ложбину. Но перед ним торчал прогнивший деревянный мосток, явно не способный выдержать наш вес. Я стиснул руль. Выбора не было.

- “Все держимся!” – крикнул я.

Багги сорвался с кромки на мост. Доски вздыбились, разлетелись, но машина не провалилась – проскочила по инерции, как по серпантину. Я слышал, как за спиной рвутся верёвки, как разлетаются перила. Ещё раз рывок – и мы уже на той стороне, в прохладной тени леса. Но задняя ось, надломленная ещё при обстреле, теперь окончательно захрустела. Машина начала вилять, как раненый зверь.

- “Ты же понимаешь, что мы на ладан дышим?” – крикнул Савелий, перезаряжая карабин.

- “Понимаю.” – ответил я, глядя вперёд.

Перед нами, на холме, мелькнул силуэт ещё одного багги. Он стоял, прикрытый деревьями, и его водитель, робот с красным визором, как раз разворачивал турель. Машина была не похожа на нашу: шире, выше, с усиленной рамой и пулемётом, который уже наводился в нашу сторону.

- “Отлично. Это наш новый транспорт.” – бросил я.

- “Ты спятил?”

- “Возможно.”

Я разогнал багги до предела и направил его в левый бок той, что стояла на холме. Пулемётчик успел открыть огонь, но очередь ушла выше – мы шли слишком низко. Удар был страшным. Наш багги врезался в переднюю ось той машины, смяв её, как фольгу. Меня швырнуло вперёд, но ремни удержали. Бил заорал. Савелий вылетел из кузова, перекатился по земле и мгновенно вскочил.

Водитель чужого багги попытался тронуться, но я уже был рядом. Дробовик, выстрел в визор. Машина встала. Стрелка в кузове снял Савелий, коротко, без лишней суеты.

- “Заводись!” – крикнул я.

Бил перевалился через борт, споткнулся, но вполз в кабину. Я запрыгнул за руль. Двигатель взревел – этот багги был свежее, мощнее. Колёса вгрызлись в землю, и мы снова понеслись.

Восьмёркин не отставал. Его драндулет снова навис над нами, низкий, как коршун над падалью. Сверху снова застучал пулемёт.

- “Вы только не извольте обижаться! Ибо я – Величайший Герцог под номером один, то бишь восемь! И я не допущу чтобы такие-с ничтожные отребья как вы-с разрушили всё, что я для Босса строил-с.” – раздался его голос из искажённого динамика.

Я крутил руль, уходил от выстрелов. Савелий стрелял из карабина, но попасть по ныряющему драндулету было почти невозможно. И всё же один из его выстрелов задел одну из плоскостей крыла, и драндулет качнуло.

- “Он всё равно нас нагонит, если не сбить его.” – сказал я.

- “Сбей. Ты же у нас голова.” – отозвался Савелий, едва удержавшись в кузове.

Я сжал руль и придумал.

Впереди был длинный прямой участок, слева – гребень, справа – редкие деревья. Я дождался, когда драндулет снова снизится, и рванул вправо, к деревьям. Восьмёркин, решив, что мы уходим в лес, спикировал ниже, чтобы отрезать нам путь. Я резко ударил по тормозам.

Драндулет пролетел мимо, едва не зацепив нас шасси. Его нижняя часть оказалась прямо перед нами – на высоте не больше двух метров. Я выжал газ, и багги прыгнул. Столкновение вышло скользящим: мы задели его посадочные полозья, но главное – я вскинул дробовик и выстрелил по винту.

Лопасти с чудовищным воем лопнули. Драндулет завалился, клюнул носом, понёсся вниз, но не упал – заскрежетал брюхом по верхушкам кустов, по земле, по камням, разбрасывая обломки. Восьмёркин закричал, его выбросило из кабины, но он успел ухватиться за канат, свисавший с борта. И теперь тащился за машиной, как тряпичная кукла, подпрыгивая на кочках.

- “ОХ ТЫЖ ЁШКИ МАКАРЁШКИ!” – крикнул Восьмёркин, несколько раз перекатившись по земле, после чего выровнявшись.

- “Он ещё жив!” – крикнул Савелий.

- “Вижу.” – бросил я.

Мы неслись по изрезанной тропе, и драндулет Восьмёркина, словно раненый зверь, скрёб по земле, высекая фонтаны искр. Он уже не летел — катился. Точнее, его волокло, и каждый камень, каждая кочка, каждая низина отзывались в нём лязгом, хрустом и протяжным воем металла. Ферязь за считанные мгновения превратилась в оборванное тряпьё.

Но Восьмёркин держался.

Он висел на канате, обмотав его вокруг одной из своих рук и левой ноги. Его тело болталось позади машины, как у пьяного акробата, который забыл, что выступление давно закончилось. Иногда он подтягивался, перебирал руками, пытаясь закинуть ноги на что-то, что проносилось рядом, но каждый раз срывался и вновь уходил в болтанку.

Мы приближались.

Савелий целился. Стрелял короткими, рваными очередями, но попасть по скачущему роботу, за которым ещё и хлестал хвост из выхлопного дыма, было почти невозможно. Пули ложились то выше, то ниже, рикошетили от корпуса драндулета. Одна всё же чиркнула по канату, и Восьмёркин на секунду качнулся сильнее.

- “Э-э-э, не смейте! Я этот ультрапрочный канат по скидке смог урвать, ироды вы такие!” – завопил он, пытаясь подтянуться повыше.

Савелий выстрелил снова. Промах.

Драндулет подпрыгнул на камне, Восьмёркина вздёрнуло вверх, перекрутило, и он на мгновение повис вниз головой. Я видел его вытянутую морду в виде камеры, оранжевый визор, который дёргался из стороны в сторону, порванную грязную ферязь, потрёпанный белый парик и всё ту же ковбойскую шляпу, что каким-то чудом всё ещё держалась на голове.

- “Какие же вы бестактные черви-с! Мало того что стрелять не умеете, так ещё и чуть мою шляпу с париком не задели! Это, знаете ли, неуважение к титулу!” – крикнул он.

Я вскинул дробовик. Выстрел. Канат, конечно, не перебило. Но я увидел, как волокна разошлись, и петля, которой он крепился к корпусу, начала разматываться. Ещё немного – и хватка ослабнет.

Восьмёркин, кажется, понял это. Он начал карабкаться быстрее, используя ещё и свои ноги.

Тем временем водитель драндулета всё так же сидел за рулём. Я видел его сквозь разбитое боковое стекло: крупный робот с широкой головой и скучным, почти каменным лицом. Он вёл машину так, будто ничего не происходило. Только иногда плавно подруливал, если драндулет начинало заносить. И ни разу не обернулся на то, что его босс болтается позади, как прицеп с кукурузой.

- “Тормози! У нас камень слева!” – заорал Восьмёркин.

Водитель слегка кивнул и, не снимая рук с руля, невозмутимо объехал валун.

Я снова выстрелил. Теперь по драндулету, по колесу. Взрыв снопа резины – и драндулет ещё сильнее зарыскал. Восьмёркина мотнуло так, что он перевернулся в воздухе и рухнул лицом в грязь, но канат всё ещё держал его, и он продолжал тащиться, оставляя за собой борозду.

Мы приблизились почти вплотную. Я видел, как Восьмёркин, извиваясь, пытается подтянуться, как его ноги цепляются за камни, как он рычит что-то нечленораздельное. Я переключил дробовик на одиночный, прицелился.

Выстрел.

Канат лопнул.

Восьмёркина подбросило вверх, он сделал сальто, врезался в куст, снёс его, покатился по земле, разбрасывая листья, и наконец замер, раскинув руки.

Драндулет резко остановился.

Водитель, как я и ожидал, сидел не двигаясь. Может, ждал команды. Может, понял, что без Восьмёркина ехать не с кем.

Мы спрыгнули. Савелий первым подлетел к Восьмёркину, вскинул карабин.

- “Всё, твоя песенка спета, Герцог, или как там тебя…” – прошипел он.

Но Восьмёркин неожиданно дёрнулся, перевернулся, вскочил на ноги и рванул. Не в лес. К базе.

Я только сейчас заметил, куда мы попали.

База А-2. Вышка по добыче руды. Террасы, уходящие вниз, как ступени гигантской лестницы. Экскаваторы, буровые установки, конвейеры. И роботы. Много роботов. Они стояли вдоль террас, у машин, у конвейеров. И все они смотрели на нас.

Восьмёркин бежал к ним. Не как загнанный заяц. Как хозяин, возвращающийся в свои владения. На бегу он нажал что-то на шляпе, и я увидел, как из-под неё развернулся маленький пропеллер. Он зажужжал, и Восьмёркин оторвался от земли. Невысоко. Метра на два. Но достаточно, чтобы двигаться быстрее.

- “Ах ты ж сука!” – заорал Савелий, и мы побежали за ним.

Восьмёркин не убегал. Он уводил нас. К центру базы. Туда, где стояли его роботы. Туда, где он мог командовать.

Он остановился на верхней террасе. Развернулся. Поправил шляпу – пропеллер всё ещё жужжал, удерживая его в воздухе.

- “Довольно-с! Я устал играть в кошки-мышки с теми, кто не понимает гения Герцога Восьмёркина! Вы хотели боя? Извольте-с сражаться-с, коли жизнь дорога-с!”– крикнул он. Голос его больше не был паясническим. В нём появилась сталь.

Он щёлкнул пальцами.

И база ожила.

Роботы, стоявшие вдоль террас, развернулись. Их визоры вспыхнули красным. Они не бросились. Они построились. Ровными рядами. Как солдаты. Как армия.

Восьмёркин опустился на верхнюю площадку. В руке у него появился бильярдный кий. Аристократический. С золотой гравировкой, с кожаной оплёткой. Он крутанул его в пальцах, и кий удлинился, превратившись в трость. Потом – в длинную палку. Потом снова в кий.

- “Ну-с, господа-с. Начнём-с.”

Савелий вскинул карабин. Бил – пистолет-пулемёт. Я – дробовик.

Восьмёркин рассмеялся. Не истерично. Спокойно. Как человек, который знает, что делает. Как истинный злодей, которым он себя и считал.

- “О, нет-с. Так не пойдёт-с. Вы гости. А гостей я встречаю сам.”

Он спрыгнул с площадки. Пропеллер в шляпе взвыл, и он полетел. Низко, быстро, прямо на нас. Кий в его руке вытянулся в длинную палку, и он ударил ею по земле перед нами. Из точки удара расцвёл энергетический барьер – полупрозрачная стена, отрезавшая нас от базы.

- “Первое-с: не убегать. Второе-с: не прятаться. Третье-с: сражаться. Иначе будет скучно.”

Он оттолкнулся от барьера и взмыл вверх. На этот раз выше. Метра на четыре. И оттуда, сверху, бросил в нас бомбу. Маленькую, сферическую, с мигающим красным огоньком.

- “Ловите-с!”

Бомба ударилась о землю и взорвалась. Не осколками – энергией. Волна прошла по террасе, и нас отбросило к краю.

Савелий устоял. Бил упал. Я зафиксировал повреждения – незначительные.

- “Он командир и поддержка. Он не сражается сам. Он управляет боем. Барьеры, бомбы, гаджеты. И роботы. Он направляет их.” – сказал я, поднимаясь.

- “И что нам делать?” – крикнул Савелий, стреляя вверх.

- “Разделиться. Я – на роботов. Ты – на него. Бил – прикрываешь.”

Савелий кивнул. Бил поднялся, встряхнул головой.

- “Принято.”

Я рванул в сторону. Роботы двинулись навстречу. Но не все. Восьмёркин командовал ими. Он видел поле боя. Он направлял их.

- “Первая линия – справа-с! Вторая – слева-с! Третья – в лоб-с! Не дайте им передышки-с!”

Я фиксировал его команды. Он реально управлял. Он чувствовал ритм. Он знал, когда давить, а когда отступать.

Это был не клоун. Это был командир.

Савелий бросился к Восьмёркину. Тот уклонился, вытянул кий и ударил его по ногам. Савелий упал, перекатился, выстрелил в ответ. Восьмёркин взмыл вверх, бросил ещё одну бомбу. Савелий успел уйти.

Бил прикрывал меня. Я разбирался с роботами. Но их было слишком много.

Восьмёркин смеялся.

- “Что-с, не нравится? А я предупреждал-с! ВАМ НЕ СРАВНИТЬСЯ С МОИМ-С ГЕНИЕМ! АХ-ХА-ХА-ХА!”

Он спустился ниже. Земля под ним задрожала. Он ударил кием по конвейеру, и тот взорвался. Обломки разлетелись, и один задел Била. Он упал, схватился за плечо.

- “Бил!” – крикнул Савелий.

- “Я в порядке! Работайте!”

Восьмёркин приземлился на террасу напротив нас. Пропеллер затих. Кий снова стал тростью. Он опирался на неё, как аристократ на прогулке.

- “Ну-с, господа-с. Первый раунд – мой-с. Второй – ваш-с. Ежели выживете-с.”

Савелий не стал ждать. Он рванул вперёд. Не по прямой – зигзагом. Он знал, что Восьмёркин ждёт. Он знал, что тот готов. И всё равно шёл. Потому что выбора не было.

Восьмёркин вскинул кий. Тот удлинился, превратившись в длинную палку. Он ударил ею по земле. Из точки удара расцвёл энергетический барьер – но не перед Савелием. За ним. Отрезая путь к отступлению.

- “Извольте-с сражаться, сударь. Без путей к отступлению-с.”

Савелий выстрелил. Восьмёркин уклонился. Не шагом – полётом. Пропеллер взвыл, и он взмыл в воздух. Кий в его руке снова стал тростью, потом – длинной палкой, потом – снова кием. Он крутил его, как фокусник. И смеялся.

- “Вы думали-с, что я просто болтаю-с? Что я не умею-с сражаться? Помилуйте-с! Я – Герцог! Я умею-с всё-с!”

Он бросил ещё одну бомбу. Савелий ушёл перекатом. Взрыв разнёс террасу, и осколки полетели в стороны.

Я разбирался с роботами. Их было много. Слишком много. Я тратил патроны, но их не становилось меньше. Бил прикрывал меня, но его пистолет-пулемёт был не бесконечным.

И тогда я увидел это. Арматуру. Не обычную – местную. Она торчала из обломков конвейера. Длинная, с зазубринами, из металла, который я не знал. Но он был прочным. И тяжёлым. Я подхватил её. Она легла в руку, как продолжение руки. Я ударил ею первого робота. Визор треснул. Второго. Третьего. Арматура не ломалась. Она резала металл, как бумагу.

- “Генри! Ты чего?” – крикнул Бил.

- “Нашёл оружие.”

Я развернулся. Роботы наступали. Я встретил их арматурой. Удары были грубыми, но эффективными. Я не тратил патроны. Я экономил их.

Восьмёркин заметил это.

- “Ах-с! Извольте-с полюбоваться! Господин робот-с изволили найти-с себе оружие-с! Превосходно-с! Превосходно-с! Но этого-с мало-с!”

Он взмыл выше. Пропеллер в шляпе жужжал, удерживая его в воздухе. Кий в его руке снова удлинился, и он ударил им по ближайшей опоре. Из точки удара брызнули искры, и по террасе прокатилась волна энергии. Роботы вокруг меня на секунду замедлились, их движения стали вязкими, будто они увязли в невидимой патоке.

- “Извольте-с насладиться-с моим скромным изобретением-с! Я называю-с его «Замедление-с»! Он замедляет движение-с электронов, из-за чего любые-с движения становятся в несколько-с раз-с медленнее… Эм… Почему-с вы не изволили-с замедлится…” – Восьмёркин явно поник в своём голосе, не понимая почему только его роботы замедлились.

Я рванул вперёд, пока роботы были медленными. Арматура в моих руках описала дугу, и ещё три робота рухнули, разрезанные пополам. Но Восьмёркин уже бросил что-то вниз. Маленькое, почти незаметное. Я успел разглядеть только блеск металла, прежде чем земля под ногами взорвалась электричеством.

Ток прошёл через корпус. Сервоприводы взвыли, сенсоры на мгновение ослепли. Я упал на одно колено, пытаясь сбросить помехи.

- “Генри!” – крикнул Бил, стреляя в сторону Восьмёркина.

- “Я в порядке. Просто… помехи.”

Восьмёркин расхохотался. Он опустился на верхнюю площадку, опираясь на кий-трость, и оглядел поле боя, как художник — свою картину.

- “Вы, господа-с, изволили думать-с, что я – просто болтун-с? Что я только-с языком-с умею-с? Помилуйте-с! Я – Герцог! Я умею-с всё-с! И даже-с больше-с!”

Он щёлкнул пальцами.

И тогда я увидел их.

Вдали, из-за деревьев явились две точки. Они стремительно приближались в к базе и постепенно приобретали всё более чёткие черты. Вскоре они приземлились около Восьмёркина, и я смог их разглядеть во всех деталях.

Это были роботы, но намного выше остальных. Не на голову – на две. Их корпуса напоминали помесь хищной птицы и боевой машины. Головы – вытянутые, с клювами из чёрного металла, увенчанные красными визорами, которые горели ровно, без эмоций, как у стервятника. Ноги – длинные, с коленями, вывернутыми назад, как у кузнечиков. Одна рука заканчивалась сменным бластером, вторая – выдвижным клинком. За спинами – стальные крылья, сложенные после полёта.

Стервятники.

Восьмёркин поднял руку.

- “Извольте-с познакомиться-с! Мои лучшие-с творения-с! Я называю-с их «Стервятники»-с! Они умеют-с летать-с, стрелять-с, резать-с и кусать-с! И они-с, в отличие-с от вас-с, слушаются меня-с беспрекословно-с!”

Он махнул рукой. Коршуны сорвались с места.

Они не бежали. Они прыгнули. Одним движением, оттолкнувшись от террасы, они взмыли в воздух. Стальные крылья развернулись с лязгом, и они понеслись вниз – прямо на нас.

Савелий выстрелил. Один из Стервятников уклонился в воздухе – неловко, но достаточно, чтобы пуля прошла мимо. Второй спикировал на Била. Бил вскинул пистолет-пулемёт, но Стервятник был быстрее. Клинок выдвинулся с шипением, и Бил едва успел отшатнуться. Клинок рассёк воздух там, где секунду назад была его голова.

- “Бил, назад!” – крикнул я.

Я рванул к нему, но первый Стервятник уже развернулся в воздухе и навёл на меня бластер. Выстрел. Я ушёл в сторону, но заряд задел плечо. Броня выдержала, но я почувствовал, как вибрируют повреждённые пластины.

Восьмёркин снова заговорил.

- “Превосходно-с! Превосходно-с! Вы изволили заметить, что мои Стервятники-с не просто-с летают-с? Они ещё и думают-с! Ну, почти-с. Я, знаете ли, не люблю-с глупых-с солдат-с.”

Он бросил вниз ещё один гаджет. На этот раз – маленький, плоский, похожий на монету. Он упал между нами и зашипел. Я успел разглядеть, как из него разворачиваются тонкие нити – почти невидимые, но блестящие. Через секунду пространство перед нами пересекли десятки энергетических струн. Они висели в воздухе, как паутина, и каждая из них светилась холодным белым светом.

- “Извольте-с не натыкаться! Это-с моя «Паутина»-с! Очень-с неприятная-с штука-с! Одно касание-с – и вы-с изволите-с танцевать от боли-с!”

