Трагедия Павла Тувича

1

Павел Тувич простыл по собственной безалаберности. Вечером он вышел из дома прогуляться, а перед тем принял ванну. Даже волосы не успели толком обсохнуть.

Уличные фонари освещали декабрьский вечер, который скрашивал неторопливо падающий мягкий пушистый снег. Асфальтированную дорогу автоснегрёбами прочищали дворники, а тропинки протаптывали сами прохожие, исходя из собственных нужд. В воздухе уверенно держалась десятка с минусом. Вернувшись домой, Павел ощутил внезапную слабость во всем теле. Не ужиная, добрался до постели, накрылся одеялом и провалился в сон.

Провалявшись больше суток, Павел позвонил в поликлинику и попросил прислать врача. Диспетчер обещал выслать машину. Поначалу Павел не хотел связываться с медиками, ведь он фактически нарушал закон, утвержденный Благословенными Отцами, — не приносил пользы обществу. Диспетчер вполне может дать по нему запрос, и начнется расследование, почему он на протяжении стольких лет нигде не работал. Чем всё могло закончиться, Павел представлял смутно, но в суровости наказания не сомневался, и до последнего надеялся на самостоятельное выздоровление. Однако положение становилось критическим. Чудилось, тело полностью состоит из ваты и расслаивается, а руки в кистях и выше раздуваются, словно резиновые камеры, и становятся огромными боксерскими перчатками. Хотелось ударить их друг о друга, ощутить, как мягко они пружинят. Температура подскочила до тридцати девяти с половиной.

Однако краснокрестная машина так и не появилась. Павел лежал под двумя одеялами и отрешенно смотрел в серый потолок. Иногда забывался и бредил. Казалось, что он плывёт на плоту в горячей белой жидкости в какой-то железной красно-заржавленной трубе и слушает ровное гудение неизвестно чего. В трубе пахло тёплыми испарениями и сырой травой.

Сколько же времени прошло с тех пор, как он звонил в «скорую»? Никак не вспомнить, в голове всё расплывается. Такое впечатление, что он скоро врастёт в матрац и станет постельным горбом мясной гнили. Или врач приходил, а он спал и не слышал? Нет, исключено. Он предупредил Привратника... Или не предупредил? Какая же каша в черепе. Налипла на стенки и шевелиться не хочет.

— Привратник, — слабым шепотом позвал Павел. Вряд ли Привратник вообще его расслышит. Однако чуткий слух Привратника уловил обращение одного из квартирантов дома.

— Павел, здравствуйте, — незамедлительно откликнулась программа.

— Я предупреждал о приходе врачей? — Пересохшие губы и язык совсем не хотели слушаться. Как хочется пить. Как же хочется пить.

— Да, вы предупреждали о приходе врачей. Назвать точную дату? Хотите скорректировать, отменить команду?

— Нет. Это все, Привратник.

— Павел, всего вам хорошего. И помните, Благословенные Отцы следят за нами!

Иногда удавалось задремать, но тогда обязательно раздавался неприятный писк такси «тёрок», и Павел испуганно вздрагивал, открывал глаза, косился на стену или окно. Противный, сводящий с ума писк всякий раз заставлял парня дёрнуться всем туловищем. Больше, чем уснуть, хотелось только умереть. Кости невыносимо ныли, точно их драли крупной наждачкой, лёгкие жаркой влагой выворачивало наизнанку.

По оконному стеклу пробежал некто темно-синий, мельтеша длинными черными ногами. Пришелец остановился, вцепившись в раму, и уставился на лежащего в кровати человека двумя выпуклыми зелёными глазами в мелкой сетке. К горлу подкатил страх. Господи, кто это?! Длинноногий перестал таращиться на парня, нежно прожужжал, выудил откуда-то губку, баллончик и принялся обрызгивать и вытирать стекла. «Чистильщик, — выдохнул Павел. — Никогда к ним не привыкну и, наверное, уже не успею. Буду умирать, а он будет поглядывать на меня и намывать, намывать, намывать... Робот, а все равно жутко. Кто вы, чистильщики?.. Ну смотри, следи, вынюхивай».

Наконец-то получилось заснуть.

Павлу привиделась бесконечная вереница счастливых гордых матерей, держащих на руках невнятно лепечущих, сосущих пальцы или мирно спящих младенцев. В каждом ребенке еще только начинают проявляться первые черты зарождающихся в них личностей. Родительницы поочередно подходят к Черному Исполину и с полным доверием отдают ему своих детей. Исполин состоит из густой, желеобразной непроницаемой черноты. Руки скрывают тесно облегающие чёрную плоть белоснежные перчатки. Они заляпаны маленькими красными кляксами и подтёками.

Черный Исполин небрежно принимает детей за пухлые ножки, ручки и неокрепшие головы и опускает их в раструб стальной горловины огромной, под стать ее хозяину, хромированной мясорубки. Затем кладет пальцы в бело-красной перчатке на коричневую рукоятку, сжимает ладонь и начинает крутить.

