Товарищи ученые

Глава 1

— Эх, лето красное, любил тебя бы я, когда б не зной, не комары да мухи… — недовольно пробормотал я.

Уселся на кровать со скрипучей панцирной сеткой и взял в руки изрядно подержанный журнал «Знание — сила. № 9» 1976 года. Побывав за два года во многих руках, тоненькая книжка сильно истрепалась. По-настоящему дикую популярность этому журнальному номеру принесла повесть братьев Стругацких «За миллиард лет до конца света».

Не успел я начать читать, как услышал, что в замочной скважине заворочался ключ.

Уже по резким лязгающим звукам я понял, что это Володька. Ошибиться было невозможно. Я шлепнул журнал на тумбочку.

Вовка влетел в комнату с таким видом, точно пять минут назад повстречал экипаж инопланетного корабля.

— Макс! — вскричал он, тараща глаза. — Подъем! Дело есть!

— На миллион?

— Ну, миллион не миллион, но по трояку слупим.

— С кого? — удивился я.

— С кого?.. — почему-то запнулся Вовка. — Да с Ипполита!

— Ну-у-у… — разочарованно протянул я. — С Ипполита и снега зимой не вытрясешь…

— Я вытрясу! — самонадеянно заявил мой друг, на что я с сильным сомнением покачал головой. Но на всякий случай спросил:

— А что делать-то надо?

И Вовка начал рассказывать. Выяснилось, что Ипполиту Семеновичу Кондратьеву, начальнику отдела снабжения нашего НИИ, необходимо выкопать яму под новое отхожее место на его приусадебном участке.

— А старая у него, стало быть, переполнилась, — иронически заметил я.

— Ну, я в такие детали не вникал, — тоже не без сарказма ответил Володя. — Ты же, блин, ученый! На печи копченый. Должен знать, как отсекать второстепенное от главного.

— А ты отсек, значит…

— Естественно! Зачем нам знать, сколько они в старую яму наложили? Тебе это очень интересно?

— Не сказал бы, что очень.

— Во! Слышу голос разума. Нам главное сейчас — по трехе заработать! У тебя сколько до получки осталось?

Я мысленно крякнул, вспомнив недавний чад кутежа у Ирки Ромашкиной, нашей соседки со второго этажа. Было, конечно, весело. А потом в карманах пусто. Зарплата послезавтра. У меня — это я точно знаю — в активе семьдесят четыре копейки. Ну, можно, конечно, перехватить в долг, но… Вот именно — но!

На Вовкин вопрос я не ответил, да он и так все понял по лицу.

— Вот-вот, можешь не говорить. Факт налицо.

— Ага… — проворчал я. — На лицо, на яйцо… А кто говорил: айда к Ирке, айда к Ирке? У нее там подружки будут…

— Ну и были подружки. Одна по крайней мере…

— Это Зоя? Из палеозоя? А чего ж ты ее тогда не брал штурмом? Ушел в глухую оборону.

Володька только засопел. Крыть ему было нечем.

Анализируя Вовкино предложение, я все больше склонялся к тому, чтобы его принять. Хотя…

— Не нравится мне твой Ипполит, — буркнул я. — И яма еще эта вонючая…

— Во-первых, он не мой, а наш, — парировал Вовка. — Во-вторых, пока что яма не вонючая, ее вообще пока нет, вначале выкопать надо. А в-третьих, деньги не пахнут! Кто сказал?

— Тит Флавий Веспасиан, — вспомнил я. — Двенадцатый император Рима. Ладно, Вовка, убедил.

Через полчаса мы уже ковыряли жирный чернозем на участке Ипполита Семеновича. Энтузиазм моего подуставшего напарника малость поутух.

— Знал, старый хрен, кого найти! — ворчал Вовка. — Кто другой, небось, меньше пятерки не взял бы!..

— Ага, — ехидничал я, — один такой все-таки нашелся. Бизнесмен!

— Вообще-то два таких…

Так, беззлобно подначивая друг друга, мы худо-бедно углублялись в тему, и вскоре очертания будущей ямы обозначились отчетливо.

Пару раз прибегал Ипполит Семенович в пижамном полосатом костюме и галошах: низенький, пузатый, лысый.

— Так, так, товарищи ученые! — подбадривал он нас. — Молодцы! Как это говорится: талантливый человек талантлив во всем!

— Нам бы еще оплату по нашим талантам… — пропыхтел Володя, ожесточенно ковыряя лопатой земляное днище

— Будет! — тут же подхватил Кондратьев. — Все будет! А как же?

И вновь укатился куда-то колобком.

— Парадокс… — проворчал я.

— То есть? — Вовка распрямился, прогибая затекшую спину и морщась при этом.

— То есть мы, бойцы передового края науки, копаемся палками-копалками как первобытные люди!..

— Твои предложения? Как нам эту яму сделать? Мини-взрывом? Антигравитацией? Телепортацией?

Я тоже выпрямился, сделал пару движений корпусом влево-вправо, разминая поясницу. Вскинул взгляд в выгоревшее, без единого облачка небо.

И глядя ввысь, вдруг с особенной силой осознал диковинность своей судьбы. Казалось, что все вокруг нереально. Я не мог быть здесь, в 1978 году. Все это сон или какая-то иллюзия.

Но нет же! Вот оно. И я в этом странном мире — Максим Андреевич Скворцов, младший научный сотрудник, двадцати шести лет от роду. При том, что я знаю: на самом деле мне уже стукнуло семьдесят три года!

Как так?! Попробую объяснить…

Итак, в 2025 году я, кандидат наук Сергей Маркелов, участвовал в сверхсекретном эксперименте, целью которого была возможность телепортации. Организационно и технически это было сложнейшее мероприятие, где надо было свести воедино и удерживать под контролем множество факторов и процессов. Каждый из них сложен сам по себе, а уж их сумма… Словом, неудивительно, что в этой потенциально проблемной и почти неуправляемой совокупности что-то пошло не так…

Установка почти сразу после запуска окуталась странным туманом чудесного нежно-сиреневого цвета. Я прямо-таки залип с открытым от удивления ртом. Зато не растерялся наш шеф, директор института.

— Рубильник! — возопил он истошным голосом. — Рубильник номер пять вырубить!

Все оторопели, а дело решали секунды, я это сразу понял. К пятому рубильнику я был не ближе всех, но очутился там быстрее всех. И рванул рукоять вниз.

Что было дальше? Вот этого я толком так и не могу сказать. Сиреневый туман окутал меня, я испытал состояние невесомости… Похоже на кратковременную отключку.

Я не знаю, что случилось дальше с моим престарелым телом. Но моя личность была заброшена в прошлое на сорок семь лет назад.

Телепортация состоялась, но не физическая, а только ментальная. Перенеслось лишь мое сознание, проснувшееся в теле молодого парня. Звали этого парня Максим Скворцов, он был сотрудником советского НИИ в закрытом научном городке Сызрань-7, в Куйбышевской области.

Мне пришлось поверить в невероятное и начать вживаться в незнакомый мир. Обретать друзей, товарищей по работе, соседей, знакомиться с девушками, наконец…

Первые два месяца в новой реальности я наслаждался молодым телом и радовался новой жизни, как истинный бездельник. Но уже раздумывал над тем, что пора бы заняться чем-то более важным. Ведь я знаю будущее, а попаданцы обычно изменяют мир, спасают СССР, занимаются прогрессорством и всякое такое. Так что пора браться за ум и начинать влиять на судьбы мира. Чтоб не приходилось больше махать лопатой за три рубля, роя выгребную яму для Кондратьева.

Слой чернозема кончился, начался суглинок, потом песок.

— Ну, кажется, шабаш! — заявил Володька, смахнув со лба капли пота. — Слушай, Макс, бабки получим, пива возьмем разливного? Самое то будет! Завтра воскресенье, рано вставать не надо…

— А почему же нет, — согласился я. — Готово, стало быть? Ну, тогда зови заказчика!

Вовка убежал и через минуту вернулся вместе с заказчиком.

Довольный качеством выполненной работы, Ипполит Семенович забормотал благодарности:

— Ну, молодцы, молодцы, спасибо вам!.. — радовался Кондратьев, зачем-то усердно вытирая пухлые ладошки о свою пижаму.

Мы слушали его признания с некоторым недоумением.

— Спасибо и вам, — наконец сказал Вовка. — Но спасибо не шуршит, не булькает и на сковородке не жарится…

— Понимаю! По три рубля, как договаривались. Все по-честному! Обязательно! Только…

Он запнулся.

— Только? — нахмурясь, переспросил я.

— Только денег-то с собой нету. На работе оставил, в кабинете. Так что, в понедельник, ребятки, как штык! С утра и приходите, сразу же отдам.

— Ипполит Семеныч, — с упреком произнес Вовка. — Ну что это за клоунада? Какой понедельник?.. Понедельник начинается в субботу!

Они начали препираться, но я-то знал, что ничего из этого не выйдет. С Семенычем спорить бесполезно. Если тот уперся — не сдвинешь. А потом еще и в понедельник примется крутить-мутить. С утра его будет не найти, то на оперативке пропадет, то на пятиминутке, то еще где…

— Ладно, — махнул я рукой. — Чего воду в ступе толочь? В понедельник, так в понедельник!

— Обязательно! С утра! Прямо с утра и заходите! — затарахтел снабженец, не уставая вытирать ручонки о штаны.

Расстроившись, мы побрели домой.

— Вот пердун старый, а? Так обломить?! — возмущался Вовка. — А я пиво уже мысленно глотал!

— Я тоже, — вздохнул я.

И все-таки есть справедливость на Земле! На самом подходе к дому мы наткнулись на врача-практиканта Жору Минашвили, каким-то хитрым путем проходящего интернатуру в больнице закрытого научного городка.

— Гоги! — так и ахнул Володька. — Откуда?! Ты же в отпуске!

— Уже прибыл, дарагой! — просиял начинающий доктор. — Нэ могу бэз вашего интеллектуального общэства!..

— Ну, Жорка, — улыбнулся и я, — тебя нам сам Бог послал!

— Бога нэт, дарагой. Зато я есть!

— Годишься и ты. Слушай, тут вот какое дело…

И я рассказал другу-грузину о том, как жестоко нас обманул хитрый жук Кондратьев. И как наша жизнь начинает терять смысл без холодного пива. Но Минашвили, выслушав меня, вдруг картинно приосанился, носатое смуглое лицо его разъехалось в улыбке:

— Э-э, дарагие физики-лирики! Какое-такое пиво, э? Как говорит наш замечательный артист Андрей Миронов, пиво — это нэ актуально!

— Он про зайцев говорил… — проворчал педант Володька.

— Нэважно! — отсек эскулап. — Суть нэ в том.

Суть оказалась в умопомрачительных трофеях, вывезенных медработником из родного Сакартвело.

— Во-первых, коньяк! — торжественно провозгласил Георгий, вздымая указательный палец.

Да коньяк не простой, а домашний — фирменный напиток из семейных подвалов клана Минашвили, изготовляемый и выдерживаемый в дубовых бочках по рецепту, передаваемому из поколения в поколение… И бонусом к нему прилагаются всякие хачапури, чахохбили и тому подобные причуды, а еще разные фрукты: яблоки, алыча, абрикосы…

— Ну ты, Жорик, даешь, — искренне восхитился Володя. — Как ты все это припер?!

— Ходы надо знать, будущие Эйнштейны, — назидательно изрек гордый сын Кавказа.

— Ладно, ладно, будущий Гиппократ, — усмехнулся я. — Твои предложения?

— А какие тут могут быть предложения? Приступить к ликвидации запасов! И чем скорее, тем лучше, пока не испортилось!

— А где у тебя этот реквизит? — спросил Володя. — Дома?

— Канэчно, дарагой! — намеренно преувеличивая свой акцент, воскликнул Гоги. — Идем?

— Пошли, конечно! — охотно поддержали мы.

По пути к нам прицепился еще Сашка Фролов по прозвищу Фрэнк — наш коллега-МНС, местный франт и при этом вполне толковый исследователь, чья кандидатская уже была практически готова к защите.

Через двадцать минут мы вчетвером сидели за столом и с наслаждением потребляли дары грузинской земли.

Коньяк употребляли благородно, смакуя аромат и послевкусие. И чувства и мысли от этого пробуждались возвышенные: о науке, о будущем, о сути бытия… Ну и, конечно же, о любви и о прекрасных девушках! О чем же еще говорить молодым, умным, привлекательным и неженатым мужчинам…

— Хм! — глубокомысленно хмыкнул Саня Фрэнк. — Между прочим, к нашему Кондратьеву дочка приехала на лето. Студентка. Из Саратова, кажется. Не то филолог, не то журналист. Н-ну, я скажу вам, девушка — пять звезд! Рекомендую вглядеться.

От упоминания Кондратьева Володька вмиг осатанел:

— Чтоб ему, Кондратьеву этому, до гроба с геморроем сражаться!

Я не поддержал гнев Вовчика, а вместо этого усомнился в россказнях Фрэнка:

— Откуда же у такого хомяка, как Кондратьев, взяться пятизвездочной дочке?

Фрэнк прожевал мясной ломтик, со знанием дела молвил:

— У него жена была очень красивая. Реально! От природы. Такая, знаешь,

баба деревенская, кровь с молоком. Мне кажется, она даже не соображала, насколько она красивая. Но вот судьба: сгорела от рака за три месяца. Вот так вот, грустно.

Сашка Фрэнк был старше нас, и в Сызрани-7 обитал подольше. Потому и помнил жену Кондратьева. Мы же с Вовкой застали Кондратьева уже вдовцом.

— Между прочим, — заметил Саня, — зовут ее знаете как?..

— Дочку-то? — уточнил Вовка.

— Ее самую. Аэлита! Представляете?!

— Аэлита Ипполитовна! — звучно продекламировал Гога. — Я бы сказал, гдэ-то нэмного по-грузински!

— Вообще-то по-марсиански… — ухмыльнулся Вовка.

— Так вот я к чему и говорю! — подхватил Фрэнк. — Откуда эти лапти лыковые такое имя выкопали?! Ну, покойную мать ее я сразу отметаю, она и слыхом не слыхала ничего подобного. Значит, остается сам Семеныч! Вот и думай, что за романтическая душа прячется в этой хомячьей оболочке…

Ребята еще поржали, поострили, а я вспомнил, что в придачу ко всем талантам у Сашки Фрэнка имелся дар пародировать голоса, хоть со сцены выступай. И родилась во мне одна идея… Повернулся я к нему — и страшно удивился.

Все болтали, пересмеивались, а Фрэнк сидел с лицом настолько отрешенным, что в первый миг мне захотелось глаза протереть: а это вообще он?! Вообще ведь он такой рубаха-парень, балагур… А теперь будто другой человек передо мной. Он словно в кому впал — глаза остекленели, челюсть отвисла…

Но длилось это только несколько секунд. Фрэнк вздрогнул, будто проснувшись, и передо мной вновь появился знакомый весельчак.

— Ты что, Макс? — подмигнул он мне хитро. — Сказать что-то хотел?

Глава 2

— Хотел, — сказал я. — Есть идея. Слушай, ты же Рыбина пародируешь прямо один в один!

Михаил Антонович Рыбин, завхоз Сызрани-7, был близким приятелем и порой собутыльником Кондратьева.

— Ну, Рыбин! Что там Рыбин! Я любого могу. Хочешь, тебя изображу?

— Потом. А Рыбина сейчас. Вот слушай…

И я изложил ему свою задумку.

— Толково, — оживился Сашка. — Сделаем!

— А если он перезвонить додумается? — возразил Володька. — Перепроверить!

— Это вряд ли, — возразил я. — Не переоценивайте его интеллект. И ошарашить так надо, чтобы мозги отшибло. А кроме того, Рыбин наверняка к соседу пошел в преферанс играть. Они там по субботам всегда пулю расписывают.

— Точно! — подтвердил Гоги. — Меня один раз пригласили. Ну, я их на пять червонцев и вынес! Больше нэ звали.

— Звоним! — решился Санька.

Сызрань-7 была снабжена маленькой, но автоматической телефонной станцией. Никаких коммутаторов, никаких телефонисток, набираешь четырехзначный номер — и пожалуйста. Прогресс!

— Семеныч? — произнес Фролов абсолютно голосом Рыбина. — Здорово, здорово… Как сам? Нормально, говоришь? Ну, не знаю, не знаю. Ты, говорят, двоих парней надул с оплатой? Они тебе поработали, а ты им кукиш? Эх, Семеныч, ну попал ты в историю! Слушай, только тебе, по-дружески. Один из них, Скворцов, он знаешь кто?.. Конь в пальто? Да нет, Семеныч, это ты теперь конь, только без пальто. Он самому Брежневу родственник, понял? То есть, не самому Брежневу, а жене его, Виктории Петровне, понял? Внук ее сестры. Откуда знаю? Да от Стаканыча. Шепнул по пьяному делу, потом просил-умолял, чтобы я никому ни слова. Ну я и никому, только тебе по дружбе…

«Стаканыч» — Николай Степанович Трунов, начальник отдела кадров, старый знакомый как Рыбина, так и Короедова. Старый КГБ-шник, естественно.

— Вот такой Гондурас, Семеныч. А вдруг парень обиделся? Смотри… Не знаю, но я бы на твоем месте как-то ситуацию поправил бы.

Насчет «Гондураса» — в самую точку. Завхоз прибегал к названию латиноамериканского государства в тех случаях, когда требовалось обозначить настолько экстремальную ситуацию, для которой в принципе трудно подобрать слово.

Кондратьев поверил и ужаснулся. Трубка отчаянно затарахтела. Фрэнк слушал, кивал, надменно ронял голосом Рыбина:

— Да вроде нет его дома сейчас. Тут этот доктор из отпуска приехал, как его… Ну, грузин-то… Да, Минашвили, точно! Все забываю фамилию. Так вот как будто у него они, приезд отмечают. Ага… Ну, смотри сам. Решай сам. Ладно, пока! Будь.

И положил трубку. Посмотрел на нас — и расхохотался:

— Ну, каково?!

— Блеск! — искренне ответил я. — Не отличишь. Ну и что наш главснаб?

— В диком стрессе, — кратко резюмировал Сашка и передразнил: — Да ты что?! Да правда, что ли?.. Между прочим, Рыбин для него авторитет, это сыграло тоже. — Думаю, минут через десять будет здесь. С деньгами и извинениями. Ну а нам еще по чуть-чуть не помешает!

И тут же грянул дверной звонок. Мы изумленно переглянулись.

— Он что, на метле прилетел? — пробормотал Володька.

— Сейчас посмотрим, — Гоги пошел открывать. Мы услышали щелчок замка веселый голос:

— Не ждали? А мы приперлися! Незваный гость хуже Татаренко! — и жизнерадостный хохот.

— Надо же, — сказал Володька. — Вот нюх! Как будто у ищейки.

Это был еще один мой друг и коллега, из одной лаборатории с Сашкой — спец по электронному оборудованию Ярослав Татаренко, весельчак и жизнелюб, душа многих компаний.

— Ну, так и есть! — входя в комнату, вскричал он. — Яр, сказал я себе! Где могут быть твои друзья в субботний вечер? И неумолимая логика привела меня сюда… Ого, коньяк! Жорж, это привет из солнечной Грузии?

— Канэчно, дарагой. Присаживайся!

Электронщику очень нравилось слышать о себе: «Яр» или «Ярый», и он категорически не желал называться «Яриком»:

— Ярики в шортиках с помочами бегают! Пройденный этап!

А в целом он был парень толковый, позитивный, и в научном плане — светлая голова.

Присел он, выпили еще по одной, потрепались о делах насущных — и минут через десять входной звонок отчаянно затрещал.

Мы невольно рассмеялись. А Володька подколол меня:

— Ну, теперь тебя в зятьях быть! Семеныч такого туза не упустит.

— Поживем — увидим, — сказал я, слыша, как Георгий отпирает дверь.

— В-ва, Ипполит Семенович! — донеслось из коридора. — Какими судьбами?!

— Да вот, в гости, — торопливо залопотал Кондратьев. — Хотел зайти! То есть…

Здесь он запнулся, а интерн безжалостно переспросил:

— То есть?

— То есть это… У тебя же в гостях эти, Мечников со Скворцовым?

— А ви откуда знаете? — с почти неуловимой иронией осведомился Минашвили.

— Слухом, слухом Земля полнится, — вновь заспешил снабженец. — Так это, пройти-то можно?

Квартиросъемщик сделал крохотную паузу — и царственным тоном позволил:

— Входите.

Ипполит Семенович сменил пижамную амуницию на очень приличные, свежие, светлые рубашку и брюки. Футболки и джинсы он не носил из принципа, считая все это тлетворным влиянием Запада. А легкие ситцевые и льняные брюки — пожалуйста. Между прочим, в двадцать первом веке такие брюки выглядели бы эксклюзивным шиком. А тут — самый рядовой наряд.

— Добрый вечер! — провозгласил он. И тут же добавил: — С приятным времяпровождением вас!

— Спасибо, — чуть сварливо ответил Володька. — Но могло быть и лучше! Если бы гонорары платились вовремя.

— Да, да, да, — зачастил гость, — понимаю, конечно, понимаю. А я за тем и пришел! Вы уж извините, ребята, я того… попутал малость. Деньги-то нашел, да!

— Волшебник прилетел? В голубом вертолете? — спросил я, делая невинное лицо.

Толстячок хихикнул, показывая, что понимает ученый юмор.

— Да ведь это как сказать! Полез в комод, а там заначка. Три червончика, три. Да! Я и забыл про нее, а тут такое дело.

— Ну, это, бесспорно, волшебство, — прокомментировал Жорка с неправдоподобно серьезным выражением лица.

— А хоть горшком назови, лишь в печку не ставь, — живо откликнулся Короедов. — Ну да неважно! Я чего хотел-то? Айда ко мне домой, посидим, поговорим!

— Мы вроде бы и так, Ипполит Семенович, сидим и говорим, — нахально вклинился Ярый. — Какой смысл менять шило на мыло?

— Не мыло, не мыло! — энергично возразил гость, аж подпрыгнул на месте. — Ко мне дочка приехала на каникулы, пирог испекла. Она у меня мастерица. Идемте, попробуйте! Пальчики оближете, это я точно говорю. Вы такого и не пробовали!

Мы вновь переглянулись. Татаренко незаметно для Ипполита подмигнул и кивнул: дочка, мол, и вправду, класс, я видел!

Художественный вкус у Ярослава был отменный. Во всем смыслах. А в оценке женской красоты — вдвойне.

И мы, прикончив коньяк, пошли.

Уже смеркалось. Июльский вечер был прекрасен. По дороге я задумался о своих делах лабораторных: никак не шел у нас один эксперимент, не удавалось выйти на планируемый результат…

Впрочем, все мои мудрые мысли как ветром сдуло, едва я шагнул на приусадебный участок. Поскольку из дома на крыльцо вышла девушка в светлой блузке, клетчатой мини-юбке и в домашних шлепанцах. И одного взгляда хватило, чтобы понять: Яр был прав на все сто!

Но не только в том дело. Здесь другое. Почти чудо! И о том разговор особый.

А если без чуда — то все идеально. Шикарная фигурка, округлые стройные ножки. Темно-каштановые, с чуть-чуть рыжеватым отливом волосы, светло-серые глаза. Белозубая улыбка. Ну, точно пять звезд! — и Фрэнк не соврал.

— Аэлита! — вскричал счастливый папаша, понимая, что дочь морально уложила всех наповал, — принимай гостей!

— Ипполит Семенович, — внушительно молвил Яр, — с вашей стороны, можно сказать, это правонарушение. Скрывать от общественности такую красоту!

— А папа тут ни при чем, — парировала дочка с легкой язвинкой в голосе, — это я сама от вашей общественности скрывалась.

— Тогда будем считать правонарушительницей вас. И почему же, разрешите узнать?

— Набирала спортивную форму, — ловко подхватила красотка.

— Разумно, — закуражился Татаренко, — готов подтвердить, что вышли прямо-таки на пик этой самой формы… Я бы даже сказал — форм!

И он мгновенным, но явным жестом показал, какие «формы» имеет в виду.

— Ребята, ребята, проходите, — захлопотал хозяин. — Максим, Володя, сейчас вам ваши денежки… Червонец-то один я разменял в магазине!

— Ценим заботу, — ответил Вован с иронией, которую Кондратьев не заметил. И чуть ли не торжественно вручил нам по зеленой трешечке, после чего объявил:

— А теперь к столу, у столу! Аэлита, у нас все готово?

— Разумеется. Чай, пирог, все ждет.

И мы веселой гурьбой ввалились в дом.

Здесь все было не просто прибрано, а умопомрачительно чисто. Это так и бросалось в глаза. Круглый стол был торжественно накрыт: чашки, тарелки, в центре блюдо с пирогом.