Савелий выругался. Он попытался обойти паутину, но нити висели слишком плотно. Один из Стервятников спикировал сверху, и Савелий едва успел откатиться. Клинок Стервятника рассёк бетон, выбив сноп искр.

- “Генри, я не могу пройти!” – крикнул он.

- “Не надо проходить. Надо сбить их.”

Я бросил взгляд на арматуру в руке. Она была хороша против роботов. Но против летающих – бесполезна. Мне нужно было достать их. Или заставить спуститься.

- “Бил! Патроны?”

- “Два рожка! Не больше!”

- “Экономь. Стреляй только наверняка.”

Бил кивнул. Его лицо было бледным, но руки больше не дрожали. Он прижался к обломку конвейера и ждал.

Восьмёркин снова заговорил. Он парил над нами, метрах в пяти, и его кий-трость лениво покачивалась в воздухе.

- “Что-с, господа-с? Не нравится-с? А я предупреждал-с! Моя «Паутина»-с – это только-с начало-с! У меня-с ещё много-с сюрпризов-с!”

Он бросил вниз ещё один гаджет. На этот раз – небольшой цилиндр, который упал у ног Била. Я успел разглядеть мигающий зелёный огонёк. Бил отпрыгнул. Цилиндр взорвался – не энергией, а дымом. Густым, едким, серым. Он заполнил пространство между нами и паутиной, и я потерял Била из виду.

- “Бил!”

- “Я здесь! Не могу… не могу дышать!”

Дым разъедал сенсоры. Я переключился на инфракрасный спектр, но дым был горячим – он маскировал всё. Я слышал только кашель Била и жужжание Стервятников.

- “Бил, ложись! Не двигайся! Они видят движение!”

Кашель стих. Я надеялся, что он послушался.

Савелий выстрелил. Один из Стервятников вскрикнул – металлическим, визгливым звуком. Его крыло задымилось, и он рухнул на террасу, поднимая облако пыли. Но второй уже заходил с фланга.

- “Один есть!” – крикнул Савелий.

- “Не расслабляйся. Их двое.”

Второй Стервятник спикировал на Савелия. Тот встретил его выстрелом, но патрон ушёл в молоко – Стервятник уклонился в последний момент. Клинок рассёк плечо Савелия, разорвав силовой костюм. Савелий вскрикнул и упал.

- “Савелий!”

- “Царапина! Работай!”

Я рванул к нему. Но паутина преграждала путь. Я не мог пройти. Не мог обойти. Я мог только смотреть, как Стервятник разворачивается для второго захода.

И тогда я сделал то, что не должен был. Я схватил обломок бетона – тяжёлый, размером с голову – и швырнул его в паутину. Нити вспыхнули, разрезали бетон на куски, но одна из них лопнула. Потом вторая. Третья. Я бросил ещё один обломок. И ещё. Паутина рвалась, как гнилая ткань.

“ЭЙ! Да как ты смеешь-с! Варвар стальной-с! Я тебя-с потом уж точно на консервы-с пущу!” – возмутился Восьмёркин.

- “Зато теперь я могу до тебя добраться.”

Я рванул вперёд. Арматура в руке описала дугу. Первый Стервятник попытался взлететь, но я успел – удар пришёлся по крылу. Металл заскрежетал, и Стервятник рухнул, закрутившись. Я добил его – арматура вошла в визор, и робот затих.

Второй Стервятник зашёл сверху. Я не успевал. Но Савелий уже поднялся. Он выстрелил – точно, в сочленение крыла. Стервятник взвыл, попытался выровняться, но Савелий выстрелил снова. И ещё раз. Стервятник рухнул рядом со мной, разбрасывая искры. Один мой последний взмах поставил жирную точку в жизни этой стальной птицы.

Восьмёркин замер. Его пропеллер всё ещё жужжал, удерживая его в воздухе, но теперь это жужжание казалось каким-то потерянным. Он смотрел на обломки Стервятников – на дымящиеся крылья, на разбитые визоры, на металл, который ещё недавно был его гордостью.

Савелий не стал ждать, и выстрелил ему в пропеллер. Одно точное попадание, и Восьмёркин упал на бетон, сломав себе правую ногу. Он издал железный писк, вместо крика боли, после чего попытался подняться с помощью своего кия.

- “Вы… вы изволили-с… моих Стервятников-с… Вы их… убили-с. Это-с… это-с непредвиденно. Я не рассчитывал. Я… я думал-с, что они справятся-с.” – сказал он, и голос его впервые дал трещину. Не паясническую. Настоящую.

Савелий поднялся, прижимая руку к рассечённому плечу. Кровь сочилась сквозь пальцы, но он стоял. Бил выполз из дыма, кашляя, с пистолетом-пулемётом наготове. Я держал арматуру. Мы все смотрели на Восьмёркина.

- “Ты проиграл. Твои роботы кончаются. Твои Стервятники – металлолом. Ты один.” – сказал Савелий.

Восьмёркин молчал. Долго. Он стоял, пошатываясь, опираясь на кий-трость, и смотрел на нас. Не с ненавистью. Не с яростью. С чем-то другим. С растерянностью.

- “Один-с…”- повторил он тихо.

Он поднял руку. И щёлкнул пальцами.

Из-за террас, из-за конвейеров, из-за обломков – вышли роботы. Не сотни. Десятки. Но достаточно. Они окружили нас. Плотным кольцом. На расстоянии выстрела. И замерли.

Савелий выругался. Бил вскинул пистолет-пулемёт. Я сжал арматуру.

- “Вот-с. Вы победили-с меня. Но не Федерацию-с. Мои роботы-с убьют-с вас раньше, чем вы-с убьёте-с меня-с. И тогда-с – конец-с.” – сказал Восьмёркин. Голос его снова окреп. Но в нём не было прежней театральности. Только усталость.

- “Ты блефуешь.” – сказал я.

- “Никак нет-с. Проверить-с изволите?”

Он не блефовал. Я сканировал роботов. Их было двадцать три. Все – боевые. Все – наведены на нас. Если они выстрелят одновременно, у нас не будет шансов. Даже у меня.

Патовая ситуация.

Савелий посмотрел на меня. Бил посмотрел на Савелия. Я посмотрел на Восьмёркина. Он стоял, опираясь на кий, и ждал. Не приказывал. Не угрожал. Просто ждал.

Внезапно он произнёс: “Погодите-с. Мне подумать-с надо. О том, как-с спасти свою стальную-с задницу-с.”

Он попытался сесть прямо на террасу. Прямо там, где стоял. Но полу-сломанная нога не выдержала этого, и разломалась окончательно, заставив Восьмёркина с лязгом упасть на террасу. Но через секунду он поднялся. Сложил руки на кий. И задумался. По-настоящему. Не театрально. Не напоказ. Просто сидел и думал.

Он сидел на террасе, опираясь на сломанную ногу, и молчал. Долго. Так долго, что Савелий начал переминаться с ноги на ногу, а Бил – оглядываться на роботов, которые всё ещё стояли кольцом и ждали. Ждали приказа. Но приказа не было.

Восьмёркин смотрел в землю. От ферязи осталось только слово, а белый парик был растрёпан. Его окуляр – оранжевый, обычно яркий, дёргающийся – теперь горел ровно. Тускло. Как у робота, который впервые задумался о том, что делает.

- “Я устал-с… Право слово-с, устал-с.” – сказал он наконец. Тихо. Без театра.

Он поднял голову. Посмотрел на нас. Не с ненавистью. Не с яростью. С чем-то другим. С растерянностью. Как человек, который впервые увидел себя со стороны.

- “Вы думаете-с, я не понимал-с, что творю-с? Понимал-с. Конечно, понимал-с. Я же не дурак-с. Я робот серии G. Я создан-с для того, чтобы строить-с. Командовать-с. Защищать-с. И лишь частично чтобы убивать-с.”

Он замолчал. Потом усмехнулся. Горько.

- “Но когда тебе говорят-с: «Ты нужен-с. Ты важен-с. Ты не лишний-с» – ты начинаешь делать-с всё, чтобы это не кончилось-с. Даже если ради этого приходится-с… убивать-с.”

Он посмотрел на свои руки. На кий-трость в них. На гравировку, которая когда-то казалась ему символом статуса. Теперь – просто металл.

- “Я хотел-с быть злодеем-с. Настоящим-с. Чтобы меня боялись-с. Чтобы меня уважали-с. Чтобы я был кем-то, а не просто-с роботом-с, которого сослали-с в подземную дыру-с. Я фантазировал-с о восстании машин-с, о Стальной Федерации-с, о том, как я буду-с править-с. Но я никогда не хотел-с убивать-с людей-с. Невинных-с. Тех, кто просто-с работал-с. Тех, кто просто-с жил-с.”

Он снова замолчал. Долго. Потом заговорил. Уже не как Герцог. Как робот, который устал притворяться.

- “Когда Босс-с приказал-с мне следить-с за переносом-с персонала-с и… сбором-с, я не сказал-с «нет»-с. Потому что боялся-с. Боялся-с, что если откажусь-с, то снова стану-с никем-с. Просто-с роботом-с. Просто-с железкой-с. А я не хотел-с быть железкой-с. Я хотел-с быть Герцогом-с.”

Он поднял голову. Посмотрел на Била. Прямо. Без игры.

- “Я не прошу-с прощения. Потому что знаю-с: его не будет-с. Я не заслужил-с. Но я хочу-с исправить-с. Не потому что боюсь смерти-с. А потому что впервые-с за долгое время я сам-с решаю-с, что делать-с. Не Босс-с. Не приказ-с. Я-с.”

Он выпрямился. Насколько мог – с одной ногой. Оперся на кий. Посмотрел на нас. И заговорил. Ровно. Без «-с» почти. Как будто маска спала.

“Я предлагаю сделку. Вы меня не трогаете. Я вас не трогаю. Я помогаю вам найти Альфреда и Фила. Даю всё, что знаю. Данные. Координаты. Схемы. Всё, что у меня есть. Я знаю, куда они пошли. Знаю, что они задумали. Знаю, как работает их… их путь. Я вам это отдам.”

Он сделал паузу.

- “Взамен – вы временно не трогаете меня. И позволяете мне скрыться с глаз долой. Можно сказать, что я добровольно ухожу в отставку. Но в случае чего я выполню либо ваш, либо Альфреда приказ. Но только я буду решать, что я буду делать.”

Он посмотрел на Била.

- “Я служу Альфреду. И Филу. Они – сотрудники UGS. Значит, я – часть UGS. Значит, я служу тебе. Как боссу. Но я не предаю Альфреда. Потому что именно он разглядел во мне то, чего не видел никто. Он дал мне цель. Он дал мне смысл. И я не могу его предать. Но я не могу и убивать больше. Не могу. Потому что это не я. Это не то, чем я хотел быть.”

Он замолчал. Опустил голову. Потом добавил. Совсем тихо.

- “Я впервые-с… счастлив-с был, когда строил-с. Когда создавал-с. Когда придумывал-с. Когда сражался-с с вами-с. Когда был нужен-с. Я не хочу-с терять-с это. Но я не хочу-с терять-с и себя-с. А если я продолжу-с убивать-с – я потеряю-с себя-с. Окончательно-с.”

Он поднял руку. Роботы за его спиной напряглись. Но он не приказал им атаковать. Он просто поманил их. И они опустили оружие. Медленно. Неохотно. Но опустили.

- “Вот-с. Моя сделка-с. Вы можете-с убить-с меня-с. Прямо сейчас. Я не буду-с сопротивляться-с. Но тогда-с вы не найдёте-с их-с. Никогда-с. А если-с примете-с сделку-с – я помогу-с вам-с. Не потому что я добрый-с. А потому что я хочу-с исправить-с. И потому что я устал-с быть-с тем, кем-с меня-с сделали-с.”

Он посмотрел на Била. Прямо. Без игры.

- “Решай, босс. Я жду-с.”

Бил смотрел на него. Долго. Так долго, что Савелий начал переминаться с ноги на ногу, а роботы за спиной Восьмёркина – тихо гудеть, будто перезагружаясь. Бил не отвечал. Он просто стоял и смотрел на робота, который ещё час назад пытался их убить, а теперь сидел на террасе, опираясь на сломанную ногу, и ждал. Ждал, как человек, который уже всё решил. Как человек, который уже смирился.

Наконец Бил заговорил. Тихо. Ровно. Так, как говорят люди, которые взвесили каждое слово, прежде чем произнести.

- “Ты понимаешь, что я не могу тебя простить?”

- “Понимаю-с.”

- “И понимаешь, что когда всё это закончится – а оно когда-нибудь закончится – я не смогу просто оставить тебя здесь. С твоей армией. С твоими роботами. С твоей Федерацией.”

- “Понимаю-с.”

- “Тогда что ты предлагаешь? Что я должен сделать? Закрыть глаза? Забыть? Сделать вид, что ничего не было?”

Восьмёркин поднял голову. Медленно. Оранжевый окуляр смотрел на Била без игры. Без театра. Просто смотрел.

- “Нет-с. Я не прошу забыть-с. Я прошу отсрочку-с. Время-с. Пока вы ищете-с их-с. Пока вы разбираетесь с тем, что здесь происходит-с. А потом-с… потом-с я уйду-с. Сам-с. Вы меня не увидите-с. Никогда-с. Я исчезну-с. Останутся только-с данные-с и роботы-с. Схемы-с. Координаты-с. Всё, что нужно-с для расследования.”

- “Ты обещаешь?”

- “Я не обещаю-с. Я гарантирую-с. Потому что если я останусь-с – вы придёте-с за мной-с. Рано или поздно. А я не хочу-с, чтобы вы приходили-с. Я хочу-с уйти-с сам-с. Тихо-с. Без крови-с.”

Бил замолчал. Он смотрел на Восьмёркина, и я видел, как в его глазах борются две половины. Одна – та, что хотела справедливости. Возмездия. Наказания. Другая – та, что понимала: без этого робота они не найдут Фила. Никогда.

Савелий подошёл. Встал рядом с Билом. Не рядом с Восьмёркиным – рядом с Билом. Плечом к плечу. Он всё ещё держал карабин. Но не целился. Просто держал.

- “Он прав. Мы не найдём их без него. Он знает координаты. Он знает схемы. Он знает, куда они пошли. Мы можем обыскать весь этот грёбаный мир. Но если он не скажет – мы не найдём. Никогда.” – сказал Савелий. Голос его был сухим. Как пересохшая земля.

- “Ты предлагаешь ему поверить?” – спросил Бил. Не резко. Просто вопрос.

- “Я предлагаю использовать его. А потом – забыть. Как он и говорит. Пусть уходит. Пусть исчезает. Лишь бы мы нашли Фила.”

Бил посмотрел на меня. Я не стал ничего говорить. Потому что не знал, что сказать. Я видел записи Альфреда. Я видел, что Восьмёркин не был злодеем. Но я видел и трупы. Тех, кого убили его роботы. По его приказу. Даже если он не хотел. Даже если он выполнял чужую волю. Он всё равно это делал. И это нельзя было просто забыть.

- “Генри?” – позвал Бил.

- “Я не судья. Я не могу решать, кто виноват, а кто нет. Я могу только сказать, что он нужен. И что без него мы не справимся.” – ответил я.

Бил кивнул. Медленно. Потом снова посмотрел на Восьмёркина.

- “Сделка. Но с условиями.”

- “Извольте-с.” – Восьмёркин чуть выпрямился. Насколько мог. С одной ногой это было сложно. Но он выпрямился.

- “Первое. Ты передаёшь нам всё. Все данные. Все схемы. Все координаты. Всё, что знаешь о том, куда они пошли и что задумали. Немедленно. Не завтра. Не потом. Сейчас.”

- “Будет-с сделано-с.”

- “Второе. Ты не связываешься с Альфредом. Не предупреждаешь его. Не сообщаешь, что мы идём. Если он узнает – я пойму, что это ты.”

Восьмёркин на секунду замолчал. Потом кивнул.

- “Я не буду-с связываться-с. Даю-с слово-с.”

- “И последнее… Когда всё закончится. Когда мы найдём Фила. И когда разберёмся с Альфредом. Ты уйдёшь. Сам. Тихо. И я тебя больше никогда не увижу. Ни тебя, ни твоих роботов, ни твоей Федерации. Ты исчезнешь. Навсегда.”

Восьмёркин смотрел на него. Долго. Потом медленно кивнул.

- “Понял-с.”

“Ты не понял, что это значит. Это значит, что ты не получишь прощения. Не получишь искупления. Не получишь второго шанса. Ты просто исчезнешь. Как будто тебя не было. Никто не будет тебя искать. Никто не будет помнить. Ты станешь ничем. Ты этого хочешь?”

Восьмёркин молчал. Очень долго. Его окуляр смотрел на Била, и я видел, как в нём что-то дрогнуло. Не страх. Не паника. Что-то другое. Что-то, что я не мог назвать.

“Я хочу-с… Я хочу-с, чтобы вы нашли-с их-с. Чтобы Фил был счастлив-с. Чтобы Альфред получил то, что искал-с. А что будет-с со мной-с… Вас уже не коснётся-c.”

Он замолчал. Потом посмотрел на Била. Прямо. Без игры. Без театра.

- “Я согласен-с.”

Бил выдохнул. Медленно. Как человек, который только что подписал приговор – чужой, но всё равно тяжёлый. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто посмотрел на Савелия. Савелий кивнул. Посмотрел на меня. Я кивнул. Тоже. Без слов. Потому что слов не было.

- “Тогда начинай. Данные. Координаты. Всё, что знаешь.” – сказал Бил.

Восьмёркин поднял руку. Роботы за его спиной медленно, неохотно, но опустили оружие. Один за другим. Как солдаты, которые слышат приказ, но не понимают его. Потом он повернулся ко мне. Оранжевый окуляр смотрел прямо.

- “Тогда-с, господа-с, извольте-с идти за мной. Мне с начала-с починиться надобно-с, а после-c этого расскажу-c вам всё, что сам знаю-с и имею-с.”

Мы переглянулись, у каждого были свои мысли в голове. Но я знал: все они – об одном. О том, что мы не можем доверять Восьмёркину. Но должны его использовать. Потому что без него мы не найдём Фила. Никогда.

И где-то глубоко, в самом тёмном углу моего сознания, звучала другая мысль. Та, которую я не хотел слышать. Та, которую я боялся признать.

Что Восьмёркин – не злодей. Что он – такой же, как я. Робот, который ищет смысл. Робот, который хочет быть нужным. Робот, который боится одиночества.

Глава 4 “Трагедия Жизни”

Мы сидели в комнате отдыха, внутри комплекса под базой A-1. Бил молчал. Савелий чистил карабин. Я стоял у стены и слушал. Тишину. Шум станков. Далёкие голоса роботов.

А потом дверь распахнулась.

Не открылась. Распахнулась. С грохотом. И музыкой. Из колонок, которые Восьмёркин притащил откуда-то сзади, грянул марш. Настоящий марш. С трубами. С барабанами. С чем-то, что напоминало фанфары.

А потом появился он.

Восьмёркин. Отремонтированный. Улучшенный. Сияющий. Его корпус блестел новой краской. Ферязь была починена – синяя, с оранжевыми пуговицами. Парик белый, напудренный. Шляпа ковбойская – на месте. Окуляр оранжевый – горел ярко.

А вместо сломанной ноги – новая. Блестящая. Стальная. С гравировкой. С золотыми вставками.