Мясорубка низко, утробно гудит, перемалывая добычу. До безмятежно смеющихся женщин, переговаривающихся между собой, доносится хруст косточек, ломаемых вращающимся винтообразным валом. Из горловины мясорубки редкими фонтанчиками брызжет кровь. Но матери продолжают переговариваться. Выходное отверстие мясорубки перекрыто круглым металлическим мелкодырчатым диском. Из дырок выползают тоненькие колбаски фарша с белеющими осколками костей и кусочками пеленок. Колбаски фарша похожи на червяков, если насаживать тех на крючок. Они также судорожно извиваются. Фарш падает в подставленный тазик.

Мясорубка замирает. Черный Исполин откуда-то извлекает пластиковый контейнер. Берет тазик с фаршем и вытряхивает его содержимое в контейнер. На контейнер черный Исполин наклеивает бирку с именем младенца, плотно закрывает крышкой и вручает его ожидающей матери. Женщина берет контейнер с фаршированным ребенком и уступает место следующей матери. Там, где у человека находится рот, у Черного Исполина прорезается алая серповидная полоска. Холодная и беспощадная, как лезвие косы.

И Павел проснулся. И напряженно вгляделся в темноту. Воздух натужно, с хрипом выходил из простывших легких. За окном пропищали две пролетающие мимо «терки», а за ними проплыл огромный пыхтящий «барабан». Аэромобили помогли Павлу избавиться от кошмара. Окно само по себе не пропускало наружные звуки, но закрывалось не плотно. В результате шум с улицы часто проникал в комнату. В основном, он состоял из писков снующих мимо торопливых такси, изредка — громоздких фур «барабанов».

Теперь Павел от макушки до пят исходил пылающим жаром, а голову будто сунули в печь крематория, но скинуть одно из одеял не представлялось возможным — руки превратились в безвольные, разваренные мягкости. Вместе с тем кожа высохла, словно песок пустыни под палящим солнцем. Пересохла и глотка, пересохла, как никогда, и колола болью, которая прочно засела в хрипящих легких, растекалась оттуда, отдавалась в висках. Жидкостей в организме катастрофически не хватало. Даже на то, чтобы пропотеть. Возле кровати, на тумбочке, стояла керамическая кружка. Павел не помнил, оставалась ли там еще вода, но нужно бы как-то проверить. Скривившись от напряжения, он сумел заставить вялую руку подняться и протянуться к кружке.

2

Павел Тувич появился на свет самым обычным малышом в самой обычной семье Софьи, товароведа в гипермаркете «Green sun», и Ральфа, роботехника на автозаводе «Gute».

Почти каждую пятницу Ральф упивался вдрабадан. А ранним субботним утром, часов эдак в пять-шесть, практиковался в альпинизме, взбираясь по лестничным жёлтым ступеням на карачках, чтобы победоносно постучался в дверь квартиры лбом. Лохматая и хмурая Сонечка, запахнувшись в халат, отпирала замок, молча вытаскивала Ральфа в коридор и раздевала его. У упавшего на кровать с блаженной миной Ральфа всё было в порядке. Перед тем он обильно и сочно блевал в подставленный Софьей таз, чего ему вполне хватало. А женщина долго сидела на кухне и тихо плакала, иногда выпивая рюмку водки. Проснувшийся Павлик лежал в детской, в такой же темноте, и слушал, впитывал прерывистые всхлипы мамы и оглушающе невозмутимый храп папы.

Кто-то на дух не выносит скрежета металла, кто-то не терпит запаха бензина, а Павел с тех пор ненавидел запах водки, храп, плач, рыдание. Они пробуждали злость и раздражение. Вдобавок, он почти равнодушно глядел на девушек.

Лет в пять впервые приснился жуткий кошмар с Черным Исполином, мясорубкой и вереницей беспечных мам, отдающих Исполину своих детей. Маленький Павел пережил настоящее потрясение. Той ночью мать, — Ральф уехал в командировку, — разбудили неистовые вопли сына. Она долго не могла успокоить рыдающего Павла. Лицо перепуганного ребенка приобрело пунцовый цвет, из покрасневших глаз лились слезы, рот скривился от ужаса. Софья взяла Павла из кроватки и прижала к груди, покачиваясь вместе с ним.

— Ну, ну, будет, успокойся, миленький, — шептала Софья и гладила Павла по голове, — все уже позади. Мама рядом, с тобой. Успокойся, не плачь, карапузик мой сладкий.

С возрастом воспоминания о первопричине возникновения кошмара стёрлись. Может, толчком послужили кадры из фильма, какое-то событие, а может, подсознание сформировало столь яркий, необычный и столь пугающий и зловещий образ совершенно спонтанно, пытаясь по-своему усвоить полученную информацию. Тем не менее, кошмар о Черном Исполине, швыряющем детей в мясорубку, иногда возвращался.

Тогда же Павел научился читать. И единожды открыв для себя мир художественной литературы, уже не мыслил себя без них. Он глотал и переваривал книги с удовольствием сластены, дорвавшейся до вазочки с шоколадными трюфелями. Павел предпочитал наполнять прочитанными книгами свой ум, свое сознание, как другие сперва наполняли едой желудки. Павел редко появлялся на улице и мало общался с ровесниками, отдавая часы своим новым друзьям в обложках и переплетах.

Теперь Павел с крайней неохотой читал учебники, «навязываемые учителями», предпочитая их более интересным книгам. До седьмого класса Тувич был первым учеником по успеваемости в своём классе. Это давалось ему легко, но вскоре учеба окончательно приелась. По своей натуре Павлу хотелось заниматься лишь тем, что вызывало интерес. Школьные же учебники своим сухим изложением навевали на него откровенную скуку. И из лиги отличников он сполз в дивизион неуспевающих.