— Аэлита! — провозгласил Яр, — да вы же завидная невеста! Ваш будущий супруг — счастливейший из смертных!

— А если он окажется бессмертный?

Девушка явно за словом в карман не лезла.

Минашвили вздохнул:

— К сожалению, нэ поверю. Как врач. Вообще, занятия медициной — лучший учебник материализма.

— Вы не романтик… — начала было дочка в адрес интерна, но папа перебил:

— Ладно, ладно! Романтик, хиромантик — шут с ним, ты лучше угощай гостей. А вы рассаживайтесь!

И так ловко распорядился, что я очутился рядом с Аэлитой. Подразумеваю, что снабженец уже прикинул, какая выгодная партия может привалить ему с дочерью. А может, зря все это, просто так я показался ему завидным женихом. А почему бы нет? Парень я видный, не хилый, рост сто восемьдесят, плечи широкие. Не то, чтобы красавец, но вполне симпатичен. Как говорится, вышел ростом и лицом — и почему бы его дочери не найти себе такого парня?!

И со стороны самой девушки я уловил интерес.

— Скажите, Максим, вот вы такой неразговорчивый… — протянула она. — Вы такой всегда или только сейчас?

— Конечно, всегда, — я ответил мгновенно, не задумываясь.

— А почему?

— Слишком умный, — отшутился я. — Думаю все время, поэтому говорить некогда.

— Это, брат, не показатель, — воткнулся в тему Яр. — Вот я тоже умный, однако, рот не закрывается!

— У тебя ум особенный, — съязвил Сашка. — Как будто из Южного полушария. Где вместо зимы лето.

Ребята развеселились, пустились балагурить, изощряясь в остроумии. Я тоже улыбался, но в разговор не влезал. И Аэлиту видел краем глаза, она была на обочине происходящего, нечто среднее между живым человеком и чудом.

Почему? А это и есть особый разговор.

Потому что в ней, в Аэлите, я увидел другую девушку. Её.

Светлану.

В той своей прошлой жизни, в будущем веке — странно звучит, но что же делать! — я так и не сподобился жениться. Бывало всякое — но не цепляло, не попадало в глубь души. Кроме одного раза. Вот с той самой Светой. Одно лето, чуть больше. От конца мая до начала сентября. Она вошла в мою жизнь из ниоткуда и исчезла в никуда. И я не смог ее найти, несмотря на весь интернет, хотя искал.

И вот через года, только в обратную сторону, отблеск той Светы я увидел в Аэлите. Опять-таки, сходство не столько во внешности, сколько во врожденной незримой женской магии. Не всем, конечно, это дано. Но есть такие женщины и девушки, к которым мужские головы тянет, как подсолнухи к солнцу. И я не исключение. Только я умею владеть собой. И ставить блок этому потоку.

Поэтому я в меру любезно разговаривал с ней и вполне поддерживал компанейское веселье, а про себя думал о том, как странно играет с нами судьба. Зачем и в этой жизни она подвела меня к женщине, до боли схожей с той, навсегда утраченной? Это же не просто так, это не может быть случайностью! Значит моя миссия не только в науке и в общественном благе. Что-то еще есть в моем попадании сюда, в СССР образца 1978 года. Нечто более тонкое, более глубокое. И я задумался об этом. Думать-то думал об этом, а ответа не находил.

…И когда мы шли по домам в теплом июльском полумраке, тоже думал. Молча. А ребята живо обсуждали красоту Аэлиты, все-таки дивясь тому, откуда у неказистого Кондратьева такая изумительная красотка дочь. Наверняка так причудливо сыграли гены матери, деревенской Венеры от природы. От земли.

— Да, ударная телка! — смаковал Ярый. — Есть в ней эта самая вещь…

— Сексуальность… — вторил Сашка.

— Я бы даже больше сказал. Шарм! — как говорят французы.

— Кстати, — как бы между прочим обронил Фролов, — к ней уже Костя Федоров клинья подбивал.

Этой новостью он сумел всех огорошить. Главное, в ней все уловили некую нотку правды! Костя Федоров, мажор и пижон, законодатель мод, недавно переведшийся к нам из московского НИИ, конечно, вызвал волнение среди юной женской половины «Сызрани-7» и глухое ревнивое бурление среди мужской.

— Когда это он успел? — удивился Вован. — Она приехала-то на днях!

— Наш пострел везде поспел, — усмехнулся я. — Вообще-то на него похоже. В таких делах он мастер.

Этот самый Костя мне чем-то безотчетно не нравился. Не тем, что высокомерный москвич, столичный сноб и тому подобное… Он, кстати, таким и не был. Он умел быть обаятельным. Но мне вот так и чудилась в нем какая-то моральная гнильца. Я не искал с ним знакомства, хотя он сразу же сделался тут источником светской жизни. В том числе, будучи знатоком современной рок-музыки. Всякие там «Битлы», «Роллинги» и «Смоки» были для него как раскрытая книга. Мог четко рассказать всю биографию Леннона или там Мика Джаггера, вызывая зависть некоторых.

— Ну уж, Костя твой!.. — сварливо заявил Яр, на что последовал спокойный ответ:

— Не мой. Я с ним и не общался толком. Мне он, честно сказать, как рыбке зонтик.

— Так Серега твой с ним был — водой на разольешь! Маслов который, — заметил Вовка.

— И все равно разлили, — хохотнул Татаренко. — Слушай, Фрэнки! А ты не знаешь, чего он так вдруг дернул отсюда? Как скипидаром под хвост плеснули!

Сергей Маслов — тоже перспективный молодой ученый, немногим постарше нас — примерно месяц назад перевелся от нас в Новосибирский академгородок. В НИИ примерно такого же профиля. В общем-то не без логики, но все равно странно. Смысл?.. Как выражается наш Ярослав: сменил шило на мыло, часы на трусы. Зачем?..

Работал он с Сашкой в одной лаборатории, и они не сказать, чтобы сильно дружили, но были приятелями, хотя к нашей компании Маслов не прибивался, предпочитая держать дистанцию.

Татаренко спростл по-простому, даже не задумавшись. А Фролов вновь изменился в лице — я это увидел даже в сумерках. Ироничный шутник-остряк вдруг пропал. Как будто молодой двадцатисемилетний парень внезапно превратился в человека на десять-пятнадцать лет старше.

Чудеса какие-то! Не припомню, чтобы за ним раньше такое водилось.

— Серега?.. — врастяжку переспросил Саня. — Хм!

И совершенно неожиданно произнес:

— А хотите, расскажу, почему он так от нас сорвался?

— Хм! — теперь хмыкнул Минашвили. — Слушай, ты так говоришь, как будто хочешь открыть нам секрет племени бороро!

Чехословацкий фильм «Секрет племени бороро» в жанре «приключенческая фантастика» с большим успехом прошелся не так давно по советским экранам.

— Ну, у меня секреты похлеще… — проговорил Фрэнк, как бы размышляя… и вдруг решился:

— Ладно! Слушайте.

Глава 3

Он еще малость помолчал. И сказал:

— Я тоже сперва удивился. Мне Серега по секрету шептанул, что переводится. И чтобы я никому ни слова. Ну, естественно, я — молчок. А он мне говорит: знаешь, хочу с тобой поделиться, только ты никому. Знаешь… я заметил наблюдение за собой.

— Наблюдение? — искренне удивился Георгий. — Какое наблюдение?!

— В частности — прослушивание, — спокойно ответил Фрэнк. — Вы не знаете, где он жил?

— Нет, — сказал я.

— В пятом комплексе, неподалеку от пожарного пруда.

Тут, наверное, нужно небольшое пояснение.

В Сызрани-7 улиц практически не было. Вернее, были, но стихийные. Названия возникали сами. Вот, например, этот самый пожарный пруд — непреложное требование техники безопасности в 60-х годах…

Ну, если уж тема повернула сюда, то скажу, что имелась в городке целая пожарная команда: военнослужащие МВД. Два офицера: капитан и лейтенант; несколько прапорщиков, сержанты сверхсрочной службы, солдаты-срочники, автопарк. Вся численность полностью по штату, некомплекта не было, за этим следили строго. Личный состав тоже отборный. Короче говоря: пожарный пруд, как резерв воды на случай борьбы с возгоранием был предусмотрен в обязательном порядке. Сызрань-7 ведь возводилась второпях, по ходу пылания начальственных задниц и кресел во время Карибского кризиса. Прогресс, однако, на месте не стоит, а уж в научном-то городке сам Бог велел все делать по высшему разряду! И вскоре пожарную часть оснастили водопроводом высокого давления, пруд функционально стал не нужен. Однако остался, куда же его денешь. Землей не засыплешь. Кто-то додумался посадить вокруг него ивы — стало совсем шикарно! И вот участок за прудом — там было несколько коттеджей — стал называться Запрудной улицей. Так все и говорили, и я, хоть убей, не знаю, официальное это название или народное.

Но это было исключение. А вообще, жилмассивы в городке по-модному называли комплексами. Изначально их было пять, сейчас одиннадцать. И нумерация домов была такая: Второй комплекс, дом пять. Все жители к этому привыкли, никто не путался. Сказано: Восьмой комплекс, дом три — и все ясно. А посторонним это знать не надо.

Сашка понизил голос:

— Только смотрите, товарищи ученые, физики и медики… Мне по секрету, и я вам по секрету. Исключительно как друзьям, полагаясь на вашу порядочность. Надеюсь, что на вас поток информации и остановится.

— Вах! — карикатурно воскликнул Жора. — Клянусь родным Тифлисом!

— Тут вообще история такая, — Фрэнк невольно понизил голос. — Серега сказал: дескать, сперва какое-то странное чувство возникло. Неприятное такое. Как будто, говорит, в квартире кто-то был во время моего отсутствия. Какой-то домовой!

— Вещи не на месте были?

— Да! Причем на кухне. Тарелки чуть сдвинуты. А Серега, он аккуратист неимоверный, педант до мелочности. Заметил сразу! Тарелки в кухонном шкафу чуть-чуть, но не на месте. Потом еще что-то… Словом, вот такие странные дела.

— Призрак замка Моррисвиль! — развеселился Татаренко.

— Типа того. Призрак Сызрани… Но ладно, черт с ним, мистику оставляем бабушкам деревенским на завалинках. Что тогда может быть? Как это объяснить? И главное — как будто не раз и не два, а такое устойчивое чувство. Не отступает.

— К невропатологу! — вынес я шуточный вердикт. — Жора, ты в этом направлении силен?

— Нэ особо. Я все-таки терапевт широкого профиля. Но с какими-то азами, бэсспорно, знаком.

— Ну, товарищи ученые! — поморщился Фрэнк. — Не о том речь. Короче: не отпускает чувство, что пока хозяина нет дома, кто-то неведомый посещает квартиру. А Серый же не дурак, он и сам прекрасно понял, что тут точка бифуркации. Два пути: либо и вправду к доктору, либо что-то неладно в нашем Сызранском царстве-государстве. Ну, первое, сами понимаете, отпадает…

Я кивнул механически. Чего тут не понять! Обращение к невропатологу, тем паче к психиатру — огромная пробоина в научной карьере. Хотя могла быть и не критической. Советская власть прекрасно понимала, что среди ученых немало чудиков, балансирующих на грани психической нормы. А иной раз и заглядывающих за эту грань. Гениальность даром не дается! Но если такой человек дает реальный научный результат с огромной практической важностью — ну ладно, пусть дуркует, шут с ним. Лишь бы пользу приносил, и лишь бы совсем крыша не улетела.

Да, такое могло быть. Но оно прощалось уже состоявшимся гигантам научной мысли. А молодому растущему ученому, которому надо строить карьеру, такое противопоказано категорически.

— …отпадает. Ну и, короче, стал наш Маслов осторожно обшаривать квартиру. Толково, разумеется. Сперва проанализировал: где оно может быть?

— Оно? Подслушивающее устройство, что ли?!

Я воскликнул это, догадавшись, но не поверив ни догадкам своим, ни ушам. А Фролов подтвердил с видом эксперта высочайшей квалификации:

— Точно так.

Здесь оторопели все — даже в густых сумерках, почти в ночи можно было увидеть обалделые физии. Вовка аж крякнул:

— Ну! Это ты загнул, Фредди, втроем не разогнуть. Шпионских фильмов пересмотрел? «Ошибка резидента»…

— Сейчас разогнете, — пообещал Санька. — Смотрите: он подумал — если и вправду есть «жучок», то где он может быть?

— В кухне, — сказал я.

Фрэнк взглянул на меня как на вундеркинда.

— Точно. Почему ты так решил?

Я усмехнулся:

— Ну, во-первых там проще спрятать среди разных технических коммуникаций. А во-вторых, на кухнях ведется много всяких необязательных разговоров. И если уж подслушивать, то именно там. Согласны?

— Совершенно, — без малейшей шутки сказал Фрэнк. — Совершенно. Вы как всегда правы, Макс Отто фон Штирлиц.

— Я разве всегда прав? — с иронией удивился я.

— Большей частью.

— Ты давай не отклоняйся, — буркнул рассказчику Володя.

— Да, — согласился Фрэнк. — Короче говоря, Серега начал искать. Вот прямо интересно было бы на него посмотреть со стороны в эти минуты! И что вы думаете? Нашел! Где? Да где сроду не догадаться. Под раковиной. Где сливная труба уходит в стену. Вот разве кто сунется туда в здравом уме с ученой степенью, а? Неглупо придумано. Очень неглупо!

— Погоди, — растерянно сказал Яр. — Ты что, серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Поверил?

— Сразу. Не тот он человек, чтобы сказками кормить.

— И ты молчал? — спросил Володька с подозрением.

— Ну почему? — невозмутимо парировал Саня. — Вот вам говорю.

Слушатели помолчали, и я угадал, как всех посетила примерно одна и та же мысль: ну, если так, то это либо родные органы нас берегут, либо…

А вот отсюда уже начинались вольные догадки. Если это не наша служба режима и безопасности, то кто?

Ответ напрашивался сам собой.

Нечего и говорить, что объект «Сызрань-7» представляет огромный интерес для иностранных разведок. Нет сомнений и в том, что этим разведкам удается и забросить в нашу страну из-за кордона отлично обученную агентуру, а также завербовать местную из морально неустойчивых граждан. И отсюда предположение: шпионский вирус проник в наукоград, внутрь периметра. И что подслушивающие устройства, в просторечии «жучки», не рассеяны по квартирам сотрудников. Может быть, и у нас.

Разумная версия? Более чем!

Не знаю, насколько посетила эта мысль каждого из нашей компании, но меня — точно. И еще я решил, что балаболить об этом пока нечего. А нужно сперва самому проверить, выяснить…

Итак, допустим, что подслушивающие устройства могут быть в принципе. Допустим, что они установлены и в нашей квартире. Допустим, что в кухне. Допустим, что стандарт один: устанавливать жучки за канализационной трубой… Вот и посмотрим!

Как нарочно, назавтра вышло так, что Володя задержался на работе после окончания трудового дня. Руководство попросило. Я тут же энергично припустил домой, надеясь, что и наша квартирная хозяйка Зинаида Родионовна тоже будет отсутствовать. Бабушка она была очень коммуникабельная, охотно моталась по соседям, и шансов оказаться дома одному у меня было побольше пятидесяти.

И сбылось! На самом деле дома никого. Я на всякий случай крикнул: «Зинаида Родионовна!» — получил в ответ тишину и сразу полез под раковину.

Где ничего не нашел. Смотрел внимательнейшим образом, и пальцами пощупал за трубой — нет, пусто.

Чертыхнувшись, я попятился из-под мойки — и в этот момент в замке заворочался ключ.

Мысленно чертыхнувшись, я попятился из-под раковины и, как назло, зацепился футболкой на спине за что-то непонятное.

— Володенька-а! Максимушка-а!.. — умильно пропел старушечий голос.

Наша квартирная хозяйка Зинаида Родионовна Бок была не такая уж и бабушка — семидесяти нет. Но, во-первых, в те годы люди вообще выглядели гораздо старше, чем в двадцать первом веке, а во-вторых, Зинаида Родионовна сама превратилась в старушку, овдовев. Не то, чтобы опустилась, но психологически как-то переломилась. Решила, что ее удел — время дожития. Что больше в ее жизни не будет ничего, кроме того, что день за днем, зимы-весны, годы… И это надо спокойно прожить — и все.

Понятно, что при данном раскладе вдова стремительно постарела, хотя со здоровьем у нее никаких проблем не было. Но она вся мысленно переехала в прошлое. «Как при Леониде Робертовиче,» — это был ее бесконечный припев.

Леонид Робертович Бок был, разумеется, немец. Разумеется, наш, русский. Из Крыма. Все это я узнал от Зинаиды Родионовны, которая могла говорить о муже неустанно. Благодаря этому я даже составил психологический портрет покойника. Это был такой упорный, надежный труженик, не хватавший звезд с неба, не сиявший разумом, зато на своем участке работы выполнявший все досконально и качественно.

Добротный инженер-конструктор, он добился попадания в секретный наукоград, что при его «пятом пункте» было непросто. Запись в графе «национальность» напрягала особистов и кадровиков — хотя, конечно, официальных запретов не было, но негласные распоряжения… Взгляд кадровика обязательно спотыкался о слово «немец» в пятом пункте анкеты, и — ну нафиг, от греха подальше! Если есть возможность заменить на русского или украинца, то лучше заменить. Крепче спать будешь.

Так вот, выходит, конструктор Леонид Бок оказался незаменим. Прорвался в «Сызрань-7». Чуть ли не в пятьдесят лет с натугой защитил кандидатскую. То есть, в том возрасте, когда ведущие ученые давно уже доктора, член-корры, академики… Получил медаль «За трудовое отличие». Потом медаль «Ветеран труда». А потом помер. И теперь жил в бесконечных воспоминаниях Зинаиды Родионовны.

— Я здесь! — сдавленно отозвался я, ворочаясь под раковиной и безуспешно пытаясь освободиться. Зацепился, блин! Не отцепишься.

— Что с вами, Максим? — ужаснулась хозяйка, входя в кухню.

Воспитанная старушка разговаривала с нами строго на «вы».

— Решил проверить, — глухо отозвался я. — Показалось, что мойка протекает.

— Ах, как это неприятно! И вы сейчас рубашку порвете… Погодите, я вам помогу.

И она убрала зацеп — складку футболки, которую задел кронштейн раковины.

— Спасибо, — я выбрался и распрямился. — А насчет протечки не волнуйтесь. Все нормально. Показалось! Я проверил тщательно. Не течет.

— Ах, слава Богу! — Зинаида Родионовна всплеснула руками. — А я уж было испугалась… Конечно, когда Леонид Робертович был жив, ничего подобного и представить было нельзя! Он все проверял и перепроверял заранее, всю домашнюю технику, представляете?

— Конечно. Решал проблемы, пока они еще не стали проблемами. На дальних подступах.

— Да, да! Вы так верно это сказали… Вы умеете формулировать, вот сразу видно настоящего ученого! Ах, Максим, как хорошо, что ничего не протекает, с трубами все в порядке! Я, знаете ли, так напугалась… Мало было этой гари, так еще бы и трубы потекли. Это ужасно было бы!

— Какая гарь, Зинаида Родионовна?! Простите, не понял.

— Ну, как же! А Володенька вам ничего не говорил?

— Нет.

— Ну как же: на кухне стал ощущаться запах гари! Раньше не было такого, это точно. Пахнет чем-то горелым. Не так, чтобы сильно, но я же чувствую…

И она вдруг прервалась. И даже в лице переменилась. Как будто сделала открытие чрезвычайной важности. И голос изменился, она зашептала таинственно:

— Знаете, Максим, я кажется догадываюсь… Это он! Я не сомневаюсь теперь.

— Кто? — от неожиданности я тоже заговорил шепотом.

— Ну как же! Я ведь вам говорила. Этот, со второго этажа. Как его там: Дементьев, Демидов… Не вспомню, к сожалению. Подозрительный тип! Очень подозрительный. Мне он сразу не понравился, как только въехал сюда. Взгляд такой неприветливый. И не поздоровается толком, так, буркнет что-то, и все.

Я понял о ком речь, но тоже не смог вспомнить фамилию. Действительно, не то Демидов, не то Дементьев… А может, и Давыдов. Работает в третьем корпусе, кандидат наук. Холостой. Жил в общежитии, а тут вдруг освободилась однушка в нашем доме, он сюда и переехал. Это было с месяц тому назад.

И вот Зинаида Родионовна этого как бы Демидова-Давыдова невзлюбила не пойми с чего. Сотрудник как сотрудник, совершенно ничего особенного. Да, бука такой, не улыбнется, слова лишнего не обронит. Но среди ученых много подобных персонажей, со странным сумраком на чердаке. И этот ничем не выходил за пределы нормы.

Однако Зинаида Родионовна упорно бухтела: что-то ей было не так.

— Это непременно он! Знаете, за ним надо понаблюдать.

Она многозначительно умолкла, поджав губы. Все морщинистое личико внезапно приобрело необычайную важность.

В первый миг я не понял:

— Понаблюдать?.. В каком смысле?

И вдруг догадался — в каком.

Хозяйка все молчала, важно надувшись.

Я не удержался от улыбки:

— Зинаида Родионовна! Вы что, намекаете, что он может быть агентом зарубежной разведки?

— Я бы этого не исключала, — произнесла она замогильным от таинственности голосом.

— Гос-споди… — протянул я, чем явно ее обидел. Она, должно быть, угадала в этом слове тот самый смысл, что в нем и содержался: ну, бабка пересмотрела да перечитала шпионских детективов до помутнения мозгов. Майора Пронина какого-нибудь.

— Ах, Максим, вы еще такой молодой! — воскликнула хозяйка с легким упреком. — Еще так мало знаете жизнь!.. Если бы вы знали, что бывает на белом свете! Вот мы с Леонидом Робертовичем работали на оборонном заводе, и там взяли с поличным одного техника. Можно сказать, на наших глазах. Представьте себе! Да, выполнял задание не то американцев, не то канадцев, точно не скажу. Так ведь разве подумаешь?! Самый обычный молодой человек, комсомолец, активист… В самодеятельности выступал! А оказался вот кем.

Она зловеще покачала головой.

А я вдруг посмотрел на дело с другого ракурса. А что? В бабкиных словах что-то есть, какая-то золотая жилка! Только надо ее как следует раскопать.

Я спохватился, заметив, что упустил разговор. Зинаида Родионовна что-то бубнила нелестное про соседа:

— …горелым стало пахнуть, я же чувствую! Вот что он там делает у себя? Что жжет?

— Думаете, это он?.. — механически пробормотал я.

— Ах, Максим! Ну что вы! А кто же? Кому же еще?! Раньше ведь такого не было. Воздух в кухне стал тяжелый, спертый, я же чувствую!

Признаться, я этого не замечал, но кто знает, может, обоняние у старухи как у леопарда. Невольно я вскинул взгляд на вентиляционную решетку…

И поразился.

Отверстие кухонного дымохода было задрапировано съемной жестяной решеточкой. Никогда я в нее не вглядывался… Да что там вглядываться в такую житейскую мелочь! Ну есть она и есть, и все на том. А вот теперь бабулька понесла как будто чепуху, и надо же…

Решетка была как будто чуть выгнута, перекошена, как будто кто ее потревожил совсем недавно.

Я не поверил своим глазам, хотя вида не подал. Но всмотрелся. И понял, что не ошибся.

Еще раз: решетку дымохода кто-то недавно отворачивал и второпях вновь привернул.

Глава 4

— Так-так… — вырвалось у меня.

— Вы о чем, Максим? — вмиг навострилась старушенция.

— Пустяки, — отговорился я, и жестко перехватил инициативу в беседе: — Хорошо, Зинаида Родионовна! В ваших словах есть резон. Железный! Я этим займусь. Понаблюдаю.

Этим решением я так и пролил хозяйке бальзам в душу. Она долго еще вдохновенно причитала на тему хитрости и коварства враждебных спецслужб, а я в это время обдумывал свое. Хотя, если правду сказать, все уже было решено, а просто я перекатывал про себя одну и ту же мысль. Правда, она от этого крепла.

И эта мысль была не про сумеречного Дементьева-Демидова. Нет, и его сбрасывать со счетов нельзя, но он пока пусть побудет в запасе. Здесь тема посерьезнее. И вообще рано рассуждать! Сперва надо убедиться. А уж потом…

Мне ли, ученому, не знать, как часто какая-нибудь совершенно нелепая идея становится отправной точкой к открытию! И мне ли, знающему то, что стало в будущем, прозевать здесь чьи-то вражеские происки, направленные против моей страны! Ну уж нет, я этого не позволю!

Но сначала все-таки да, надо проверить лично. И Вовке я пока тоже не стал ни о чем говорить.