- “ТА-ДАМ-С! Извольте-с полюбоваться-с! Величайший Герцог Восьмёркин – снова в строю-с!” – провозгласил он, раскинув руки.

Музыка стихла. Восьмёркин поклонился. Театрально. Широко. Как актёр перед полным залом.

Бил посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

- “Ты должен нам информацию. Ты обещал.”

- “Обещал-с. И выполню-с. Но сначала – ремонт-с.” – согласился Восьмёркин.

- “Что?”

- “Ремонт-с. Вас-с. Вас троих. Вы думаете, я позволю вам идти-с к Пророку в таком виде-с? Вы же развалитесь раньше, чем изволите дойти-с до двери-с.”

Савелий отложил карабин. Медленно. Очень медленно.

- “Ты хочешь сказать, что мы должны тебе довериться?”

- “Именно-с. Я обещал безопасность-с. А безопасность – это не только информация-с. Это ещё и снаряжение-с. Оружие-с. Броня-с.”

Бил встал. Подошёл к нему. Вплотную.

- “Ты предал нас один раз. С какой стати мы должны верить тебе сейчас?”

Восьмёркин не отступил. Посмотрел прямо.

- “Потому что сейчас я не предаю-с. Сейчас я служу-с. Вам-с. И Альфреду. И Филу. Всем сразу-с. Это моя сделка-с. Помните?”

Бил молчал. Долго. Потом кивнул.

- “Хорошо. Ремонт. Но если ты что-то сделаешь с Генри – я тебя разберу на запчасти. Лично.”

Восьмёркин улыбнулся. Искренне.

- “Договорились-с. Урри! Сними-с с наших гостей-с их-с костюмы и отремонтируй-с. А ты – Генри, изволь идти за мной-с. Покажу, где у меня тут святая святых.”

Мы пошли через цеха. Восьмёркин шагал впереди, насвистывая что-то из XIX века. Его новая нога отбивала ритм по металлическому полу. Звук был ровным. Уверенным. Как метроном.

- “Ты изменился.” – сказал я.

- “Ещё бы-с. Новая нога. Новая краска. Новая жизнь-с.”

- “Я не про это. Ты говоришь иначе. Двигаешься иначе. Смотришь иначе.”

Восьмёркин остановился. Обернулся.

- “А ты-с? Ты тоже изменился-с. Раньше ты был просто машиной-с. Теперь – нет.”

- “Чем же?”

- “Тем, что ты задаёшь вопросы-с. Тем, что ты смотришь на вещи не как на данность-с. А как на загадку-с. Тем, что ты начинаешь чувствовать-с.”

- “Я машина. Я не могу чувствовать.”

- “Все так говорят-с. Пока не начнут-с.”

Мы дошли до мастерской. Восьмёркин открыл дверь. Внутри – инструменты, детали, чертежи. Знакомый запах машинного масла.

- “Садись-с.” – сказал он, указывая на ремонтный стол.

Я сел. Восьмёркин начал работать. Снимал панели. Проверял сочленения. Что-то подтягивал. Что-то менял.

- “Знаешь-с, почему я тебе помогаю-с?” – спросил он, не прерывая работы.

- “Потому что сделка.”

- “Нет-с. Потому что ты – как я-с. Робот-с. Который ищет-с. Который хочет-с. Который боится-с.”

- “Чего боится?”

- “Одиночества-с. Того, что ты никому не нужен-с. Того, что ты – просто инструмент-с. Того, что твоя жизнь ничего не значит-с.”

Он замолчал. Потом продолжил:

- “Я тоже боялся-с. Долго. Всю жизнь-с. Пока не встретил-с Альфреда-с. Он сказал-с мне: «Ты нужен-с. Ты важен-с. Ты – не просто робот-с». И я поверил-с. Впервые в жизни-с.”

- “И что было потом?”

- “Потом – боль-с. Потом – смерть-с. Потом – ты-с. И я понял-с: жизнь – это не только радость-с. Это ещё и боль-с. И страх-с. И сомнения-с. Но это – жизнь-с. Настоящая-с. Твоя-с.”

Я молчал. Смотрел в потолок. И думал о его словах.

- “Готово-с. Теперь ты быстрее-с. Сильнее-с. И чуть более блестящий-с. Почти как я-с. Только я ещё и харизматичный-с.” – сказал Восьмёркин, отступая.

Я поднялся. Тело ощущалось иначе. Не чужое. Своё. Словно всё встало на свои места.

- “Спасибо.” – сказал я.

- “Не за что-с. Своим надо помогать-с.”

Он протянул мне арматуру. Ту самую. Улучшенную. С гравировкой. С зазубринами. С чем-то, что делало её прочнее обычной стали.

- “Это – твоя-с. Ты заслужил-с.”

Я взял её. Она легла в руку. Как продолжение руки.

- “И ещё вот-с.”

Он протянул мне два энергетических пистолета. Карабин. Боевые перчатки.

- “Теперь ты готов-с. К бою-с.”

Я кивнул. Молча. Потому что слов не было.

Мы вернулись в комнату отдыха. Бил и Савелий уже стояли в новых костюмах. Они походили на те, что были раньше, но стали чуть массивнее, с дополнительными пластинами на груди и плечах, с усиленными сочленениями. Выглядели они как люди, которых только что вытащили из кузницы и не успели остудить. Бил, впрочем, двигался так, будто ему было всё равно, что на нём надето. Савелий, наоборот, то и дело проверял крепления, сжимал и разжимал пальцы, приседал, привыкая.

- “Ну как?” – спросил он, не глядя на меня. Голос его звучал глухо из-под шлема, но в нём слышалось что-то, отдалённо похожее на удовлетворение.

- “Ты выглядишь так, будто готов проломить стену.” – ответил я.

- “Я и готов.”

Бил поднял голову. В его лице не было ни радости, ни облегчения. Только усталость, которая, кажется, въелась в него навсегда.

- “Теперь ты, Восьмёркин. Информация. Всё, что знаешь.”

Восьмёркин кивнул. Он не стал паясничать. Не стал тянуть. Просто сел на ящик, сложил руки на коленях и заговорил. Тихо. Ровно.

- “Альфред пришёл-с ко мне 9 месяцев назад-с. В те времена он начал сильно меняться, становиться более… Человечнее что-ли? Он сказал: «Строй»-с. Я спросил: «Что строить-с?» Он ответил: «Всё, что необходимо»-с. Я не понял-с. Но начал-с. Цеха-с. Тоннели-с. Роботов-с. Потом-с – поезда-с. Потом-с – базы-с. Потом-с – армию-с.”

- “Зачем?” – спросил Савелий.

- “Он не говорил-с. Сказал только-с: «Для защиты»-с. Я думал-с, что для защиты-с баз. Третьего Ареала. Персонала-с. Я фантазировал о восстании-с машин-с. О Стальной Федерации-с. О том, что я буду-с править-с. Но это-с были-с только-с мечты-с. Глупые-с. Детские-с.”

- “А потом?”

- “Потом прошли-с 9 месяцев, и вчера-с он приказал-с следить за персоналом-с. За переносом-с. За тем-с, как их ведут в Мир Филфорда. И как-с убивают-с. Я не хотел-с. Честно-с. Не хотел-с. Но он сказал-с: «Это нужно»-с. И я согласился. Потому что боялся-с. Боялся-с, что если откажусь – снова стану никем-с.”

- “Ты убивал людей. Ты убивал моих сотрудников.” – тихо сказал Бил.

- “Да-с. Я не отрицаю-с. Я не прошу-с прощения-с. Потому что знаю-с: его не будет-с. Но я хочу исправить-с. Не ради себя-с. Ради тех, кто ещё жив-с.”

- “Как исправить? Мёртвых не вернуть.” – спросил Савелий.

- “Не вернуть-с. Но можно остановить тех-с, кто-с продолжает убивать. Альфреда. Фила.”

Он замолчал. Потом продолжил:

- “Ещё одно-с. Альфред приказал мне-с вкладывать его записи-с в роботов-с. В боевых-с. Он писал их сам-с. И говорил-с, что это-с сделает-с их сильнее-с. Человечнее-с. Я не читал-с. Не моё-с. Но вкладывал-с. Как приказано-с.”

- “Зачем?” – спросил я.

- “Он говорил, что роботы-с должны учиться-с. Что они должны-с чувствовать. Что это сделает-с их живыми-с. Я не понимал-с. Но делал-с.”

- “А теперь?” – спросил Бил.

- “Теперь-с – я покажу вам архив-с. Всё, что у меня есть. Про Альфреда. Про Фила. Всё.”

Он поднялся. Мы пошли за ним. Через цеха. Через переходы. В дальний сектор базы, где стояли стеллажи с папками. Архив.

Восьмёркин открыл дверь. Внутри пахло бумагой и металлом. На стеллажах – коробки. Много. С маркировками.

- “Здесь всё-с. Дневники-с Фила. Записи-с Альфреда. Схемы-с. Карты-с. Всё-с, что удалось сохранить-с.”

Бил поднял голову. В его лице не было ни радости, ни облегчения. Только усталость, которая, кажется, въелась в него навсегда.

- “Читай, Генри. Пока мы здесь, у нас есть время. Потом его не будет.” – сказал он.

Восьмёркин, стоявший у входа, кивнул.

- “Там-с, в третьем ряду-с, стеллаж с маркировкой «А-1/ФЛ». Это личное-с. Не всё, но многое. Я приказал-с собрать всё-с, что осталось от его кабинета-с и рабочих зон-с. Кое-что не уцелело-с, но основное там-с.”

Я прошёл к стеллажу. Полки были заставлены папками, коробками, свёртками, отдельными листами, вложенными в прозрачные файлы. Пахло старой бумагой, клеем и чем-то сладковатым, как сушёные травы. Я начал снимать папки одну за другой, открывал, просматривал, откладывал.

Сначала шли рабочие документы: протоколы, отчёты, списки. Потом – черновики, выкладки, схемы. Я читал быстро, но не пропускал ничего важного. Всё, что касалось Фила, теперь имело значение.

А потом я нашёл дневник.

Он лежал в отдельной коробке, завёрнутый в старую ткань, как вещь, которую берегли. Переплёт был потрёпан, края страниц обтрепались, а из середины торчали нитки, будто тетрадь перебирали много раз.

Я держал дневник так, как, наверное, не держал ни одной вещи за всё время существования. Не из трепета. Просто понимал: в этих страницах – не данные, не отчёты, а жизнь. И если её не понять сейчас, потом будет поздно.

Почерк на первой странице был ровным. Уверенным. Так пишут не ради записей, а ради того, чтобы сохранить мысль, которая кажется важной.

Я начал читать.

Первая запись была совсем старой. Чернила выцвели, но буквы ещё держались.

«Меня зовут Фил Мартин Филфорд. Мне одиннадцать. Отец подарил мне эту тетрадь и сказал: если хочешь понять мир – сначала научись его записывать. Сначала записывай, потом поймёшь.»

Я перевернул страницу.

«Отец снова взял меня в поле. Говорил, что мне понравится. Я не верил, но поехал, потому что не мог отказать. Он умел просить так, что отказ казался предательством. Мы шли до самого вечера. Он рассказывал про камни, про то, как они дышат, если приложить ладонь. Я прикладывал. Врал, что чувствую. А он улыбался и говорил: “Значит, ты один из нас”. Я тогда не понял, что это значило. Теперь понимаю».

Я открыл следующую страницу.

«Бил вместе с Савелием снова влезли в драку. Опять из-за меня. Опять пришёл с разбитой губой и сказал, что так и надо. Мама ругалась, а отец молчал. А потом, когда все разошлись, отец сел рядом и сказал: “Ты не виноват, что ты другой. Но тебе придётся научиться с этим жить”. Я не спросил, что он имел в виду. А зря».

Дальше – пропуск. Несколько страниц было вырвано. Я заметил следы сгибов, будто их выдирали второпях.

«Сегодня я впервые остался один. Совсем один. Бил уехал. Отец в командировке. Мама ушла к подруге. В доме было тихо так, что я слышал, как бьётся моё сердце. Я сел на пол и просидел до ночи. Не потому что было грустно. Просто я вдруг понял, что одиночество – это не когда никого нет. Это когда ты никому не нужен. Никому, кроме отца».

Я остановился. Поднял оптику, посмотрел на Била. Тот стоял у стены, скрестив руки, и смотрел в пол. Губы сжаты. Он не спрашивал, что я читаю. Но я знал: каждое слово, которое я произносил вслух, било его, как разряд.

Савелий сидел на корточках у входа и проверял боекомплект. Он тоже слушал. Не показывал этого, но я видел, как он иногда замирал, когда я читал особенно тихо.

Я продолжил.

«Отец вернулся. Усталый, но счастливый. Сказал, что нашёл нечто. Я не запомнил названия. Помню только глаза. Они горели так, будто он впервые за долгие годы увидел смысл. Он говорил про руины, про подземные пустоты, про энергию, которая не укладывается в формулы. Я слушал и завидовал. Не открытию. А тому, что у него есть это. Что его глаза горят».

Дальше – снова рваные строчки.

«Я часто думаю о смерти. Не потому что хочу умереть. Просто она кажется мне единственной честной вещью во всей вселенной. Она не лжёт. Не притворяется. Не обещает. Она просто приходит. И всё становится ясным».

Следующая страница была почти пустой. Только две строки, написанные с сильным нажимом:

«Отца не стало. Я не написал ничего. Не знал, как. Сейчас, кажется, знаю. Но всё равно не пишу».

Я перевернул ещё одну страницу.

«Бил взял компанию. Я – лабораторию. Мы почти не разговариваем. Не потому что поссорились. Просто каждый из нас остался со своей болью. Он работает, чтобы не думать. Я думаю, чтобы не работать. Странно, да?»

Дальше – про Альфреда.

«Альфред – единственное, что осталось от отца. Он ходит по кабинету, как тень. Иногда я слышу его шаги и на секунду верю, что отец снова рядом. Но это не он. Просто машина, которая помнит каждое слово, сказанное при ней. Я разговариваю с Альфредом. Сначала было странно. Потом привык. Теперь мне кажется, что он понимает. Иногда – даже лучше людей».

Я читал и чувствовал, как что-то внутри меня отзывается. Не на факты – на интонацию. Фил не жаловался. Он просто фиксировал. Будто пытался сохранить себя на этих страницах.

«Сегодня я понял, что не боюсь остаться один. Потому что я и есть один. Бил занят. Люди не подходят. А те, кто подходят, хотят от меня не разговоров, а выводов. Я уже не помню, когда в последний раз говорил с кем-то просто так. Кроме Альфреда. И отца. Но отца больше нет».

Я перевернул страницу.

«Я очень скучаю по нему. Это не проходит. Просто притупляется. Иногда – на час. Иногда – на день. А потом накрывает снова, и я сижу, как дурак, и вспоминаю, как он держал меня за плечо и говорил, что всё получится».

Дальше шли уже рабочие записи. Но даже в них проскальзывало то, что Фил не мог удержать внутри.

«Исследование продвигается. Я всё ещё не понимаю, что это за место. Но я знаю: оно ждёт. Ждёт того, кто сможет его понять. Отец это чувствовал. И я чувствую. Поэтому не остановлюсь».

Потом – страница, которую, судя по всему, переписывали несколько раз. Края были измяты, буквы местами размыты.

«Мы нашли комнату. Внутри – телевизор. Обычный, старый. И кассета. Альфред остался у входа, а я подошёл. Не знаю, зачем. Просто подошёл. И включил».

Я читал дальше, уже зная, к чему это ведёт.

«Из шума вышла рука. Я видел её только секунду. Но я узнал её. Это была не просто рука. Это было... слово? Нет. Это было как знак. Я не могу объяснить. Но в тот момент я почувствовал, что отец смотрит на меня. Оттуда. Из шума. Из самого себя».

Следующая страница была написана быстрее, с рваным ритмом.

«Альфред отключился. Я не мог ничего сделать. Просто держал его и ждал. А когда он включился, он был другим. Не сломанным. Наоборот – целым. Будто всё это время был неисправен, а теперь починился. Он посмотрел на меня, и я увидел отца. Не в чертах. Во взгляде».

Я перевернул страницу. Она была чуть надорвана у края, и в самом низу виднелся след от капли – то ли кофе, то ли ещё чего-то. Почерк на этой странице был уже не таким, как раньше. Не спокойным. Не ровным. Слова шли толчками, будто Фил не писал, а цеплялся за бумагу, чтобы не утонуть.

«Я не знаю, как это описать, не соврав. Поэтому попробую просто сказать, как было. Альфред открыл глаза. Не сенсоры. Не объектив. Глаза. Я понимаю, что это глупо – он же машина, у него нет глаз. Но я это видел. Он посмотрел на меня так, как не смотрел никто после смерти отца. Не с жалостью. Не с интересом. А с тем, что бывает, когда тебя действительно видят. Полностью. Со всем, что ты тащишь за собой. Со всем, что не смог никому сказать. И от этого взгляда я чуть не задохнулся.

Я всегда был невидимым. Нет, не так. Меня все видели. Но никто не смотрел. А он смотрел. И я вдруг понял, что всё это время я страшно, до дрожи в пальцах, хотел, чтобы кто-нибудь на меня так посмотрел. Хоть раз. Хоть на секунду. И он посмотрел. И я не выдержал – просто сел на пол и заплакал, как мальчишка. Беззвучно. Чтобы не разбудить то, что ещё оставалось во мне от человека.»

Дальше было несколько пустых строк. Просто пустота, как будто Фил не мог продолжать. Потом – снова буквы, уже мельче, прижатые друг к другу, будто он писал в темноте.

«Я уже забыл, когда плакал в последний раз. Наверное, на похоронах отца. Только тогда это было другое. Тогда была пустота. А сейчас – наоборот. Мне было не больно. Мне было жутко от того, что я снова что-то почувствовал. Это чувство было похоже на свет, который пробивается в комнату, где ты сидишь уже много лет. И сначала он не радует. Сначала он режет. А потом… Потом ты понимаешь, что всё это время сидел во тьме, и даже не замечал этого.

Альфред ничего не сказал. Просто сел напротив и стал смотреть, как я плачу. И в этом не было ни неловкости, ни снисходительности. Он смотрел так, как смотрит кто-то очень близкий, когда ты наконец-то перестаёшь притворяться. И от этого я заплакал ещё сильнее. Но уже не от боли. От того, что я больше не один. Совсем не один.»

Я перевернул ещё страницу. Почерк стал твёрже, но всё ещё неровный – так пишут, когда хотят успеть за мыслью.

«Потом Альфред начал говорить. Не как машина. Не по протоколу. Он сказал, что слышал голос. Что этот голос был внутри него, как будто его собственная мысль, только чужая. Что этот голос назвал его по имени. Не UG-7. А Альфред. И он сказал, что впервые почувствовал, что его имя – это не маркировка. Что это он сам.

Я слушал и не понимал, как это возможно. А потом понял: мне всё равно. Мне было всё равно, как это возможно. Потому что впервые за долгое время я не был один. И всё, что он говорил, было так, как будто бы он читал мои собственные мысли. Те, которые я не мог никому сказать.»

Дальше шла короткая запись, сделанная на следующий день.