Не заставили себя ждать и более серьезные последствия. Предупреждением послужил разговор с Альбиной Вячеславовной Коровушкиной, учительницей по русскому языку и литературе, проработавшей в школе три десятка лет. Ученики прозвали её «нашей теткой». Альбина Вячеславовна не занижала оценки отличникам и не натягивала минимальный балл троечникам, но стремилась помочь по своим предметам любому изъявившему желание.

Однажды Альбина Вячеславовна дала задание прочесть «Преступление и наказание» и составить обзор романа в свободной форме. Настало время собирать камни.

— Итак, Тувич, — сказала Альбина Вячеславовна, — надеюсь, вы хоть «Преступление и наказание» соизволили прочесть?

— Нет, — честно ответил Павел, — не прочел.

Альбина Вячеславовна вздохнула и с ироничной нежностью посмотрела на ученика.

— Почему, почему, Павел? Достоевский-то чем вам не угодил? Вы ведь любите читать.

— Альбина Вячеславовна, я ничего не имею против Федора Михайловича Достоевского, но его роман слишком сложен и тяжел для меня сегодняшнего, а значит, неинтересен... Прочел пятьдесят страниц и ничего не ощутил кроме мертвящей скуки. Альбина Вячеславовна, нельзя заставить себя читать тех писателей, произведения которых не понятны. Польза-то какая от такого чтения? Я прочту Достоевского. Лет через пять.

Класс состоял из пятнадцати человек. Отличники — их четверо — в несколько расслабленных позах мысленно прокручивали отлично написанные обзоры. Крепкие середнячки в количестве шести человек, страшно насупившись и подперев подбородки кулаками, уставились в ноуты и зубрили обзоры. Ну а обитатели «камчатки» азартно следили за возникшей заминкой. Эх, промурыжила бы наша тётка Тувича до самого звонка.

— Значит, «мертвящей скуки» — добродушно усмехнулась Альбина Вячеславовна. — То есть, школьная программа вас не устраивает?

— Я прочту Достоевского, но позже, — повторил Тувич.

— Спасибо и на этом, Павел.

Уловив взгляды с задних парт, взгляды, полные надежд, учительница попросила Тувича зайти после занятий и продолжила опрос.

Павел постучался в кабинет Коровушкиной. Пепельно-голубоватая дверь уехала в стену. Альбина Вячеславовна сняла очки и устало потерла глаза.

— Присаживайтесь, Павел, — сказала она и кивком указала на парту перед учительским столом.

Павел пересек класс, мельком глянул на потухший экран-доску, стило, висящее на цепочке-проводке, и сел за парту.

— Понимаете, Павел, — произнесла Альбина Вячеславовна, — моя задача воспитать в учениках достойных кандидатур на звание представителя общества, общества, верхушкой которого являются Благословенные Отцы и их помощники. Перечислите-ка, Павел, установленные Благословенными Отцами требования для индивидуума.

— Индивидуум, — перед внутренним взором Павла раскрылась страница из Кодекса Гражданских Норм, — обязан органично взаимодействовать с другими членами общества; не создавать конфликтов внутри общества; подчиняться законам общества; приносить пользу обществу; жить во благо и ради общества; выполнять задачи и требования представителей общества, наделенных должной властью; уважать общество и их представителей; соответствовать уровню общества по своему развитию...

— Вот видите. Вы все прекрасно знаете, но почему-то создаете конфликт. Павел, вы фактически нарушаете закон, нарушаете требования Благословенных Отцов.

— Альбина Вячеславовна, прежде чем служить обществу, любой индивидуум обязан стать личностью, иначе никакой пользы обществу индивидуум не принесет.

— В самую точку! — просиявшая Альбина Вячеславовна щелкнула пальцами. — А чтобы стать личностью, нужно учиться, развиваться физически, морально и духовно!

— Я и учусь, развиваюсь, — по своей привычке Павел не смотрел на собеседника и разглядывал зеленоватую поверхность парты. — По собственной программе. Альбина Вячеславовна, кто из подготовивших сегодня обзор «Преступления и наказания» перечитают роман завтра? Все подготовили обзор из-за тупой необходимости.

— В твоем возрасте еще рано слишком увлекаться чтением книг. В твоем возрасте нужно больше общаться, учиться ладить с другими людьми, понимать их. Нет, книги — это, безусловно, похвально, но всему должна быть мера. Поймите, Павел, книги есть часть жизни. Сама жизнь куда важнее, общение с людьми, взаимопонимание, взаимопомощь, приносить пользу обществу.

— Я общаюсь с людьми, — тихо проговорил Павел.

— А вот незаметно, простите за резкость! Недавно я беседовала с вашими родителями. Они очень обеспокоены вашим затворническим, замкнутым образом жизни. Ответьте, почему вы чураетесь своих одноклассников, ребят с вашего дома?

— С ними неинтересно.

— Вот видите! Так и в мизантропа превратитесь, уважаемый Павел Тувич. На одних книгах далеко не уедешь и личность в себе не воспитаешь. Это вам, Павел, говорит женщина, прожившая пятьдесят три года. Книги — это хорошее подспорье, но общение с людьми куда важнее. Вы живёте среди людей и от них частично зависит ваша дальнейшая судьба, а не от книг.