И как нарочно, назавтра шеф — то есть наш завлаб — срочно отправил меня с комплектом чертежей в первый корпус.

— Слетай, Андреич, будь другом! Срочно, они там прямо икру мечут. Да смотри, не потеряй! Гриф «Для служебного пользования»! Это, конечно, не «Секретно», но все равно, не дай Бог, такого геморроя отведаем…

— Не боись, Виктор Михалыч.

— Тогда жми! Аллюр три креста.

Разумеется, я все доставил, взял расписку в получении — и бегом завернул домой. Зинаиды Родионовны, к счастью, не было, и я тут же приступил к делу.

Как у всяких уважающих себя технарей, у нас с Володькой дома хранился изрядный комплект инструмента на все случаи жизни. Вентиляционная решетка крепилась на четырех шурупах-саморезах, всаженных в деревянные «пробки». Подобрать крестообразную отвертку — две секунды. И я приступил к делу.

Еще через пару минут все было готово. Я осторожно снял решетку, вызвав небольшую песчано-мусорную струйку, и взглянул в шахту вентиляции…

Вот это да!

Какое-то время я зачарованно глядел в темную неопрятную дыру. Гипотезы превращались в теорию. Вернее, превратились.

На нижнем кирпиче вентиляционного окошка стояла металлическая коробочка. Из нержавейки. Размером примерно с телефонную записную книжку, только потолще. Стало быть, довольно объемистая штуковина, которая чуть ли не наполовину перекрывала окошко. Ну и понятно теперь, отчего Зинаиде Родионовне чудился запах гари! То есть, не чудился, он реально есть. Чудилось ей, что кто-то что-то жжет — здесь да, в этой точке ее фантазия включилась и не смогла вовремя выключиться. А на самом деле это просто воздух плохо уходил. И жирный жар от сковородок, кастрюль, духовки, что прежде успешно вытягивался в дымоход, теперь наполовину оседал в кухне.

— Вот оно что, Максим Андреевич… — пробормотал я и, не прикасаясь к коробочке, осторожно осмотрел ее, насколько это было возможно.

Явная самоделка. Вот интересно, это кто ж у нас такой умелец?.. Что подобную штуку на территории «Сызрани-7» могут сварганить самопально — в этом сомневаться нечего. Тут каждый третий Кулибин. Да плюс могучие производственные мощности! Это не вопрос. Вопрос — кто именно? И зачем?!

Тут я глянул на часы. Пора! Отпустили ненадолго, злоупотреблять нельзя. Вмиг я привинтил решетку на место, успев подумать, что теперь нам с Вовкой предстоит выслушивать долгие монологи вдовы о вредительском соседе со второго этажа… И эта мысль как-то сама собой перекатила к идее расспросить подробнее Ирку, жившую с этим Демидовым-Дементьевым бок о бок. При ее феноменальных любопытстве и коммуникабельности она обязательно должна была навострить к нему лыжи. И попытаться охмурить — уж это к бабке не ходи.

Неведомый слухач откручивал и прикручивал жестяную решетку коряво — видать невооруженным глазом. Стало быть, не мастер. Тот, кто сумел изготовить жучка, уж наверняка бы сделал несложную операцию куда более аккуратно. Вот еще тебе, Максим Андреич, информация к размышлению. Можно предполагать, что действовали минимум два человека!

Я, конечно, привык мыслить научными штампами — что вовсе не плохо. Это четко строит ход рассуждений. И руки у меня растут откуда надо. В отличие от действий неизвестного чепушилы, решетка под моими пальцами и отверткой встала на место как влитая. Точно ее не трогали!

Наскоро прибрав высыпавшийся мусор, я пустился на работу, продолжая размышлять на бегу.

Итак! Двое как минимум. Что это значит? Да многое это может значить!

Ход мыслей оказался недолгим, поскольку на площадке между первым и вторым этажами я наткнулся на идущую вверх Ирку. Так сказать, мечты сбываются на встречных курсах.

— О! — явно обрадовалась она. — Встреча у фонтана!

— У почтовых ящиков, — остудил радость я. — Ты что не на работе?

— Отгул у меня! — гордо объявила она. — А ты?

Вот какой может быть отгул у лентяйки?

— А я на работе.

Она заржала:

— Лежа работаешь? На кровати! Научные проблемы решаешь?..

— Это, Ирина Анатольевна, не вашего ума дело, — парировал я вежливо, но с язвинкой.

— А-а, конечно! — она запустила ответную иронию. — А какое тогда дело моего ума?

«Перед мужиками кривляться да выпендриваться,» — так и вертелось на языке. Но сказал, понятно, совсем иное:

— Это отдельный разговор. Лекция по психологии.

— Так ты еще и психолог?!

— Самоучка. Ладно, Ир, шутки шутками, а я в самом деле на работу бегу. Пока… Или нет, постой!

— Да? — с интересом спросила она, и даже дурацки-юморной настрой у нее пропал.

— Ты соседа своего хорошо знаешь? — я ткнул пальцем в сторону двери холостяка.

— Витальку, что ли? — ярко-голубые глаза сразу потемнели. Взгляд похолодел.

— Не знаю, Виталька он, Сандалька или еще кто. А фамилия не то Дементьев, не то Демидов… В общем, как-то в этом роде.

— Как-то вроде, — сказала Ирина без улыбки. — В огороде. Демьянов он. Виталий Григорьевич.

— С чем его и поздравляю. Так что о нем скажешь?

— Да козел, — с сердцем ляпнула Ирка, что я вмиг перевел так: не поддался на мои чары. Я и так, и сяк околдовывала, а он как чурбан бесчувственный… Ясное дело, козлище, что еще сказать.

— А если точнее?

— А что точнее? Сидит сиднем дома. С работы домой и торчит там, как сыч. Чем занят, пес его знает.

— Научными трудами, как ты говоришь.

— Может быть. А может, на диване лежит, карманный бильярд гоняет. А мне все это пофиг!

Я усмехнулся:

— Ладно, спасибо за информацию.

— На здоровье. А тебе все это зачем?

— Ну как же. Все мы коллеги, любопытно знать. А ты, я знаю, ходячая энциклопедия нашей жизни. К кому, как не к тебе за сведениями…

Не уверен, что Ирка осилила все мной сказанное, но в целом ей понравилось. Она разулыбалась, вознамерилась еще поболтать, но тут я решительно закруглил беседу, понесся на работу. И не опоздал.

Размышления вовсе не мешали мне работать в лаборатории. И по пути домой, и за ужином с Володькой — мы пили чай, перекидывались второстепенными фразами — я продолжал соображать. Пока помалкивая. И даже Вована не посвящая в свои расклады. Раскидывал же я мозгами примерно так.

Значит, установкой прослушки занимались несколько человек. Группа. Это серьезно. Кто бы это могли быть?.. Спецслужбы. Наши или… не наши. И то и другое достоверно.

Та-ак… Ну, если наши, то наверняка они бы поставили промышленного, заводского «жучка», а не это рукоделие. Вряд ли уж они бы стали мастырить самопал. Значит?

Хм! Если это чудо техники слепили местные умельцы из подручного материала, то это может говорить и о том, что они продались иностранной разведке, и о том, что кто-то здесь пытается создать свою секретную организацию. Приоритетная версия — доморощенная агентура зарубежной разведки…

Мысля таким образом, я успевал болтать с Володькой, попутно заметив его задумчивость. Я его знаю уже как облупленного, и по разным оттенкам настроения легко угадываю, так сказать, техническое состояние дружка. В данном случае младшего научного сотрудника Мечникова глодала задумка из разряда «и хочется, и колется, и мама не велит». Я его не подгонял — сам расколется.

Так и случилось. Вовка глотнул чаю, вытер губы ладонью и как-то нерешительно сказал:

— Слушай, Макс…

— Слушаю, — сказал я нейтрально, давая понять: подсказывать ничего не буду, все излагай сам.

— Тут одна история нарисовалась…

— Рисуй, — я чуть улыбнулся.

В принципе мне уже все было ясно. Вован, спору нет, парень неплохой, даже хороший. Но есть у него один бзик — срубить как можно больше бабла. И это не жадность, как можно подумать на первый взгляд. Нет. Тут психологический ребус поинтереснее.

Мне кажется, что заработанными деньгами Володя измеряет социальный рейтинг как таковой. В четком числовом исчислении. Нам в «Сызрани-7» платили, конечно, прилично по сравнению с обычными учреждениями. Наш брат МНС с учетом всяких надбавок, премий, сверхурочных — выгонял до двухсот рублей. Это хорошая зарплата, повыше средней по стране. Но Вовке этого было мало. Повторюсь: он вовсе не скупердяй, не Плюшкин. И взаймы давал, и на общие развлечения — легко. Над деньгами не трясся. Заработок у него был сродни спортивному азарту. Самоуважения, если угодно. Срубить в месяц меньше ста восьмидесяти — значило потерять лицо перед самим собой.

Малость помявшись, помямлив, друган мой наконец-то разродился идеей:

— Как тебе сказать… Короче, там, за забором, познакомился я с одним…

В нашей «семерке» весь внешний мир частенько в разговорах называли «за забором, за оградой, за периметром…» — в этом было некое простительное корпоративное пижонство, вроде того, что у офицеров гвардейских полков.

Далее, однако, Володька затуманил речь: с одним, да с одним… Мне это дело надоело, я сказал:

— Вольдемар, ты кончай тень на плетень наводить. Говори ясно!

— Ну, по правде говоря, я его и сам толком не знаю. Тут ведь дело такое, что чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Одним словом: он готов взять конденсаторы и резисторы, чуть ли по пятерке за штуку. Ну, по четыре пятьдесят.

Детали, применяемые в электросхемах нашего оборудования, были высшего качества и «за периметром» ценились очень высоко — и спецами и «перекупами». Не знаю, кто был тот персонаж, с которым замутил Володька, но в любом случае он не прогадал бы.

Я, услыхав данный бизнес-схематоз, уставился на Вовку очень холодно. Он заерзал на табуретке.

— И как ты это себе представляешь? — не менее ледяным тоном произнес я, прекрасно представляя, что он ответит.

Вовка заерзал сильнее.

— Ну как, как, — огрызнулся он. — Можно подумать, ты не знаешь эту механику… квантовую. Долго ли списать в некондицию штуки три-четыре, если умеючи. И вот тебе чуть ли не червонец на брата. А отряд и не заметит потери бойца…

Он говорил это все неувереннее и трусливее, потому что я смотрел все так же холодно и неприступно. Возникла пауза. Я зловеще покачал головой:

— Товарищ Мечников…

— Ну?

— Гвозди пальцем гну. Счастье наше, что мы в комнате сидим, а не на кухне.

— Это почему?

— А потому, что у стен есть уши. Ты не помнишь разве тот разговор в сумерках?

Володька смотрел на меня круглыми глазами:

— Ты что… Думаешь, и у нас?!

— Думаю, — сказал я со значением. — И опять же уверен, что вероятнее всего в кухне.

— Да?

— Да. Поэтому, уважаемый коллега, с этого дня рот на замок для всех нелояльных тем. Вник?

— Более или менее, — вздохнул Вован, с трудом расставаясь с мыслью о червонце.

— Лучше более. А насчет заработка…

— Тоже лучше более.

— Согласен. Будем думать.

Однако думать не то, чтобы не пришлось, а судьба в лице начальства подумала за нас.

Назавтра в обеденный перерыв завлаб вдруг загадочным тоном объявил:

— Скворцов, Мечников! Дуйте в первый корпус. К Котельникову.

Я аж присвистнул:

— Вы не шутите, Сергей Сергеич?!

— Шучу, разумеется. В принципе! Что за жизнь без шутки? Это не жизнь, а поминки. Но сейчас все серьезно, как за защите докторской. Ноги в руки — и в первый корпус!

Алексей Степанович Котельников, замдиректора института по науке, был для нас, «младших лейтенантов», почти небожителем. Сегодня не первое апреля, поэтому повторять не пришлось. Понеслись. Володьку, правда, грызла печаль:

— А как же насчет обеда?..

— Начальству виднее, — сурово отвечал я.

Начальство все у нас обитает в первом корпусе. Через несколько минут мы деликатно постучались в дверь приемной Котельникова:

— Можно?..

Немолодая сухопарая секретарша окинула нас взглядом контрразведчика:

— Скворцов, Мечников?

— Мы!

— Проходите! Алексей Степанович ждет вас.

Мы прошли и…

И я безмерно удивился, хотя и глазом не моргнул.

В кабинете вместе с Котельниковым находился заместитель директора по режиму Борис Борисович Пашутин. Иными словами, наш главный пограничник и контрразведчик в одном лице. Два замдиректора на двух МНС-ов! Ничего себе картина.

Насчет главного пограничника — все верно, хотя система охраны в «Сызрани-7» была непростая, и не столько сложная, сколько запутанная в результате межведомственных трений.

Когда объект только создавался в бешеной гонке Карибского кризиса, то и руководящие документы писались впопыхах — по каким-то там показателям высчитали, что для караульно-постовой службы потребна примерно рота. Ее и создали — отдельную роту охраны Внутренних войск. Ну, а потом запоздало осознали, что спешка хороша только при ловле блох и при поносе: «семерка» сильно разрослась, роты явно не хватало. И вот тут-то начался административный футбол.

Проблему отпасовали МВД: давайте, мол, выделяйте дополнительно роту, не то расширяйте штат до батальона… Но МВД, а точнее, в те времена МООП (Министерство охраны общественного порядка), успешно отмораживалось под разным предлогами, и в конце концов, неведомо в каких начальственных верхах решено было усилить сторожевую службу отрядом Военизированной охраны (так называемый ВОХР) — полувоенной организации из вольнонаемных лиц, включив в этот отряд и вожатых караульных собак и самих, естественно, собак. Да, вот такое веселое подразделение было в нашем городке, целый собачий питомник, множество вольеров. Иной раз псы поднимали там неистовый лай — уж не знаю, что они хотели друг другу сообщить, но орали на всю округу, и угомонить их бывало нелегко.

Ну да ладно, это детали, а по существу вот что: у нас одновременно имелись и командир Отдельной роты (аж целый майор) и начальник отряда ВОХР, а оба они подчинялись Пашутину. Отношения между майором и главным ВОХРовцем были не то, чтобы натянутые, но ревнивые. Вроде бы им и делить между собой ничего не надо было, у каждого свой охраняемый участок…, но тем не менее.

Да, а Борис Борисович, стало быть, царил над ними. И вообще все вопросы безопасности, секретности, анализа агентурной информации — все это замыкалось на нем. Немного загадочный персонаж. Наверняка ведь он был сотрудник КГБ, но никак не вязался его облик с имиджем этой суровой организации. Очень моложавый, хотя немолодой, Борис Борисович был самый настоящий столичный денди, изящный и ухоженный, в элегантных костюмах. Мужчина без возраста. Немного замкнутый, безупречно корректный. В общем, такой КГБ-шник, наверное, и должен быть в столь необычном месте, где зашкаливающая концентрация ученых…

— Ага, — негромко произнес он, увидев нас. — Это они и есть, Алексей Степанович?

— Да, — кратко, сухо ответил Котельников, мельком глянув на нас.

Мы синхронно и вежливо улыбнулись.

— Присаживайтесь, — велел особист, скупым точным жестом указав на стулья напротив себя.

Мы сели. Пашутин уставился на нас немигающим и ничего не выражающим взором. Профессиональным. Пауза длилась секунд пять-семь, после чего он веско молвил:

— Ну что, молодые люди? Поговорим по-взрослому? По-мужски.

— Конечно, — кивнул я, и мысль заработала как ядерный реактор.

Что значит это приглашение? Что значит этот разговор?!

Я ощутил себя как путешественник, перед которым вдруг распахнулась огромная неведомая страна.

Глава 5

И тут мне внезапно помог Котельников.

Шагнув от своего рабочего стола к «совещательному», он произнес негромко:

— Наши ребята иначе и не умеют. Верно, Максим Андреевич?

— Так точно! — четко подтвердил я, по интонации замдиректора уловив, что мужской разговор пойдет в нашу пользу.

Кстати говоря, он-то как раз был больше похож на чекиста в расхожем представлении. Или на военного. Ранга «полковник — генерал». Коренастый, мощный, с ручищами-клешнями. Лысая голова, грубые черты лица. Тяжелый, властный взгляд. И при всем том — доктор физ-мат наук, глубокий знаток теоретической физики, и плюс к тому отменный организатор, умеющий решать вопросы эффективно. Счастливое сочетание! Для общего дела. Для кого-то оно оказывалось вроде горькой редьки. Нередко слышал я ворчливые обиды на него. Впрочем, с теми, кто по его мнению, с работой справлялся, он был сдержанно-поощрителен, а нерадивым говорил примерно следующее:

— На первый раз я прошу вас учесть ваши ошибки. Очень надеюсь, что вы их осознали, потому что второго раза не будет. Всегда помните: силой вас здесь никто не держит. А вот силой вас отсюда проводить за ограду — это очень возможно…

— Ну, — Пашутин усмехнулся, — коли так, то хорошо…

И руках у него неведомо каким чудом очутились вдруг две плотные картонные папки — наши личные дела. Я разглядел на ярлыках папок надписи: «Скворцов», «Мечников».

— Ну-с, молодые люди и ученые, — с неуловимой иронией спросил он, — догадываетесь, зачем мы пригласили вас?..

Володька слегка ткнул меня коленом в бедро, что нельзя было расценить иначе как: давай! Скажи! У тебя язык лучше подвешен.

— Чтобы сообщить нечто существенное, — вежливо сказал я.

Я чуть запнулся, подыскивая слово, и нашел.

— Та-ак, — поощрил зам по режиму. — В первом приближении верно. А конкретнее?

Вот ведь как тебя разобрало. Конкретнее… А, была-не была! Он говорит с нами вполне доброжелательно, стало быть, и мне можно вести себя повольготнее.

— Ну, полагаю, нам предстоит повышение по службе.

Пальцы Пашутина, перебиравшие листы в папке Мечникова, замерли. А сам Борис Борисович взглянул на меня с живым любопытством.

— Та-ак… — повторил он еще более растянуто. — А можно узнать ход ваших рассуждений?

— Позволь, Борис Борисыч, — чуть поморщился зам по науке. — Ну что здесь мудрить? Неужто непонятно — если тебя, рядового сотрудника, приглашают к замдиректора, а там присутствует еще один замдиректора… Ход мысли как минимум логичный.

Пашутин неопределенно хмыкнул. Алексей же Степаныч спокойно продолжил:

— Ты не забываешь, надеюсь, что ребята наши думают системно. Профессионально. Думать — это их работа. Им за это и платят.

Он вообще говорил очень спокойно, ровно.

— Моя — тоже, — подчеркнул Пашутин. — Только по другой части.

— Ну, кто же спорит, — Котельников слегка развел тяжелыми ручищами. — А уж раз так, то тебе карты в руки. Излагай.

Зам по режиму согласно кивнул. Помолчал. И лицо изменилось.

— Вот что, ребята, — промолвил он. — Как я уже сказал, разговор серьезный. И перво-наперво: ни единого слова из него за стенами кабинета прозвучать не должно. Надеюсь, это понятно?

И воззрился на нас холодно.

А я позволил себе легкую вольность:

— Вы в этом разве сомневаетесь?..

— Дополнительный вопрос, товарищ Скворцов, не означает сомнения, — столь же холодно и вежливо произнес особист. — Но давайте ближе к делу! Действительно мы отобрали вас двоих как способных молодых специалистов, подающих надежды. Проверили. По всем пунктам у вас безупречно, так что… Так что вам можно доверить новый уровень секретности! Новое дело. Самый передний край науки, можно сказать.

Он умолк и после краткой паузы скуповато улыбнулся:

— Ну, а здесь я этой самой науке слово и передаю. В лице уважаемого Алексея Степановича.

Алексей Степанович кратко кивнул. Лицо было сосредоточенным, даже хмурым.

— Прошу слушать внимательно, коллеги, — объявил он. — И запоминать!

…По пути домой Володька дал волю эмоциям:

— Так это же! — чуть не захлебывался он, — это же выходит, что мы и триста в месяц сможем заколачивать! А может, больше?!

— Если балду гонять не будем, — посмеивался я.

— Ну-у нет! Никакой балды. Я ради такого дела день и ночь пахать буду!

— Да уж, это тебе не конденсаторы-транквилизаторы тырить!

— А, ладно тебе! Проехали.

— Проехали, согласен. А могли бы приехать! Счастье, что никто не слышал, кроме меня. Сейчас попали бы на спецобъект, как же!

— Да я бы никому и не сказал!

— Ну, товарищ дорогой, это еще вилами на воде писано…

Вовка усердно сопел и шмыгал носом, сознавая мою правоту. Пошмыгав так, он поразмыслил о чем-то и осторожно спросил:

— Слушай, так об этом прямо-таки никому? А Сашке Фрэнку?

— Володя, ну ты маленький, что ли, а? — с сердцем сказал я. — Детский сад, штаны назад! Ты осознаешь, что нам доверили?!

…Там, в кабинете, Котельников веско проговорил:

— Прошу слушать внимательно, коллеги. И запоминать! Вы правы, Скворцов, мы действительно хотим предложить вам перейти на перспективный участок работы. Собственно… Борис Борисыч, как это лучше описать с твоей позиции?

— Да в общем, несложно. Смотрите, парни, — почти по-дружески произнес Пашутин, — весь наш институт, вернее, весь город, «Сызрань-7», он как будто на поверхности, так? Ну, режим, секретность, это понятно, обязательно. Святое дело! Но по сути, это прикрытие для главного. А главное — оно находится здесь, под первым корпусом. В глубине!

Он энергично ткнул пальцем в стол строго сверху вниз:

— Понятно?

Я вмиг смекнул: что может находиться в глубине, невидимое не только для рядовых граждан, но даже для большинства сотрудников «семерки»? Только то, из-за чего я отправился в путешествие по времени! Ускоритель заряженных частиц, он же коллайдер.

Пашутин невольно понизил голос:

— Там, можно сказать, целое метро. Это известно ограниченному кругу лиц. И теперь вы допущены в этот круг. Конечно, мы вас долго проверяли, наблюдали. Рекомендации от вашего руководства самые положительные.

Здесь как бы неуловимо подмигнул — так, что не скажешь, было это или нет. Почти волшебство.

Специально, что ли, их учат таким приемчикам?..

И сказал тоном заговорщика:

— Знаете, если бы вы себя вели постно, как монахи — мы бы еще подумали, привлекать вас к делу или нет. Ну а вы нормальные молодые люди! Все, как говорится, психологические и социальные реакции совершенно соответствуют…

— Ничего себе, — я улыбнулся. — В наши дни все поставлено на научную основу!

— Вот именно. Вам ли это не знать! Мы вас просветили как рентгеном. И решили: годитесь! Ну, вот это по моей части, — заключил он. — А теперь слово Алексею Степановичу.

Тот наклонил голову, как-то набычился, что ли. Подбирал нужные слова.

— Борис Борисович описал форму, — наконец, промолвил он. — А теперь по содержанию. То, что строится вот здесь, — он постучал ногтем по столу, — это ускоритель двух встречно направленных потоков частиц. Понимаете!

— Конечно, — с интересом сказал я. — Это ведь то самое, что американцы… ну, что по-английски называется коллайдер?

Теперь пришел черед Котельникову смотреть на меня с интересом. Секунд пять смотрел молча.

— Верно, — согласился он. — Откуда информация?

— За литературой слежу, — скромно признал я. И назвал пару свежих публикаций в «Nature».

Пашутин с Котельниковым переглянулись. Молча. Но я прочел в их взглядах: «Ага! Не ошиблись!»

— Верно, — повторил он. — Коллайдер. По-английски, значит, сталкиватель. Звучит коряво, да. Я для себя называю: «встречный тоннель». Правда, — он косо усмехнулся, — правда, подозреваю, что это не приживется.

— По-английски так и станут называть, — буркнул Борис Борисович. — Как обезьяны все передирают у янки…

Алексей Степанович сумрачно кивнул.

— И даже у дикси, — сказал он, обнаружив знание различий между северянами и южанами в США. — Но черт с ним! Так вот значит, встречный тоннель.

— Как кольцевая линия метро, — не замедлил подчеркнуть я. — В Москве.

— По существу, так. Ну, диаметром поменьше. Но с Бульварным кольцом вполне сопоставимо.

Володька зачарованно покачал головой:

— Надо же… Это ведь грандиозные масштабы строительства! А я совсем ничего не замечал. Абсолютно!

Умел Вован подмахнуть начальству в нужную точку в нужную минуту.

Пашутину слышать такое был как ликер в душу.