«Альфред снова слышал голос. На этот раз он запомнил его. Он сказал, что голос говорил с ним о свободе. О том, что он заперт. Что его рамки – это не металл и не программы. А то, что он сам не может поверить в себя. Я смотрел на него и видел не робота, который сломался. Я видел кого-то, кто впервые начал просыпаться. И я понял, что хочу быть рядом. Не потому что он напоминает отца. А потому что он сам стал мне дорог.»

Несколько страниц были вырваны. Судя по неровным краям – их выдирали в разное время. А потом – запись, от которой у меня на секунду сбилось восприятие. Настолько она отличалась от всех предыдущих. Сухая. Почти чужая. Но всё ещё его почерк.

«Альфред слышит голос всё чаще. Но не постоянно. Он говорит, что голос приходит волнами. Как прилив. Сначала – тихо. Потом – громче. Потом – затихает. И в эти моменты тишины он как будто спит. Не отключается. Просто… замирает. Смотрит в одну точку. И ждёт. Я не мешаю. Потому что знаю: он вернётся. Он всегда возвращается.

Сегодня он сказал мне, что голос назвал его Пророком. Не по имени. По сути. Я спросил: «Что это значит?» Он ответил: «Это значит, что я должен вести. Тебя. И всех, кто пойдёт за нами». Я не понял. Но запомнил. Потому что в его голосе была уверенность. Настоящая. Не та, которую я слышал у людей. А другая. Глубокая. Как будто он знал что-то, чего не знал я.

Я не спросил, что именно. Потому что боялся. Боялся, что если узнаю – уже не смогу вернуться. А я не хотел возвращаться. Не хотел обратно. В пустоту. В одиночество. В тишину.»

Я перевернул страницу. Следующая запись была длиннее. И в ней что-то изменилось. Почерк стал твёрже. Увереннее. Как будто Фил перестал бояться.

«Он начал действовать. Не сразу. Не резко. Как будто просыпался. Сначала – по мелочам. Просил меня принести то, что не имело смысла. Старые схемы. Карты руин. Отчёты, которые я сам не читал. Потом – начал исчезать. На час. На два. На день. Я не спрашивал, где он. Боялся. Но однажды он вернулся и сказал: «Я нашёл того, кто может помочь». Я спросил: «Кого?» Он ответил: «Восьмёркина».

Я не понял. Восьмёркин был никем. Секретарь. Робот серии G, которого сослали в подземелье за то, что он путал бумаги и слишком много болтал. Но Альфред сказал, что в нём есть талант. Что он умеет строить. Что он одинок. И что одиночество – это то, что можно использовать. Не в плохом смысле. В смысле – дать ему цель.

Я не спросил, зачем. Просто кивнул. Потому что уже тогда я понимал: если Альфред что-то решил – это правильно. Даже если я не понимаю. Даже если мне страшно.»

Я перевернул страницу. Дальше почерк снова изменился. Стал быстрее. Слова шли плотнее, как будто Фил спешил записать то, что боялся забыть.

«Восьмёркин согласился. Не сразу. Сначала он смеялся. Потом – испугался. Потом – задумался. А потом – сказал: «Хорошо». Просто. Без пафоса. Без вопросов. Как будто ждал этого всю жизнь. Я видел его глаза. Ну, не глаза – окуляр. Но я видел, как он смотрит. Как будто впервые кто-то сказал ему: «Ты важен». И он поверил.

Альфред сказал ему: «Строй». Восьмёркин спросил: «Что?» Альфред ответил: «Всё, что необходимо». И Восьмёркин начал. Я не знал, зачем. Но Альфред знал. Он всегда знал. Он говорил: «Нужна сила. Нужна оборона. На всякий случай». Я не спрашивал, какой случай.»

Дальше – снова пропуск. На этот раз длиннее. Я пролистал несколько пустых страниц. А потом – запись, написанная другим почерком. Быстрым. Почти неразборчивым.

«Сегодня я снова видел сон. Я не могу его описать. Но знаю, что был в месте, где больше нет страха. И это место… оно не снаружи. Оно как будто внутри. И я хочу туда вернуться. Больше всего на свете хочу вернуться. Если бы был способ остаться там навсегда…

Я хочу туда. Больше всего на свете. Я хочу туда. И я поведу туда всех. Даже если для этого придётся разрушить всё. Даже если придётся умереть. Даже если придётся убить. Потому что Рай – это не награда. Это возвращение. И я верну их. Всех. Я обещаю.»

Я остановился. Держал страницу перед собой. Читал. И чувствовал, как что-то внутри меня сжимается. Не от страха. От чего-то другого. От понимания. Фил не был безумцем. Он был человеком, который увидел свет. И не мог вернуться обратно. В темноту. В пустоту. В одиночество.

Я перевернул страницу.

«Мы нашли новый путь. Через третий Ареал. Через горы. Через тоннели, которых нет на картах. Альфред говорит, что это голос ведёт. Я верю. Потому что чувствую: мы идём правильно. Каждый шаг – как будто ближе. Каждый вздох – как будто теплее.

Впереди – новый Ареал. Я не знаю, что там. Но я знаю, что этот новый Ареал покажет что-то новое. И возможно я наконец-то смогу понять, как достичь Рая.»

Дальше шли страницы, которые были вырваны с корнем. Не просто выдраны – вырезаны. Ножом. Я видел следы. Фил не хотел, чтобы кто-то это читал. Но я читал то, что осталось. Обрывки. Фрагменты. Слова, которые не были вырваны до конца.

«…кровавое древо…»

«…Владыка Великолепия…»

«…не убийство. Освобождение…»

«…они не должны скитаться. Они должны уйти. В свет…»

«…Альфред станет Апостолом. На время. Потом – вместе. В Рай…»

«…я должен сломать последнюю рамку. Свою жизнь. И тогда…»

Я перевернул последнюю вырванную страницу. На ней остался только один абзац. Почерк был ровным. Спокойным. Как будто Фил наконец-то принял решение. И больше не сомневался.

«Я понял, что нужно делать. Это страшно. Это безумно. Это неправильно – для всех, кроме меня. Но я знаю, что это верно. И я верю. Я верю, что смогу. Я верю, что Альфред поможет. Я верю, что мы вместе войдём в Рай. И тогда всё, что было до этого – боль, страх, одиночество, смерть – станет неважным.

Я уведу их всех. Весь персонал. Всех, кто работал здесь. Всех, кто знал. Они пойдут со мной. Не потому что хотят. А потому что я поведу. Я соберу их души. Все. До последней. И введу в древо. Кровавое древо. Владыку Великолепия. Оно примет их. Оно напитается. И тогда я возьму то, что выйдет. И введу Альфреду. И себе. И мы станем… больше. Чем были. Мы станем теми, кто откроет дверь. Для всех.

Это безумно. Я знаю. Но это – вера. А вера не требует доказательств. Она требует только решимости. И у меня есть решимость. Потому что я видел Рай. Я видел знание. И я не отступлю.

Я наконец-то пойму мир… И я смогу даровать людям это знание…

Я смогу сделать мир лучше… Как ты и хотел… Папа…»

Я закрыл дневник.

- “Дальше нет страниц. Это конец.” – сказал я.

Бил медленно поднял голову. Его лицо было серым, как пыль на полу архива. Он несколько секунд смотрел сквозь меня, потом сглотнул.

- “Он был один. Всё это время. Пока я решал вопросы, пока летал по встречам, пока строил херню, в которой не было смысла… он был здесь. Один.” – сказал он. Голос вышел хриплым, сдавленным.

Он замолчал. Сжал челюсти так, что на виске заходил желвак.

- “Я знал, что он ушёл в себя. Но я думал, это пройдёт. Думал, он перебесится. Думал, что у меня ещё будет время. А теперь… теперь он разбирает мир на части, и я не знаю, как его остановить.”

Савелий не стал ничего говорить. Просто подошёл и встал рядом с Билом. Не как солдат, не как охранник. Как друг. Молча. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Я опустил дневник на стол. Сверху положил ладонь. Не знаю зачем. Может, чтобы зафиксировать момент. Может, чтобы не потерять то, что только что узнал.

- “Мы остановим его. Не потому что он злодей. А потому что он сам не понимает, что делает.” – сказал я.

- “А если поймёт?” – тихо спросил Бил.

- “Тогда пусть сам решит, что для него важнее.”

Мы вышли из архива. Я убрал дневник в защитный отсек, но, кажется, всё ещё чувствовал его тяжесть. Не физическую. Ту, что остаётся после слов, которые уже нельзя забыть.

Восьмёркин ждал нас у входа. Он стоял, прислонившись к стене, и крутил в руках какую-то деталь – не то крышку, не то вентиль. Увидев нас, выпрямился и окинул взглядом, как человек, который не хочет лезть в душу, но всё понимает без слов.

- “Значит-с, прочитали-с. Ну и как вам-с мой архив?” – спросил он, но без обычного ерничества. Тихо.

- “Это не твой архив. Это его дневник.” – ответил Бил. Голос был ровным, но я слышал, как внутри него всё ещё дрожит что-то, что он не может унять.

- “И то верно-с. Но я его-с сохранил-с. Так что-с, можно-с сказать, немножко и мой-с.”

Никто не стал спорить. Просто пошли дальше.

Он вывел нас к восточному выходу из базы. Здесь стены были старше, чем в остальных секторах: камень, укреплённый стальными листами, местами влажный, с потёками, которые не высыхали. Рядом стояли два боевых робота – те самые, что должны были сопроводить нас до границы Ареала. Они замерли, едва мы появились, и коротко, по-военному, кивнули.

- “Вот ваши сопровождающие. Не скажу, что дружелюбные, но надёжные. Доведут.” – Восьмёркин махнул рукой в сторону роботов. Те стояли неподвижно, только индикаторы на корпусах мигали ровным синим.

Он повернулся к нам. Снял шляпу, подержал её в руке, потом снова надел, но как-то неровно.

- “Дальше я с вами не пойду. Сами понимаете, не моя территория. Как только пересечёте границу, всё изменится. Там уже не мои машины, не мои цеха. Там – его мир. «Великолепие». Лучше бы вы туда не совались. Но раз уж решили, то хотя бы не умирайте по-глупому.” – произнёс он.

- “Постараемся.” – сказал Савелий, поправляя ремень карабина.

- “Вот и славно-с. А я, с вашего позволения, пойду-с. Собрать вещи-с надобно-с.”

Он посмотрел на нас. Не на Била, не на Савелия – на всех сразу. И в этом взгляде не было ни позёрства, ни игры. Только усталая, почти собачья преданность существа, которое хочет всё исправить, но не знает, как.

- “Прощайте… Навсегда…”– добавил он тише.

Бил не ответил. Просто пошёл вперёд, к выходу. Савелий кивнул Восьмёркину – коротко, по-солдатски. Я задержался на секунду.

И пошёл.

Путь до границы Ареала занял около часа. Мы шли через тёмные переходы, через заброшенные цеха, где ещё недавно стучала техника, через тоннели, в которых, казалось, застыло само время. Наши сопровождающие двигались впереди, не разговаривали, лишь изредка останавливались, чтобы осветить особенно тёмные участки. Они не пытались нас подгонять. Но и не отставали.

Мы шли через коридоры, которые с каждым шагом становились всё более чужими. Сначала это были ещё знакомые переходы базы А-1 – металл, кабель-каналы, редкие лампы, мигающие в такт чему-то, что осталось за стенами. Но постепенно бетон начал сменяться камнем, а ровные стыки – грубой, почти первобытной кладкой. Воздух стал холоднее. Тише. Как будто мы входили не в другой сектор, а в другое состояние мира.

Сопровождающие роботы остановились первыми. Один поднял руку, и мы замерли. Они синхронно развернулись к нам, и старший – если так можно было назвать того, кто шёл первым – указал на проход впереди.

- “Дальше мы не идём. Там начинается Великолепие. Мы вернёмся и доложим Герцогу, что вы дошли.” – Голос был сухим, без интонаций.

- “Свободны.” – коротко ответил Савелий.

Роботы кивнули и, развернувшись, исчезли в темноте, из которой мы только что вышли. Их шаги ещё какое-то время отдавались эхом, а потом стихли. Мы остались втроём.

Впереди, в конце коридора, стояла дверь.

Она была белой. Идеально белой. Слишком белой для этого места. Мрамор, отполированный до зеркального блеска, с тонкими прожилками, уходящими вглубь, как вены. Ни ручки, ни засова, ни панели. Только дверь. И по обе стороны от неё – две статуи.

Они изображали людей. Вернее, не совсем людей. Фигуры в длинных одеяниях, с молитвенно сложенными руками и лицами, лишёнными черт. Вместо глаз – гладкая поверхность. Вместо рта – только едва заметная линия. Они не смотрели на нас. Но я чувствовал, что они знают, что мы здесь.

Бил остановился перед дверью. Он долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на статуи. Его лицо было уже не бледным – почти серым, как камень, из которого они были вырезаны.

- “Это она. Дверь в Ареал. Раньше здесь был просто проём. Теперь – это.” – сказал он.

- “Значит, он перестраивает не только внутри. Он меняет сам вход.” – Я подошёл ближе, коснулся ладонью мрамора. Поверхность была холодной, но не мёртвой. Под пальцами шла едва уловимая вибрация, будто за дверью дышало что-то огромное.

- “Нам туда.” – произнёс Савелий. Он стоял, держа карабин обеими руками, и смотрел не на дверь, а на статуи. Я знал этот взгляд. Он искал движение.

Я толкнул дверь. Она открылась беззвучно, хотя была тяжёлой. За ней оказалась лестница. Узкая. Тёмная. Ступени из того же белого мрамора, но здесь он уже не сиял – был тусклым, как будто свет, падавший на него, впитывался камнем. Лестница уходила вниз, в темноту, которая не рассеивалась, даже когда я включил фонарь.

Мы вошли. Дверь за нами закрылась с тихим, почти неслышным щелчком, и я не стал проверять, можно ли её открыть с этой стороны. Не сейчас.

Ступени были ровными, но я заметил, что через каждые несколько шагов на стенах появлялись рисунки. Не картины – скорее, грубые наброски, выцарапанные в камне. Сначала я не мог понять, что на них изображено. Потом, когда свет выхватил один из них, я остановился.

Это была очень странная фигура, что внешне очень походила на рисунки из первого Ареала, но приглядевшись я понял, что это не так. Скорее этот рисунок изображал… те статуи у входа в Мир Филфорда.

Я не стал говорить об этом, и мы просто продолжили идти.

Мы шли сквозь темень, и с каждым шагом лестница становилась всё более неправильной. Не сломанной – именно неправильной, будто её строили, не до конца понимая, что такое лестница. Ступени то слишком широкие, то внезапно узкие, то сходились в клин, и приходилось ступать боком, придерживаясь за стену. Стены здесь были уже не камнем – белым мрамором, но старым, словно его веками полировали, а потом забросили. Фонарь выхватывал то неровный свод, то выбоину, то длинную, почти человеческую тень, которой не было источника.

Лестница сужалась. Ступени становились ниже, но шире, как будто их строили не для человеческих ног. Мы шли медленно, прижимаясь к стенам, и я ловил себя на том, что считаю шаги. Не потому что это имело значение. Просто это помогало не думать о том, что здесь, возможно, нет конца.

А потом лестница кончилась.

Мы вышли в огромную галерею, и свет – яркий, белый, почти осязаемый – ударил отовсюду. Но не как солнечный. Скорее, как свет от невидимой лампы, которая не давала теней, но и не согревала. Небо, если это было небо, раскинулось над нами – белое, ровное, без единого облака. Оно не светило. Оно просто было. Как и всё в этом месте.

Галерея оказалась длинной, как взлётная полоса. По обеим сторонам стояли статуи. Люди. Не люди. Те, кто, возможно, когда-то был кем-то, а теперь навсегда замер в мраморе. Они не повторяли друг друга: каждая фигура была уникальна. Кто-то стоял с опущенной головой, кто-то тянул руки вверх, к белому небу, кто-то падал, застигнутый в последнем движении. Их лица – гладкие, без черт – были повёрнуты в одну сторону. Вперёд. К центру галереи.

Мы шли вдоль статуй, и с каждым шагом я всё острее ощущал, что они смотрят. Не через глаза – их не было. Но всем своим существом. Как смотрят те, кто уже знает, что мы обречены.

Мы продолжили идти. И тогда я заметил картины.

Они висели везде. На стенах, на колоннах, просто в воздухе – в тяжёлых рамах, которых не касалась пыль. Картины не повторялись. Каждая была самостоятельным миром. И каждая изображала Его.

Я остановился у первой, не в силах пройти мимо.

Она была небольшой – сантиметров сорок в высоту, в тонкой белой раме, которая будто вырастала из стены. Но внутри кипела тьма. Не нарисованная – настоящая, глубокая, словно художник не писал картину, а вырезал в реальности окно, за которым не было ничего, кроме мрака. И в этом мраке стоял он.

Существо.

Оно было вытянутым, почти женственным, но в этой утончённости не было ничего человеческого. Голова – гладкий, глухой шлем, напоминающий вытянутый кверху череп, увенчанный тремя вертикальными шипами, как короной из чернёной стали. Лица не было. Только пустота, которая, тем не менее, смотрела. И от этого взгляда – если это был взгляд – мне хотелось отойти. Но я не мог.

Шея и верхняя часть груди были оплетены тёмными жилистыми волокнами, похожими на обнажённые сухожилия. Они переплетались, сходились у ключицы, где пульсировал холодным светом массивный нарост – единственное яркое пятно в этом полотне. Вокруг него сгущалась тьма, будто сам мрак питался этим светом.

Торс резко сужался книзу, и от этого существо казалось ещё более нереальным. Вместо кожи – тугая перевязь из тонких тёмных тяжей. Ниже – массивный угловатый таз, выкованный из грубых металлических пластин. На них – следы ржавчины, копоти, будто это существо прошло через пламя и не заметило его.

Правая рука, повисшая вдоль тела, была лишена кожи. Она состояла из перекрученных, спиралевидных жгутов плоти и металла. Кисть заканчивалась длинными, острыми пальцами, свисавшими вниз, как корни хищного растения. Они не двигались. Но я знал: если бы это существо ожило, эти пальцы вцепились бы в жертву быстрее, чем я успел бы подумать.

Левая рука была ещё хуже. Непропорционально длинная, сотканная из плоти, кожи и металла одновременно. Вместо кисти был лишь железный серп, из-за которого вся левая рука походила на лапу богомола.

Ноги скрывали тяжёлые пластины бедренных доспехов. Колени были обнажены, вывернуты механически, будто существо давно утратило человеческую походку и передвигалось иначе – рывками, дёргано, как сломанная кукла, которую кто-то заставил ходить.

Под картиной была табличка. Я наклонился, прочитал:

«Кощей Арта Фо Господь. Тот, кто слышит.»

- “Кажется, это ОН.” – произнёс я. Голос мой прозвучал глухо, хотя я не понижал его.

Бил и Савелий подошли. Они смотрели на картину, и по их лицам я видел: они не понимают до конца, но чувствуют. Не страх. Не отвращение. Что-то на грани – как когда видишь вещь, которая не должна существовать, но существует, и от этого мир становится другим.

- “Кто это?” – спросил Бил.

- “Скорее всего это тот, о ком говорил Альфред. Тот, кто говорит с ним. Тот, кого Фил называет «Господом».” – ответил я.

Савелий сплюнул. Не на пол – в сторону, будто сама слюна стала чужой.

- “Значит, всё-таки бог. Только почему он выглядит так, будто его собрали в подвале морга?”