— Возможно, вы правы, но...

— Без всяких но! Школа на то и существует, единая программа обучения на то и существует, одобренная Благословенными Отцами, дабы отдельные индивидуумы, готовящиеся стать полноправными членами общества, имели одинаковую основу для дальнейшего образования и могли лучше понимать друг друга, а значит, создать наиболее крепкое и сплоченное общество.

«Вот заладила о своем обществе», — с внезапной злостью подумал Павел.

— Вы согласны с моими доводами?

— Согласен, — буркнул Павел.

— Нет, не согласны. Хорошо... Вы наверняка наслышаны об Исправительном Центре?

Павел промолчал.

— В Исправительном Центре очень жесткие условия. Если вы попадете туда, Павел, книг вне школьной программы у вас не будет. Вас попросту лишат досуга. Запретят покидать территорию ИЦ, а видеть родителей вы будете только по скайпу. Один раз в месяц, не более двадцати минут. К тому же в ИЦ имеется карцер — железная камера-одиночка без окон, без света, без отопления. Спать в карцере разрешают четыре часа в сутки, будят холодной водой. Лежать в камере можно. Упершись головой в один угол, а ногами — в другой, по диагонали, на холодном полу. Вы понимаете, к чему я клоню?

— Меня переводят в ИЦ?

— Почти. В пятницу состоится педсовет. Среди прочих вопросов будет рассматриваться и вопрос, касающийся непосредственно вас, Павел.

— В школе много кто учится гораздо хуже меня.

— Есть. Но спасать стоит тех, кого можно спасти.

— Родители не согласятся, — неуверенно возразил Павел.

— По статье двести двадцать восьмой Кодекса о Воспитании и Обучении их согласие не требуется. И вина в том, что в последующие три года общение отца и матери со своим сыном будет ограничено, ляжет на вас, Павел. Я доступно объясняю?

Павел промолчал. Он не мог понять, говорит ли Альбина Вячеславовна правду, или же пугает его. Альбина Вячеславовна тоже помолчала, давая Тувичу хорошенько усвоить услышанное.

— Павел, сейчас вы дадите обещание не игнорировать школьную программу и добросовестно выполнять домашние задания. Взамен я заступлюсь за вас на педсовете. Поверьте, мой авторитет в этой школе что-то да значит.

Среди учеников страшилки об ИЦ была популярной темой. Многое, конечно, являлось яблоками и грушами школярских фантазий, но отличить правду от вымысла, когда ты сам ещё ученик, трудно. «Без книг не смогу, сбегу, — думал Павел. — Поймают и отправят в карцер, а там ещё хуже». Отец, вон, сколько ругался, предупреждал по поводу ИЦ, книги в окно выбрасывал.

— Хорошо, Альбина Вячеславовна, даю вам обещание.

— Что ж, — улыбнулась Альбина Вячеславовна, ее голос заметно потеплел, — не подведите меня, Павел, и сдержите своё слово. Вы юноша умный, не изображайте доморощенного бунтаря. Помните, каждый индивидуум по своему развитию обязан соответствовать уровню общества и жить на его благо. Ну, договорились? Тогда до свидания, Павел.

— До свидания, Альбина Вячеславовна.

2

Когда Павел переступал порог кабинета, его внимание привлекло едва слышное жужжание. Он обернулся. Со стороны улицы по оконному стеклу полз темно-синий чистильщик, орудуя мокрой губкой. Альбина Вячеславовна смотрела него. В слабом освещении класса казалось, что наша тётка побледнела.

По дороге домой Павел раздумывал о разговоре с учительницей. Скорее всего, Альбине Вячеславовне поручили провести с ним воспитательную беседу. Дать последний шанс. Припугнуть. Что ж, она справилась. Но как же она побледнела, увидев безобидного робота-чистильщика. Или не такого уж безобидного?

Папаня, успевший конкретно отметить начало отпуска пивом, развалился в кресле. На бордовом линолеуме темнела пятнашка пустых бутылок. Шестнадцатую Ральф сжимал в руке и злобно пялился в телевизор и злобно брюзжал, брызжа слюной и пивом. Передавали выпуск новостей.

— А, Благословенные Отцы! Великолепная четверка! Мое гражданское почтение папашам, расплодившим дьяволов по всей стране! Чтоб вы все попередохли! Четверка гондонов в костюмах с галстуками! Пользу обществу, говорите? Да вы-то её много принесли, а, уроды? Давайте, высказывайтесь по существу, принимайте меры, ищите виновных. Ищите сами себя!

Неожиданно выпрямившись, Ральф размахнулся и швырнул бутылку, взяв прицел на одного из Благословенных Отцов. Корпус телевизора облился эластичным слоем прозрачной плёнки. Бутылка врезалась в защиту и, не разбившись, упала на ковер. Из горлышка полилась тёмная жидкость.

— Ах ты, везучий ублюдок!! — Ральф треснул кулаком по подлокотнику. — Придется позаимствовать у соседей револьвер и испытать чёртов телик в условиях, максимально приближенным к боевым!

Тут Ральф заметил сына и сфокусировался на нём. На небритой физии отразилось некое подобие радости.