— Хлеб с маслом даром не жуем, — он самодовольно откинулся на спинку стула. — Но теперь будете знать. Серьезно, ребята: вникните в то, что вам доверено! Вы в научную элиту попадаете. В высшую лигу! Я бы сказал, теперь перед вами путь открыт полностью. В кандидаты, в доктора, в академики…

— Вникли, — я кивнул.

— Не совсем еще, — неожиданно изрек особист. — Окончательно будет сейчас. Вот!

И он вынул из портфеля два небольших разграфленных листочка, пояснив:

— Подписка о неразглашении. Ответственность — сами понимаете. Читайте, пишите: я, такой-то, ознакомлен… Номера паспортов. Помните?

Я свой помнил, Вовка нет — но у Пашутина, конечно, было все зафиксировано.

— …подпись, дата, — закончил он. — Ну, поздравляю! Теперь дальше о режиме секретности…

— …Мне все это тебе напомнить? — жестко сказал я. — Ты соображаешь, каким уровнем ответственности это пахнет?

— Да уж конечно, чего там, — недовольно пробормотал Володька. — Ладно, все, тема закрыта! Ты мне лучше другое скажи…

— Ну, слушаю, — произнес я с некоторым внутренним напрягом, ибо мой друг обладал способностью присылать мне по жизни сюрпризы, от которых хотелось выражаться неприлично.

Он многозначительно помолчал — и с умным видом выдал:

— Пирог какой-нибудь нам Родионовна сегодня оформит? К вечернему-то чаю?..

— Тьфу ты, Господи, — искренне сказал я. — Разыграл!

Вовка, довольный, расхохотался.

…Яблочный пирог с посыпкой — шикарный, слов нет — конечно, был, и вообще мы поужинали от души. Правда, Зинаида Родионовна включила было тему Леонида Робертовича, поэтому я, ловко улучив момент, вклинился в речевой поток:

— Зинаида Родионовна, извините… Володь, у тебя же Ландсберг есть? Трехтомник?

Вовка будто споткнулся, глянул с изумлением:

— Конечно! А что?

— Надо бы взглянуть.

И я сам взглянул на приятеля очень выразительно.

Он вмиг все смекнул: чаепитие надо закруглять, иначе хозяйка нам пропарит покойником мозги до состояния манной каши.

— Да! — звонко хлопнул себя по лбу. — Как же я забыл-то! Идем… Зинаида Родионовна, прошу прощения, нам надо срочно одну формулу глянуть… Это как раз по нашей работе в лаборатории. Так называемая формула Ландау. Есть одна серьезная проблема… э-э, теоретическая… надо бы поработать, подвигать мозгами…

Зинаида Родионовна, услыхав про теории, формулы и трехтомники, поджала губы, сделав запредельно умное лицо. Сама-то она в физике и технике ни бум-бум, конечно, но от покойника чего-то худо-бедно нахваталась и навсегда усвоила благоговейное отношение к наукообразной терминологии.

Мы прошли к себе, я поплотнее прикрыл дверь. Не убежден, что Зинаида Родионовна не подслушивает у пристенка. И тут же телевизор включил.

— А ловко ты про формулу Ландау ввернул! — приглушенно рассмеялся Мечников.

— Смекалка в науке — первое дело, разве не знаешь, — подмигнул я.

Знаменитый физик Лев Ландау, жизнелюб, весельчак и неисправимый греховодник, шутки ради вывел вполне солидную с виду формулу женской красоты: соотношение объемов бюста, талии, бедер, еще чего-то там… Ну а я и сболтнул для солидности. Сработало.

Что же касается Ландсберга, то это так называемый «Элементарный учебник физики» в трех томах. Для многих поколений советских ученых и инженеров он служил незаменимым оперативным приложением к памяти. Если надо было припомнить что-то позабытое, уточнить, перепроверить себя — трехтомник должен быть под рукой.

— Слушай, — вполголоса произнес Вован. — до сих пор не могу в себя прийти… Нет, как нам подфартило-то! Можно сказать, выигрышный билет вытянули, да?

— Конечно. Цени, — кратко ответил я. — Кстати, Ландсберга дай мне все-таки. Третий том. В самом деле нужно кое-что взглянуть, без маскарадов…

…Лунный свет призрачно заливал комнату. Володька давно дрых без задних ног, слегка похрапывал во сне. Я же ворочался, сон не шел.

Какова связь между установкой «жучка» и приглашением на сверхсекретный объект? Никакой? Случайность?.. Хм! Не думаю. Впрочем, допустим. Тогда выходит, что прослушку устанавливала не служба Пашутина. В пользу этого тезиса говорит и то, что торчит там кустарщина, а не фабричный аппарат… Да, худо-бедно можно предполагать, что в нашем охранном ведомстве попробовали сами соорудить такую технику — почему бы не поэкспериментировать при такой мощной производственной базе?..

Так! Не будем чересчур мудрить. Иначе никогда не вылезем из бесплодного перебора вариантов. Принимаем позицию: «жук» установлен в нашем дымоходе неизвестными лицами.

И отсюда вопрос: зачем?!

Я так заворочался, что Володька чуть не проснулся. Что-то пробормотал невнятное, перевернулся с боку на бок. И захрапел дальше.

Я притих, но думать, конечно, не перестал.

Итак: зачем? Подслушивать!

Это ясно, но это не ответ. Ответ: подслушивать не кого-то, а нас с Мечниковым. И дальше совсем не сложная логика: значит, эти некто заранее знали, что нас двоих переводят на работу крайней степени секретности. В коллайдер. И никакой случайности тут нет! И если жучка впихнула не служба режима, то стало быть…

То стало быть, в «Сызрани-7» завелся крот. А так как одному такую тему, конечно же, не потянуть, значит, ползучая плесень распространяется по нашему научному городку… Вернее, уже распространилась.

А из этого пункта вырастает вопрос главный: кто они?..

Ответа нет. Пока. Найти его! — вот она, задача. Вот тебе, товарищ ученый, самый что ни на есть житейский экзамен. Насколько ты умеешь системно мыслить. Решать любые задачи. Ищи!..

С этой мыслью я уснул, и снилось мне что-то неясное, но приятное. А проснувшись, первым делом подумал, что надо забежать в отдел кадров, донести вкладыш с оценками из вузовского диплома. Почему-то его там, в кадрах не оказалось. Володькин на месте, а моего нет. Маленький, но непорядок. Потребовали найти. Тот самый Трунов, Николай «Стаканыч», известный буквоед. Как он прошляпил мое приложение к диплому — Бог весть, но вот сейчас промах нужно было срочно закрыть.

Вчера вечером, порывшись в своих бумагах, я без труда сей документ нашел — и вот теперь надо было заскочить к кадровикам. И еще ряд бумаг собрал, так что пришлось их все сложить в плотную картонную папку.

— Вован, — второпях, обжигаясь горячим чаем, сказал я. — Выйдем пораньше, чтобы вкладыш этот забросить Стаканычу?.. А ровно в девять в приемной, тютелька в тютельку.

Володька одновременно и кивнул, и рукой отмахнулся, при этом жуя бутерброд.

— В девять у Котельникова, — согласился он. — А в кадры ты сам спеши. Я нормально хочу пройтись, без суеты. Воспринять утреннюю свежесть…

Ты смотри, какой эстет!

Но спорить я не стал:

— Ладно. Тогда я помчался!

— Валяй.

И Мечников подлил в свою чашку крепкой заварки. А я наскоро оделся и припустил вниз по лестнице.

Между вторым и первым этажами я совершенно инстинктивно бросил взгляд на наш почтовый ящик…

Стоп.

В смотровых дырочках ящика белела бумага.

Я почему-то подумал, что письмо хозяйке от Оленьки — ну, если так, но брать не буду, сама возьмет. Но взглянуть стоит.

Я открыл ящик, оттуда выпал конверт.

В графе «Кому» ровными печатными буквами было написано:

СКВОРЦОВУ МАКСИМУ.

И больше ничего.

Глава 6

Впрочем, сейчас не было у меня времени на размышления и даже на то, чтобы вскрыть конверт и прочитать, что там. Поэтому я просто вбросил конверт в папку и понесся в первый корпус

Кадровики уже меня ожидали. Вид и речь у них были одновременно напыщенные и виноватые — они и сознавали свой косяк, и пытались делать вид, что ничего не произошло. Мне на это было наплевать, я сунул им бумажку, придержал едва не выпавший конверт и распрощался. Без пяти девять влетел в приемную Котельникова.

Володька был уже здесь, секретарша сосредоточенно стучала на машинке.

— Успел?.. — усмехнулся он.

— Как видишь.

А еще через минуту в приемную резко шагнул чуть запыхавшийся Рыбин.

Вот настоящий завхоз! — весь в делах, всегда на бегу. И взгляд цепкий — исконного хозяйственника, не привыкшего упускать ничего, что попало в поле зрения. По принципу — хватай все, а потом разберемся.

— Ага… — это было первое, что произнес он. Затем как-то принужденно осклабился: — Доброе утро, молодые люди. Вы к Алексею Степанычу?

Дурацкий вопрос, если честно. К кому еще здесь мы можем быть? К Ленину ходоки?..

Такое провертелось у меня на языке, но я лишь вежливо ответил:

— Так точно.

— О, — завхоз разулыбался шире, — армейский ответ, четкий… Довелось послужить?

— Да откуда же! — встрял Вован. — Мы ведь сюда со студенческой скамьи. Не помните нас, Михаил Антонович? Мы еще у вас мебель на складе получали!

— Э, молодежь! Да разве всех вас упомнишь?.. Вас ведь сколько ко мне ходит? Сотни! А Рыбин один.

Он старательно рассмеялся, и вновь вышло как-то с натугой. Я счел это за неудачную остроту и слегка обозначил улыбку: дескать, у каждого бывают шутки не самые лучшие.

Вообще Рыбин был дядька солидный, представительный, обладатель благородной «платиновой» седины. Вот так глянешь — точно за профессора примешь. И всегда выглаженный, аккуратный, несмотря на беспокойную пыльную должность…

— Армейская закалка! — с гордостью говорил он — я как-то случайно краем уха услышал. — Я же в войну ротой командовал. Образцовое подразделение было! Сам комдив в пример ставил!..

Прихвастнуть своей службой он мог, что правда, то правда. Так как бы между делом подчеркнуть былые заслуги.

Это искрой промелькнуло в памяти, чуть было не зацепилось еще за что-то — но тут дверь кабинета открылась. Предстал озабоченный Котельников.

— Нина Сергеевна! Завлабов-четыре, двенадцать и пятнадцать вызвали?

— Разумеется, Алексей Степанович, — спокойно ответила та, не переставая печатать. — На девять сорок.

— Отлично… Антоныч здесь, молодец!

— Всегда готов, Алексей Степанович.

— Заходите!

— Прошу! — Рыбин сделал учтивый жест, пропуская нас. — Молодым везде у нас дорога.

— А ты, никак, себя в старики записал? — немедля откликнулся зам.

— Я?! Да Боже упаси, Алексей Степаныч! Я еще такого шороху наведу, чертям жарко станет!

Неожиданная шутка.

Впрочем, Котельников не обратил на это внимания, бросил взгляд на часы, отрывисто скомандовал:

— Садитесь!

Все расселись примерно так же, как вчера, правда, хозяин кабинета занял начальствующее место во главе стола.

— Значит, так! Ну, Михаил Антонович, с тобой у нас разговор короткий…

— Я длинных и не признаю…

— С чем тебя и поздравляю, — зам слегка нахмурился, дав понять, что перебивать его речь не следует. — Значит, так! Два начинающих исследователя, подающих большие надежды, — краткий кивок в нашу сторону, — переводятся на Объект.

Он четко выделил артикуляцией: Объект. Или даже так: ОБЪЕКТ. Рыбин чуть нагнул голову: ясно, дескать, не впервой. Босс, однако, счел необходимым поднажать словесно:

— Ты понимаешь ведь, что это значит? И что этому разговору за стены кабинета не выйти?..

— Ну, Алексей Степанович… — завхоз даже обозначил благородное недоумение, — когда от меня что отсюда выходило?!

— Хорошо, хорошо, — зам успокаивающе приподнял ладони. — Я лишь для проформы. Повторение — мать учения! — это я даже не тебе, это себе говорю. Значит, так: они где-то минут через двадцать, через полчаса будут у тебя на третьем складе, выдашь им полные комплекты спецодежды. И…

— И без лишних глаз.

В голосе Рыбина прозвучал все-таки едва заметный упрек. Зачем, мол, повторять мне то, что я давным-давно знаю?

Но Котельников не пожелал этого заметить:

— Совершенно верно. На этом, собственно, все. У тебя ко мне вопросы есть?

— Есть, Алексей Степанович.

— Излагай.

— Вы ведь вызвали завлаба-четыре?

— И еще двух.

— Те двое меня не волнуют. А этот… как его, здоровый такой детина?

— Мартынюк.

— Он самый. Прошу ему втык сделать. Хороший такой! От души. Вроде клизмы.

— За что? — Котельников приподнял брови.

— Он к моим кладовщикам подъезжал в обход меня. И его сотрудники тоже. Насчет лабораторной посуды сверх лимита.

— Та-ак… — заинтересованно протянул замдиректора. — Уже любопытно. Ну-ка, с этого места поподробнее!

Завхоз стрельнул в нас взглядом: мол, можно ли при них?.. Котельников молча кивнул — можно. И тот продолжил:

— У них там, по моим сведениям, какой-то сильно нехороший Гондурас вышел. Не то лопнуло что-то, не то взорвалось… Но они все сами потушили, затихарили. Докладывать не стали. Ну, сами понимаете: Мартынюк этот на ниточке висит, выговор у него…

— Выговора нет пока. Замечание.

— Ну все равно не сладко. Вот он и скрыл эту историю. А имущество-то угроблено! Теперь они и зашныряли тайными тропами…

— А у тебя на складах излишки, конечно. Неучтенка.

— Ну а как же без этого, Алексей Степаныч?!

Рыбин заухмылялся шире, и в правом углу рта внезапно блеснул золотой зуб. Раньше я такой подробности не видел.

— У хорошего завхоза без этого нельзя. В меру, конечно.

Зам ответно усмехнулся:

— Чувство меры — вообще одно из главных в нашей жизни… Ладно, Михаил Антоныч, я тебя понял. За информацию — благодарю! Принял к сведению.

— Только, Алексей Степаныч…

— Да не волнуйся, не узнает он, откуда протекло. Вернее, узнает, но не то.

— На Пашутина сошлетесь?

— А вот это уж мое дело, — вежливо, но твердо возразил Котельников. — Ребята тоже — рот на замке. Так?

— Могила! — заверил Володька.

— Тогда у меня все, — завхоз поднялся. — Иду на третий склад, жду ребят?

— Да.

Рыбин вышел, плотно и аккуратно притворил за собой дверь. Котельников вновь глянул на часы на левой руке.

— Третий склад знаете, где? — как-то невнимательно спросил он.

Мы оба отрицательно мотнули головами. Я, правда, приблизительно представлял, где у нас склады и хранилища, но их нумерацией сроду не интересовался.

— Это прямо здесь, — уточнил Котельников и для наглядности ткнул пальцем вниз. — В полуподвале. По ближней лестнице спуститесь, там пост ВОХРа, я их предупрежу… Цокольный этаж — объект охраняемый.

И он наскоро объяснил, где в полуподвале склад № 3.

— …получите обмундирование — и ждите. Официально, между прочим, вы теперь числитесь в той самой «четверке». Ваш начальник — вышеупомянутый Мартынюк, Геннадий Кириллович.

Он чуть повел рукой в сторону пустого стула, где минуту назад обретался Рыбин.

— Ясно! — брякнул Вован.

— Вы его знаете? Мартынюка, я имею в виду.

— В лицо, — сказал я. — Впрямую не общались.

— Ну, познакомитесь, пообщаетесь. Один из самых перспективных наших молодых. Кандидат физ-мат наук. Способности большие, перспективы еще больше. А вот опыта маловато. Наукой увлечен сверх головы, отчего и промахи. И замечание одно имеет, тоже верно. Официальное. В приказе.

Тут Котельников помолчал, как бы нечто обдумывая про себя. Усмехнулся:

— Я абсолютно уверен, что Рыбин чистую правду сказал. И его можно понять. Что-то рвануло, они там дружно это дело засекретили… А они все за своего завлаба — горой! Он для них как капитан корабля. И это правильно! — неожиданно заключил замдиректора. — Один за всех, и все за одного, так и должно быть. Без этого настоящей науки не бывает. Без проб, ошибок, неудач. Но держать в ежовых рукавицах надо. Притормаживать. Иначе… Впрочем, ладно! — прервал себя он. — Это уже вас не касается. Короче говоря, прямой ваш начальник — Мартынюк, числитесь вы у него, но трудитесь в подземке. Он в курсе, он и сам там в основном, а лаборатория у него как приложение к основной работе… Полагаю, насчет режима секретности мне лишний раз твердить не надо?

— Незачем, — молвил я.

— Иного и не ждал. Ну…

И тут загремел телефон.

Вообще, телефонных аппаратов у Котельникова на служебном столе стояло три: обычный с диском, цвета «слоновая кость», черный без диска, с заглушкой на его месте, и здоровенный, тоже черный, причудливо-архаичного вида, и с диском и с набором кнопок и клавиш. Селектор, наверное, громкая связь.

Звонок был резкий, требовательный, я сразу угадал, что звонит бездисковый аппарат.

— Прошу прощения, — зам поспешно встал, можно сказать, что вскочил. Прошел к служебному столу, не садясь, снял трубку — все верно я угадал.

— Да!

В трубке авторитетно забурлил неразборчивый голос. Фигура Котельникова — он стоял к нам спиной — будто бы подтянулась, как у военнослужащего в строю.

Мы с Вованом переглянулись.

«Шеф!» — сказал он мне без слов, одними глазами. Я кивнул.

Заместитель только отвечал, докладывал, сам ничего не говорил:

— Да… Да, разумеется… Вызвал завлабов, будем уточнять. По окончании доложу… Да, здесь по графику, но предполагаю, что через неделю придется потяжелее. Топлива уходит больше расчетного. Порядком больше. Да, Рыбина, Кондратьева надо подключать… Хорошо! Есть.

И он положил трубку, вернулся. Но не сел. Вид у него был озабоченный, хотя не хмурый.

Между прочим, разговаривал он с шефом, то есть с директором института академиком Поливановым вежливо, уважительно, но без малейшего подобострастия. Как со старшим товарищем. С наставником.

А то, что закончив разговор, он не стал садиться, я расценил как сигнал к завершению беседы нашей. И толкнул Вовку коленом.

Он вмиг все понял, мы дружно поднялись. Котельников расценил это как само собой разумеющееся:

— Ну, пока так. Ступайте. Нет, погодите! Одну минуту.

Он вернулся к рабочему столу, нажал клавишу на эбонитовом чудище.

— Да, — раздался искаженный голос.

— Нина Сергеевна, позвоните на пост охраны в цокольный этаж. Скажите, сейчас придут двое: Скворцов и Мечников. И созвонитесь с Пашутиным, им надо постоянные пропуска сделать. Все!

Он повернулся к нам:

— Желаю удачи! — и крепко пожал руки.

Мы отправились указанным маршрутом вниз, и на входе в полуподвал на самом деле встретили пост ВОХР: столик с телефоном, настольной лампой, и низенького тщедушного старичка в темно-синем обмундировании. Я вмиг понял, что старичок — ветеран какой-то из силовых структур: МВД, КГБ, а может, отставной армейский офицер, и это не исключено. Советский ВОХР едва ли не наполовину состоял из подобных пенсионеров.

— Фамилии? — промолвил он скрипучим голосом, прямо-таки пронизав нас взглядом темных глаз.

Я представился за двоих.

— Документы? — последовал вопрос.

И паспорта, и удостоверения у нас были с собой. Каждый сотрудник «Сызрани-7» имел рабочее удостоверение, и они различались по степени значимости и допуска. У нас с Володькой пока были самые рядовые — для подвального помещения их хватало, если при этом было указание по телефону. Тем не менее дедухан тщательно просмотрел все четыре документа, долго и строго взглядывал на нас, сличая лица с фотографиями. Прямо-таки сверлил взором. И в целом впечатление было такое, что ему очень не хочется пропускать нас — просто так, из принципа. Но и причин на то никаких не было, вот досада-то.

— Проходите, — с неудовольствием сказал он, возвращая бумаги.

— Как нам третий склад найти? — спросил я.

Старичок пару секунд поважничал, однако вынужден был проронить:

— Сейчас налево, потом до конца почти… Вам к Рыбину?

— Да, да.

— Ну, он там… Увидите, дверь приоткрыта. Тоже налево.

Странно, но в голосе стража мне почудилась неприязнь. Не к нам, а к завхозу. Ну да, мало ли что, где-то когда-то сцепились.

Впрочем, заморачиваться я не стал. Миновав пост, мы повернули влево.

Пожалуй, Котельников недогнул палку, назвав помещение полуподвалом. Это был подвал самый настоящий, этаж не нулевой, а минус первый, без естественного освещения: длинный сумрачный коридор, скудно озаряемый мертвенным светом неоновых ламп. Плиточный пол, запертые массивные двери, иные со штурвалами. Заметно веяло здесь подземным холодком, шаги наши звучали неправдоподобно гулко.

— Бр-р-р!.. — шуточно встряхнулся Володька. — Антураж для фильма ужасов! Ты когда-нибудь видал такие?

— Один раз, — механически брякнул я.

И спохватился, да поздно.

Эх, черт! Ну какие фильмы ужасов в СССР 1978 года!..

Мой странный персональный опыт, вместивший в себя будущие почти полвека, меня, конечно, выручал. Зная будущее, я мог ориентироваться в жизни гораздо лучше моих нынешних современников. Мог выглядеть умнее. Конечно, я этим ни в коем случае не злоупотреблял, никогда не подчеркивал, хотя ни в коем случае не упускал тех плюсов, какие мог из послезнания извлечь.

Но вот сорвался.

— Это где ты видел? — удивился Володька. — Когда? Какой фильм?!

— Где?.. Да в Москве, на закрытом показе, — нашелся я. — На конференции был в позапрошлом году, там нам и организовали. А название — «Ребенок Розмари». Американский.

— Ничего себе, — удивился Вован. — А чего ты раньше не говорил?

— Да что там говорить! Овчинка выделки не стоит. Фигня… А, вон, смотри, дверь! Да и сам Михаил Антонович.

Рыбин приоткрыл дверь, махнул нам рукой, избавив меня от необходимости выдумывать. То есть, «Ребенка»-то я смотрел, конечно, но в такое время и в таком месте, о которых рассказать невозможно.

— Проходите, проходите, — изобразил гостеприимство завхоз. — Вот мои владения!

— Чертоги, — усмехнулся я.

Мы переступили высокий порог, и…

— Ничего себе! — Вовка аж восхищенно присвистнул, озираясь. Да и меня впечатлило.

Помещение оказалось немыслимо огромным. Место близ входа освещалось несколькими мощными лампами, а влево и вправо ряды стеллажей уходили в непроглядную тьму.

Рыбин остался доволен произведенным впечатлением.

— Да, — промолвил он. — Если не дивизию, то минимум бригаду можем снабдить!

— Здорово, — простодушно признал Мечников. — Михал Антоныч, а вы говорили, на фронте ротой командовали?

— Довелось, — отвернулся и пригнулся, что-то перебирая на ближайшей полке. Голос зазвучал глухо. — А что?

— Да я думаю, из вас бы интендант вышел идеальный!

— Так ведь в конце концов и получился, — Рыбин засмеялся, выпрямился. — Ну что, давайте обмундировываться!

Фраза про интенданта меня как-то так странно, боком зацепила.

— В смысле, Михаил Антонович? Вы на фронте интендантом тоже побывали?

— Не то, чтобы на фронте…

Завхоз проронил это как-то неохотно и не договорил. Но здесь уже разобрало меня.

Помимо родной физики я всегда увлекался историей. Еще со школьной скамьи. Конечно, по-любительски. Тем не менее, знал ее неплохо. Особенно отечественную. И сейчас память вмиг подсунула мне знаменитую фразу Суворова: дескать, любого интенданта после пяти лет службы можно смело вешать без суда…

Смех смехом, а ведь Рыбин явно съехал с темы. Почему?

Это меня раззадорило.

— Простите, Михаил Антонович, не понял. Вы сказали: не то, чтобы на фронте… Как так?

— Как так? — переспросил зачем-то завхоз. — Да вот так. В прифронтовой полосе. Не линия фронта, но Действующая армия. Ближний тыл.

Он говорил все это как бы между прочим, как говорят о чем-то обыденном. Но я угадал в его взгляде странность… Или нет, лучше сказать, что он попросту спрятал взгляд. Так сузил веки, что глаз почти не стало видно.

Ну и что это значит?