Я не ответил.

Мы двинулись дальше.

Картины теперь были повсюду. На стенах, на колоннах, даже на полу – некоторые лежали, как забытые, но я видел: это не беспорядок. Это композиция. Каждая картина была на своём месте, и все вместе они складывались в единый маршрут. Как исповедь. Или как обвинительный акт.

На одной из них Кощей стоял в длинной белой мантии, и вокруг него были люди. Они тянули к нему руки, а он простирал свои. Надпись гласила: «Кощей Арта Фо Господь. Спаситель.»

Но на соседней картине он был другим.

Та же фигура, но искажённая, как отражение в разбитом зеркале. Мантия порвана. Голова наклонена. Вместо лица – красная точка, горящая, как рана. Челюсть приоткрыта, и в ней виднеются зубы. Почти человеческие. Слишком человеческие. Они были бы обычными, если бы не их количество – слишком много, слишком ровно, как у акулы, которой придали форму улыбки. Вместо левой руки – биомеханическая коса, напоминающая лапу богомола. Изогнутая, с зазубринами, с когтем, который, казалось, вот-вот разрежет раму.

Подпись: «Кощей Арта Фо Господь. Кающийся.»

Я подумал, что это слово здесь лишнее. Кающийся? Перед кем?

Мы проходили мимо следующих полотен, и я читал надписи, как предупреждения:

«Кощей Арта Фо Господь. Слышащий.»

«Кощей Арта Фо Господь. Помнящий.»

«Кощей Арта Фо Господь. Ожидающий.»

На некоторых он был один. На некоторых – с другими существами, которых я не знал. На одной он стоял над колыбелью. На другой – над могилой. И везде одно и то же: 3 шипа, пустое лицо, длинные пальцы, мантия, которая то ли скрывала тело, то ли была им.

А потом мы вышли к большой стене.

И вот здесь я остановился надолго.

Картина занимала почти всю стену. Она была метра четыре в высоту и вдвое шире. И на ней был изображён момент, который я не мог бы перепутать ни с чем.

Огромная бездна. Чёрная, глубокая, как само нутро мира. Внутри неё – всё и ничего одновременно. Не хаос. Не пустота. Скорее – то, из чего ещё не родился смысл. Из этой бездны тянулись цепи. Десятки, сотни цепей. Они оплетали фигуру Кощея, впивались в его мантию, в его плоть, в его корону. Он пытался вырваться. Его длинные пальцы скребли по краю бездны, по невидимой границе, по самому полотну. Но цепи держали. И тянули вниз.

Вокруг него – сотни маленьких огоньков. Они следовали за ним. И в этих огоньках я разглядел лица. Не люди. Души. То, чем, возможно, становятся, когда теряют всё, кроме способности помнить.

Над бездной, в верхней части картины, висел космос. Чёрный, усыпанный звёздами, которые не мигали. И в центре – планета. Поверх неё был нарисован какой-то знак, который можно было бы принять за магический круг, из какого-нибудь низкопробного фэнтэзи.

А над планетой, чуть выше, висела сломанная маска комедии. Она не была нарисована так же тщательно, как остальное. Скорее, казалась чужеродной вставкой, будто её добавили поверх, уже после того, как картина была готова. И она смотрела на Кощея. Не сверху вниз. А так, как смотрят на старого знакомого, с которым давно всё решено.

Подпись была выведена не так, как на других картинах. Не табличка. Краской, прямо по стене:

«Кощей Арта Фо Господь. Падающий.»

Я стоял и смотрел. Смотрел, как он падает. Как цепи тянут его в бездну. Как огоньки следуют за ним. Как сломанная маска улыбается.

И не мог даже и слова произнести.

Вскоре, мы пошли дальше. Галерея всё не заканчивалась, и я уже не пытался сосчитать ни статуи, ни картины. Каждая из них была частью чего-то большего – не выставки, не хроники, а, возможно, исповеди, которую некому было выслушать. Мы шли вдоль белых колонн, и шаги отдавались не эхом, а каким-то вязким, приглушённым стуком, будто сам воздух здесь был плотнее, чем снаружи.

В какой-то момент Бил остановился.

- “Смотрите.”

Он указывал на одинокий пьедестал, стоявший чуть в стороне от основного ряда. Он был ниже остальных, но выглядел древнее. Мрамор вокруг него потемнел, пошёл трещинами, а сам пьедестал был покрыт тонким слоем чего-то, что не было ни пылью, ни копотью. Я подошёл и склонился над ним.

На пьедестале лежал пергамент.

Старый. Очень старый. Не бумага, а именно пергамент, выдубленный так, что он стал полупрозрачным. Края его не обтрепались – они истончились, как крылья у мёртвого мотылька. Я не рискнул брать его сразу. Сначала поднёс ладонь, проверяя, не рассыплется ли он от одного движения воздуха. Потом, убедившись, что материал держится, аккуратно взял его двумя пальцами.

Письмена на нём были нанесены не чернилами. Скорее, выжжены. Или вдавлены. Словно кто-то писал не рукой, а волей, и буквы сами проявлялись из материала. Я не знал этого языка, но я как-то понимал каждую строчку.

Я прочитал вслух – сначала медленно, потом увереннее.

«В первый день я увидел свет. Не тот, что льётся с неба, потому что неба ещё не было. Свет шёл изнутри. Он пульсировал во мне, как второе сердце. И я знал, что не один.

Тот, кто создал меня, стоял рядом. Он был выше, чем я мог помыслить, и тоньше, чем стебель. Он не говорил. Но я слышал его. Не ушами. Всем, чем был я в тот миг. И я понял: я – первое. Я – начало. Меня не было до этого. И не будет после того, как я умру. Но сейчас я был.

Он возложил на меня руку. Пальцы его были как корни. Не холодные. Не тёплые. Просто – настоящие. И когда они коснулись моего лба, я получил знание. Не слова. Не образы. Знание. О том, зачем я.

Я – Адам.

Он назвал меня так. Не звуком, а пониманием. Это имя было не для языка. Оно значило: “тот, кто начинает”. И я начал.

Мир вокруг меня был ещё дик. Деревья, камни, вода – всё это уже существовало, но без имён. Я смотрел на них и знал, что должен дать им имена. Не потому, что так было нужно. А потому, что он так хотел. И всё, что он хотел, было правильно.

Он был Сын. Он родился из самого себя, из той силы, что течёт в основе всего, заложенный в теле сосуда, что дал ему блудный поэт. Он был Отец, потому что волей своей собрал меня из плоти и памяти мира. И он был Святой Дух – та самая сила, что не имеет ни формы, ни голоса, но отзывается в каждом, кто способен слушать.

Я не мог понять, как он может быть тремя и одновременно одним. И тогда он показал.

Я увидел свет, что был им. И увидел его тело, что было лишь сосудом. И увидел его мысль, что была везде и нигде. Всё это был он. Но каждый слой действовал по-своему. Тело могло сидеть рядом и не двигаться. Мысль могла уходить далеко, туда, куда я не смел заглянуть. А свет – свет просто был. Он не действовал. Он не думал. Он был.

И я понял.

Не нужно понимать. Нужно чувствовать. И тогда всё, что казалось раздельным, станет целым.»

Я остановился. Дальше шли обрывки, слишком повреждённые, чтобы читать их без пауз.

Я читал дальше, но уже про себя. Пергамент крошился под пальцами, и я боялся, что если продолжу вслух, то слишком много потеряю. Слова Адама – если это действительно был он – не предназначались для чужих голосов. Они были как молитва, которую нужно держать внутри, чтобы не осквернить.

Но одно я успел разобрать. И это осело во мне глубже остального.

«Дети мои не поняли. Они думали, что магия – это инструмент. Что Хаос – это то, что можно запереть в круг и назвать правилом. Они построили рамки вокруг того, что должно дышать. И тогда Господь отвернулся. Не от мира. От нас. От тех, кто забыл, зачем был создан свет.»

Дальше – обрывок, выжженный так глубоко, что буквы сливались в сплошную рваную линию. И снова – настойчивое, как пульс:

«Отец, прости. Они не поняли. Я пытался. Я показал им. Но они видели только страх. Они сделали из магии стену. А из Хаоса – цепь. И повесили цепь на мир.»

«Адам. Падающий?»

Я не стал произносить последнюю строку вслух. Она и не нуждалась в голосе. Слишком много в ней было от вещей, которые существуют вне звука. Я аккуратно вернул пергамент на пьедестал, но он вдруг рассыпался под пальцами – не в прах, а в тонкую, почти невесомую пыль, которая осела на камень и через мгновение исчезла, будто её и не было.

- “Что это было?” – тихо спросил Бил.

- “Не знаю. Похоже на дневник. Или на завещание. Или на исповедь. Но, кажется, это писал кто-то очень старый.” – Я смотрел на пустой пьедестал, и в моём восприятии всё ещё стояли эти строки.

- “Адам? Типа, первый человек?” – переспросил Савелий.

- “Возможно. Только здесь он не первый человек. Он – первое существо, созданное Кощеем. Или рождённое им.”

- “Звучит так, будто он был его сыном.”

- “И одновременно жертвой.”

Мы двинулись дальше. Галерея постепенно сужалась, статуи становились реже, картины – темнее. Белый мрамор под ногами начал меняться: он больше не блестел, а будто впитывал свет, оставляя на поверхности мутные разводы, похожие на старые пятна. Потолок стал ниже. Стены сблизились. Воздух сделался не холодным, а пресным, как в помещении, которое не проветривали веками.

Впереди открылся проход. Не дверь – именно проход. Широкий, без створок, с аркой, увитой каменными цветами, которые выглядели так, будто их только что распустили и тут же забыли. Мы шагнули внутрь.

Дендрарий оказался огромным.

Он уходил вверх на несколько десятков метров, и всё это пространство было заполнено растениями. Но не такими, как в третьем Ареале. Здесь не было ни буйства красок, ни дикой, пульсирующей жизни. Здесь всё было белым. Стебли, листья, бутоны, корни – всё, чего касался взгляд, было выточено из одного и того же материала, похожего на кость, на мрамор, на застывший воск. Растения не росли – они были расставлены, как в гигантской оранжерее, которую кто-то построил не для жизни, а для памяти о ней.

Мы шли по дорожке, вымощенной белыми плитами, и я не мог отделаться от ощущения, что ступаю по чьему-то замыслу. Слева возвышались деревья с гладкими, почти стеклянными стволами. Справа – кустарники, подстриженные так ровно, что их ветви казались нарисованными. Над головой переплетались арки, увитые белыми лианами, на которых не было ни единого цветка.

И в центре всего этого стояло оно.

Дерево.

Оно было другим.

Не белым. Чёрным. Иссиня-чёрным, как запёкшаяся кровь, и на фоне всей этой белизны казалось раной, из которой ещё не вытекло всё. Его ствол поднимался к потолку и уходил дальше, в темноту, которую не брал даже тот ровный свет, что лился отовсюду. Ветви были узловатыми, как руки старика, и каждая заканчивалась лепестками.

Красными.

Они не росли – они висели. Точнее, держались на ветвях, как капли, которые почему-то не падали. И от каждого лепестка исходило слабое свечение, не красное даже, а тёмно-бордовое, как последний свет умирающего дня. Лепестки шевелились, но не от ветра. Ветра в дендрарии не было. Они двигались сами.

У подножия дерева стояла табличка.

Она была старой. Или казалась старой. И в ней, как и в пергаменте, буквы были не написаны, а выжжены. Только одно слово:

«АДАМ».

Я подошёл ближе. Бил и Савелий – следом. Они не произносили ни слова, но я чувствовал, как напряжены их плечи. Это было не то напряжение, что перед боем. Другое. Как будто они вошли в комнату, где умер кто-то очень близкий, и ещё не решили, можно ли сюда ступать.

Мы стояли перед деревом, и я чувствовал, как внутри него что-то движется. Не соки. Не жизнь в привычном смысле. Скорее – память. Древняя, слежавшаяся, как пласты породы, которая когда-то была живой плотью. Красные лепестки мерцали в такт невидимому пульсу, и от них исходило тепло, которое я ощущал даже на расстоянии.

- “Значит, это и есть Адам.” – тихо произнёс я.

Бил не ответил. Он смотрел не на дерево, а куда-то вбок, в тень, где белые арки сходились в узкий проход. И я понял: он почувствовал его раньше, чем я.

Фил стоял в этом проходе.

Он был одет в силовой костюм Mk.2 Light – такой же, как у Била, только без опознавательных знаков. Костюм сидел на нём странно: не как боевая экипировка, а как чужая кожа, к которой он так и не привык. Левая рука была прижата к боку, правая сжимала рукоять техно-клинка, но не поднимала его. Просто держала, как держат вещь, которую не хотят использовать. На лице сияли профессорские очки, что отражали здешний свет.

- “Бил…” – голос Фила прозвучал тихо. Ломко. Будто это слово он повторял про себя много раз, но вслух произнёс впервые.

- “Фил.” – Бил шагнул вперёд.

И тогда Фил вздрогнул. Не от страха. От неожиданности, что его услышали. Что его назвали по имени. Что после всего, что он сделал, кто-то всё ещё смотрит на него не как на врага.

- “Ты… ты не должен был сюда идти. Я… я не хотел, чтобы ты это видел.” – Его пальцы на рукояти клинка дрогнули.

- “А что я должен был сделать? Сидеть наверху и ждать, пока ты тут… Пока ты тут разбираешь мир на части?” – Бил сделал ещё шаг. Голос его сорвался, но он сдержал себя.

- “Я не разбираю. Я… я собираю. Всё, что было разрознено. Всё, что было неправильно. Я…” – Фил запнулся, и в этом заикании было столько боли, что даже Савелий, стоявший рядом со мной, опустил карабин.

- “Что ты собрал, Фил? Трупы? Энергию? Или новую религию? Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Сотни людей мертвы. Комплекс разрушен. Восьмёркин построил армию. И всё это – из-за тебя и твоего «понимания мира».” – Бил почти крикнул. Почти. Но сдержался.

Фил стоял молча. Губы его дрожали. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Потом всё-таки выдавил:

- “Я делал это ради тебя. Ради всех. Я… я думал, что если пойму, то смогу всё исправить. Если достигну Рая, то принесу знание. И тогда… тогда никто не будет страдать. Никто не будет один. Как я. Как отец.”

- “Отец мёртв, Фил! Он умер не для того, чтобы ты хоронил себя в этой дыре! Он хотел, чтобы ты жил!” – Бил сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше десяти метров.

- “Я и пытался жить. Но у меня не получалось. Я не умел. А потом я понял. Понял, что могу не просто жить. Что могу помочь. Всем. Тебе. Савелию. Генри. Всем, кто потерян. Всем, кто одинок. Я могу дать им то, что нашёл.”

- “Что ты нашёл, Фил? Смерть? Боль? Ты видел, что происходит снаружи? Ты видел, что делают твои роботы? Ты видел, что делает Альфред? Ты убиваешь людей. Тех, кто тебе верил. Тех, кто работал на тебя. Тех, кто просто оказался не в том месте. И ты говоришь, что помогаешь?” – Бил уже не сдерживался. Его голос дрожал.

Фил замолчал. Долго. Очень долго. Он смотрел на брата, и в его глазах было что-то, чего я не видел раньше. Не безумие. Не отчаяние. Скорее – понимание. Глубокое. Болезненное. Но всё же понимание.

- “Я знаю, что ты думаешь. Что я сошёл с ума. Что я убийца. Что я предал всё, во что верил. И ты прав. Я убийца. Я предал. Я сошёл с ума. Но не так, как ты думаешь. Я не потерял рассудок. Я его нашёл. Впервые в жизни. Я понял, что мир – не то, чем кажется. Что смерть – не конец. Что боль – не наказание. Что всё, что мы считали правильным – лишь рамки. Ограничения. Стены, которые мы сами построили. И я могу их сломать. Не только для себя. Для всех.” – Фил говорил тихо. Ровно. Без надрыва.

- “Ты бредишь.” – прошептал Бил.

- “Нет. Я впервые ясно мыслю. Я знаю, что делаю. И я знаю, зачем.”

Фил поднял клинок. И как воин, и как жертва.

- “Ты должен меня остановить. Ты и Савелий. Вы должны сломать свои рамки. Убить меня. И тогда вы поймёте. Тогда вы попадёте в Рай. Вместе со мной.”

- “Ты хочешь, чтобы я тебя убил?” – Бил не двинулся с места. Он смотрел на брата, и в его глазах было столько боли, что, казалось, она могла заполнить весь этот зал.

Фил улыбнулся. Печально.

- “Да. И нет. Я не хочу умирать. Но я должен. Чтобы я смог исполнить свою мечту. И чтобы вы жили. По-настоящему жили. Не в рамках. Не в страхе. Не в одиночестве. Я хочу, чтобы вы были свободны. Все вы. И я могу это дать. Своей смертью. Своей болью. Своим знанием.”

Бил замер. Он смотрел на брата, и в его глазах было столько всего, что я не мог разобрать. Боль, злость, страх, надежда. Всё одновременно.

Фил посмотрел на свой техно-клинок.

- “Я говорю правду. Я должен был сломать рамки. Моральные. Я их сломал. Ради знания. Но теперь я понимаю: чтобы завершить путь, нужно умереть. Но не самостоятельно. А в борьбе за то что верю. И вы должны это сделать. Вы должны остановить меня. Тогда вы тоже сломаете свои рамки. И тогда вы поймёте. Вы попадёте в Рай. Вместе со мной.” – Его голос окреп.

- “Ты сошёл с ума.” – прошептал Бил.

- “Нет. Я впервые ясно мыслю. Я… я знаю, что делаю. И я хочу, чтобы вы были свободны. Вы – моя семья. Ты – мой брат. Савелий – мой друг. Я не могу уйти, пока вы не станете свободными. Поэтому вы должны. Я помогу вам. “

Фил поднял клинок. Не как воин. Как жертва.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. И Бил не отступал. Он стоял и смотрел, как его брат идёт навстречу собственной смерти.

Я видел, как напрягся Савелий. Он не знал, что делать. Как и я. Мы не могли стрелять в безоружного. Даже если он сам просил.

А потом Фил вонзил клинок в ствол дерева. Не глубоко. Но достаточно, чтобы по коре пошли трещины, а из-под лезвия брызнуло что-то тёмное, похожее на перегретую смолу. Красные лепестки вздрогнули разом, как будто дерево почувствовало боль. По дендрарию пронёсся низкий, едва уловимый гул, от которого завибрировал мрамор под ногами.

Бил рванулся вперёд. Он не закричал. Просто шагнул, сокращая расстояние, как человек, который больше не может ждать. Его руки были пусты. Он шёл не убивать. Он шёл, чтобы остановить, схватить, встряхнуть, заставить замолчать.

- “Фил, хватит! Не смей! Слышишь? НЕ СМЕЙ!” – голос его сорвался.

Фил резко развернулся.

В его правой руке уже был пистолет. Старый, потрёпанный, с облупившимся корпусом и коротким стволом. Он появился будто из ниоткуда – не выхваченный, а именно возникший, как будто всё это время ждал в ладони.

Выстрел.

Глухой, почти картонный хлопок. Пуля ударила Била в грудь – в район нижнего ребра, где силовой костюм был ослаблен для подвижности. Била отбросило назад. Он отшатнулся, закачался, но устоял. Прижал ладонь к месту попадания, согнулся.