— О, наш Павлик припёрся! Ты где шлялся, мелкий уродец?

— В школе.

— А чё задержался?

— Да... по литературе роман очень сложный для восприятия.

Отец мрачно посмотрел на сына и также мрачно рыгнул.

— Вот так все и выходит, — неодобрительно покачал он головой, — умеешь фигню всякую писать, психология там, душа нараспашку рожей в какашку... и деньги лопатой гребешь. Тебя в шкооолах проходят. Что писаки, что дьявольские папашки... И те и другие языками чешут, аж щеткой от их болтовни не отмыться. Я вот простой ремонтник, вкалываю с утра до вечера, понял? А они про психологию, по существуууу! И деньги гребут лопатой, понял? А мне ни шиша, понял? Ты, Павлик, учись, учись. Научишься языком молоть, будешь с лопатами денег по телевизору выступать! Весь такой из себя строоогий, сурооовый, правдииивый!.. Суп в холодильнике. И пивка бате прихвати. Нееет, сегодня папашки-какашки от меня так дешево не отделаются.

В ИЦ Павла не перевели. Он честно выполнил данное слово и обрезал хвосты по учёбе. А через месяц Альбину Вячеславовну вызвали в Комитет Контроля Образования. В школу она так и не вернулась. Вроде как перевели. Но то были слухи.

Окончив школу, Павел поступил на юрфак. Его отец видел в нём будущего юриста. Грамотные юристы, сказал он, постоянно гребут деньги лопатой, главное, научиться трепать языком. Самому Павлу было все равно куда поступать. Его по-прежнему, главным образом, интересовало чтение книжек. На юрфаке Тувич держался особняком. Проучившись два года, он написал заявление об уходе по собственному желанию. Отец страшно разорался на сына, заявив, что он «никчемный ублюдок и бездарь» и «без образования ему и кувалдой махать на заводе не доверят». Павел не возражал. После того как отец выдохся, он ушёл в свою комнату и раскрыл книгу.

Не желая жить с родителями, Павел устроился судебным приставом, но скоро пожалел о своём необдуманном решении. Из-за недостатка опыта общения с людьми Павел часто обижался на даже тогда, когда никто и не думал его обижать, и частенько отвечал в довольно резком тоне. Женщины жутко возмущались, обзывая Павла хамом, и заносили его в чёрные списки до скончания веков. Мужчины же, в основном, старались отшутиться. Вдобавок, Павел старался действительно помочь посетителям, доставая начальство и отделы бесконечными просьбами сделать поскорее ту или иную справку или разобраться со счетами должника. На Тувича посыпались жалобы руководству «из-за его бесконечного мельтешения перед глазами».

А потом родители Павла полетели отдыхать на курорт Рубиновые Озера, на планету Валорем Анима. Среди прочего туристам предлагалась и воздушная экскурсия на стилизованном цеппелине. В двигателе дирижабля произошли неполадки. Мотор забарахлил, машина накренилась правым боком и рухнула на горный хребет, видом которого и любовались туристы. На борту находились и родители Павла.

Ни в покореженном остове машины, ни поблизости от неё, среди обломков, живых не нашли. Иногда в одежде погибших играла музыка. Звонили уцелевшие телефоны. Спасатели доставали мобильники из карманов жертв и отвечали на звонки.

Объявили день траура. С утра до вечера по центроналу с помощью компьютерной графики показывали траекторию падения цеппелина, место падения и спасателей, таскающих черные мешки в пузатые аэробусы с красными полосами. Благословенные Отцы передали соболезнования и разослали денежные компенсации.

От похорон у Павла остались смутные отрывки-оборвыши воспоминаний. На кладбище его везли в автобусе. Он сидел рядом с закрытыми гробами. «Деформированные останки, смешанные с грязью», — безучастно подумал Павел, разглядывая красный глазет. Рядом сидела незнакомая женщина с напряженно сжатыми губами, одетая в серый клетчатый костюм. Наверное, с работы мамы или отца.

На кладбище Павел походил на пластмассового манекена. Лицо не выражало абсолютно никаких эмоций. Оно точно застыло, одеревенело. Павел находился в каком-то трансе. Выбраться из автобуса ему помогла та женщина в костюме, иначе он бы там и остался сидеть. Она взяла его за руку и повела узкой дорожкой вдоль бесчисленных оград, в беспорядке разбросанных по кладбищу, и покосившихся от старости крестов с закрепленными на них пожелтевшими фотоснимками с датами рождения и смерти.

Женщина привела его к двум свежим ямам, остановилась, но руку Павла не выпустила. Она вынула из кармана белый платок, вышитый тонкими голубоватыми линиями, и вытерла заплаканные глаза. Павел тупо глядел на могильщиков, привычно орудующих лопатами. Они забрасывали яму жирными комьями черной земли, а та рассыпалась по красной поверхности гроба. Сначала зарыли отца, затем мать.

Священник прочитал молитву, подошёл к Павлу, произнес несколько фраз, что-то сказал женщине и ушел. Где-то проревел мотоцикл. Первые капли мелкого дождя брызгами разбились на лице и смочили его. Серое небо, плотные облака. Под облаками кружили чайки, издавая жалобные крики. Уже дома, не раздеваясь, Тувич лег на диван, отвернулся к его спинке, послушал тишину и заснул.