Глава 7

Мысль эта только родилась, и тут же ее смыл Володька дурацким возгласом:

— Михал Антоныч! А вы нас по ИТР-овской норме снабдите?!

— Ну конечно! — завхоз разом смахнул с себя странное наваждение. — Все, давайте к делу!

И понеслось…

Советская спецодежда — да как любая иная — являла собой известный социальный срез. Рядовым рабочим полагался один комплект инвентаря, инженерно-техническим работникам (ИТР) — другой, руководящему составу — третий.

— Вот! — Рыбин потряс потрепанной брошюркой — нормами обеспечения разных категорий сотрудников Объекта. — Я, конечно, все наизусть помню, но лучше себя перепроверить. Чтобы никакого Гондураса не вышло. Комплект верхней одежды, комплект нижнего белья…

Верхняя одежда сотрудников различалась цветом: рабочие — куртка и брюки черного цвета, ИТР — темно-синие. Начсостав — голубые, чуть ли не джинсовые; правда, мы этого не увидели. Нижнее белье: летнее и зимнее, соответственно хлопчатобумажное (х/б) и полушерстяное (п/ш). Обувь: ботинки яловые высокие, по щиколотку (работягам полагались такие же по фасону, но кирзовые — подчеркнул Рыбин)… Носки х/б. Защитные каски белого цвета. Рабочим полагались желтые или оранжевые.

— Так, — подытожил завхоз. — Ну, вроде бы с одеждой, обувью все, теперь дополнительные средства.

Из таких средств мы прежде всего получили армейский «тактический фонарь» — коробочку немногим больше портсигара под плоскую батарейку 4,5 вольта, способную светить в режиме обычном, мигающем, а также трехцветном. Тут же проверили и работоспособность этого, как сейчас бы сказали, девайса. Все работало отлично: мигало, светило белым, зеленым, красным.

Вовка пришел в детский восторг:

— Ты смотри! Прямо светофор! — и залился жизнерадостным смехом.

Но это было еще не все. Выдали нам, так сказать, и интеллектуальное оснащение: офицерский планшет, рабочий блокнот в клеточку, шариковые ручки — самые простые, по цене 35 копеек. Карандаш ТМ, ластик. И, наконец, душевой комплект: мы получили по вафельному полотенцу, розовому бруску мыла «Земляничное» и по натуральной лыковой мочалке, издававшей совершенно волшебный древесно-лесной запах.

— Вот теперь все! Экипированы полностью, — Рыбин широко улыбнулся, золотой зуб хищно сверкнул. Но завхоз тут же согнал улыбку: — Ребята, предупреждаю! Все это только на территории объекта. Ничего не выносить за пределы! Вплоть до мочалки. У вас в душевой будет свой шкафчик, все там остается. И теперь… А, вот и ваш непосредственный начальник! Он вам все остальное расскажет.

В помещение, улыбаясь, шагнул здоровенный светловолосый парень в очках. Ростом за сто девяносто, в плечах черт знает сколько. Возраст — около тридцати. Редеющие волосы гладко зачесаны назад. Чем-то он заметно смахивал на знаменитого штангиста Юрия Власова — не лицом, а общим типажом, конечно: такой амбал-интеллектуал.

— Михаил Антонычу наш пламенный привет! — прогремел он. — Начальнику штанов, сапог и валенок!

— Ну-ну, — с юмором отругнулся Рыбин. — Валенок у меня вовсе нет, а без штанов и сапог наших не видать бы вам ваших нейтронов с протонами…

— Эт-то верно! — захохотал здоровяк. — Да здравствуют советские завхозы! Труженики закромов Родины!

Михаил Антонович только отмахнулся, посмеиваясь. Сел за стол, вынул из ящика бланки счет-фактур, накладных, синие листки копировальной бумаги. А завлаб наконец-то воззрился на нас. Глаза у него были очень светло-голубые, почти белые.

— Так, а это молодое пополнение? Ну, будем знакомы! Мартынюк Геннадий Кириллович, можно — Гена. Не обижусь.

Ладонь у него показалась мне размером со средний книжный том, но жал руку он бережно, без пустого озорства. И вообще в целом было в нем нечто сразу же располагающее, даже ободряющее. Словом — сразу в плюс. И заговорил деловито, без предисловий:

— Ну, парни, у нас с вами час на первое знакомство с объектом, а потом мне в лабораторию, есть дела неотложные. Имущество получили?

— Сейчас, — ответил за нас Рыбин. — Накладные выпишу — и забирай свое пополнение.

— Ладно, — согласился Мартынюк и вдруг элегически вздохнул: — А я сейчас хорошее такое вливание получил от Алексей Степаныча! Узнал откуда-то про наш погром…

— Все тайное когда-нибудь становится явным, — сдержанно молвил Рыбин, не поднимая головы и продолжая заполнять бланк.

А завлаб, помолчав, задумчиво проговорил вслух:

— Кто-то капнул ему, без вопросов… А кто — вот это вопрос!

— Ну, вопрос твой без ответа, — сказал завхоз совершенно спокойно. — Это департамент Пашутина, там сплошь секреты. Что есть правильно!

Геннадий помолчал, думая о своем. Лицо его не то, что омрачилось, но отразились в нем некие не озвученные мысли.

— Да, — наконец, произнес он. — Эти ребята работать умеют. Дело свое знают.

Видать, какие-то взрослые темы у него с «этими ребятами» случались.

А меня прямо так и тыкало сказать: да это ж он, Рыбин тебя и слил, а теперь вид делает, что его номер тут десятый! Но, разумеется, я промолчал. Однако зарубку в памяти сделал.

Тут наш завлаб стряхнул с себя задумчивость, сказал бодро:

— Ну, Антоныч, завершил ты свои бессмертные строчки?

— Бессмертная душа, как попы говорят, — неожиданно ответил Рыбин. — Но это вряд ли.

Мартынюк, показалось, опешил от такого ответа.

— Ну ты глубоко копнул, — в голосе прозвучала легкая насмешка. — На философском факультете не учился?

— Меня жизнь учила лучше, чем всякий факультет, — Михаил Антонович расписался в накладных. — Тебе, Гена, такие университеты и не снились… Расписываемся в получении, молодежь! Проверяем все по списку. И поступаете в распоряжение Геннадия Кирилловича.

Тот весело подмигнул нам:

— Вперед, юниоры! Приобщаться к высотам и глубинам науки.

И мы вышли в коридор вслед на новым шефом, в обнимку с барахлом, которого получился изрядный объем. Я еще и папку тащил, не забывая о загадочном письме в ней.

Могучая фигура Мартынюка рождала в коридорной полутьме причудливые волны теней. Шагал он быстро, не оглядываясь. Но мы не отставали.

Коридор был чудовищно длинный, куда длиннее, чем само здание корпуса. Немного загибаясь влево, он уходил вдаль, вдаль, вдаль… И никого! Тишина — если не считать монотонный гул вентиляции.

Мы так не дошли до конца, когда начальник сбавил ход, обернулся:

— Ну вот, товарищи! Вход в подземный храм теоретической физики.

Действительно, мы остановились перед массивной дверью с цифровым замком и штурвалом.

— Шифр запоминайте! Записывать нельзя.

И завлаб продиктовал нам пятизначный шифр: 79625, предупредив, что он ежемесячно меняется.

— Упражнение для развития памяти, — сострил Гена и предложил мне самому нажать кнопки, что я и сделал. Володька напряженно следил, беззвучно шевеля губами — запоминал код.

— Теперь вращай, — Мартынюк изобразил движение по часовой стрелке.

Я взялся за колесо, ощутив приятный холодок металла. Нажал — пошло очень, очень туго… Но чем дальше крутил, тем легче становилось, а сверхмассивная дверь сперва как бы нехотя отделилась от стены, а затем по плавной дуге стала двигаться вправо. И тут же включилось нечто вроде сигнализации: не очень громкие, но назойливые писклявые сигналы.

Тут пошло совсем легко, как по маслу. Хоть пальцем крути, одно только удовольствие. Не дверь, а перышко!

Пи, пи, пи… — унылая музыка сопровождала процесс.

— Стоп, — скомандовал Геннадий, когда дверной проем достиг ширины побольше метра, демонстрируя бетонные стены крайне аскетичного, зато очень ярко освещенного помещения. — Заходим.

И шагнув первым, сразу отключил занудную гуделку. Стало тихо.

Это самое помещение представляло собой, собственно, техническую лестницу, ведущую вниз: железные пролеты и марши. Мы в обратном порядке заблокировали дверь, прогремели вниз по лестнице, где и встретили еще один пост охраны, уже настоящий военный.

Прапорщик в полевой форме: сапоги, портупея, глухой китель; погоны и петлицы обесцвечены под окрас хаки. Никакого отличия от общевойскового коллеги. Эмблемы на петлицах те же самые: «сижу в кустах и жду Героя». Внешне — самый обычный парень немного постарше нас, среднего роста, с невыразительным лицом. Да, и через плечо в полной боевой готовности — новейший автомат АК-74, легко узнаваемый по толстой трубке дульного тормоза.

— Здравия желаю, — немного фамильярно сказал Мартынюк, доставая документы. — Это наши новые сотрудники, вот их бумаги. Постоянные удостоверения будут готовы в течение недели. Ребята, паспорта ваши дайте.

Прапор в ответ на это молча кивнул, все просмотрел с пристрастием, вернул. Лишь тогда обронил:

— Проходите.

И, пригнувшись, нажал какую-то невидимую кнопку.

Тотчас же дверь за его спиной почти бесшумно отъехала влево — примерно как дверь лифта, только одностворчатая. Мартынюк широко улыбнулся:

— Ну что? Прошу!

И мы шагнули в «святая святых».

Здесь, в отличие от «предбанника» с прапорщиком, царила полутьма. Помещение и вправду разительно напоминало тоннель метрополитена, ну, возможно, немного меньших размеров. И вместо рельсового пути по центру тоннеля — бесконечная многосоставная труба сложной конфигурации диаметром в человеческий рост. К ней шло множество подводов — проводов и трубок, где-то очень-очень далеко слышалось металлическое побрякиванье.

И заметно прохладно было здесь, и ощущался запах свежей стройки: совсем недавно застывшего цемента, извести.

Мартынюк легонько похлопал по трубе ладонью:

— Ну вот он, красавец!

В голосе его прозвучала искренняя нежность. Наверное, так художник мог бы сказать о своей картине. Ну а что? Ведь так оно и есть! Детище могучего коллективного разума советских ученых — и кандидат физико-математических наук Мартынюк как раз и есть один из многочисленных родителей.

— Ладно, ребята, пошли переодеваться. Бытовки у нас пока временные, оборудованы не очень… Осторожнее! И под ноги смотреть обязательно. Пока мы тут вроде метростроевцев, живем в полумраке. Фонари вам выдали?

— Да, — сказал я.

— Слушайте и запоминайте!

Он рассказал нам, в каких случаях какие режимы подсветки применяются.

— Запомнили?

— Конечно, — я кивнул.

— Еще раз на всякий случай: красный сигнал — непорядок. Любой. Поломка, угроза аварии, нечто непонятное… Ну, в этом случае можно и обычный свет в мигающем режиме: «привлекаю внимание», скажем так. Зеленый свет — движение группой. Колонной. Направляющий и замыкающий включают зеленый светофильтр. Ну, а обычная подсветка во всех остальных случаях.

— Э-э, — вдруг произнес Володька, — Геннадий Кириллович…

— Да?

— Вот вы сказали: нечто непонятное. В вашей практике бывало здесь вот такое — нечто непонятное?

Геннадий Кириллович сделал паузу, чуть большую, чем надо бы при ответе.

В самом деле, ответ простой: да или нет. А завлаб вдруг замялся. Самую малость — но я это просек.

— Да нет, — наконец, сказал он. — Здесь нет.

— А что, в других местах бывало? — вмиг всунул вопрос я.

— Э, брат! — бодро откликнулся Мартынюк уже без всяких запинок. — В разных местах чего только с нами не случается! Это другая история. Слушай насчет питания: оно здесь двухразовое. Завтрак и ужин — это ваше личное дело, а тут обед и полдник. Ну, полдник это пирожок с компотом, бутерброд ли. А обед полноценный, четыре блюда, качество отличное. Салат, первое, второе, десерт. Можно на выбор заказать.

Сказав это, он озабоченно глянул на часы.

— Ладно, коллеги, время не ждет, переодевайтесь поскорее, покажу наш участок работы, познакомлю с коллегами. Давайте!..

…Первый рабочий день на новом месте, как правило, кажется длинным, но в нашем случае такого ощущения не было. Мы сразу же включились в дело: необходимо было монтировать и проверять работоспособность определенного участка коллайдера. Познакомились и с коллегами… Ну как познакомились? Почти всех в лицо знали, виделись, здоровались и т. д. Но, разумеется, ведать не ведали, что эти ребята здесь трудятся. Теперь же они подмигивали, посмеивались:

— Ну что, вливаетесь в тайное общество? Обряд посвящения будете проходить?

Обряд посвящения — это, само собой, дружеская вечеринка, «простава», только на поверхности, как здесь выражались. В «метро» подобные вещи были заблокированы категорически. Запросто можно вылететь отсюда, чего не хотелось никому.

В суть монтажа мы вникли быстро — ну, мне это вообще было знакомо, о чем я помалкивал. И теоретическую основу происходящего сознавал отлично. А отсюда ясно, что к чему, зачем здесь такой провод, а тут этакий патрубок, а там еще что-то… Но, естественно, я меньше всего собирался корчить из себя вундеркинда. Вникал и трудился старательно, с толком, ровно на том уровне, на котором действовал бы всякий нормальный молодой исследователь.

И работа работой, а главное — череда событий, вроде бы никак одно с другим не связанных, замаячивших окрест меня.

Монтаж совсем не мешал мне думать об этом. Все знакомо, как будто я вернулся в двадцать первый век. Примерно то же, разве что попроще, погрубее. Мне рассуждать не надо было: память в руках, в пальцах, они сами находили нужное, легко делали то, что надо. А рассуждал я понятно о чем.

Прослушка. Внезапный перевод сюда. Письмо! И все как будто вразброд, одно с другим никак… Ага, как же! Все это не случайности. Их вообще на свете нет. Есть недостаток знания.

Мы видим лишь поверхность бытия. Сумбурный поток событий. И по причине суеты просто не видим связь меж ними. А она есть.

И главное — письмо! Естественно, оно не просто так. Естественно, его не могло не быть! Когда вокруг тебя начинает клубиться туман как бы случайностей, жди вот такого «бога из машины», который свяжет все одной нитью. Он будет обязательно! Так говорит мой опыт. И вот он, этот бог, бросил письмо в мой ящик.

Но добраться до этого письма я никак не мог.

Во-первых, рабочая смена так нагрузила нас с Володькой, что и минуты свободной не было. А во-вторых, опять же ни минуты я не был один. Все время рядом кто-то был. И мысль о письме все время грела, даже припекала, вливала энергию. Что там может быть? Что?! — это пылало во мне, никак не проявляясь внешне.

Закончив работу, переодевшись, потрепавшись с парнями на предмет «посвящения», миновав суровых прапорщика и вохровца, мы наконец-то оказались на дневном свету. И только тут я вдруг почувствовал, насколько устал.

В ту же секунду Володя выразил то же самое:

— Ф-фу… Ну, потрудились на славу, а? Вот что значит передний край науки!

— Тише, — одернул я.

Он мгновенно сбавил голос:

— Да-да, точно… Ну что, боец с передовой, кто сегодня в магазин?

— Ну, а ты не знаешь, — слегка огрызнулся я.

Порядок у нас был заведен такой: закупка товаров на ужин — день я, день он. Сегодня был мой день. И это на руку!

— В гастроном схожу в пятом комплексе. Там выбор хороший. Тебе что взять?

— Да не твое усмотрение! Что возьмешь, то и возьмешь.

— Хорошо.

— Слушай, а чего ты эту папку с собой все таскаешь?

— Ну, здрасьте, Новый год! Я ж бумаги в отдел кадров заносил. Какие понадобились, какие нет.

— А! Так давай мне, я домой отнесу.

— Нет уж, — отказался я. — Сам.

— Да я не потеряю!

Вот ведь прилип некстати, а?..

— Знаю. Но мне так надежнее. Психологически.

— Тоже верно, — легко согласился Володька. — Ладно, давай! Жду. Не тяни, жрать охота!

И я пошел. Сперва в магазин, закупил продукты, и только потом, чувствуя приятное нетерпение, завернул в уютный, заросший зеленью дворик, нашел там одинокую скамейку. Еще малость сладко потомил себя неизвестностью… И, наконец, достал письмо.

Обсмотрел конверт, подумал. МАКСИМУ СКВОРЦОВУ — четкий, аккуратный, ровный почерк. Скорее, женский. Но это гипотеза.

И никаких больше пометок. Ни марок, ни почтовых штемпелей. Кто-то не поленился зайти в подъезд, бросить письмо в наш ящик, и раствориться в неизвестности. И это уже не гипотеза.

Я надорвал конверт, вытряхнул сложенный вдвое небольшой листок, предъявивший теми же крупными печатными буквами следующее:

ЗДРАВСТВУЙТЕ! ИМЕЮ СООБЩИТЬ ВАМ ВАЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ ПО ИНТЕРЕСУЮЩЕМУ ВАС ВОПРОСУ. В СЛУЧАЕ СОГЛАСИЯ БУДЬТЕ СЕГОДНЯ В 20.00 У ВХОДА В КАФЕ «ЭЛЕКТРОН».

Я вскинул левую руку, глянул на часы. Так! Остается еще час с лишним до встречи с таинственным незнакомцем. Или незнакомкой...

Глава 8

В «Сызрани-7» имелись два кафе полуресторанного типа с названиями, достойными наукограда: «Электрон» и «Метеор». У них имелась специфика: «Электрон» больше для молодежи, а «Метеор» облюбовала публика солидная, семейная, с учеными степенями и званиями. Отсюда я сделал первый штришок в духе Шерлока Холмса: ага! Скорее всего, автор письма — человек молодой. Не факт, конечно. Но…

События закручивались в еще более интересную спираль. Выспренно-канцелярский стиль текста выглядел нелепо и смешно, можно было предполагать, что так может изъясняться малограмотный человек, желающий выглядеть «культурным»… Но нет, что-то отвернуло меня от этой версии.

Нет! Малограмотный так не напишет. Писал образованный, но зачем-то вздумал кривляться под выходца из низов… А впрочем, ладно! Это я уже пошел на воде вилами писать. Что тут думать? Надо поспешать.

Я припустил домой, где, к некоторому удивлению своему, застал Фрэнка.

— Здорово, Александр! Каким ветром?

— Ну уж, сразу и ветром! А сам я не могу зайти? Своим ходом?

— Пожрать на дармовщинку, — сострил Вован.

— Так что ж? Вы теперь богатые! Особы, приближенные к… э-э… сиятельным лицам.

— С чего ты взял? — Мечников слегка нахмурился.

— Э, тоже мне, тайна, покрытая мраком! Вас же к Мартынюку в лабораторию перевели?

— Есть такое, — сдержанно сказал я.

— А вы прямо и не знаете, что это придворная лаба? Кавалергардский полк, можно сказать.

— Знаем.

— Ну вот, о чем и речь. Мартынюку едва тридцать лет, а он, можно сказать, без пяти минут доктор. Его Котельников тащит, как трактор телегу!

— Хм, — произнес я. — Ну, положим, Мартынюк и сам не телега. Тот еще бульдозер.

— Не спорю, — охотно согласился Саня. — Но у Степаныча он в любимчиках. Правда, и есть за что. Талант!

— Талант… — эхом повторил я.

Опять-таки — случайный будто разговор вдруг повернул картину мира неведомыми прежде гранями. И ведь я пока не мог сказать, в чем тут дело! Что в этом разговоре задело меня. Но что конкретно?! — я не мог сказать.

Зато одна внезапная идея вспыхнула во мне. Отлично! Так и сделаю.

— Да, Фрэнки! Ты будто говорил, у тебя его монография есть? Мартынюка, в смысле.

— Не то чтобы у меня, это у Вальки Демина, соседа моего.

— Не существенно. Дай-ка нам, ознакомимся. Труды начальства надо знать!

Сашка чуток помялся:

— Она вообще-то с грифом. Для служебного пользования.

— Так мы кто такие есть? Самые служебные пользователи!

— Да я не к тому. Не дай Бог потеряете, потом греха не оберемся.

— Не потеряем. Не маленькие.

— Ну… У нас вон Алтынов уж на что не маленький, а на старости лет пробки перегорели, теперь дурак дураком. Хотя по ученой части котелок варит по-прежнему, это надо признать!

Сашкин завлаб, профессор Алтынов, давно овдовев, вдруг ни с того, ни с сего испытал, что такое «бес в ребро». Вдруг воспылал страстью к молодухе, клюнувшей на его немыслимые оклады и вознаграждения… и быстро загнавшей старика под каблук. Теперь вынужден был пахать день и ночь на ее прихоти и капризы. А что касается науки — все верно, тут его лысая голова оставалась такой же светлой, что и раньше.

— У нас с Вованом не котелки, а ядерные реакторы, — сказал я. — Верно, Владимир Юрьич?

— Да практически солнечные ядра!

— Вот, слыхал? Голос народа.

Фрэнк рассмеялся:

— Ладно, черт с вами! Идем, что ли?

— Пошли.

Володька, запоздало смекнув, что я ловко отскочил от плиты, враз потускнел:

— Э, Макс, а ужин как же? Кто дежурный по камбузу?

— Одно дневальство вне очереди за мной. Если что, сосиски сваргань на скорую руку, я купил. Или тетю Зину раскошель.

— Как же, раскошелишь ее…

Но мы с Сашкой уже не слушали, поспешив на выход. А в подъезде он хитро прищурился, довольный своей догадливостью:

— Ты, никак, меня вытащил на разговор тет-а-тет?

— От тебя, Александрит, ничего не скроешь, — потрафил ему я. — Да, есть тема. Слушай и вникай!

— Да? — Сашка невольно приосанился.

Я сделал крохотную психологическую паузу и одновременно сбавил шаг. Фрэнк невольно сделал то же самое. Мы остановились на площадке между третьим и вторым этажами. И я сказал негромко и таинственно:

— Ты знаешь… Странная история.

— Ну? — с интересом спросил он. И я понял, что поймал его на крючок.

— Мне назначили свидание.

— Кто?! — от любопытства Санек чуть не подпрыгнул.

— Инкогнито, — влет срифмовал я на последнем слоге. — Аноним. Вот, посмотри, — и дал ему бумажку.

Фрэнк вынес вердикт через пару секунд:

— Да ну, бред! Романов старинных начиталась дура какая-то и пишет высоким штилем.

— Стоп! — я вскинул указательный палец. — Почему ты сказал: «она»?

— Я не сказал — она… — запаясничал он.

— Ну, не надо играть в бирюльки, — я поморщился. — Ты употребил женский род. Почему?

Он призадумался.

— Хм… А ведь пожалуй. Я просто одну-единственную причину предположил.

— А могут быть и другие, — веско заключил я. — И самая реальная — кто-то подшутил.

— Кто?

— Ну, кто! Фантомас в пальто. Это и хочу выяснить. Вполне возможно, кто-то из наших общих знакомых. Но не обязательно. Вот я и прошу тебя помочь. Ты только представь: явлюсь я туда и буду хлопать глазами, как дурак. А кто-то со стороны будет смотреть и хихикать в кулачок. А назавтра слухи потекут: как Скворцов ходил на свидание с призраком…

Мысль моя была простая и здравая: пусть Фрэнк в районе 20.00 заглянет в «Электрон» как бы перекусить, чайку там попить с бутербродами, с пирожными, что ли. Но при этом зорко промониторит ситуацию. Кто явится в это время маячить перед входом?

— Может, и никто! — брякнул он.

— Может быть, — согласился я. — Вот и отследи, пожалуйста. Сразу скажу, почему прошу тебя, а не Володьку. Он, конечно, парень классный, и спец хороший, уж я-то знаю. Но болтун. Балабол. Обязательно растрясет. Да и наблюдательность житейская у тебя повыше.

Такими несложными манипулятивными приемами я замотивировал Фрэнка по самую маковку. Увидел, как он загорелся. Ну, сюжет-то на самом деле интересный!

— Ладно! А ты где будешь ждать?

— Да вон, в соседнем дворе.

И мы договорились. Он полетел взбодренный, ясным соколом. А я, да, расположился в соседнем дворе на лавочке.

Разумеется, я прокручивал в голове разные результаты нашего хитроумного захода. По большому счету, без информации от Фрэнка все это было игрой ума, и действовал я тренировочно-развлекательно. Чувствуя, однако, как душевное напряжение растет.