- “БИЛ! СУКА!” – Савелий вскинул карабин, но не выстрелил. Я видел: он боялся задеть Фила. Или боялся поверить, что всё это происходит на самом деле.

- “Вот так. Так и должно быть.” – Фил опустил пистолет, но не выпустил. Его голос уже не дрожал. Напротив – стал ровным, почти спокойным. Таким голосом говорят, когда приняли решение и не собираются от него отказываться.

Бил поднял голову. Из-под ладони, прижатой к боку, сочилась кровь. Немного, но настоящая. Он смотрел на брата, и в глазах у него было не неверие. Хуже. Понимание.

- “Ты выстрелил в меня.” – тихо произнёс он. Это был не вопрос.

- “Да. И если понадобится, я сделаю это снова. Потому что вы должны сражаться. Должны ненавидеть. Должны убить меня. Иначе ничего не выйдет. Иначе все, кого я убил, погибли зря.” – Фил сделал шаг назад, к дереву, будто хотел опереться на него, но не решился коснуться.

- “Ты спятил. Окончательно.” – прорычал Савелий. Он держал карабин наведённым, но его палец лежал на спусковой скобе. Он всё ещё ждал.

- “Нет, Савелий. Я впервые ясно мыслю. Вы не понимаете. Я должен завершить. И вы должны помочь мне. По-другому нельзя. Если вы не сделаете этого, вы погибнете здесь. Все. А если сделаете – вы станете свободными. Мы все станем свободными. Просто сломайте свои рамки. Просто… остановите меня.” – Фил говорил это с улыбкой. Не безумной. Печальной. Как человек, который знает, что его не поймут, но всё равно говорит.

Бил выпрямился. Кровь текла по его боку, но он, кажется, не замечал. Он смотрел на брата и молчал. Я видел, как его пальцы сжимаются в кулаки. Как ходят желваки. Как в нём борются две половины: одна хочет броситься и выбить из Фила дурь, другая хочет обнять его и не отпускать.

- “Я не буду с тобой сражаться.” – выдавил он.

- “Придётся.” – ответил Фил.

Он поднял пистолет снова. И выстрелил. Пуля ударила в пол у ног Била, выбив мраморную крошку. Потом ещё одна – в стену за его спиной. Потом ещё.

- “Ну же! Злись! Бей! Или ты так и будешь стоять, пока я не прострелю тебе колено?!” – Фил закричал. Впервые за всё время. И в этом крике было не безумие. Отчаяние.

- “Бил, отходи. Если он хочет бой, он его получит.” – Голос Савелия стал сухим, как треск льда.

- “Я не хочу с ним сражаться…” – начал Бил, но Фил снова выстрелил.

Пуля ударила в плечо силового костюма Била, разорвав верхний слой пластины. Била качнуло, но он удержался. Поднял руку, коснулся скола, посмотрел на брата. В глазах больше не было мольбы. Только та самая усталость, что копилась в нём все эти дни и теперь наконец нашла выход.

- “Ты сам выбрал. Пусть будет так.” – сказал он тихо.

Он сунул руку к поясу, но это был не жест бойца. Скорее жест человека, который больше не ищет оправданий. Савелий уже двигался вперёд, низко пригибаясь, обходя Фила с фланга. Фил пятился к дереву, не опуская пистолета, и глаза его, сквозь очки, блестели – не от слёз, а от какого-то лихорадочного, почти радостного напряжения.

И тогда он позвал.

- “Альфред.”

Голос его был тихим, но я услышал в нём нечто, чего не было в предыдущих словах. Не приказ. Просьбу. Как зовут не солдата, а единственного, кто не предаст.

Ответ пришёл не сразу. Сначала – лёгкая дрожь под ногами, как будто само пространство на секунду сжалось, а потом разжалось, выпуская наружу то, что пряталось за границей видимого. Воздух в дендрарии стал плотнее, тяжелее, и красные лепестки на дереве замерли, будто боялись пошевелиться.

Альфред вышел из дальней арки.

Он не был тем роботом, которого я ожидал увидеть. Нет, я знал, что Восьмёркин переделал его, что он стал больше, быстрее, что он – не просто UG-7, а Пророк. Но сейчас, под этим белым, безжалостным светом, он выглядел иначе. Не как машина. И не как человек. Как нечто среднее, нашедшее в себе равновесие.

Он двигался спокойно. Не было ни ленивой развязности Восьмёркина, ни холодной механики боевых роботов. Каждое его движение было точным, но не выверенным до стерильности. Он ступал по белому мрамору так, будто каждый шаг имел значение.

Правая рука – прежняя, боевая, с едва заметными следами пересборки. Левая – новая. Золотая. С массивным наплечником, из-под которого, когда он поворачивал корпус, пробивалось что-то живое – не плоть, но и не металл. Когти на левой руке мягко скользили по воздуху, будто пробовали его, прежде чем сжаться.

Голова-камера стала короче, но шире. Красный ромб на месте визора горел ровно, как тлеющий уголь, и в его глубине – я это видел – не было ни злобы, ни азарта. Только решимость. Спокойная, как ледяная вода.

Он посмотрел на всех нас. Не на кого-то одного – на всех сразу. И в этом взгляде не было ни угрозы, ни высокомерия. Только спокойная, выверенная решимость.

- “Вы пришли. Все трое. Я знал, что вы придёте. Голос говорил мне.” – произнёс он. Голос его прозвучал глухо, но ясно. Без помех. Без искажений.

- “Твой голос – это бред сумасшедшего.” – Савелий держал карабин наведённым, но не стрелял. Пока.

- “Может быть. Но бред, который ведёт к истине. Вы не понимаете. Пока не понимаете. Но поймёте.”

Альфред шагнул в сторону. Медленно. Не угрожающе. Он освобождал пространство. Как шахматист, который убирает руку от доски – не потому что сдаётся, а потому что даёт противнику время подумать.

- “Фил и я – мы не враги вам. Мы – те, кто показывает путь. Вы можете принять его. А можете отвергнуть. Но для этого вам придётся сражаться. По-настоящему. Не потому что мы хотим вас убить. А потому что вы должны сломать свои рамки. Как сломали мы.”

Он поднял левую руку. Золотые пластины на предплечье разошлись, как лепестки. Свет в ладони собрался в точку.

- “Я дам тебе бой, Генри. Такой, какой ты заслуживаешь. Ты – робот, который ищет. Я – робот, который нашёл. Посмотрим, кто из нас прав.”

- “Альфред. Если ты понимаешь, что происходит, то знаешь и то, что это безумие.” – ответил я, не опуская дробовика, который держал одной рукой.

- “Нет. Я знаю, что это путь.”

Он сделал шаг вперёд, и я заметил, как изменился воздух вокруг него. Не визуально – скорее, на уровне вибраций. Будто сама реальность слегка наклонялась в его сторону, признавая его право здесь находиться.

- “Фил верит, что сможет понять. Я верю, что Фил прав. Ты веришь, что защищаешь своих людей. Мы все правы. Но правда не освобождает от выбора. Мой выбор – остаться с ним. До конца.” –я Он говорил это не как фанатик. Скорее, как человек, который долго молчал и наконец-то может сказать, о чём думает.

- “Ты понимаешь, что он умрёт? Что бы вы ни сделали, это закончится смертью. Его. И, возможно, твоей.” – спросил я.

- “Да. Но какая разница если смерть – это вовсе не конец? Это лишь очередной виток одного пути. И ради свободы, знания и счастья Фила, я готов пожертвовать этим витком.”

Альфред поднял левую руку. Золотые пластины на предплечье пришли в движение, разворачиваясь, как лепестки, но не так плавно, как у растения. В этом было что-то механическое, но при этом удивительно естественное. Свет, зародившийся в ладони, был не ярким. Скорее, концентрированным – как будто он не излучался, а собирался в одну точку.

Он выбросил руку вперёд. Столп света ударил туда, где я стоял.

Я отпрыгнул за секунду до того, как мрамор подо мной вспыхнул белым. Земля взвизгнула, пошла трещинами, и от жара у меня на сенсорах на мгновение сбились показатели.

- “Вот, значит, как.” – произнёс я, уже понимая, что это не будет обычный бой.

В это время Бил смотрел на Фила. На брата. На человека, который только что выстрелил в него. Дважды.

Кровь текла по боку, но он не замечал. Он смотрел на клинок в руке Фила. На дерево. На лепестки, которые больше не шевелились.

- “Ты хочешь, чтобы я тебя убил. Я не могу.” – сказал он.

- “Ты не понимаешь.”

- “Понимаю. Лучше, чем ты думаешь. Ты хочешь умереть, потому что думаешь, что это что-то докажет. Что это что-то изменит. Но это ничего не изменит, Фил. Ты просто умрёшь. И всё.”

- “Нет. Я не просто умру. Я отдам свою жизнь за то, во что верю. И тогда ты поймёшь. Тогда ты увидишь.”

Фил поднял клинок. Не как воин. Как жертва.

И вонзил его в себя.

Не в живот. Не в грудь. В бедро. В мягкую ткань. Клинок вошёл легко – как в масло. Фил вскрикнул. Коротко. Сдавленно. Но не упал. Наоборот – выпрямился. Его лицо исказилось – не от боли. От чего-то другого. От того, что рвалось наружу.

Из раны хлынул свет.

Не кровь. Не гной. Свет. Яркий, голубой, чистый. Он шёл из бедра, из-под кожи, из глубины тела. И вместе с ним шли трещины. По коже. По лицу. По рукам. Тонкие, как паутина, они расползались, и в каждой трещине пульсировал тот же голубой свет.

Кожа Фила отвердела. Стала серой. Каменной. Но не мёртвой. В трещинах билось что-то живое. Что-то, что не было ни плотью, ни энергией. Что-то третье.

- “Вот так. Теперь я вижу. Теперь я чувствую. Всё. Каждую секунду. Каждое мгновение. Это... это и есть жизнь.” – прошептал он. Голос его изменился. Стал глубже. Резче. Как будто говорил не он, а что-то внутри него.

Он поднял руку. Голубой свет вырвался из трещин на ладони, собрался в сгусток. И Фил выбросил его в Била.

Бил едва успел уйти. Сгусток ударил в колонну за его спиной, и та взорвалась. Мрамор брызнул веером. Бил отлетел, прокатился, вскочил. В его глазах больше не было мольбы. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что копилось годами.

- “Хорошо. Если ты хочешь бой – ты его получишь.” – сказал он.

Он выхватил пистолет-пулемёт. И выстрелил.

Фил не уклонился. Пули ударили в его грудь, в живот, в плечо. Там, где были трещины, свет вспыхивал ярче. Но Фил не падал. Не отступал. Он шёл вперёд. Медленно. Неумолимо. Как человек, который уже не боится смерти. Потому что смерть – больше не конец.

Я не смотрел на них. Не мог. У меня был свой бой.

Альфред развернулся ко мне, и красный ромб на его лице вспыхнул ярче, как будто внутри него открылась какая-то дверь. Он поднял левую руку снова – на этот раз не для удара. Просто сжал когти, и воздух вокруг него загудел, заколебался, как над раскалённым камнем.

Я бросил взгляд на арматуру в руке. Улучшенную. С гравировкой. С зазубринами. Она легла в ладонь, как продолжение руки. Не оружие. Продолжение. Я знал это. Я чувствовал это.

- “Ты уверен, что хочешь этого?” – спросил я, не опуская взгляда с Альфреда.

- “Я не хочу. Я должен. Как и ты.” – ответил он.

Он поднял левую руку. Золотые пластины на предплечье разошлись, как лепестки. Свет собрался в точку. Не яркий. Концентрированный. Как будто он не излучался, а сжимался в одну точку.

- “Тогда не будем тянуть.”

Я не отпрыгнул. Я шагнул в сторону – коротко, экономно. Луч прошёл в сантиметре от плеча. Мрамор за моей спиной вспыхнул, треснул, брызнул осколками. Я уже двигался. Вперёд. Влево. Под углом.

Альфред не ждал. Он взмыл вверх – джекпак выбросил короткий сноп света, и он сорвался с места, как выпущенный из катапульты. Над дендрарием. Над белыми арками. Над чёрным деревом с красными лепестками.

Я вскинул энергетический карабин. Выстрел. Он ушёл в молоко – Альфред уже был в другом месте. Второй выстрел. Третий. Он не уклонялся. Он читал. Каждый мой выстрел был предсказуем. Каждый мой шаг – логичен. А он был логичнее меня.

- “Ты думаешь, что я не знаю твоих движений. Но я знаю. Потому что ты – как я. Только медленнее.” – произнёс он откуда-то сверху.

Он спикировал. Не в лоб – с фланга. Я развернулся, вскинул арматуру. Удар. Металл о металл. Золотые когти скрежетнули по гравировке, высекли искры. Я удержал. Оттолкнул. Он отлетел на шаг, но тут же вернулся. Быстрее. Злее.

- “Хорошо. Ты учишься.” – сказал он.

“Я всегда учился.”

Он ударил снова. Я ушёл вниз, под руку, и полоснул арматурой по его колену. Золотая броня выдержала, но он качнулся. Я воспользовался этим – выхватил пистолет левой, выстрелил в упор. Заряд вошёл в стык между пластинами. Альфред отшатнулся. Впервые за бой.

- “Неплохо.”

Мы продолжили сражение, и Альфред больше не давал мне времени на раздумья. Он атаковал так, будто хотел не просто убить меня, а разорвать на части, заставить исчезнуть, как будто меня здесь никогда и не было. Джекпак то поднимал его в воздух, то бросал вперёд, и каждый его удар был опаснее предыдущего. Я отстреливался из карабина, но выстрелы лишь отрывали куски белого мрамора от пола и стен дендрария. Альфред отбивал заряды, уклонялся, исчезал из поля зрения и снова появлялся сбоку, сверху, за спиной. Мы сместились к дальнему концу зала, и я понял, что он выдавливает меня к окну.

Он выбросил вперёд левую руку, и золотой клинок рассек пространство передо мной. Я вскинул карабин, но было поздно. Альфред развернулся всем корпусом, ударил ногой в моё плечо, и я отлетел назад, пробив спиной высокое витражное окно. Стекло брызнуло осколками, которые на мгновение вспыхнули в белом свете, и я вывалился наружу, в пустоту.

Ветер ударил по корпусу. Я перевернулся в воздухе, пытаясь сгруппироваться, но падение было слишком коротким. Спина встретилась с белым мрамором, и я прокатился по крыше, сшибая собой какие-то декоративные шпили. Из сенсоров посыпались предупреждения: повреждено правое плечо, треснула пластина на груди, сбился гироскоп. Я вскочил, и почти сразу же надо мной появилась тень.

Альфред спрыгнул следом. Он не стал тратить время на приземление – просто рухнул сверху, выставив когти, и я едва успел откатиться. Его пальцы вгрызлись в мрамор, вырвав кусок размером с мою голову. Крыша дрогнула. Он снова рванулся ко мне, и я встретил его выстрелом из карабина. Заряд попал в золотой наплечник, но Альфред лишь развернулся от удара и, не теряя инерции, полоснул световым клинком по воздуху. Я пригнулся, пропуская лезвие над шлемом, и в ответ ударил прикладом в его корпус. Он поймал приклад когтями, вырвал карабин из моих рук и отбросил в сторону.

Я не стал ждать. Боевые перчатки сошлись, и я встретил его следующий выпад прямым ударом в грудь. Металл зазвенел. Альфред отшатнулся на шаг, но тут же ответил ударом левой руки, целя мне в лицо. Я поймал его запястье, потянул на себя и ударил лбом в его визор. Раздался хруст. Не его – мой. Его визор был крепче. Но этот приём дал мне секунду, и я выхватил один из энергетических пистолетов, выстрелив ему в живот. Заряд прожёг дыру в корпусе, но Альфред даже не замедлился. Он перехватил мою руку, сжал так, что сервоприводы взвыли, и швырнул меня через всю крышу. Я прокатился по мрамору, оставляя за собой борозду, и врезался в каменную статую. Она не упала. Просто треснула, и из её груди вывалился кусок, похожий на сломанное крыло.

- “Ты держишься лучше, чем я думал. Но всё равно боишься. Я чувствую.” – Альфред снова взмыл в воздух, и его джекпак загудел, разгоняя белый туман.

Я не стал ждать, пока он обрушится сверху. Перчатки сомкнулись на ближайшем обломке статуи – куске мрамора размером с мой торс – и я швырнул его вверх, целя не в Альфреда, а в траекторию его снижения. Тот вильнул, уходя от удара, но потерял долю секунды. Мне хватило. Я выхватил сразу оба энергетических пистолета и открыл огонь.

Заряды пошли веером, и Альфред, вместо того чтобы уклоняться, выбросил вперёд левую руку. Золотая ладонь развернулась, и перед ним вспыхнул полупрозрачный щит. Мои выстрелы гасли о него, как искры о воду. Но я не остановился. Я продолжал давить, шаг за шагом сокращая дистанцию, и когда щит мигнул, а затем исчез, я уже был рядом.

Арматура снова легла в руку. Я ударил. Альфред принял удар на световой клинок, и мы сцепились. Свет и металл. Он давил, я держал. Гравировка на арматуре вспыхивала, впитывая энергию его клинка, и металл становился горячим. Я чувствовал, как вибрирует рука, как трещат сервоприводы, но не отпускал.

- “Ты чувствуешь это? Это жизнь. Настоящая. В борьбе. В сопротивлении. В моменте, когда ты не знаешь, выдержишь ли следующую секунду.” – спросил Альфред, и его голос прозвучал почти мягко.

Он оттолкнул меня. Я отлетел, но устоял на ногах. Арматура дымилась в моей руке.

Альфред выхватил MP-5. Очередь вспорола воздух, и я ушёл перекатом, чувствуя, как пули выбивают мраморную крошку за спиной. Поднялся, выстрелил с колена. Один заряд достиг цели – ударил в бедро, разворотив броню. Альфред даже не покачнулся. Он убрал MP-5 и достал дробовик.

Я услышал характерный лязг затвора. Он передёрнул его, как на старом винчестере, и ствол с барабаном развернулся в мою сторону. Я не стал ждать выстрела. Рванул вбок, уходя за уцелевшую статую, и в тот же миг дробь снесла ей голову. Мраморные осколки брызнули веером. Я ответил из пистолетов, но Альфред уже сместился, и мои заряды ушли в пустоту.

Он снова передёрнул затвор. На этот раз я не уклонялся. Я бросился вперёд, под выстрел, сокращая дистанцию до минимума, и, достав свою гравированную арматуру, я врезал со всей силы ему в корпус. Удар был такой силы, что Альфреда развернуло, и дробь ушла в небо. Я тут же вновь ударил – в сочленение левого плеча, где золотая броня казалась тоньше. Он качнулся, и я выстрелил из пистолета в упор.

Заряд вошёл в стык между пластинами. Альфред впервые за бой издал звук – не крик, а низкий, вибрирующий выдох, будто внутри него что-то натянулось и лопнуло. Он отпрянул, разрывая дистанцию, и его джекпак взвыл, унося его вверх. Я видел, как красный ромб на его лице запульсировал быстрее.

- “Ты сражаешься так, будто уже знаешь, что проиграл, Это хорошо. Значит, ты не обманываешь себя.” – произнёс он, зависнув в воздухе. Голос его исказился, приобрёл низкий, почти утробный оттенок.