Павел уволился из Судебной Службы, продал квартиру. Вырученных денег должно было хватить лет на пять. В том числе и на книги. Читать книги в электронном формате Павел не любил. В библиотеку записываться не стал. Хотелось собрать свою. Снял комнату у одной хозяйки, давшей объявление в газету.

Вскоре Павел начал писать рецензии на книги и отправлял их в редакции литжуров, но редакции хранили молчание. Пробовал писать короткие рассказы. Написав с дюжину, отложил, а через месяц перечитал. И густо покраснел от стыда. Рассказы показались слишком искренними, личными, слишком откровенными. Одна мысль дать их кому-нибудь почитать была невыносимой. Ни минуты не колеблясь, Павел удалил рассказы с компьютера и более себя в прозе не пробовал.

Когда деньги стали подходить к концу, Павел зарегистрировался на бирже труда и стал жить на пособие по безработице. Инспектор, конечно, предлагал вакансии, но Тувич всякий раз отвечал отказом. Через полгода в пособии по безработице ему отказали.

Однажды Павел вдруг решил покинуть Землю. Это была какая-то навязчивая идея вроде инстинкта. Совершив перелет на некую планету Рубениаду с единственным городом Аклы, Павел снял комнату и навестил местную биржу труда.

Больше всего Тувич размышлял о выборе профессии, так как понимал, что получать пособие долго не получится. Он даже хотел идти чтецом на радиостанцию, но его забраковали из-за дикции. Хотел устроиться библиотекарем в городскую библиотеку. В отделе кадров записали его данные и попросили подойти через две недели. А потом Павел заболел.

3

— Павел, к вам посетитель, — сообщил чей-то голос.

Павел приоткрыл отяжелевшие от слабости веки. С трудом он узнал электронного Привратника.

— Врач, — прошептал Тувич.

— Посетитель представился Володькой Мылиным. Вероятность того, что посетитель врач, составляет 0,32 процента. Вероятность того, что посетитель Володька Мылин, составляет 74,98 процента.

Какой еще Володька? Кому он нужен, этот Володька, если он не врач?

— Врач... я жду врача, а не Володьку.

— Павел, уточняю у посетителя... Воспроизвожу запись ответа посетителя: «Да чего он, заболел что ли? Скажи, друг детства, в школе вместе учились».

«Чьего детства?» — медленно соображал Павел.

— А, пусть заходит. Впусти ко мне.

Пискнул открываемый Привратником замок. Чёртов прогресс, всё либо пищит, либо жужжит. Шаги в прихожей. И вот в комнату вошёл новоявленный друг детства с пакетом в руке. На мгновение он замер, вглядываясь в Павла. Неизвестно из чьего детства взявшийся Володька подошел к кровати и приветливо улыбнулся.

— Здорово, Павка! — бодро воскликнул он, взял стул, придвинул его к кровати и сел. Нахмурился и принялся что-то разглядывать в обескровленном лице больного.

— Температуру когда мерил последний раз? — спросил Володька.

— Там... посмотрите.

Там, это на тумбочке. На ней, помимо кружки, лежали пустой кремовый футлярчик и колпачок от него. Догадавшись, таинственный Володька пальцами проник под мышку Павлу и вытянул оттуда градусник.

— Так, так..., — пробормотал посетитель и внушительно крякнул. — Тридцать девять с половиной! Ты в своём уме, братишка, так болеть?

— Так вы врач?

— Я-то врач, а ты-то, Павка, похоже, не признал, — с нотками укора сказал новоявленный врач Володька.

— Нет, — прошептал Павел.

— Состояние у тебя препоганое, вот и не признал. Умирать собрался и тут же всех друзей позабывал, скотина неблагодарная. Но я тебя на ноги поставлю. Мы с тобой за одной партой три года сидели, с седьмого по девятый.

Павел сглотнул, преодолевая боль в горле.

— Кажется... помню. Принеси, пожалуйста, воды.

— Какая ещё вода? Очумел никак? Окончательно ошалел, бедняга! Потрепи, Павка! — Володя вскочил со стула и дальше скороговоркой: — Я на кухню — молока подогрею. Купил тебе витаминов различных.

И энергичный Мылин, мотнув пакетом, улетучился.

«Неужто тут живёт? — со скрипом размышлял Павел. — Совпадение. Я с ним особо-то и не дружил. А он пришёл... скачет теперь по квартире с молоком своим».

— Не умер еще, Павка? — вернулся бодрый Володи. — Не боись, калекой не сделаю! У меня таблеточки о-го-го! Заветные! Молочком запьешь — сразу полегчает.

Володя помог ослабевшему Павлу приподняться и подоткнул подушки.

— Хлебни-ка из кружки, дружище! Пей смелее, молоко не горячее, оно с волшебными таблетками!

Павел мелкими глотками выпил молоко.

— Спасибо, Володя, — поблагодарил он. — Чуть не помер от жажды, глотка ссохлась.

— Вот и помер бы тут, в одиночестве полном, если бы не я. А так хоть не в одиночестве помрёшь. Да шучу я, шучу! Не тушуйся, Павка! Скоро таблетки растворятся, в кровь войдут. Три дня поваляться, и обретёшь здоровье быка. Бычары!

Володя рассмеялся.

— А ты как меня нашел? — спросил Павел.