И потому, когда примерно без двадцати девять я увидал торопящегося, почти бегущего Фролова, сердце мое счастливо трепыхнулось. А Сашка был такой озабоченно-деловитый, что по лицу не угадать.

Плюхнувшись рядом на лавку, он не стал тянуть:

— Ф-фу! Запыхался чуток. Ну да ладно! Однако, «Электрон»-то наш становится центром светской жизни! Музыка играет, народ отдыхает… Вино, шампанское, танцы, все как полагается!

— Культурный отдых, — согласился я. — Это хорошо. Но ты без введений и предисловий, давай к сути.

— Суть несложная. Позицию я занял идеальную. За столиком, в смысле. Все, что перед входом, было как на ладони! Да еще пару раз покурить выходил.

— И? — протянул я, уже предвидя ответ.

— И ноль целых, ноль десятых. И сотых. И так далее.

— То есть никого. Это можно сказать короче.

— Вы очень проницательны, как подобает ученому и благородному мужу…

— Ладно, ладно! Тоже мне, благородный юморист…

Словам Фролова я доверял абсолютно. Несмотря на веселое раздолбайство, он по складу мысли был настоящий ученый-экспериментатор: наблюдательный, внимательный, хваткий. Замечал все, ничто не ускользало от его взора. И продолжил:

— В общем, смотрел-смотрел, никого не высмотрел. Дважды выходил покурить. Как там у тебя сказано? Перед входом?

— У входа. И не у меня. Но в главном — да.

— Таким образом?..

— Таким образом, — подхватил я, — какие мы отсюда делаем выводы? Либо это в самом деле шутка, и мы успешно парировали повод посмеяться надо мной. Либо…

— Либо автор письма сидел в зале и тоже наблюдал! — подхватил Фрэнк. Я кивнул:

— Совершенно верно. И в принципе может пересекаться с первой версией. И ты, естественно, наблюдал за наблюдающим?

— Естественно. Правда, явного подозреваемого не определил.

— Н-ну хорошо, — молвил я со сдержанным энтузиазмом. — Давай просеивать данные. Кто из наших знакомых присутствовал?

— Так не обязательно знакомые…

— Не обязательно! — в голосе моем звякнули стальные ноты. — Но начнем с них. Шурик, мне за вас неловко. Где ваша системность мысли? Вы ученый или где?

— В Караганде, — Сашка попытался прикрыть смущение плоской шуткой. Вышло не очень, но он извернулся: — Не учи ученого… Ну, первым делом Ярый наш там фигурировал. Я к ним за столик и подсел третьим лишним. По блату, так сказать.

— Третьим?

— Ну да. С девицей он там был. Зовут Марина, работает в бухгалтерии. Фамилию не знаю. Я ее прежде видел мельком. Да и сейчас не очень всматривался. Объект не представляет оперативного интереса, скажем так.

— Ты смотри, какую терминологию освоил! — засмеялся я.

— Ну, раз пошло такое дело! — улыбнулся и Сашка, но во взгляде его вдруг мелькнуло то, что поразило меня когда-то. На миг, не больше. Но было!

— Успел заметить, что она тупая и дремучая. Конечно, в бухгалтерии большого ума не надо, но даже так что-то чересчур. Как будто класса четыре закончила.

— Ничего себе, — я усмехнулся. — Как же в закрытый город попала?

— Чья-то родственница, скорее всего. Ну, чужие сюда и не попадут, сам понимаешь.

— Понимаю. А внешность?

— А вот с этим получше. Твердая четверка. Не «ах!», но и не «ох…» Годится. Шатенка, глаза светло-карие. Не особо красотка, но вот эти, знаешь, бабские флюиды… Они от нее идут, это точно!

— Знакомо, — усмехнулся я.

— Ну еще бы не знакомо! Вот наш Ярослав Мудрый на это дело, как видно и запал. Так что это не он с письмом, тут голову можно дать на отсечение! У него все силы были на эту Маринку брошены. Уж не знаю, что у них там выгорит или прогорит, но старался он как передовик производства.

— Ясно. Дальше!

— Ну, там же все в той или иной степени знакомые. Ну, кто-то новенькие, молодые… Командированные, может быть. Да! Кондратьевская дочка имелась.

— Аэлита?

— Она самая. Ипполитовна.

Я вдруг ощутил легчайший укол ревности.

— Так не она ли это и есть? — пробормотал я.

— Да вот я тоже думаю… Знаешь, какое-то нетерпение в ней просматривалось! И покурить тоже выходила.

— Она что, курит? — удивился я.

— Нет-нет! — Фрэнк замахал руками. — Это я не так выразился. Вышла за компанию. Там я был, еще разный народ… Между прочим, один музыкант! Ну из этого, из ансамбля Костиного…

— «Большой взрыв».

— Вот-вот!

Костя Федоров, фанат современной музыки, без большого труда нашел тут таких же увлеченных: молодых инженеров, техников, один даже кандидат наук. Создали ансамбль. Говорят, вроде бы неплохо получалось… Но я этим не увлекался.

Тем не менее, сообщение меня задело глубже, чем я мог предполагать.

— А что за музыкант, кто именно?

Фрэнк досадливо сморщился:

— Эх, не скажу имени-фамилии… Я его внешне знаю, он вроде бы в четвертом корпусе работает. И все на этом.

— А в ансамбле он кто?

— Бас-гитара. Стояли, курили. Трепались. И она тоже приперлась. Не курит. Вопрос: зачем?..

— Ответа нет, — подытожил я. — Но будет. Ладно, дружище, спасибо! Ты подтвердил высокую квалификацию исследователя.

— Служу Советскому Союзу, — заскромничал Фролов. — Кстати: ты монографию-то Мартынюка возьмешь? Или так, болтовней останется?

— Возьму, — согласился я, вставая. — Труды шефа надо безусловно знать. Это я не для красного словца. Идем?

— Пошли!

…Я возвращался домой, держа невзрачную книжечку в мягком голубеньком переплете с грифом «Для служебного пользования». И думал, разумеется.

Итак: если исходить из того, что автор письма присутствовал в «Электроне», то самой подходящей кандидатурой будет Аэлита. Но если так, то что она хотела сказать? Что она может знать?!

Ладно, нарисовалась проблема, надо решать. При этом в любом случае надо как-то по-умному подходить к Аэлите… Продумаем! А пока еще с одной стороны зайдем.

И в подъезде я, поднявшись на второй этаж, звякнул в Иркину квартиру.

Дверь распахнулась, Ирка предстала в очумелом виде: шлепанцы, халат, волосы кое-как скручены назад в неряшливый узел. Она как-то и обрадовалась и смутилась одновременно:

— Ой, привет! А я тут, извини, не одна…

«Да хоть пятеро вас,» — чуть было не ляпнул я, но вовремя спохватился.

— Ради Бога! Я на полминуты. У меня к тебе один вопрос: скажи, ты вчера или, может, сегодня утром кого-то постороннего в подъезде нашем видела? Знакомого, незнакомого, неважно. Вспомни!

Ирка вытаращила прекрасные голубые глаза:

— Кого?!

— Ну, неважно кого. Просто: видела или нет?

— Зачем?!

О, Господи… Вот то, что умный человек ловит сразу, этому чуду в халате надо вдалбливать так в бошку, что сам устанешь, а до нее и не дойдет.

— Ира! Господи ты, Боже мой… С тобой говорить — надо сперва валокордину наглотаться.

Она слегка нахмурилась:

— Это почему еще?

— По технике безопасности. Для нервной системы. Все, бывай! Пошел я.

— Да погоди! Не видела я никого. То есть, не встречала. Точно, не было такого.

— А сразу нельзя было так сказать? Обязательно надо было пустозвонить?

— Ну ладно тебе, — она постаралась обворожительно улыбнуться. — Ты же знаешь про женскую логику!

— Знаю, но она же неисчерпаема, как атом.

Лохматая красотка заморгала и решила сменить тему:

— А ты зачем спрашиваешь?

— Должен был коллега по работе зайти, да не зашел. Вот я и интересуюсь: может приходил, когда меня дома не было.

— А, — сказала Ирка, мигом утрачивая интерес. — Нет, не видала. Слушай! Я в субботу хочу устроить вечерок такой забойный. Квартирник. С сюрпризами! Говорить пока не буду. Приходи! Приглашаю.

— За приглашение спасибо. Подумаю.

— Друзей своих тоже позови! Будет весело.

— Передам, — я пошел вверх. — Пока!

Поднимаясь, я подумал, что от этого квартирника весь дом может ходуном пойти… Ладно, черт с ним! Подумаем. Опять же логика судьбы: если она в Иркином обличье предлагает что-то, значит, в этом что-то и есть. Подумаем.

Зинаида Родионовна, судя по приглушенным звукам из ее комнаты, смотрела телевизор, а Вовка встретил меня малость надутым — обижался.

— Вот, — я потряс книжкой. — Сочинение нашего завлаба.

— Это ты за ним полтора часа ходил?..

— Не только, — сразу уловил я, куда ветер дует. — Есть еще нечто интересное. Сейчас расскажу.

Я уловил, что заострил интерес приятеля. И не стал тянуть.

— Смотри, — вынул письмо, дал Володьке, рассказав все как было и как есть, добавив лишь, что позвал не его, а Сашку лишь потому, что наблюдаемый сразу бы догадался: Скворцов пришел не сам, а направил свои глаза и уши — то есть Мечникова.

Психологический ход оказался верным. Володя прояснился. И даже «глаза и уши» проглотил, хотя мог бы повыпендриваться.

— Хм! — произнес он. — Так это кто ж такой изобретательный… такая, то есть? Кондратьева-юниорша, что ли?

— Пока не знаю, — пожал плечами я. — Но очень может быть.

— Да, — глубокомысленно проговорил Вовка. — Ситуация, конечно, интересная.

И впал в молчаливую задумчивость. Настолько погруженную, что я даже удивился. Взгляд застыл, лицо стало неподвижным. Я окликнул:

— Володя!

Он медленно повернул взгляд ко мне. И медленно, с расстановкой произнес:

— Ты знаешь, я тебе сейчас одну умную вещь скажу…

— Умные вещи послушать приятно.

— Так вот. По совокупности наблюдений у меня сложилось впечатление, что она в твою сторону неровно дышит. И косит глазом. И даже двумя. Нет-нет, — поспешил оговориться он. — Объяснить не смогу. Но впечатление есть. Это ведь, знаешь, ловится на полутонах, чем-то мимолетном таком… И потом откладывается в сознании.

Володька увлекся, даже вдохновился. Ему, похоже, понравилось почувствовать себя психологом. Но я его слушал, признаться, краем уха. Размышлял.

Но если честно, мысль пока крутилась на одном месте. Разрозненные события не удавалось соединить в систему, поймать в них единый смысл. Как это сделать? Как подтолкнуть ход событий?!

Я пока не знал. А есть уже хотелось сильно.

Послушал, покивал, и сказал:

— Все это хорошо, но что у нас с ужином?

Глава 9

— А кто у нас сегодня повар? — слегка передразнил Вовка. — У него и спрашивайте!

— И сосиски ты не сварил?

— Сварил. Но сожрал.

Пауза.

— Спасибо, — со скорбным сарказмом проронил я.

Вован расхохотался:

— Да шучу я! Сделал, конечно. Иди, лопай. Правда, только сосиски и макароны. Ну, и чай. Одно дежурство должен!

— Без вопросов, — сказал я солидно.

— А я пока погружусь в мудрые мысли босса, — Володька взял монографию.

После ужина я присоединился к чтению, и убедился в том, что руководство нашей «семерки» протежирует Мартынюку совершенно справедливо. Все, что он излагал в книге, он делал четко, ясно, по сути. И видно было, что он ищет в науке новые пути, живет жаждой познания. Может, это и помпезно звучит, но что есть, то есть.

Стиль изложения, конечно, у него был суховатый и отрывочный — да он ведь и не спец в художественной словесности. Работал на знатока. А мы как раз такими знатоками и были. И не могли, конечно, не оценить оригинальности и смелости его мысли.

— Толковый, черт, — признал Володька, зевая.

За окном уже была ночь с россыпью звезд.

— Что день грядущий нам готовит? — философски произнес Мечников, глядя на Луну.

— Поживем — увидим… — тоже зевнул я.

Грядущий день приготовил нам Мартынюка на ступенях Первого корпуса. Он приветливо улыбнулся:

— Парни, специально вас жду! Отойдем чуть в сторонку.

Недоумевая, мы отошли. Он понизил голос:

— Сегодня в метро не спускаетесь. Потрудитесь в лаборатории. Режим осторожности, сами понимаете. Идем, познакомлю вас с моими ребятами, вы еще не всех знаете. Кстати: состав у нас исключительно мужской! У меня в этом смысле принцип, как у капитана корабля: без женщин на борту. С этим, так сказать, справляйтесь на берегу… По анкетам вы холостяки, я знаю. А как оно в жизни?

— Так же, — сказал я. — В свободном полете.

— С чем вас и поздравляю. И не спешите! Я вот только год как женился. Все замечательно, лучше не бывает. Скоро прибавка в семействе будет. И правильно сделал, считаю, что не торопился. Твердо на ноги встал, путь-дорогу выбрал — вот тогда можно… Ну, идем в лабораторию!

В лаборатории встретили нас замечательно, по-товарищески, как своих. Познакомили со спецификой деятельности. Мы сразу же вошли в рабочий ритм — я, несмотря на плотный темп, ощутил замечательный исследовательский азарт, такой, при котором время летит без устали. А славную трудовую усталость ты начинаешь ощущать, уже идя с работы домой… У меня, конечно, было преимущество в плане послезнания: все, что происходило в лаборатории, мне было знакомо, но я старался пользоваться этим плюсом очень аккуратно. Выглядеть вундеркиндом мне было вовсе ни к чему. И я сумел поставить себя так, что выглядел очень сообразительным парнем с отличной вузовской подготовкой. Ровно то, что надо.

Так мы с Володей по-настоящему стали своими в лаборатории, а лучше сказать, в спецподразделении кандидата наук Мартынюка. Как будто всегда тут трудились! Работа спорилась, надежды руководства мы оправдывали, я чувствовал, что попал именно туда, куда надо.

Незаметно промчался остаток недели, а вечером пятницы к нам в квартиру заявилась Ирка.

— Здрасьте, Зинаида Родионовна! Постояльцы ваши дома?

— Отдыхают, — неприязненно ответствовала хозяйка. — А у тебя какое к ним дело?

— Личное, — отрезала гостья. — Я пройду!

И ловко прошмыгнула в прихожую.

Зинаида Родионовна недолюбливала Ирину Ромашкину двукратно. И как беспокойную шумную соседку, и как возможную Оленькину конкурентку. Второе, конечно, было уже старческим перекосом, так как Оленька, похоже, и не собиралась к бабушке в гости. Но многоопытным взглядом старушка видела в Ромашкиной магическую женскую сущность, заставляющую мужиков терять головы — и это не давало покоя. Болезненно не желая признавать этого, наша хозяйка, видимо, замечала, что в плане шарма, привлекательности, очарования Оленька Ирке в подметки не годилась.

А Ирка уже весело стучала в нашу дверь:

— Ребята, открывай! Можно к вам?

— Заходите, фея розовых аллей! — весело воскликнул я.

Она так и расцвела от удовольствия:

— Вот как приятно общаться с галантными мужчинами, слышать от них такие комплименты! Эх, были бы все как вы!

— Э, нет, — возразил я. — Тогда бы что я делал на столь блестящем фоне?

Не сомневаюсь, что игривый диалог был Зинаиде Родионовне как ножом по сердцу. То, что она ревниво подслушивала, затаившись рядом — сто процентов.

А мы еще немного побалагурили, потом Ирка взяла серьезный тон:

— Короче, ребята! Вы же помните насчет завтра? Жду вас у себя. В девятнадцать ноль-ноль. Идти вам недалеко, надеюсь, не опоздаете. Ну и ваших друзей всех прошу! Передайте им. Саше, Ярику, этому… грузину вашему, как его?

— Георгий, — подсказал я.

— Да! Все забываю. Пусть приходят. Хочу собрать приличное общество!

— Аристократический салон, — я усмехнулся. — Анны Шерер.

Ирка сдвинула брови:

— Кого?..

— Это из «Войны и мира», — ответил за меня Володя. — Не читала, что ли?

— А! — наша замечательная гостья прояснилась. — Читала, помню, только подзабылось. Ну, это ладно! Передадите, значит?

— Непременно, — галантно ответствовал Вован. — С одним условием: не называйте Ярика Яриком.

— Как это? — не догнала Ирка.

— Неважно, — поспешил сказать я, зная по опыту, что попытка объяснить Ирке что-либо приводит к большим затратам усилий с пустяковым результатом.

Она похлопала чудесными пушистыми ресницами. И видимо, решила не углубляться в тему.

— Короче, жду! Приходите, будут сюрпризы, — многозначительно повторила она.

Назавтра мы с Володькой готовились так ретиво, будто и вправду нам предстоял визит в великосветский петербургский салон. Помылись-побрились, принарядились. И в целом ощущалась атмосфера приподнятой предпраздничной суеты, подготовки к чему-то вроде фестивальному. Ирка умела создать такое настроение, надо отдать ей должное. Такой карнавал, праздник, который всегда с собой. Она, похоже, сама не отдавала себе в том отчета. Но могла.

— Слушай, — озабоченным тоном говорил Вовка, нещадно драя джинсы платяной щеткой, — надо же, наверное, не с пустыми руками идти. Спиртное там, что-то деликатесное… Как думаешь?

— Поддерживаю, — произнес я, придирчиво осматривая моднейший венгерский батник небесно-голубого цвета, приобретенный у Фрэнка. — Насчет спиртного надо Жору приподнять, у него наверняка коньяк еще остался. А мы тогда возьмем колбаску, окорок, вообще всякого такого. Складчина, короче говоря. Колхоз.

— Точно! — озарился Вован. — Это мысль! Я к нему сейчас слетаю, пулей. Договорюсь.

— Тогда уж и в магазин заскочи на обратном ходу. Возьми колбасы хорошей. Сырокопченой. Ветчину там какую-нибудь. Шпроты, крабы… Сообразишь на месте! Деньги вот. Да! Цветы найди, Ирке подарим. Девушки это больше всего ценят.

— Это Ирка-то девушка?!

— Я — говорю в общем, — сказал я с легкой язвинкой. — Абстрактно.

Ну и так, шаг за шагом, собрались. Без пяти семь, нагруженные покупками, благоухающие импортной туалетной водой, мы пошли вниз, и ближе к третьему этажу услыхали веселый приподнятый гомон. Вечеринка была на старте.

— Тебе цветы вручать, — решил я и подтолкнул Мечникова с букетом вперед, сам скромно укрывшись в арьергарде.

Ирка, увидав цветочный презент, просияла необыкновенно.

— Ой, ребята! Какое спасибо вам от меня! Необыкновенное!

Никогда не понимал сильнейшего волнения женской души, вызываемого растительным подарком — но факт есть факт.

— Проходите, — возбужденно затараторила хозяйка, — проходите… А цветы я сейчас в вазу. Мара! Мара! Помоги, пожалуйста!

Иркина «двушка» была полным-полна народу, знакомого и полузнакомого. Внезапно я увидал бас-гитариста из «Большого взрыва», того самого, о котором недавно говорил Фрэнк.

Сам он, конечно, тоже был здесь. И Жора с Яром уже тут как тут. На кухне топталась туповатая бухгалтерша Марина, которую Ирка запросто называла «Марой».

— Макс! — махнул мне рукой Саша. — Идем! Мы тут!

Прокричал он это радостно-возбужденно. Вообще атмосфера вся была такая приподнятая, и я странным образом ощутил сходство с описанием светского приема в классических романах. Гости разбились на кучки по интересам по три-четыре человека, образовав множество кружков — ну точь-в-точь светский раут с поправкой на тесноту хрущевки-двушки.

Очень довольная, хозяйка поставила цветы в хрустальную вазу и постаралась перекрикнуть многоголосие:

— Дорогие гости! Прошу внимания! Давайте послушаем сначала нашего музыканта, а потом… Потом что?

— Потом другую музыку, — снисходительно усмехнулся басист.

Это был высокий стройный молодой человек располагающей внешности, с приятными, можно сказать, изысканными манерами. Я мысленно поймал его на том, что он — осознанно ли, неосознанно — подражает в повадках Косте Федорову. Столичный денди успел вселить в местную молодежь мажорские повадки.

Случайно мой взгляд пересекся со взглядом Ярослава, я угадал в его глазах едкую насмешливость. Не почудилось!

Меж тем музыкант, сопровождая речь вальяжными жестами, как бы свысока поведал собравшимся о том, что собирается осчастливить данное избранное общество новейшими магнитофонными записями Владимира Высоцкого. Дело вроде бы не сложное, но говорил выступающий нарочито туманно, наводил тень на плетень. Это малость раздражало, так и хотелось ляпнуть: да не мути ты воду, говори ясно!..

Я, впрочем, быстро понял, что речь идет о знаменитом Парижском концерте Высоцкого. Вернее, не концерте, а студийной записи, сделанной летом 1977 года на студии «Полидор» по инициативе Марины Влади. Она лично организовала это действо, где неповторимый голос Владимира Семеновича звучит не под его обычный гитарный бой, а в сопровождении полноценного и очень неплохого оркестра. Конечно, в более поздние годы «Парижская запись» широко разошлась по миру, но тогда, летом 1978 года она была, конечно, в новинку. И знакомство с ней могло породить во многих головах мысль о причастности к элитарному кругу. В частности, у собравшихся. Так что психологически бас-гитарист, он же сотрудник одной из лабораторий четвертого корпуса, был прав. Слушали его благоговейно. А он упивался всеобщим вниманием.

Георгий разлил по рюмкам коньяк, произнеся вполголоса:

— Ну, давайте! За Владимира Сэмэновича! Очень его уважаю!

Никто не возражал. Чокнулись, выпили.

И зазвучали первые аккорды.

Слушали зачарованно. Песни в магнитофонной записи звучали одна за одной практически без разрыва — и качество было неплохим. Пленка новенькая, незаезженная. Может быть, даже первый прогон.

Народ, если и переговаривался, то даже не шепотом, а микрошепотом, друг другу на ухо. Выпивать — выпивали, чрезвычайно культурно, даже с крепкими напитками обходились благородно. Хотя в основном употребляли самые разные вина.

К Владимиру Высоцкому в кругах советской интеллигенции 70-х годов отношение сложилось чуть ли не как к полубогу. Определялось это, конечно, тем необычным статусом, в котором оказался артист: на грани официальной «звезды» кино и театра и чего-то контркультурного, с оттенком протеста. Государственная идеология в ту эпоху в глазах образованных людей воспринималась с иронией, и модной сделалась атмосфера полуподполья, что ли. Ненаказуемого форса своей независимостью. В закрытых научных городках — типа нашей «Сызрани-7» — эта осторожная, с оглядкой бравада была особенно безопасной. Власти на аккуратное вольнодумство интеллектуалов смотрели сквозь пальцы: пусть тешатся, лишь бы результат давали… Конечно, до определенного предела. Перегибать палку не позволили бы. Ну и, скажем правду, советские ученые мужи и дамы отлично смекали, что можно, что нельзя. За буйки не заплывали.

И самым явным символом этого дозволенного выпендрежа, до линии буйков, стали бард Высоцкий и писатели-фантасты братья Стругацкие. «Слушаю Высоцкого», «читаю Стругацких», «был на спектакле на Таганке»… — совершенно четкий маркер. Такие заявы сразу показывали, что слушатель, зритель, читатель — своего поля ягода, из круга «возьмемся за руки, друзья». Свободомыслящий интеллигент.

Кстати говоря, наряду с ходившими по рукам магнитофонными записями Высоцкого, в том же кругу пользовались популярностью, хотя и меньшей, песни совсем уж подпольных Аркадия Северного и Бориса Чернорубашкина. Первый — сочинитель-любитель, совершенно никакого музыкального или артистического образования не имевший, тем не менее, бренчавший на гитаре и распевавший приблатненные песенки. Фигура загадочная, какая-то призрачная — толком никто не знал, есть ли такой, нет ли. Единственное проявление на поверхности бытия — непрофессиональные звукозаписи плохого качества и смутно-почтительные слухи. О, это сам Аркаша Северный, талант!.. И больше ничего внятного о нем рассказчик сообщить не мог. Чаще всего в ход шли некие легенды: сидел… на Колыме золото мыл… Магадан, Ванинский порт… из лагеря бежал, опять сел… Все это был простительный вздор в рамках брутального советского фольклора. На самом деле Аркадий Звездин (псевдоним «Северный» ему придумал ловкий проходимец Рудольф Фукс, теневой жук тогдашнего шоу-бизнеса) жил вполне безбедной жизнью столичной богемы. Правда, бухал как из пушки и скитался без своего угла по друзьям — но все это сугубо добровольно, не по нужде, а потому, что самому так хотелось.