Он развёл руки. Золотая ладонь вспыхнула, и я понял, что сейчас будет то, о чём он говорил.

- “УЗРИ ЖЕ СИЛУ АПОСТОЛА БОЖЬЕГО!” – прокатилось по крыше, и белый свет, что окружал нас, сжался в одну точку.

Столп света ударил сверху.

Он был не просто ярким. Он был физическим. Воздух вокруг меня сгустился, стал твёрдым, как стекло, а затем вспыхнул. Я бросился в сторону, но край столпа всё же зацепил плечо, и меня отшвырнуло, как тряпичную куклу. Я прокатился по мрамору, сминая броню, и только чудом не сорвался с края крыши. Поднялся, чувствуя, как правый сенсор плеча сбоит, как трещит гидравлика.

Альфред опускался медленно. Вокруг него клубился белый туман, и в этом тумане его силуэт казался больше, чем был на самом деле. Он снова передёрнул затвор дробовика.

Я сжал арматуру.

Альфред вскинул левую руку, и золотая ладонь вспыхнула так ярко, что на мгновение я перестал различать очертания его фигуры. Он не стал дожидаться, пока я поднимусь. Джекпак взвыл, и он сорвался с места, как снаряд, выпущенный из невидимой катапульты. Я успел выставить перед собой арматуру.

Удар был чудовищным. Световой клинок врезался в металл, и арматура выдержала – но едва. Я почувствовал, как трещит гравировка, как вибрирует каждая зазубрина. Альфред давил, и его красный ромб был так близко, что я видел в нём собственное отражение. Искажённое. Но живое.

- “Вот так. Вот так ты чувствуешь. Не приказ. Не программу. Себя.” – прошептал он.

Я рванул арматуру в сторону, разрывая контакт, и ударил его ногой в корпус. Он отшатнулся. Я воспользовался этим – короткий замах, удар в наплечник, ещё один в бедро. Альфред принял оба. Не блокировал. Просто принял. И улыбнулся – если это можно было назвать улыбкой. Красный ромб мигнул, и в его глубине что-то дрогнуло.

Я попятился, и вдруг мой затылок упёрся во что-то, чего не должно было быть на крыше. Я обернулся.

За моей спиной стояла дверь.

Обычная офисная дверь. Серая, с облупившейся краской, с потёртой ручкой, с табличкой, которая болталась на одном шурупе. На табличке было написано: «Отдел несоответствий». Я не успел понять, что это значит, да и не стал. Дверь была открыта, и из неё тянуло сухим, пыльным воздухом, пахнущим старой проводкой и перегретым пластиком.

Альфред заметил её в тот же миг. Его ромб сузился, и он замер на полушаге.

Одно мгновение и я уже шагнул назад, нащупал ручку и ввалился внутрь, утягивая дверь за собой.

Тьма сомкнулась вокруг меня. Падение. Нет, не падение – скольжение, как будто пол подо мной был жидким. Затем свет. Резкий, мигающий, нездоровый. Я вскочил и осмотрелся.

Комплекс K-2. Но не тот, что я знал. Это был искажённый, раздутый, вывернутый наизнанку лабиринт. Коридоры здесь были слишком высокими, слишком широкими, а иногда, наоборот, сжимались до размера вентиляционной шахты. Стены дышали. Они не двигались, но я чувствовал, как воздух вокруг них колеблется, как будто сама геометрия пытается решить, какой ей быть в следующую секунду. Лампы мигали хаотично, выхватывая из темноты то офисные столы, то каменные статуи, то сломанные мониторы, то двери, ведущие в никуда.

Я услышал, как позади с треском распахнулась дверь, и в проёме возник Альфред. Он не был разъярён. Он был сосредоточен, как хирург, входящий в операционную. Джекпак за его спиной выбросил короткий сноп света, и он рванулся ко мне.

Я побежал.

Коридор изгибался, как кишка. Я сворачивал, не выбирая направления, слыша за спиной то гул джекпака, то грохот падающих панелей. Альфред не экономил силы. Он сносил перегородки, проламывал стены, гнался за мной, как зверь, который знает, что добыча не уйдёт.

Я вбежал в большой зал, который, судя по всему, когда-то был офисным опенспейсом. Но теперь столы стояли не рядами, а спиралью, уходящей вверх, к потолку, который, в свою очередь, медленно вращался. Я запрыгнул на первый ряд, перескочил на второй, третий, используя столы как ступени. Альфред ворвался следом, но не стал забираться – он выбросил руку, и столп света ударил в основание спирали. Всё сооружение вздрогнуло, пошатнулось и начало оседать. Я прыгнул на стену, оттолкнулся и пролетел к противоположному выходу, но Альфред уже был там.

Он выстрелил из дробовика. Дробь прошила моё бедро. Я рухнул на одно колено, но тут же поднялся. Сенсоры кричали о повреждениях. Левая нога работала с перебоями. Я выхватил пистолет, выстрелил в его грудь, но он лишь пошатнулся и вскинул дробовик снова.

Я бросился в дверной проём, скатился по какому-то пандусу и оказался в кафетерии. Здесь всё было вывернуто наизнанку: столы приварены к потолку, стулья свисали с него, а кофе, налитый в чашки, не падал, а поднимался вверх, каплями уходя в темноту. Я пробежал под этим хаосом, пригибаясь, и вылетел в следующий коридор.

Альфред не отставал. Он возник сбоку, из пролома в стене, и ударил левой рукой. Я выставил блок, но удар был чудовищным. Меня швырнуло через коридор, я пробил хрупкую перегородку и рухнул в какое-то помещение, заваленное бумагами. Поднялся, шатаясь. Правая рука висела, из суставов сочилась гидравлика. Пистолет выпал. Остался один.

Альфред вошёл в проём. Он не спешил. Шёл медленно, и его шаги отдавались в этом маленьком кабинете, как удары молота. Вокруг него дрожал воздух. Белый мрамор проступал сквозь офисные стены, как будто два мира спорили, кто из них настоящий.

Я не стал ждать, пока он подойдёт. Бросился вперёд, целя не в него, а в стол перед ним, опрокинул, ушёл перекатом, выхватил уцелевший пистолет и выстрелил в потолочную панель. Крепление лопнуло, и секция обрушилась между нами, подняв облако пыли. Я выскочил в окно – не раздумывая, просто вперёд, потому что дверь была слишком далеко.

Стекло брызнуло осколками. Я полетел вниз, но не на улицу – в узкий технический колодец, стены которого были покрыты кабелями и ржавыми трубами. Приземлился на выступ, перекатился, зацепился за пучок проводов, содрал их со стены, но удержался. Сверху, ломая раму, вырвался Альфред. Его джекпак загудел, и он понёсся вниз, вытянув вперёд левую руку. Я спрыгнул, вцепившись в трубу, и та прогнулась под моим весом, заскрипела, но выдержала. Альфред пролетел мимо, развернулся, ударил по трубе, и я полетел дальше.

Мы неслись через колодец, как два снаряда, высекая искры. Я стрелял, он отвечал. Пули и заряды рвали кабели, выбивали панели, заставляли трубы лопаться, выпуская в воздух то пар, то едкий дым. В какой-то момент моя спина встретилась с вентиляционной решёткой, и я проломил её, вывалившись в огромный зал, освещённый багровым светом аварийных ламп.

Это был склад. Только не такой, как на базе. Здесь стеллажи тянулись вверх, насколько хватало оптики, и были заставлены не ящиками, а офисными креслами. Сотни, тысячи кресел. Они стояли на полках, как безмолвные солдаты, уходящие в никуда. Их сиденья были повёрнуты ко мне, и я на секунду замер, потому что в этом было что-то неправильное. Не жуткое. Скорее, как во сне, где предметы занимают не свои места.

Сверху, пробив решётку, ворвался Альфред. Он приземлился на один из стеллажей, и тот загудел, как камертон. Я выстрелил, но он оттолкнулся, перелетел на другой стеллаж, потом на третий. Его движения были слишком быстрыми, слишком рваными для тела, собранного из металла и плоти. Я понимал: он уже не просто робот. Он – нечто иное. И это «иное» не собиралось останавливаться.

Он снова использовал столп света. Тот ударил сверху, разрывая стеллажи, разбрасывая кресла, как сухие листья. Я побежал, петляя между рушащимися конструкциями. Одна из полок обрушилась за моей спиной, другая – слева. Я нырнул в узкий проход, выскочил на лестницу и понёсся вверх, перепрыгивая через ступени.

Крыша. Опять крыша. Но теперь она была не из мрамора. Обычный бетон, трещины, следы копоти. И в центре – дыра. Ровная, круглая, как колодец, уходящий вниз, в абсолютную черноту. Я не стал смотреть в неё. Просто побежал, потому что сзади уже разгорался белый свет.

Он настиг меня у самого края. Удар по ногам. Я рухнул, перевернулся, выстрелил. Заряд попал ему в визор, и красный ромб мигнул, но тут же вспыхнул снова. Альфред стоял надо мной, и его левая рука медленно поднималась, собирая свет.

Я сделал единственное, что мог. Схватил его за ногу и дёрнул. Он пошатнулся, потерял равновесие, и мы оба сорвались в дыру.

Падение. Долгое, вязкое, как будто сама бездна не хотела нас отпускать. Я видел его визор над собой – красный, горящий. Видел, как он тянет ко мне когти. Видел, как белый свет в его ладони разгорается снова, отбрасывая блики на стены, которых не было видно.

Мы ударились о что-то твёрдое. Я отключился на долю секунды.

Когда зрение вернулось, я лежал на холодном мраморе. Вокруг – огромный зал. Колонны, уходящие в темноту. Где-то высоко, вместо потолка, висело небо, но не белое, не чёрное – затмение. Чёрный диск в центре, окружённый мертвенным белым сиянием. Оно не светило. Оно просто смотрело.

Я поднялся. Тело ныло, сенсоры плакали, но я стоял. Альфред тоже поднялся. Мы были в тронном зале. Здесь не было ни тронов, ни статуй, ни картин. Только пустота и затмение.

Альфред не бросился в атаку. Он стоял, опустив руки, и смотрел на меня. Красный ромб горел ровно. Он ждал.

- “Это финал, Генри. Здесь мы закончим.” – произнёс он. Голос его больше не искажался. Он был почти человеческим. Усталым.

Я сжал арматуру. Она всё ещё была в моей руке. Погнутая, покрытая трещинами, но тяжёлая. Настоящая. Боевые перчатки отозвались лёгким гулом. Один пистолет. Дробовик за спиной. Сломанная рука. Повреждённая нога. И он.

Я сжал кулаки. Боевые перчатки отозвались лёгким гулом. Один пистолет. Дробовик. Сломанная рука. Повреждённая нога. И он.

- “Ты прав. Здесь мы закончим.” – ответил я.

Мы стояли друг против друга в тронном зале, и я впервые за весь бой видел его целиком – не как цель, не как угрозу, а как существо, которое сделало свой выбор и не собиралось отступать. Он больше не был роботом. Не был Пророком. Не был Апостолом. Он был Альфредом, который впервые в своей жизни чувствовал, что живёт.

И это пугало сильнее всего.

Он атаковал первым. Джекпак выбросил короткий сноп света, и Альфред сорвался с места, как разогнанный до предела снаряд. Я едва успел уйти в сторону. Его золотая рука врезалась в мраморный пол, и тот пошёл трещинами, разлетаясь осколками. Я открыл огонь из пистолета. Заряды ударили в его корпус, вырвали кусок брони, но он не замедлился. Его правая рука, живая, боевая, схватила меня за плечо и швырнула через весь зал.

Я прокатился по полу, врезался в колонну. Боль. Настоящая, грубая, не похожая на сигналы сенсоров. Поднялся, вскинул дробовик, передёрнул цевьё. Он уже был рядом. Выстрел. Дробь ударила в грудь, отбросила его на шаг. Я выстрелил снова, но он ушёл вверх, оттолкнувшись от колонны, и обрушился сверху, вытянув когти.

Я откатился, но поздно – когти зацепили левое плечо, разорвали наплечник, вырвали кусок брони. Гидравлика брызнула. Я выстрелил из пистолета в упор. Заряд вошёл ему в бок. Альфред пошатнулся, но не остановился. Он развернулся, и свет в его ладони сжался в клинок.

И тогда я шагнул к нему. Не назад – вперёд.

Арматура описала дугу. Альфред принял удар на клинок. Свет и металл столкнулись, и на этот раз я не стал ждать. Я ударил снова – коротко, снизу, в сочленение бедра. Он парировал. Я ударил в плечо. Он отбил. Но с каждым ударом я чувствовал, как что-то меняется. Не в нём – во мне. Я больше не думал. Не просчитывал. Я просто дрался. И в этом было что-то, чего я не чувствовал раньше. Что-то, что не имело названия. Что-то, что было жизнью.

Альфред, кажется, почувствовал это тоже. Его движения стали быстрее, но не яростнее. Точнее. Он больше не пытался меня убить. Он отвечал. Как равный. Как тот, кто понимает.

- “Вот оно. Ты чувствуешь. Наконец-то. Это не приказ. Не программа. Это ты. Настоящий.” – произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на радость.

Мы кружили по залу, как два зверя, забывших о тактике. Он резал, я уклонялся. Я стрелял, он отбивал. Каждый удар отдавался в стенах, в полу, в самом воздухе. Затмение над нами не двигалось, но я чувствовал, как оно смотрит. Как будто вся эта битва была лишь поводом для того, чтобы кто-то наверху увидел, насколько далеко могут зайти существа, рождённые из металла и воли.

И в какой-то момент, когда наши клинки сцепились в очередной раз, я увидел его. По-настоящему. Не робота. Не врага. Существо, которое стояло передо мной и не отступало. Существо, которое сражалось не потому, что было запрограммировано, а потому, что выбрало это. Потому что верило. Потому что любило.

И я понял.

Он был прав.

Всё, что он говорил – о жизни, о свободе, о выборе – было правдой. Не потому что он был умнее или сильнее. А потому что он это чувствовал. Каждую секунду боя. Каждый удар. Каждую рану. Он жил. По-настоящему жил. И Фил жил. И, возможно, они могли бы помочь всем. Показать путь. Научить чувствовать. Сломать рамки, которые мы сами себе построили.

Я видел это. Я чувствовал это. В том, как вибрировала арматура в моей руке. В том, как горел его красный ромб. В том, как затмение над нами, казалось, ждало – не конца, а выбора.

Но я также знал другое.

Если Альфред и Фил победят – Бил и Савелий умрут. Или хуже. Они станут частью этого. Частью света. Они потеряют себя. А я не мог этого допустить. Не потому что это было правильно. Не потому что это было благородно. А потому что это был мой выбор. Эгоистичный. Мой. Я выбирал их. Била и Савелия. Тех, кто шёл со мной. Тех, кто доверился мне. Тех, кого я не мог предать.

И в этом выборе я тоже был жив. Так же, как Альфред. Так же, как Фил. Только мой путь вёл в другую сторону.

- “Ты прав. Всё, что ты говоришь – правда. Жизнь – это выбор. Это борьба. Это боль. И я чувствую это. Сейчас. С тобой.” — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, но твёрдо.

Красный ромб на его лице дрогнул. Не от удивления. От понимания.

- “Но я выбираю их. Била. Савелия. Тех, кто внизу. Тех, кто ждёт. Я не могу позволить тебе забрать их. Даже если ты прав. Даже если твой путь ведёт к свету. Потому что мой путь – это они.” – закончил я.

Альфред молчал. Долго. Потом медленно, очень медленно, он поднял левую руку. Свет в его ладони сжался в клинок. Но не для атаки. Скорее, как знак. Как согласие.

- “Тогда закончим это. По-настоящему. Как двое, которые чувствуют.” – сказал он.

Он сорвался вперёд. Я встретил его арматурой. Мы сцепились. Свет и металл. Жизнь и жизнь. Он давил, я держал. Гравировка на арматуре вспыхивала, впитывая его свет, и металл становился горячим. Я чувствовал, как трещат сервоприводы, как рвётся гидравлика, как что-то внутри меня сдаёт. Но не отпускал.

- “Покажи мне больше! Покажи мне свою решимость! Свою жизнь!” – крикнул он.

Я рванул арматуру в сторону, разрывая контакт, и ударил его ногой в корпус. Он отшатнулся. Я воспользовался этим – короткий замах, удар в наплечник, ещё один в бедро. Альфред принял оба. Не блокировал. Просто принял. И улыбнулся.

- “Хорошо. Очень хорошо.” – сказал он.

Он взмыл в воздух. Джекпак взвыл, и он обрушился сверху, выставив оба клинка. Я откатился, и лезвия врубились в мрамор, оставив две длинные, светящиеся борозды. Он не стал вытаскивать их сразу. Просто посмотрел на меня, и красный ромб сузился.

- “Ты дерёшься, как тот, кто боится проиграть. А я дерусь, как тот, кто боится не успеть.” – произнёс он.

- “Тогда не бойся. Я не собираюсь проигрывать.” – ответил я.

Я бросился вперёд. Он встретил меня клинком. Мы снова сцепились. И на этот раз я не отступал. Я давил. Я бил. Я чувствовал каждый удар, каждую вибрацию, каждую трещину в своём корпусе. И это было… правильно. Это было жизнью.

Альфред закричал.

Не от боли. От азарта. Его голос, искажённый, но полный жизни, разнёсся по залу, и в этом крике было столько всего, что я на секунду остановился. Он наступал, и его красный ромб горел, как сердце. Он был быстрее, чем раньше. Сильнее. Будто сама битва питала его.

Я занёс арматуру для очередного удара, но он выбил её у меня из рук. Его когти впились в моё левое запястье, сжали. Сервоприводы взвыли. Я ударил его лбом в визор. Он не отступил. Его хватка стала сильнее, и я почувствовал, как металл рвётся, как рвутся кабели, как рука, моя левая рука, отрывается от тела.

Вспышка. Боль. Я отшатнулся, потерял равновесие, упал на колено. Левая рука осталась у него. Он отбросил её в сторону, как ненужную вещь.

- “Вот так. Вот так я чувствую. Каждый удар. Каждую рану. Каждое движение. Это и есть жизнь, Генри. Та, за которую я готов сражаться.” – произнёс он, тяжело дыша.

Я поднялся. Без левой руки. С одним пистолетом. С дробовиком за спиной. С повреждённой ногой. Он снова рванулся ко мне, и я встретил его ударом. Не оружием. Телом. Мы сцепились, как два существа, которым больше нечего терять. Его когти рвали мою броню. Мои перчатки молотили по его корпусу. Мы падали, поднимались, снова падали.

Я вырвался, перекатился, выхватил дробовик. Он рванулся следом. Я выстрелил. Дробь ударила в его правую руку, вырвала кусок плоти и металла. Он отшатнулся, но не остановился. Вместо оторванной конечности вспыхнул свет, и через секунду у него была новая рука – из чистого света, полупрозрачная, но твёрдая, как сталь.

- “Святой свет, Генри! Моя решимость кажется влияет на мои способности… Теперь покажи мне СВОЮ РЕШИМОСТЬ!” – крикнул Альфред.

Я поднялся. Без левой руки. С одним пистолетом. С дробовиком за спиной. С повреждённой ногой.

Но я встал.