— Да очень просто! — ответил Володя. — Забежал к Лидке поболтать, а она списки пациентов сверяет для сдачи, ну и увидал твои ФИО. Возраст совпадает. Сначала не поверил! Думаю, откуда тебе здесь взяться? А потом решил, лучше проверить. Отпросился пораньше и к тебе. Вот, по пути фруктов купил. А ты как сам-то здесь оказался? И куда ты вообще после школы пропал? На встречи выпускников не ходил. А ты вона где, на нашей Рубениаду! Или тебя тоже по профилю направили? Меня после медицинского сразу в эту дыру зашвырнули. С женой вместе приехали. Два года здесь замом главврача поликлиники.

— Странно, — тихо произнес Павел, разглядывая край одеяла. — Володя, ты бы налил ещё молока. И там еще гречка, кажется, где-то. Разогрей, а?

— А! Проголодался! Это таблеточки порядок в организме наводить начали! — глаза Володи радостно заблестели. — Значит, жить будешь!

И Володя опять ринулся на кухню.

«Странно всё же, — размышлял Павел, разглядывая кусок безоблачного неба в окне, — в школе он, как и другие, напрочь игнорировал меня, хоть мы и сидели за одной партой. Не удивительно. Как с таким угрюмцем, как я, общаться, которому проще с книгой найти общий язык, чем с одноклассником».

— Тадам! — Жизнерадостный Володька уселся на стул и протянул стакан с молоком. — Вот, держи, Павка. С гречей пока рано. Желудок молоком раздраконится, тогда уж.

Павел обеими руками принял кружку и жадно выпил теплое молоко.

— Спасибо большое, Володя.

— А в холодильнике у тебя не густо. Э, братишка, так совсем не годится. Хочешь выздороветь, ешь витамины, фрукты грызи, молочными продуктами питайся.

«Еще бы, — мелькнуло у Павла, — у самого щёки румяные, словно яблоки переспелые. Вот-вот лопнут».

— А у тебя там одна каша гречневая, да и та скоро заплесневеет. Хлебной корки и той нет. Ты где работаешь-то? Если справку на работу нужно по болезни — устрою.

— Нигде.

— Нигде? — удивился Володя. — А живешь на что? А, ясно, ясно, на пособие по безработице. Верно?

— Да.

— То-то у тебя в холодильнике запустение продуктовое. А чего на Рубениаду рванул?

— Красиво здесь.

— Ну ты даешь! А Земля, значит, уродка, да? — Володя хохотнул. — Ты и в школе непонятный был, неприкаянный, угловатый. Вечно всех чурался, в перемены и те за партой сидел. Приклеится к учебникам своим ненаглядным, хоть ломом отдирай. Зубрил-зубрил, а кроме троек ничего не зазубрил.

— Надоело учиться.

— И дальше никуда не поступал?

— На юриста, но не получилось деньги лопатой загребать. Мозгов не хватило.

— А я свой пятак отбабахал! И тебя, дурака, от смерти спас.

— Скажи, а зачем люди получают образование, например, высшее?

— Зачем? — переспросил Володя.

— Нет, ты сам ответь на вопрос.

— Учатся, чтобы потом устроится на высокооплачиваемую работу. А куда ты сейчас без диплома сунешься? Разве грузчиком.

— А зачем люди стремятся получать много денег?

— Павка, — усмехнулся Володя, — ты такие вопросы задаешь, ей Богу, ну прям дитя малое. Хочется, всего ведь хочется, Павка! В магазинах столько заманчивого продается, а всё денежку стоит. Вон, жене шмотки новые покупать надо, детям барахла всякого, вот и учишься, куда ты денешься, учишься. Потом поздно будет.

— Володя, я вот думал, что люди учатся, чтобы получить необходимые знания и освоить понравившуюся им специальность.

— Так многие даже не понимают, что им нравится, кем быть хочется, но понимают, что деньги им нужны.

— А мне вот скучно учиться. Мне больше нравится самообучаться без всяких рамок и ограничений. Жены у меня нет, детей нет, живу скромно. Пособия хватает.

— Хорошо, Володя, пусть хватает. А ты сам так и собрался до старости на шее у Благословенных Отцов сидеть? Каждый человек обязан приносить обществу пользу. А ты, выходит, бесполезный член общества, паразит!

— Не сломается у Отцов шея. Я не лодырь, просто пока не выбрал занятие себе по нраву. Для меня это сложно. Да, у меня нет амбиций, поставленной цели, к деньгам и славе не стремлюсь, но зато много размышляю о себе, о людях, обществе. Знаешь, мне доставляет удовольствие читать книги, думать. Недавно вот подал заявку на вакансию в библиотеку. А так, Володя, меня вполне всё устраивает. Мне с книгами проще.

— Ага, вот как значит. — Мылин и вскочил со стула.

С минуту он походил по комнате.

— А хочешь, с Анятой познакомлю? Она и поухаживает за тобой, пока ты выздоравливаешь.

— С какой еще Анютой? — с невольной враждебностью спросил Павел.

Володя рассмеялся и потер ладони, чем напомнил богомола. Что-то хищное проскользнуло в его смехе. Мылин оживился, схватил стул и переставил его задом наперед. Оседлав его, он водворил пухленькие руки на спинку, а рачьими своими глазами, выпуклыми и черными, вперился в лицо насторожившегося Павла.