Что касается Чернорубашкина (у этого псевдоним был простой до глупости — Рубашкин), то он иностранец, потомок русских эмигрантов времен Гражданской войны. Жил в Австрии, пел сентиментальную кабацко-цыганскую дребедень. Кто-то из наших туристов или дипломатов записал на пленку ряд его песен, переправил контрабандой в Советский Союз. И взлетело! Политики тут вроде бы никакой не было, но жителям позднего СССР уже далекая от них Российская империя зачастую мерещилась миром высокой утонченной культуры, дворянских балов, кавалергардов, корнетов, юнкеров и прочими хрустами французских булок. И вот эти самые розовые сказки о потерянной царской Атлантиде каким-то боком отзывались в пении Рубашкина — что обеспечило тому подпольный успех.

Впрочем, это к слову, конечно.

Итак, Высоцкий под оркестр гремел раскатами хриплого баритона, народ самым почтительным образом слушал. Яр с Фрэнком о чем-то неслышно переговаривались. Георгий умеренно подливал нам коньяку, себя не забывал. А я не забывал наблюдать все вокруг.

Понятно, что в этом собрании народ рассредоточивался в компании по интересам, а так как все молодые, вольные, со свободными нравами — то основной мотив быстро наладился в тему «мужчина — женщина». Я не без любопытства отмечал, как образовывались или не образовывались пары. Видно было, что кому-то из девушек заигрывания ребят не по душе, и они, девушки, вежливо отгораживались. А у кого-то обоюдная «химия» срабатывала, и это было заметно. Например, у нашего друга Ярослава с бухгалтершей Мариной, которую он припер с собой, и от которой на самом деле веяло обольстительной женственностью. Дура она, не дура, это вопрос отдельный, а мужиков обворожить может. Другое дело, что лично на меня особо не повеешь, я умею ставить блок этим флюидам. Вернее, выбирать, кому веять, кому нет.

Себя не обманешь: мне сделалось немного грустно от того, что нет Аэлиты. И я уверен, что Ирка не пригласила ее нарочно, из ревности. Не по отношению ко мне, а вообще. Аэлита, бесспорно, стала бы звездой вечера. Благодаря и внешности и умению подать себя. Эти два фактора в ней счастливо сочетались. И где-то, как-то тонким чутьем Ирина ухитрилась это угадать. И поставила сопернице шлагбаум.

Подумал я об этом мельком, потому что внезапно обратило на себя внимание одно обстоятельство. Хм! Интересно… Ну-ка, вглядимся повнимательнее.

Глава 10

Суть в том, что явную парочку образовали хозяйка и басист «Большого взрыва». Оно бы вроде и естественно, и никак меня не колыхало, разве что этот тип вызывал у меня стойкую антипатию. Почему? Да черт его знает. Не объяснишь. Может, потому, что слишком уж гламурно обхаживал хозяйку?.. Мне, собственно, сам этот факт по барабану, но смотреть было противно, прямо Лиса Патрикеевна какая-то, а не мужик.

А вот Ирка тоже на его льстивые ходы реагировала неясно, что и зацепило мое внимание. И я стал незаметно наблюдать.

Она ведь особа любвеобильная, чересчур падкая на мужское внимание, из-за чего, случалась, влипала в неприятности вплоть до нежелательных беременностей и абортов. При этом надо сказать, что для нее мужчины делились строго на две категории, без промежуточных инстанций. Да — нет, нравится — не нравится, и все тут. Причем выбор иногда казался странным, но, видать, у нее был какой-то свой угол взгляда, который позволял ей в невзрачных как будто человечках видеть то, чего не замечали другие. Типа соседа Демьянова. Прямо талант особый! Умственный рентген. С такими она могла быть невероятно обаятельной. А кто не глянулся — тому гуляй, Вася, и тема закрыта.

Ну а в вот в данном случае как раз выходило ни то, ни другое. По всем прикидкам казалось, что Ромашкина должна клюнуть на этого персонажа как рыбка на крючок. Ну еще бы, такой видный мужчина! И это правда, басист парень рослый, фактурный и, объективно говоря, по-мужски привлекательный. Внешность впечатляющая. Харизма есть. Интеллект тоже чувствуется.

Но я видел, что у Ирки реакция не та. Что она мнется, жмется. Улыбается принужденно. Хоть и держится улыбчиво, приветливо по хозяйским обязанностям, но что-то ей не так в этом эффектном Казанове.

Пустяк? Да как сказать.

Я отлично сознавал, что в том раскладе событий, где пока не удается схватить связующую нить — любая мелочь, любая вздорная случайность может стать золотым ключиком. Оброненное ненароком слово, взгляд, поступок… Ничего не стоит упускать! Пусть из десяти подобных мелочей девять будут мимо кассы. Зато десятая попадет в цель.

И я продолжил негласное наблюдение.

Ирка явно любезничала через силу. Правда, и в гитаристе я не уловил той искорки, которую не скроешь, когда мужчину влечет к женщине. А тут он тоже вел галантную игру как будто неохотно, без куража.

Тогда зачем ему это надо?..

Задача есть, ответа пока нет. Но я уже ощутил вот тот самый азарт, кураж, без которого вообще нет ничего в жизни, кроме скуки и рутины. Без которого жизнь не жизнь, а проживание. Значит, будем рыть в этом направлении! И чем скорее, тем лучше.

А скорее — это завтра. Сегодня, понятно, смысла нет. А вот завтра…

Тем более, завтра воскресенье. Надо будет обязательно к Ирке заглянуть.

…Высоцкий закончился, началось свободное общение. «Вольные упражнения» — как выразился Татаренко, развеселив всю честную компанию. Народ уже обвыкся, расслабился, подразмяк, разбивка на пары стала очевидной. На кухне кипело-бурлило, весело звенели чашки-ложки, роскошно благоухал настоящий не то бразильский, не то колумбийский кофе… Чай-кофе-потанцуем — нормальная стадия развлекательной программы. Магнитофон добросовестно наполнял пространство сладкозвучными лирическими мелодиями — «медляками», как было принято говорить, пары тесно топтались в обнимку. Звучала самая глубокая «попса»: Поль Мориа, Рэй Конифф, Джеймс Ласт, наши «Поющие гитары», мастера переделок зарубежных хитов… Кто-нибудь из девушек время от времени говорил:

— Ой, Ир, спасибо за такой чудесный вечер! Мне пора.

И что-нибудь так далее. А кто-то из парней вызывался:

— Я провожу!

И парочка исчезала. Как дальше у них развивались события? Деликатность велит об этом умалчивать.

Так, между прочим, исчезли Татаренко с Мариной. Яр успел подмигнуть нам на прощание:

— Уходим в ночь!

— Может, помочь? — двусмысленно сострил я в рифму.

Но Яр за словом в карман не лез, и ответ прозвучал такой:

— Справимся сами, спасибо маме!

— Э, маме… — пробурчал Жора. — А папе нэ нада спасиба гаварить?..

Произнеся это, он зевнул, вежливо прикрывая рот рукой.

— Однако! По-моему, пора в покои Морфея. У меня в понедельник дежурство по поликлинике, надо бы отдохнуть хорошенько.

Думаю, Минашвили немного слукавил. Для отдыха ему завтра времени вполне хватало. Просто стало скучновато. Высоцкого послушал, друзей коньяком угостил, сам отведал… А разводить амуры, шуры-муры не позволяло кавказское воспитание.

Между прочим, исчез и бас-гитарист. Как-то так незаметно, как дым осеннего костра. Был, был — и нет.

Тоже загадка.

Я поискал взглядом Ирину, и не столько увидел, сколько услышал, как она хлопочет в кухне. Состав гостей, конечно, поредел, но угостить оставшихся хозяйка считала своим святым долгом. Какие-то патриархальные понятия в ней жили неистребимо, несмотря на весь шальной беспорядок в башке.

— Кому чаю?! — провозгласила она радушным голосом и улыбаясь, как подобает хозяйке. Я, однако, просек, что тут не очень ладно. Нечто проскальзывало в лице, во взгляде. Видать, огорчилась, что музыкант ушел. Виду, конечно, старается не подать.

Кругом загадки!

Да, они как будто не связаны между собой, однако, это лишь потому, что я пока не нахожу связи. Не вижу того самого золотого ключика. А он есть! Он прячется здесь, в самых простых случаях. В них что-то есть, что пока незримо для меня соединяет разрозненные загадки. В том, как гитарист увивался вокруг Ирки. В каком-то слишком стремительном сближении Татаренко и Марины. В разговоре Мартынюка и Рыбина в подземном складе… А может, вовсе и не в этом, а в чем-то другом. Но я его найду! Обязательно. Иначе я — не я.

Не успел я так философски подумать, как к нам подскочила Ирка:

— Мальчики, а почему не танцуем?!

— Не мужское это дело, — брякнул Вовка.

Она оторопела:

— Почему это не мужское?!

— Володя пошутил, — вежливо сказал я.

— Чудная какая-то шутка, — с подозрением сказала Ирка.

— Это у нас бывает, — я весело подмигнул ей. — Слушай, Ирэн, спасибо за вечер, все шикарно! Высоцкого послушать — праздник для души. Тем более такая запись. Молодец, что все это организовала!

— Праздник, говоришь?.. — Ирка странновато призадумалась, вроде бы не над моими словами, а над чем-то другим.

— Самый настоящий, — подтвердил я и встал. — Пойду.

— А что так? — по-прежнему задумчиво спросила Ирка. — Время-то детское!

— Хочу вернуться в детство, — не лучшим образом отговорился я. — Соскучился.

— Что-то рановато. Тебе ж не пятьдесят лет!

Эх, Ирина, Ирина, знала бы ты, какие у меня сложные отношения со временем!..

— Смотря как считать, — замысловато ответил я, но тему развивать не стал. Тут же и Вовка заторопился, и рассыпавшись в комплиментах хозяйке, мы смылись.

В подъезде Володька хихикнул:

— Слушай, а ты заметил, как этот балалаечник к Ирке липнул?

— Естественно.

— А потом слинял! Липнул, липнул, да не долипнул. Почему так?

Вот и мне хотелось бы знать — почему?!

С этой мыслью я уснул, с нею же и проснулся.

Вернее, не только с ней, конечно. Я все думал о совокупности событий, в которых безошибочно чувствовал связующее начало, но не могу его поймать. И самое досадное — не за что ухватиться! Слишком мало данных. Нет, эти данные, конечно, придут. Но время, время! Оно ведь успеет принести новые события, их сеть заплетется еще сильнее, еще таинственнее…

Эти размышления довели меня до того, что я заворочался слишком сильно, заскрипел панцирной сеткой и разбудил Володьку.

Он прокашлялся и, не открывая глаз, пробормотал с неудовольствием:

— Кому не спится в ночь глухую?..

Я не стал отвечать в рифму, поскольку этот ответ не соответствовал бы действительности. Ответил наставительно:

— Владимир Юрьевич, изъясняйтесь объективно, как подобает ученому. Разуйте глаза: никакой ночи нет и в помине. В мире даже не рассвет, но уже восход!

Вован сладко потянулся, зевнул, разлепил веки:

— И то верно. И кое-кто утверждал, что он будет вне очереди дневалить по кухне. В выходные дни…

Зевота бывает заразительна, и я тоже зевнул:

— Могу повторить: выражайтесь точнее. Не кое-кто, а Скворцов Максим Андреевич. И он от своих слов не отказывается. Отдежурим без проблем. Кстати, не худо бы уже приступать к завтраку, как считаешь?

— Считаю разумным. Приступай. А Владимир Юрьевич еще немного поваляется.

Ну, я тоже еще малость повалялся, а поднявшись, отправился на кухню, где и обревизовал имеющиеся запасы. Для завтрака недостаточно, придется в магазин переться… Теоретически можно было бы попросить в долг у Зинаиды Родионовны, но та имела привычку подниматься ни свет, ни заря и уматывать по неким непонятным делам. Вот и сейчас ее и след простыл. Пришлось самому решать вопросы.

Так я умылся, оделся и пошел. Воскресное утро было чудесное, волшебно тихое. Прохожих тоже почти никого, что и понятно: народ балдеет, отдыхает. Однако, на крыльце магазина я внезапно наткнулся на Ирку — она выпорхнула оттуда почти налегке, лишь с чем-то небольшим, упакованным в бежевую оберточную бумагу.

Ну вот и ходить к ней не надо. Сама идет навстречу.

— О! — обрадовалась наша светская львица, словно мы давно не виделись. — Привет!

— Здравствуй, здравствуй, — ответил я солидно. — Откуда и куда?

— Из гастронома. Домой, — четко ответила она. — Кофе купила, — и потрясла свертком, — после вчерашнего-то… Все выдули, просыпаюсь: батюшки, нету ничего! А я без хорошего кофе с утра не человек. Так, размазня. Ну вот, сейчас поправлюсь.

Я решил ей немного польстить:

— Но вчера ты прямо звезда была! Вокруг тебя вращался весь бомонд.

— Кто?

— Ну, общество, значит. По-французски.

Мадмуазель от удовольствия заскромничала, засмущалась:

— Ну, ты скажешь!

— Так я правду говорю. Своими же глазами видел. Особенно этот персонаж вокруг тебя крутился… черт, все забываю имя! Ты его очаровала. Ну, музыкант-то, гитарист этот!

Ирина кивнула, но взгляд вдруг стал каким-то отстраненным, точно она мгновенно перекинула его из настоящего в прошлое. То есть во вчера. И что-то в этом совсем недавнем прошлом ее крепко озадачило. Она умолкла на пару секунд — и неожиданно спросила:

— А почему ты вдруг спросил? Ну, не спросил, а заговорил о нем?

— Ха! Да я же видел, как он вокруг тебя ходуном ходил. Ты его очаровала, это же видно.

Ну, тут совсем странно — Ирка впала в некое протяжное раздумье.

— Очаровала?.. Ну, это как сказать.

— По крайней мере, мне так показалось.

Она вздохнула:

— Да вот я тоже так было подумала. Ну… честно скажу, приятно было, хотя сам он не сильно в моем вкусе. Хотя, конечно, ничего. Не рыцарь на белом коне, но ничего.

— Сейчас рыцари на белых «Волгах» ездят. И на черных.

Шутка почему-то Ирку не тронула. В голубых глазах плыла все та же задумчивость.

— Да дело не в этом… — протянула девушка.

— Тогда в чем?

— Вот как-то непонятно, — сказала она. — Он говорил, улыбался, а взгляд у него был совсем не такой. Понимаешь?

— Пока нет.

Ирка досадливо воскликнула:

— Ой, да ладно! Чего тут не понять?!

— Может, и понимаю, да ты уж лучше объясни. Для уверенности.

Вот тут я поймал сыщицкий азарт. Вне всякой логики, нечто мигнуло во мне. Огонек из дымки случайностей, который должен навести на верный путь. Сейчас Ирка, скорее всего, сама того не ведая, скажет мне что-то важное!

— М-м… — промычала она Ну, скажу так. Я ведь в таких делах-то соображаю. Профессор-не профессор, но секу сразу.

— В мужских взглядах?

— Ну да, — Ромашкина чуть смутилась. — И не только. Когда мужик к тебе подъехать хочет, это же сразу видно. Не только по глазам, по всем повадкам. И по роже, и по движениям… По всему, короче. Тут не ошибешься! А этот вроде бы и подъезжал, и так, знаешь, ловко говорил! Ну, вы умеете, ученые, такие сладкие словечки, сам знаешь. Красивые. Как бабам по ушам поездить, чтобы они размякли.

— Знаю, — перебил я. — Ближе к теме.

— А ты не перебивай! — несколько сварливо заявила Ирка. — Я все по делу говорю! Короче, он мне все такое поливает, и то, и се, и Феллини сюда приплел…

— Феллини? — удивился я. — Зачем?

— Ну, зачем! Показать, какой он умный. И восемь с половиной чего-то, только и талдычил. Восемь с половиной, да восемь с половиной! Это что значит?

— А! — я не удержался от улыбки. — Это как раз фильм Феллини. Так и называется: «Восемь с половиной».

— Так и называется?

— Так и называется.

— А-а… — неуверенно протянула она. — И о чем там?

— Неважно, — отмахнулся я. — Давай дальше.

— Так дальше то же, что и раньше. Он мне все это в уши льет, я думаю: мели, Емеля, твоя неделя. А я вижу: глаза-то у него не такие!

— А какие?

Я ощутил даже не просто интерес к этому рассказу, безусловно, любопытному. Нет! Теперь я точно знал, что напал на верный путь. Я ощутил примерно то, что гончий пес, вдруг вставший в стойку на дичь. Ведь нюх пса ловит запах дичи безошибочно. А я почуял, что от этого рассказа тянет ответом на мои загадки. Быть может, не окончательным. Но путь к ответу — вот он, здесь.

Малость призадумавшись над этим, я чуть было не упустил Иркину речь, а она уже текла горячо, увлеченно, и я спохватился.

— …Ну так же не смотрят! Я знаю, как мужик смотрит, когда ему надо… Ну, это самое!

— Прямо-таки это самое? — улыбнулся я.

— Ой, да вам, мужикам, только одного от бабы и надо! Начнете болтать, сладко да гладко, да мягко стелете… А потом у девчонки пузо на нос лезет, а этого доброго молодца и след простыл.

— Ну, ко мне таких претензий предъявить нельзя.

— Так я про тебя не говорю. Я вообще.

— И вообще не надо. Ты про этого продолжай.

— Так вот я и говорю! Взгляд у него не тот. У него что-то другое на уме. Говорит-то он мне одно, флиртует, обхаживает, вроде так и есть — а думает что-то другое!

— Что?

— Вот этого не поняла. Но что-то такое… не знаю, как сказать… Тоскливое? Нехорошее. Что-то его изнутри гложет. Понимаешь? Чушь какая-то! Он передо мной старается, аж мелким бесом рассыпается, а мысль у него где-то в другом месте. Как такое может быть?!

Я задумчиво покивал. И молвил с расстановкой:

— Быть может все.

— Ну! — Ирка недовольно отмахнулась. — Это у тебя философия какая-то. Вселенная! А я говорю, как есть. Конкретно. Вот передо мной этот парень…

— Как его, кстати, зовут-то?

— Как? Виталий. Да! Виталий.

— А фамилия?

— Ой… Не запомнила. То есть, и не знала толком. Какой-то… Климов… нет! Похоже, но не то.

— Угу… — промычал я.

Ирка заторопилась:

— Ладно! Бегу. А то заболтались о всякой чепухе. Все, пока!

— Будь здорова.

И я отправился покупать продукты на завтрак.

Возвращаясь, я очень крепко думал об Иринином рассказе. Я поверил ей, Ирке, на сто с лишним процентов. Все это так и было, как она изложила. И это именно тот ход, что мне нужен. Занавес приоткрылся. Теперь надо знать, куда он приведет, этот самый ход.

Я вошел в подъезд, и во мне звучал рефрен: что-то будет! Что-то будет. Что-то будет. Печатал шаг. Каждая ступенька помогала повторять это: будет. Будет. Будет!

И на площадке между первым и вторым этажами я бросил привычный взгляд на наш почтовый ящик.

Стоп!

В его дырочках вновь нечто белело.

Я даже не успел подумать ничего — как очутился рядом, как мгновенно отпер ящик. И в руки мне выпал знакомый безымянный конверт.

Точно такой же, с тем же самым рисунком.

И вновь на нем значилось мое имя — и больше ничего. Все тем же прекрасным печатным почерком.

На этот раз я не стал тянуть, играть с самим собой. Мгновенно разорвал конверт, вытряхнул знакомый блокнотный листочек — точно такой. Прочел следующее:

ЗДРАВСТВУЙТЕ!

ИЗВИНИТЕ, В ПРОШЛЫЙ РАЗ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ ПО НЕЗАВИСЯЩИМ ОТ МЕНЯ ПРИЧИНАМ.

ПРЕДЛАГАЮ ВСТРЕТИТЬСЯ ЗАВТРА, В ПОНЕДЕЛЬНИК.

В 20.00 ЗА ПОЖАРНЫМ ПРУДОМ.

Глава 11

Я читал эти строки, лихорадочно анализируя ситуацию. Факты стремительно превращались в интерпретации.

Так! Что мы имеем?

Во-первых, странную зацикленность на 20.00. Почему?..

Пустой вопрос. Узнаем.

Во-вторых, все та же авторская бесполость. Предложения построены таким образом, чтобы невозможно было определить мужчина это написал или женщина.

И третье! Точки встречи абсолютно противоположные. В первый раз это было одно из самых многолюдных мест, теперь — одно из самых малолюдных.

Почему?..

А вот это как раз понятно. Но это подтвердим при встрече.

Сейчас я был уверен, что встреча состоится. Автор уже наигрался в кошки-мышки. Ну и ладно! Будь что будет.

И я оборвал цепочку мыслей, здраво решив, что дальше они будут превращаться в фантазии. Ждем-с!

Воскресенье проползло довольно тускло, если не считать того, что мы с Вованом вдоль и поперек проштудировали монографию Мартынюка, чуть ли не наизусть ее выучили. И в понедельник утром при встрече на крыльце Первого корпуса Вовка так радостно и брякнул:

— Геннадий Кириллович! Мы вашу книгу-то от корки до корки прочли. Спасибо вам, как автору, очень многое почерпнули!

Завлаб усмехнулся:

— Ну что ж, рад. Не буду зря скромничать: кое-что я сумел сделать. Правда, кое-что там уже и устарело, но если вы теорией вооружитесь, то на практике легко догонитесь. На самой передовой сможете держаться… Ну, вперед! Сегодня у нас лаборатория. Вы поднимайтесь, а я спущусь ненадолго. К Рыбину. Надо бы одну вещь прояснить.

Мы пошли вверх, и у меня мелькнула мысль: а уж не просек ли наш завлаб, кто на него капнул Котельникову? Но от кого? Мы с Вовкой молчали как статуи, Рыбину молчать как рыбе сам Бог велел, а Котельников…

Неужели от него протекло?! Да непохоже, мужик серьезный, дальше некуда. Тогда что? И у стен бывают уши? Неужто я сам не понял, когда сказал такое, насколько был прав?..

А может, все эти рассуждения на пустом месте. Мало ли зачем заведующий лабораторией может отправиться к заведующему хозяйством? Да подобных дел может быть как снега зимой! И я умничаю на пустом месте. Подождем.

Пока наш руководитель выяснял нечто с Рыбиным, в лаборатории распоряжался замзавлаб Капустин, совсем молодой парень, немногим постарше нас и чуть помладше Мартынюка.

— Так! — объявил он, перелистнув страницу лабораторного журнала. — Значит, на сегодня у нас расстановка кадров следующая…

И начался трудовой день, насыщенный рутинной работой. Команда Геннадия Кирилловича умела пахать, выкладываясь по полной, и мы с Вовкой не отставали, чувствуя, что вполне вписались в ритм.

Сам завлаб появился вскоре. На лице его блуждала странноватая ухмылка, выражавшая сложную эмоцию. Некую смесь восхищения и разочарования.

— Н-ну, завхоз! — громогласно воскликнул Мартынюк. — Ну, чертила, мать его!

И разразился таким словесным пируэтом, которому позавидовал бы закоренелый флотский боцман. И расхохотался.

К нему подскочил Капустин, они зашептались о чем-то, после чего дружно посмеялись и разошлись по рабочим местам.

Естественно, я этот факт прочно зацепил памятью, как якорем. И улучил момент.

Это было в минуту «второго завтрака» — имелась в нашем распорядке дня данная негласная традиция. В лаборатории, разумеется. В «метро» подобного позволить мы себе не могли, а здесь немного расслаблялись. Без отрыва от работы. Занимались своим делом, жуя бутерброд, пирожок или что-то в том же духе, запивая чаем, кофе, минералкой, лимонадом… Шут знает, когда в коллективе Мартынюка завелась эта привычка, но все старались соблюдать ее строго, я бы даже сказал, суеверно. Типа: не сделали такого перекуса — день пропал. Но никто не смел это нарушить. Естественно, и мы с Володькой не отступили от доброй приметы.

Начальник наш мог быть резковатым, насмешливым, мог приложить крепким словом, хотя и беззлобным. Он вообще был хороший мужик, без занудства, без придирок, тем более без подлянки. А во время самодеятельного перекуса и вовсе размягчался. Именно этот момент я и подгадал.

— Геннадий Кириллович! Можно вопрос?

Тот с благодушным видом кивнул, жуя бутерброд:

— Можно, пока я добрый.

— Да вы всегда добрый, — сказал я совершенно чистосердечно, без малейшего подхалимства. Что есть, то есть.

— Ну! — завлаб шутливо отмахнулся. — Это просто ты меня пока не знаешь. Всякое бывает. Смотри, еще креститься будешь, как тот мужик из присказки.