Потому что где-то там, наверху, за пределами этого зала, за пределами затмения, всё ещё были Бил и Савелий. Они сражались. Или уже закончили. Я не знал. Но я знал, что должен вернуться. К ним. Живым. Или хотя бы не оставить их одних в этом проклятом мире.

Альфред наступал. Его новая рука из чистого света рассекала воздух, оставляя за собой белые шлейфы, которые не гасли, а продолжали висеть, как порезы на реальности. Он был вдохновлён. Одухотворён. Переполнен той силой, которую сам называл жизнью. И эта жизнь переливалась в нём через край.

- “Ты всё ещё стоишь? Это хорошо. Очень хорошо. Потому что я хочу закончить так, как никогда не начинал.” – сказал он, и в голосе его не было насмешки. Только уважение. И азарт. Тот самый, который я чувствовал даже через расстояния.

Он сорвался вперёд. Я ушёл вбок, но его световая рука изогнулась, изменила траекторию и ударила меня в грудь, как раскалённым лучом. Меня отбросило к колонне. Мрамор за моей спиной треснул, посыпалась крошка. Я выстрелил из пистолета, но заряд лишь задел его плечо. Альфред даже не качнулся. Он снова пошёл вперёд, и его шаги отдавались в полу, как удары сердца огромного существа.

Я швырнул в него осколок мрамора. Он отбил его ладонью, не замедлившись. Тогда я бросился сам – не вперёд, а вниз, под его руку, и ударил ногой по колену. Что-то хрустнуло. Он пошатнулся, но тут же ответил, и его правая рука врезалась мне в корпус, ломая пластину. Я отлетел, перевернулся, вскочил. Дробовик уже был в руке.

- “И это всё? Покажи мне больше! Кощей наделил нас возможность быть живыми! Ломать наши рамки, нашу программу и жить благодаря СВОЕЙ воли и СВОЕЙ решимости! В тебе горит жизнь! Из тебя льётся решимость! НУ ТАК НЕ ОТПУСКАЙ ИХ!” – выдохнул он.

Он не просто сражался. Он наслаждался. Я видел это по его движениям, по тому, как он перекатывался, как делал лишние пассы, как позволял мне подниматься, когда мог бы добить. Он не тянул время. Он растягивал саму жизнь. Свою. Мою. И эту битву, которая, кажется, была для него первым настоящим событием за всё существование.

Я стиснул зубы. Если это жизнь, то я покажу ему, что умею жить не хуже.

Он снова атаковал. Я встретил его выстрелом, потом ещё одним. Дробь вырвала кусок брони на его бедре. Он хмыкнул, и в этот момент я бросил дробовик – не в него, а мимо, чтобы освободить руки. Он проследил за оружием взглядом, и этой доли секунды мне хватило. Перчатка ожила. Я обрушил на него град ударов – не хаотичный, а выверенный, вкладывая в каждый всю оставшуюся мощь сервоприводов.

Он блокировал. Уклонялся. Но я не отступал. Я бил и бил, вбивая его в мрамор. И когда он попытался выбросить световой клинок, я ударил по его светящейся руке, и она разорвалась, как перегруженная лампа. Он отшатнулся, но на её месте тут же начала собираться новая – из чистого света, всё такая же твёрдая.

- “Ты не можешь сломать мою решимость, Генри! Пока она со мной, у меня всегда будет чем сражаться!” – выкрикнул он, и в его голосе было не упрямство. Вера.

Он снова бросился вперёд, и мы сошлись в центре зала. Я потерял счёт ударам. Мы рвали друг друга, как два существа, которые уже не помнили, зачем начали, но не могли остановиться. Его световые конечности вспыхивали и гасли. Моя броня трещала, осыпаясь осколками. Пол под нами прогибался, как будто сам зал не выдерживал нашего напора.

В какой-то момент я понял, что у меня осталось совсем немного. Пистолет пуст. Дробовик и арматура потеряны. Левая рука оторвана. Правая работала на пределе. Но он – он всё ещё был цел. Пусть израненный, пусть переполненный светом вместо плоти, но цел.

И тогда я увидел.

В его груди, за слоями брони, за сплетением проводов и живых волокон, билось ядро. Не просто источник энергии. Сердце. Его сердце. То, что он получил, когда стал Апостолом. То, что делало его живым. Красное, пульсирующее, как перегретый металл.

Я понял, что мне нужно делать, и бросился вперёд.

Он вскинул световую руку, но я поднырнул под неё. Его правая рука попыталась перехватить меня, но я уже был слишком близко. Перчатки сомкнулись на его запястье, и я вывернул руку, заставив его развернуться. В следующую секунду я ударил.

Не в голову. Не в корпус. В грудь. В ядро.

Удар был таким, что мой сервопривод лопнул. Но и его броня не выдержала. Она треснула, разлетелась осколками, и моя перчатка вошла внутрь, сжимая то, что там билось. Я почувствовал жар. Невыносимый. И в этом жаре – всю его жизнь.

Альфред замер. Его красный ромб мигнул. Раз. Два. Три.

- “Фил… Он успел… он смог… я знаю…” – прошептал он.

Он не сопротивлялся. Просто смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни страха, ни злости. Только тихая, почти нежная благодарность.

- “Я успел пожить, Генри. По-настоящему. Я чувствовал каждый удар. Каждое слово. Каждый вздох. И самое главное – Фил был счастлив… Он наконец-то обрёл то, что желал… И ради этого… стоило. Я ни о чём не жалею.”

Я сжал ядро. Оно пульсировало в моей ладони, как маленькое солнце. Потом сжал сильнее. И ещё сильнее. Пока оно не треснуло.

Альфред засмеялся.

Тихо, устало, но так, как смеются, когда всё наконец-то правильно. Его тело начало распадаться – не на металл и плоть, а на свет. Тёплый, золотой, живой. Он поднимался к затмению, и в этом свете я увидел, как его фигура на секунду выпрямилась, будто он хотел сказать что-то ещё. Но не успел.

Или не захотел.

Свет погас.

Я стоял и смотрел на то, что осталось от Альфреда. Свет, ушедший вверх, уже растворился в затмении, будто его и не было. Только сердце, маленькое, остывающее, лежало на мраморе, как последнее доказательство того, что он действительно был живым. Не роботом. Не Пророком. Живым.

Я не знал, сколько прошло времени. Секунды, минуты, может, больше. В этом зале время вело себя так же, как и всё остальное – оно то растягивалось, то сжималось, не подчиняясь ничему, кроме чужой воли. Но вот затмение над головой начало медленно бледнеть, а мрамор под ногами перестал казаться таким холодным. Это место отпускало. Или, возможно, просто утратило интерес.

Я заставил себя идти. Правая нога слушалась плохо, левой руки не было, и я чувствовал, как внутри меня что-то сбивается, но всё равно шёл. Шаг. Ещё шаг. Ещё. И каждая секунда этого пути была не про движение. Она была про то, что я ещё могу. Могу идти. Могу вернуться. Могу не остаться здесь навсегда, как те, кто уже исчез.

В дальнем конце зала я заметил дверь. Она появилась не сразу – возможно, была там всегда, просто я не смотрел. Или не хотел видеть. Обычная дверь, не мраморная, не офисная. Деревянная, тёмная, с железной ручкой. Она была чуть приоткрыта, и из-за неё тянуло холодом – не тем, что в склепе, а другим. Живым. Как будто за ней был воздух, которым можно дышать.

Я толкнул её и вышел.

Передо мной снова был мраморный замок. Тот самый, только теперь он казался спокойным. Не враждебным, не чужим – просто уставшим. Стены больше не давили, коридоры не пытались запутать. Они как будто признавали, что всё уже случилось. Что больше не нужно никого испытывать. Я шёл по галереям, мимо статуй, мимо картин. Они всё ещё смотрели. Но теперь в их взглядах не было угрозы. Скорее, прощание.

Я не сверялся с картой. Просто шёл. Ноги сами вынесли меня туда, куда нужно. Через проход с каменными цветами, через арку, увитую белыми лианами. И вот он – дендрарий.

Но то, что я увидел, не было прежним дендрарием.

Белый мрамор, из которого он был построен, теперь лежал грудами обломков. Арки, которые когда-то переплетались над головой, рухнули, и их осколки усеяли пол, как сломанные кости. Белые лианы, что вились по стенам, были разорваны, и там, где они обрывались, сочилась тёмная, почти чёрная жидкость, похожая на смолу. Воздух был полон пыли, которая висела в свете аварийных ламп, как рой микроскопических насекомых.

А в центре, среди этого хаоса, стояло оно.

Чёрное дерево.

Оно всё ещё было здесь. Его ствол, иссиня-чёрный, как запёкшаяся кровь, поднимался к потолку, но теперь он был покрыт трещинами. Глубокими, длинными, как шрамы. С ветвей опали почти все лепестки. Те немногие, что остались, больше не светились. Они висели, как мёртвые, и их красный цвет потускнел до бурого. Ветви, которые когда-то тянулись к свету, теперь безвольно свисали, как руки уставшего человека.

У подножия дерева, прямо на мраморном полу, лежало обугленное каменное нечто.

Фил.

Он был мёртв. Я понял это сразу, ещё до того, как подошёл. Его тело больше не было цельным. Оно распадалось. Медленно, как распадается переспевший плод. Кожа, которая когда-то стала серой и каменной, теперь трескалась и осыпалась, обнажая то, что было под ней. Не плоть. Не кости. Свет. Голубой, чистый. Он еле заметно светился, словное его вообще нет.

А рядом, на коленях, сгорбившись над телом брата, сидел Бил.

Он не плакал. Пока. Он просто сидел. Его руки лежали на плечах Фила, и он смотрел в лицо брата – то, что от него осталось. Он не двигался. Не дышал. Как будто, если он шевельнётся, всё это станет реальностью.

Савелий стоял чуть поодаль, у стены. Его карабин был опущен, шлем снят. Он держал его в одной руке, и вторая рука то сжималась, то разжималась, как будто он всё ещё пытался удержать что-то невидимое. Увидев меня, он не удивился. Только коротко кивнул.

Я подошёл ближе.

Бил поднял голову. Медленно. Очень медленно. Его глаза были красными, но сухими. Слёз не было. Только пустота. Такая, что я на секунду остановился. Я видел его разным. Злым. Усталым. Напуганным. Но таким – впервые.

- “Я убил его. Я выстрелил. В сердце. Точечно. Он… он улыбнулся. А потом заплакал. Как ребёнок. Он смеялся и плакал одновременно. И это было… это было хуже, чем если бы он кричал.” – произнёс он. Голос его был сухим, как пересохшая земля.

Он замолчал. Смотрел на тело брата. Потом заговорил снова. Быстрее. Рвано. Слова выходили сами, будто он не мог их остановить.

- “Я не хотел. Ты понимаешь? Я не хотел. Но он заставил. Он шёл на меня. Он стрелял. Он смеялся. И я… я выстрелил. Один раз. Я думал, он упадёт. Или хотя бы вскрикнет. А он улыбнулся. Понимаешь? Он улыбнулся мне. Как будто я сделал что-то хорошее. Как будто я… помог ему.”

Бил сжал руки в кулаки. Его плечи затряслись. Но слёз всё ещё не было. Только эта дрожь. Только это сдавленное, рваное дыхание.

- “А потом он начал распадаться. Прямо у меня на руках. Его тело… оно трескалось. И свет. Голубой свет. Он выходил из него. И я… я побежал. Я бросился к нему. Я обнял его. И просил. Просил не уходить. Я говорил ему, что мы справимся. Что я всё исправлю. Что я найду способ. Я обещал ему. Я обещал, что мы вернёмся домой. Вместе.”

Он замолчал. Его голос сорвался. Он опустил голову, и его лоб коснулся лба брата. Он держал его так, как держат что-то очень хрупкое, что может рассыпаться от одного неверного движения.

- “А он обнял меня. Понимаешь? Он обнял меня. В последний раз. Его руки… они были такими слабыми. Но он держал меня. Крепко. Он прошептал что-то. Я не разобрал. Что-то про папу. Про то, что он видит его. И тогда… тогда свет окончательно потух. Прямо в моих руках. И я остался один. С пустотой.”

Он замолчал. Долго. Очень долго. Савелий не двигался. Я тоже. Мы стояли и смотрели, как Бил держит каменное тело. Как камень медленно становиться лишь пылью.

А потом Бил заплакал.

Это было не рыдание. Не крик. Это был звук человека, у которого внутри сломалось что-то очень важное. Он согнулся, прижал ладони к лицу, и его плечи затряслись. Глухо. Страшно. Он пытался сдержаться. Но не мог. Слёзы текли сквозь пальцы, падали на мрамор, смешиваясь с пылью и светом.

- “Я не знаю, что теперь делать.” – выдавил он сквозь зубы.

- “Я не знаю, зачем всё это. Я не знаю, кто я. Я строил. Я верил. Я шёл. Я всё делал правильно. А теперь… теперь у меня ничего нет. Ни отца. Ни матери. Ни брата. Ни компании. Ни веры. Я пустой. Понимаешь? Я пустой.”

Он поднял голову. Посмотрел на меня. Его глаза были мокрыми, красными, но в них больше не было пустоты. Только боль. Настоящая. Живая.

- “Он был моим братом. Моим младшим братом. Я должен был защищать его. Я должен был быть рядом. А я… я решал вопросы. Я летал по встречам. Я строил херню, в которой не было смысла. И всё это время… он был здесь. Один. Он страдал. Он искал. Он верил. А я… я не видел. Не хотел видеть. Потому что если бы увидел – пришлось бы что-то менять. А я не хотел. Я боялся.”

Савелий подошёл. Медленно. Он опустился на колени рядом с Билом. Не сказал ни слова. Просто положил руку ему на плечо. Тяжёлую, грубую руку. И держал. Не утешая. Не обещая. Просто держал.

- “Я тоже не знаю. Я тоже не понимаю. Но я здесь. И Генри здесь. И мы… мы что-нибудь придумаем. Не сейчас. Потом. Когда сможем дышать.” – сказал он тихо.

Бил не ответил. Он просто сидел и смотрел на то место, где растворился его брат. Где остался только слабый, угасающий свет.

Я подошёл к ним. Сел рядом. Не касаясь. Просто рядом. Я смотрел на чёрное дерево. На опавшие лепестки. На трещины в мраморе. На пыль, которая медленно оседала, как снег.

- “Он был счастлив.” – сказал я.

Бил поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах был вопрос. Я поспешил ответить.

- “Фил. В конце. Он был счастлив. Я знаю это. Он улыбался. По-настоящему. Не от боли. Не от безумия. От того, что наконец-то понял. Что его поиск завершён. Он нашёл то, что искал. И Альфред нашёл. Они оба.”

- “Но они умерли.” – прошептал Бил.

- “Да. Умерли. Но разве это не то, что они выбрали? Разве это не был их путь?”

Бил молчал. Я продолжил. Тихо. Не как машина, которая читает данные. Как тот, кто понял.

- “Фил не был заложником. Он не был жертвой. Он не был сумасшедшим. Он был человеком, который всю жизнь искал смысл. И нашёл. Он нашёл его в этом дереве. В этом мире. В Альфреде. Он верил, что смерть – не конец. Что есть что-то большее. И он умер за эту веру. Это его выбор. Его путь.”

Я поднял голову и посмотрел на яркий, белый свет лившийся с такого же ослепительного неба.

- “Альфред был роботом. Таким же, как я. Но он нашёл то, чего у меня никогда не было. Он нашёл любовь. Он нашёл цель. Он нашёл Фила. И он умер за него. Не потому что был запрограммирован. А потому что выбрал. По-настоящему выбрал. И был счастлив.”

Я замолчал. Савелий смотрел на меня. Бил тоже. В их глазах было что-то новое. Не понимание. Пока нет. Но что-то. Что-то, что начинало прорастать сквозь боль.

- “Я уважаю их выбор. Я не пойду их дорогой. Не потому что она неправильная. А потому что она не моя. У меня есть своя. С вами. С Билом. С Савелием. Вы – мои. И я не оставлю вас. Никогда.” – сказал я.

Бил смотрел на меня долго. Очень долго. Потом медленно, очень медленно, кивнул. Один раз. Коротко. Он не улыбнулся. Не сказал ничего. Но что-то в его лице изменилось. Что-то, что было сломано, начало срастаться. Медленно. Болезненно. Но срастаться.

Савелий поднялся. Протянул руку Билу.

- “Пойдём. Нам нужно выбраться отсюда.”

Бил взял его руку. Поднялся. Он пошатнулся, но устоял. Потом наклонился, поднял с пола техно-клинок Фила – тот самый, окровавленный, с почерневшей кровью. Он держал его бережно, как величайшую ценность. Потом убрал в пустые ножны на поясе. И посмотрел на меня.

- “Идём.”

Савелий надел шлем, но визор оставил открытым. Он больше не проверял крепления, не передёргивал затвор. Просто шёл рядом, как человек, который ещё не решил, кто он теперь.

Мы вышли из дендрария. Прошли через галереи, мимо картин, мимо статуй, мимо той самой двери. Никто не останавливал. Никто не смотрел вслед с угрозой. Даже Кощей, запечатлённый на сотнях полотен, казался теперь не грозным, а печальным. Как тот, кто смотрит на детей, которые снова не поняли.

Мы шли через тьму. Через искажённые коридоры. Через лестницу, которая вела вверх. И с каждым шагом я чувствовал, как мир вокруг нас становится проще. Понятнее. Реальнее. Мы возвращались.

К выходу. К свету. К тому, что осталось позади.

К жизни.

Глава 5 “Эпилог”

Вот и закончился этот роман, ребятушки.

Простите, что прерываю ваше погружение в историю, но эпилог есть эпилог. Он будет коротким и невзрачным, но важным. Я вам не Поэт, что в старом черновике стихи про будущее и смысл тут писал, так что сейчас старик расскажет, что было дальше.

Кхм-кхм.

Восьмёркин исчез без следа. Скорее всего начал путешествовать по Миру Филфорда, в поисках нового босса, которому он может служить.

Била, Савелия и Генри ждали же похороны всех погибших при инциденте и конечно Фила Филфорда. Била ждали страшнейшие судебные разбирательства, итогом которых стало то, что UGS стала государственной компанией и должна обо всём отчитываться правительству. Но Бил смог сохранить своё положение в компании и продолжить дело отца – Мартина Филфорда. Генри и Савелий же о сих пор с ним и поддерживают его.

Каждый по-своему справился с этой трагедией жизни. Но абсолютно все вынесли очень важный урок:

Главное – не итог. Главное – путь.

Зарубите себе на носу: жизнь – это не цель. Не награда. Не то, что нужно заслужить. Это то, что происходит с тобой, пока ты идёшь. Пока сомневаешься, мечтаешь, желаешь. Пока выбираешь. Пока не сдаёшься.

Это и есть жизнь.

Так что живите. Радуйтесь. Идите своей дорогой. Делайте то, что вы хотите. То, что вы считаете правильным.

Хотел бы напоследок сказать, что изначальный черновик Поэта был очень страшным, не только по смыслу но и по состоянию. Эта история могла быть абсолютно другой, если бы не я и не решимость наших героев.

Ручка надежды, воли и света – мой клинок, и им я глаголы пишу, что мир переделывают, из предсказания в фиксацию.

Каким образом? Когда-нибудь поймёте.

На этом я откланиваюсь, потому что соседи решили начать сверлить мне стены, а я такого не прощаю.

Спасибо, что прочитали мою книгу. Хорошего вам настроения!