— Анятой ее зовут. Но пусть Анюта, не суть. Знаешь кафешку «Зелёный теремок»?

— Захожу иногда.

— Так вот, она там — официанткой.

— Рыжая эта?

— Не та — другая.

— Ты с ума сошел, Володя, — Павел даже обиделся. — Она на корову похожа.

Выпуклые чёрные глаза сделались ещё рачее. Изумлению Мылина не было границ.

— На корову?! — вскричал Володя. — Похоже, ты ещё не совсем выздоровел! У тебя помрачение в рассудке! У неё фигура — пальчики оближешь!

— Она же лутанка. У неё же кожа с короткой шёрсткой, чёрная, с белыми пятнами. Колокольчик на шею, рожки на голову, хвост пришей и на четвереньки поставь. Вылитая корова получится.

Володя расхохотался во всю глотку, до слёз.

— Ну ты и затейник! Нет, конечно, если тебе так больше нравится... Ты и в школе такой был, молчишь-молчишь, а потом брякнешь чего-нибудь, класс кишки надрывает. Какое тебе дело до её внешности? Ты ж не расист. Был бы человек хороший.

— Причем тут расизм?

— Ну на корову похожа, зато график — сутки через трое. Я каждый день не смогу приходить. А там, глядишь, приглянешься ей, в кино вместе ходить будете. На луга заливные. Ну прости, не удержался.

— Давно в сводники записался?

— Господи! — Мылин закатил глаза, и вознёс пухлые ручки к потолку. — Ради тебя и стараюсь! Пойми, ты же сгниешь в своей квартире! За-жи-во! Гречка твоя мхом обросла, и ты вместе с ней обрастёшь! Давай, соглашайся. Ну? Всё, звоню ей.

Володя достал телефон и начал жать кнопки.

— Спасибо, конечно, но... не надо.

— Нет, я позвоню, — настаивал Володя. — Анята славная, позаботится о тебе.

— Не люблю, когда паясничают, — поморщился Павел. — Хотя ты знаешь... Позвони ей.

— А! — обрадовался Володька и приложил телефон к уху.

— А то столько соображений накопилось, мыслей в голове, а поговорить не с кем.

Мылин сбросил разговор, опустил телефон и в задумчивости выпятил нижнюю челюсть.

— Значит, не хочешь стать нормальным человеком?

— А я кто, ненормальный?

— Сидишь, как упырь один, никуда не выходишь, ни с кем не общаешься, книжки свои ненаглядные читаешь. Второй год среди безработных. Пользы обществу от тебя нет. Ты же знаешь, политика Отцов не допускает такого. Они категорически против бездельников, злоупотребляющих пособием по безработице.

— Подожди. — Павел нахмурился. — Откуда знаешь, что я второй год живу на пособие?

— Любой врач обязан проверить, чем занимается пациент. Распоряжение от Благословенных Отцов.

«Папашки-какашки, — подумал Павел. — Вот почему врачи до сих пор не явились. Как же, сперва те, кто приносит пользу обществу, а затем другие. По-своему они правы. Я — безработный, пользы от меня никакой, потому могу и сдохнуть, никто не пожалуется».

— Значит, за никчёмное существование? — Володя с сожалением посмотрел на Павла.

— Пока не устроюсь в библиотеку. А если мне нравится так жить, почему я не могу так жить? Я волен жить так, как хочу! Никто не может осуждать человека за то, что он живет так, как ему нравится! Никто!

— Понимаю, понимаю, — прошептал Володя. — Ты пропащий человек. Распинаюсь тут перед тобой, дал тебе шанс, а ты не воспользовался. В твоей библиотеке ещё неизвестно когда потребуются новые работники. Я узнавал.

— Потребуются рано или поздно. Запомни, Володя, у каждого свой путь в жизни, каким бы он сомнительным не выглядел со стороны.

— Хорошо. — Володя встал. — Увы, кроме еще кружки молока больше помочь ничем не могу. Или опять корову припомнишь?

— Да, спасибо. Спасибо, что зашёл.

— Ладно, я мигом.

Через минуту Мылин вернулся с кухни. Достал из кармана белый тонкий цилиндрик, занес его над кружкой, перевернул и выдавил из флакона несколько сероватых драже, канувших в белизну молока.

— Для гарантии. Пей, дружище.

— Спасибо, — поблагодарил Павел, немного отпил и поставил кружку на тумбочку.

И тут же ощутил резкую тяжесть в области сердца. Она постепенно разливалась по телу. Тошнота подступила к горлу, веки набрякли, глаза закрывались сами собой.

— Что это, Володя? — Павел испуганно посмотрел на Мылина.

— Ничего, ничего, всё хорошо, Павка, — ответил Мылин, достал телефон, набрал номер и поднес мобильник к уху. — Встреча с подопечным состоялась... Пока подопечный безнадежен. Пытался помочь ему, но... Паразит есть паразит... Да, проверка показала, он и Землю покинул из-за боязни быть заподозренным в своём паразитическом образе жизни. Мои люди доставят его в ИЦ. Уверен, через год-другой он покинет учреждение совершенно иным человеком.

Перед Павлом всё расплывалось в пелене густого тумана, а вскоре он и сам канул в небытие.