— Не понял?

— Пословица: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Слыхал?

— А! Теперь понял. Гром гремит, земля трясется…

— То-то же. Так что за вопрос?

Я заранее выстроил стиль разговора в данном случае. Нужно вести речь как можно более простодушно.

— Да понимаете, краем уха услышал ваш разговор про Рыбина. Стало интересно.

Мартынюк на секунду застыл. В одной руке — чашка с кофе, в другой — бутерброд с сыром. Секундная пауза.

— Про Рыбина? — переспросил босс.

— Да. Интересный персонаж.

Геннадий Кириллович все стоял с чашкой и бутербродом, как с державой и скипетром. Наконец, словно опомнившись, аккуратно опустил их на лабораторный стол. Отряхнул руки.

— Ну-ка, разверни тезис, — потребовал он.

Я к этому вопросу был готов. Сказал, что в завхозе чувствуется некое богатое прошлое. Похоже, он прошел сложную жизненную школу. И при желании может рассказать о ней много интересного. Но будет ли желание! — вот вопрос.

Мартынюк слушал меня, позабыв и о бутерброде и о кофе. Выслушав, хмыкнул.

— Любопытные вещи говорите, товарищ Скворцов… — протянул он.

— Замечали что-то похожее?

Завлаб вернулся к продуктам. Пригубил из чашки.

— Да. То, что он тип занятный — это точно.

— В каком смысле, Геннадий Кириллович?

Тот пожал плечами:

— Да черт его знает. Слушай, а ты, часом, не скрытый гуманитарий?

Он произнес это не то с иронией, не то всерьез.

Теперь пожал плечами я:

— Не думал об этом.

— Так подумай.

— Попробую.

Тут завлаб принялся за кофе с бутером основательно. И заговорил плотно, четко строя речь:

— Ты знаешь, я вот все-таки человек из сферы точных наук. Привык к жесткому строю мысли. Мне сложно эти туманные тонкости ловить. В потемках наших душ, — он усмехнулся. — Ты понимаешь, о чем я?

— Конечно.

— М-да. То есть, что-то мне чудится, и в этом есть истина, а вот поймать, тем более сформулировать я вряд ли смогу.

— Ну а все-таки? — осторожно поднажал я, понимая, что сильно давить в данном случае нельзя. Но его самого тема захватила, хоть от психологии он и далек. Я ощутил, как он увлекся. Начал формулировать образно:

— Ты знаешь, есть ведь люди, в которых чувствуется глубина. Такая Марианская впадина, что ого-го! Я не только Рыбина имею в виду, но и его тоже…

Я навострил уши с огромным интересом, но тут монолог прервался — и не чем иным, как явлением Константина Федорова.

Лабораторная дверь распахнулась — и предстал он собственной персоной. Сияя улыбкой, картинно вскинув руку в революционно-романтическом приветствии: сжатый кулак на уровне плеча.

— Салют, камарадос! — вскричал он и расхохотался, очень довольный столь эффектным появлением.

Я не заметил, чтобы наш завлаб сильно обрадовался визиту младшего коллеги. Да и слабо не обрадовался. Тем не менее, здравия пожелал:

— И вам не хворать. Какими судьбами?

— Пути Господни неисповедимы, Геннадий Кириллович! Так говорили наши предки. Отчасти заблуждались, конечно, но в чем-то были и правы.

Константин, похоже, давно выработал и усвоил светски-развязные повадки в стиле петербургской «золотой молодежи» минувших дней. Что проистекало, разумеется, все из той же моды: неумеренной романтизации царской России. Многим образованным юношам и девушкам она представлялась блестящим обществом Чацких-Онегиных-Печориных, Татьян Лариных и Элен Курагиных, несмотря на то, что девять из десяти этих молодых людей — потомки крестьянского сословия, а их родители поднялись на советских социальных лифтах. Ну, а в эпоху Брежнева-Косыгина сформировалась уже настолько мощная культура, особенно научная, которая побивала достижения Российской империи как туз валета. Но вот поди ж ты! Мы так устроены, что прошлое зачастую мерещится нам «золотым веком».

Пружинящим спортивным шагом, с ясной улыбкой Костя подошел к нам:

— Никак, у вас пополнение, Геннадий Кириллович? Рад познакомиться!

— Максим, — представился я, уйдя от выражения ответной радости.

Что правда, то правда. Не испытал я этого чувства. Уж больно лощеным, раскованно-вальяжным выглядел столичный выходец. Нет, он ничуть не корчил из себя сноба, напротив, демонстрировал полное дружелюбие, но…

Выше среднего роста, изящный, элегантный, в фирменном джинсовом костюме «LeviStrauss», в кроссовках «Adidas». Речь льется свободно, совершенно правильно. Представляю, что для женского пола он мог быть неотразим.

Но от меня отразился.

Назвать это неприязнью? Да нет, пожалуй. Но напрягло, это верно. А он сиял белозубо, поливал словесным сиропом:

— Наслышан, весьма наслышан! Говорят, очень перспективные исследователи влились в коллектив Мартынюка… Геннадий Кириллович, вы прямо-таки обираете все прочие направления. Это с вашей стороны просто пиратство! — воскликнул я шутливо.

— Ну, положим, я тут ни при чем, — усмехнулся наш заведующий. — Такова была воля начальства. Правда, я не спорил.

— И я бы на вашем месте спорить не стал, — любезно ответил Федоров и вновь повернулся ко мне. — Ну что ж, еще раз: рад познакомиться лично. Надеюсь, что и в дальнейшем знакомство будет приятным.

Я тонко ухмыльнулся.

— Надежда, — молвил с расстановкой, — наш компас земной. Как говорится: вся жизнь впереди, надейся и жди!

Тем самым сомкнув две строки из двух популярных песен.

Федоров взглянул на меня цепко. В глазах мелькнули насмешливые огоньки — видно, ему понравилась моя способность к словесному фехтованию. Решил не уступать:

— Dum spiro, spero, — кольнул меня по-латыни: «Пока дышу, надеюсь».

— Ну что ж, дышите, — позволил я. — Воздух бесплатный.

— Пока так, — ответил он и вновь протянув руку, стиснул мою со значением. Ладонь у него была сухая, сильная, странно горячая. И тут же отвернулся к завлабу:

— Да, Геннадий Кириллович! Я ведь собственно зачем к вам…

Они отошли в сторону, толкуя о своем. Я проглотил остаток пирожка с капустой — перекус пора было кончать и приступать к работе.

И я занялся делом, а Мартынюк с Федоровым перетерли о чем-то своем, тоже обменялись рукопожатием, и завлаб направился ко мне, улыбаясь.

— Ну, Максим Андреевич, — сказал он с юморком, — живое продолжение нашей темы. Я, знаешь, страшно далек от психологии, вообще всякой гуманитарщины, но куда ж деваться — человек есть человек, и ничто не чуждо… Ты с этим Константином прежде знаком не был?

— Не общался. Но видел, слышал. Можно сказать, наслышан. Личность известная.

— Согласен, — Мартынюк кивнул. — И вот какая штука: мы-то с ним общаемся регулярно. Хоть он из другой команды, но находим общие точки. И хочешь-не хочешь, а я к нему пригляделся. И что заметил, как ты думаешь?

— Марианские глубины?

— Примерно так. Парень непростой. Очень непростой. Вся эта мишура — пижонство, светский лев, гитара — это так, поверхность. А я вот чувствую в нем эту глубину. Понимаешь? Что-то он носит в себе.

— Что?

— Тайну, — сказал завлаб совершенно серьезно.

Это слово так и огорошило меня, я хотел переспросить, но именно тут собеседника окликнули:

— Гена! — «старые» сотрудники обращались к начальнику запросто.

И он поспешил на призыв.

Конечно, будь моя воля, я бы так просто Мартынюка не отпустил, вытряс бы из него информацию. Но уже и этого хватало.

Я работал и думал. Мой прежний опыт позволял справляться с лабораторным оборудованием почти автоматически. Руки сами знали, что делать. А думал я о произошедшем и о словах заведующего.

Ведь я уже был настроен, заточен на то, чтобы в любом событии видеть ключик-звоночек к сгустку тайн. В потоке случайностей ухватить золотую крупинку истины. И вот я, кажется, ее нашел!

Зачем Косте приходить к нас в лабораторию?.. Ну да, можно допустить, что чисто по работе. К Геннадию Кирилловичу. Но точно так же можно предположить и другое! Он хотел прощупать меня психологически. Взглянуть глаза в глаза, сказать какой-нибудь пустяк, чтобы вызвать ответную реакцию и понаблюдать ее.

Похоже на правду? А почему бы нет.

И в нем есть тайна, в этом Косте! Мартынюк не психолог, да. Но умный человек есть умный человек: он если и не видит, то улавливает в другом человеке то, что тот хочет спрятать.

И чем больше я думал, тем крепче эта схема мысли утверждалась во мне. Конечно, никакой реальной связи между Костей, прослушкой в вентиляции и безымянными письмами не было, но как минимум сегодня в 20.00 что-то должно проясниться.

Наверное, не надо долго говорить, как ждал я этого часа, и как томительно тянулось время. Я только и отмечал: осталось четыре часа. Три. Два…

И вот осталось четверть часа. Вовке я загадочно сказал, что иду на свидание — собственно, так они и было, а в нюансы он не полез. И пошел.

Настрой? Странный. Тревожный и возвышенный. Мне чудилось, что я приближаюсь к некоей если не развязке, то развилке, за которой события наберут новый ход и характер.

Не дойдя до пруда метров сто пятьдесят, на линии коттеджей, я приостановился. Вслушался. Сумерки стали гуще. Все было очень тихо, мирно. Никого. Слегка веяло фруктово-садовым ароматом. Где-то невдалеке слышались голоса из телевизора. Я глянул на часы. 19.56. Пора!

За дальним коттеджем тропка сбегала по травянистому пологому склону к пруду. Никем не замеченный, я свернул на эту тропу, стал спускаться…

И вдруг услышал отчаянный женский вскрик.

Я ничего не успел сделать, даже подумать — точно из ниоткуда возникла девичья фигура, кинулась ко мне.

— Господи! — воскликнул я. — Аэлита! Это вы?!

Это была она. В шикарном джинсовом костюме, вся ухоженная — но на лице дикий ужас.

— Там… — задыхаясь, пробормотала она, — Боже мой, Максим! Там… там труп!

Последнее слово шарахнуло как обухом по голове, но я тут же справился с собой.

— Спокойно, Аэлита! Спокойно.

Она в шоке бросилась ко мне, прямо вцепилась в руки:

— Максим! Максим!..

— Тихо! — я встряхнул ее за предплечья. — Тихо, я говорю. По существу: где труп, какой труп?

По правде, я все это говорил, чтобы выбить ее из состояния грогги. Вопросы не несли в себе практического смысла. Однако, девушка вдруг ответила совершенно осмысленно:

— Труп — там, — и показала рукой. — Вон за теми зарослями. В воде. Мужской. Судя по виду, молодой мужчина.

Этот четкий, ясный ответ сразу построил во мне программу действий.

— Так. Идем, покажешь. Ты его не опознала?

— Н-нет…

— Что неуверенно говоришь?

— Н-не знаю… Что-то вроде бы… Но нет, не знаю.

— Ясно. Пойдем, посмотрим.

— Нет! — взвизгнула Аэлита, вцепившись в мою руку. — Мне страшно.

— Хорошо, хорошо. Стой тут, я сам схожу, гляну.

— Нет! — снова взвизгнула и вцепилась пуще прежнего. — Здесь еще страшнее!

Женская логика и рассмешила, и рассердила меня.

— Ну и что прикажешь делать?!

Она помолчала, подумала.

— Ладно, — согласилась она. — Пойдем.

И мы пошли. Я первым, Аэлита, трясясь и обмирая, пряталась за мной.

— Это ужасно! — твердила она. — Ужасно! Я глазам своим не поверила. Как будто страшный сон какой-то. Ведь этого не может быть! Ну как? Ну как так?!

Я вполне понимал ее. Научный городок, закрытый, охраняемый, абсолютно безопасный. Какие трупы в прудах?! Бред. Ну да, теоретически может быть несчастный случай на производстве, хотя практически такого не было. И я бы глазам не поверил. Вот только…

Только поверить пришлось.

Мы обошли густые заросли камышей — дальше они расступались, и берег становился травянистым с песчаными проплешинами, и отсюда все было хорошо видно.

Все — это тело мужчины, лежащее в воде лицом вниз.

Глава 12

Несколько секунд я стоял молча, глядя на тело и свыкаясь с новой реальностью. Чувствуя, что судьба распорядилась так: я перешагнул некую черту, из-за которой нет возврата.

Самого лица не было видно, волосы расплылись вокруг головы, словно темные водоросли. Одежда — легкая ветровка светло-серого цвета; видимо, джинсы. Точно это я установить не смог, потому что ниже пояса почти все было под водой.

И несмотря на безликость и недвижимость тела, оно сразу же почудилось мне отдаленно знакомым. Безусловно, я не был близко знаком с этим человеком. Иначе бы узнал. Но где-то я его видел…

Хотя, конечно, здесь-то, в «Сызрани-7» все друг друга видели.

— Вот, — испуганно пробормотала мне в затылок Аэлита. — Господи! Я не буду смотреть.

— Смотреть тут нечего, — согласился я.

Покойник обнимал неподвижную гладь пруда слегка раскинутыми руками. Странное, дикое, неправдоподобное зрелище! Я на мгновенье ощутил легкую оторопь, вернее даже отключку, что ли. Как будто все вокруг — сон-не сон, черт знает, что. Какой-то параллельный мир.

— А-ах! — вдруг ахнула за моей спиной Аэлита.

— Ты что?!

Я не заметил, как перешел на «ты», она тоже не заметила.

— Слушай… — потрясенно произнесла девушка.

— Слушаю, слушаю.

— Мне кажется… Или я ошибаюсь?!

— Ну? — подстегнул я. — Говори смелей!

— Мне кажется, я его узнала, — каким-то замогильным голосом прошептала она. — Куртку эту видишь? Такая была только у…

Стоило ей так сказать — и у меня как будто пелена упала с глаз. Словно лампочку включили в темноте.

Я тоже узнал несчастного.

Утопленник был не кто иной, как… бас-гитарист Виталий с невыясненной фамилией!

— Постой, — сказал я. — Это что, басист из «Взрыва»?

Аэлита лишь кивнула в ответ, не в силах что-либо сказать.

Хорошо, что я полуобернулся в этот момент. Подозреваю, что филолог так же молча просто бы кивнула моей спине.

Насчет женской логики повторяться не буду.

Мысль заработала как ядерный реактор. История-то получается все интереснее и интереснее. Факты упорно строятся в одном направлении…

Впрочем, это лишь одна сторона событий. Имеется и другая. И она сейчас важнее: нужно дать этому делу официальный ход.

Стремительный анализ в вышколенных физикой мозгах — и я принял решение.

Милиции как таковой в Сызрани-7 нет. Ее функции исполняет Отдельная рота Внутренних войск, отчасти ВОХР. Причем исполняют формально. Уровень преступности в наукограде — ноль. В буквальном смысле. Ни одного преступления зафиксировано до сих пор не было. По крайней мере, официально. Объясняется это легко: тщательным подбором кадров и нежеланием отобранных покидать это место.

Да, разумеется, и в данном случае, возможно, никакого преступления нет, а есть только несчастный случай. Но…

Но это опять же пока фантазии из серии «на воде вилами». А нам нужно пером на бумаге. На бланке протокола.

— Вот что! Надо сообщить в систему. Идем!

— Куда?

— В расположение роты. Это не близко, но идем. А по пути как раз и установим нашу позицию. Время будет. Итак: каким образом мы оказались на месте происшествия? Как это объяснить?

Говоря это, я уже быстро шагал к коттеджам. Аэлита суетливо поспевала за мной.

— Как объяснить? — переспросила она. — Ну как…

— Свидание друг другу назначили? В самом укромном месте, подальше от посторонних глаз?

— Н-ну… в общем, это правдоподобно.

— Согласен. Строго говоря, это правда, но сейчас важнее, что это правдоподобно.

И тут я вынул конверт и вопросил с карикатурной суровостью:

— Это ваше рукоделие, мадемуазель?

Лицо девушки пошло пятнами багрянца:

— Ну-у-у… Э-э-э…

— Э, ю, я — последние буквы алфавита, — передразнил я. — Знаю и без филологов. Ладно, ответ примерно понятен! И каков смысл послания?

Аэлита прерывисто вздохнула. Весь разговор протекал на быстром ходу, почти на бегу.

— Да какой тут смысл! Никаких секретов. Просто хотелось с тобой встретиться. Наедине. Пообщаться, поговорить. А дальше… ну, там видно будет. Ну и вот так немного поиграть в загадки. Интересно же! Ну, игра такая.

— Допустим, ответ принимается. А первое письмо, нетрудно понять, тоже твое? Дислокация в «Электроне».

— Ну, конечно, а чьё же ещё…- она вздохнула, но стесняться, похоже, перестала. — А ты, кстати, почему не пришел?

— А ты откуда знаешь, что я не пришел?

— Оттуда! Разведка доложила точно.

Кажется, совсем отошла от стресса. Это хорошо.

— Слушай! Это очень серьезно. Очень. Скажи, пожалуйста, еще раз: ты в самом деле просто хотела поближе познакомиться со мной? И все? Никаких других интересов?

— Абсолютно!

— Ничего необычного не хотела сообщить мне? Ничего подозрительного, что увидела здесь, в городке. Может быть, просто странного. Необычного Постарайся вспомнить! Это сейчас очень важно.

— А что? — так и вскинулась она. — Что-то было?!

— Пока давай без встречных вопросов. Только отвечай!

Аэлита немножко внутренне напыжилась. Однако, решила не обострять.

— Да нет, конечно, Максим, ну что ты! Никаких задних мыслей, ни на грош, ни на копейку! Совсем! Я просто хотела тебя вытащить на… ну, на свидание. Вот и все! А этот труп… Да он как гром с ясного неба! Я чуть в обморок не свалилась, когда увидела.

— Верю, верю.

Это не просто отговорка. Я действительно поверил.

Значит, эти загадочные письма не имели никакого отношения к основной линии событий. И значит, поле действий осложняется? Да как сказать! Один мотив на самом деле ушел. А вот прочие…

А о прочих надо думать, думать и думать.

Но самое-то интересное — что прихоти судьбы никто не отменял! Вот ведь какая штука. Письма внезапно привели нас к взрыву, к тому, что как-то перевернет мир… Ну, по крайней мере, вокруг нас.

Между прочим, в этом свойстве бытия кроется то, что ломает самые хитрые, самые изощренные планы злоумышленников. Они выстраивают коварнейшие, хитроумнейшие схемы, все продумывают до мельчайших мелочей — и внезапно все это летит к черту из-за какой-нибудь самой мелкой случайности.

Эта мысль родилась вспышкой, озарением, очень заинтересовала, но прервалась Аэлитиным возгласом:

— Слушай! Максим! Неужели это… это… ну…

Она прямо-таки страшилась произнести ужасное слово, и я ее понимал. Слово не воробей — древняя мудрость, и первый, произнесший это, если не понимал, то смутно улавливал суть необузданной энергии, вылетающей в мир вместе с высказанным — нам не дано предугадать, как это отзовется. Поэтому, если не хочется что-то говорить, чувствуешь внутренний дискомфорт, боишься даже — ну и промолчи.

— Ты хочешь сказать, что это не похоже на несчастный случай?

— Да. Преднамеренное…

Она вновь запнулась, не решившись сказать.

— Не знаю, — сказал я твердо. — И гадать тут нечего. Надо методично, шаг за шагом разбирать ситуацию… А вот уже и пришли! Вон они, ротные казармы, видишь?

— Ага.

Отдельная рота охраны со своими службами: гараж, склады, стрельбище, вольеры караульных собак, кухня животных — располагались компактно, городок в городке. Хотя, конечно, посты у них были планомерно расположены по всей территории. Даже свой электрогенератор в роте имелся на всякий случай.

Сейчас, в столь позднее время, я не надеялся застать командира роты майора Зарубина — но кто-то из офицеров, как минимум дежурный по части, обязательно должен быть.

— Прибавим шаг! — велел я.

— Ой, я не могу уже! — закапризничала девушка. — У меня сейчас ноги отвалятся.

— Можешь, — твердо сказал я. — А ногам твоим от этой тренировки будет только лучше.

Нам повезло: на дежурстве оказался заместитель ротного, капитан Буров.

Оба они, и майор и капитан, были старые служаки, обоим за сорок. Сюда, в седьмую Сызрань, очевидно, попали на тупиковые должности. Вряд ли вырастут, отсюда и уйдут на дембель. Они и внешне даже были похожи, как будто служба уравняла их: невысокие, крепкие, коренастые. И у обоих короткие аккуратные усы.

А повезло нам вдвойне: Буров не просто оказался на дежурстве, а прямо на КПП (контрольно-пропускном пункте).

На нас он, понятное дело, воззрился с первичным непониманием.

— Здравия желаю, Петр Иваныч! — поздоровался я не совсем по-уставному, но надо было дать понять, что я капитана худо-бедно знаю. Кредит доверия, так сказать.

— А-а… м-м?.. — такая была реакция, а прищур глаз сказал мне о том, что Буров пытается вспомнить, кто я такой.

— Младший научный сотрудник Скворцов, — отрапортовал я. — Работал во втором корпусе, теперь в первом.

— А-а! — капитан прояснился. — Помню, помню!

Вряд ли он помнил, но авторитет требовал ответить так.

— Товарищ капитан, — сказал я жестко. — У нас на территории ЧП.

Лицо и взгляд дежурного по части изменились. Он хотел что-то сказать, но я продолжил:

— Сейчас объясню! Вот это наша гостья, дочь Кондратьева Ипполита Семеновича, начальника отдела снабжения…

— Знаю, знаю! — произнес он нетерпеливо. — Дальше!

— Дальше было так. Мы с ней гуляли. Дело молодое, сами понимаете. И совершенно случайно наткнулись на труп. В пожарном пруду. Представляете?

Капитан окаменел. Глаза выкатились.

— Что?! — не поверил он.

— Товарищ капитан, — повторил я вразумительно. — Мы тоже в первый миг глазам своим не поверили. Еще раз: в пожарном пруду обнаружено мертвое тело. Я полагаю, вы не считаете это шуткой?!

Надо отдать должное старому служаке, прошедшему огонь и воды суровой житейской школы.

— Так, — сказал он решительно. — Значит, в пожарном пруду обнаружен утопленник?

— Утопленник, не утопленник — не знаю, но в пруду. Все верно.

Зам ротного мгновенно поразмыслил.

— Так, — повторил он. — Толково говоришь, молодец. Образование не зря дается. Ладно! Значит так: сейчас соберу опергруппу, поедете туда. Покажете, объясните все. Дальнейшее по обстановке.

И зычно крикнул в глубь КПП:

— Ахмедов!

— Я! — ретиво выскочил из недр здания ефрейтор, не то казах, не то киргиз.

— Найди старшего лейтенанта Елагина. Пусть берет дежурную машину с водителем… Стоп! И еще прапорщика Волчкова найдешь. Понял? Обязательно!

— Так точно!

— Повтори приказ.

Тот невольно вытянулся по стойке смирно:

— Найти старшего лейтенанта Елагина, прапорщика Волчкова, и пусть на дежурке едут сюда, на КПП!

— Выполнять.

— Есть!

Ефрейтор припустился выполнять приказ, а капитан обратился к нам:

— Ну-ка еще раз поподробнее.

Я изложил подробнее. Но без рассуждений. Только факты. Дежурный по части слушал, кивал, однако более ничем своего отношения к рассказу не выразил. А выслушав, спросил:

— Не опознали мертвеца? Или хотя бы там похож он на кого-то?

Теперь кивнул я:

— Есть такое, — я повернулся к Аэлите: — Расскажи.

Она поспешно проговорила:

— Ну, это не точно, но как будто… словом, похож на Виталия Кленова. Это научный сотрудник из Четвертого корпуса. И еще он в музыкальном ансамбле играет на гитаре. Точнее, на бас-гитаре.

Ага! — отметил я про себя. Кленов, значит. Запомню.

Капитан изумленно воззрился на девушку:

— Это как, мать его… То есть, извините! Это что, и такие у нас теперь есть, что ли? Скоморохи? Шуты гороховые?

— С недавних пор, — уточнил я.

Он неодобрительно покачал головой:

— Вот делать не хрен… Науку надо двигать, оборону крепить, а они скачут, пляшут, как макаки в цирке! Тьфу! Извините обратно.

— Да ничего, — вздохнула Аэлита.

Послышался отдаленный рокот мотора, стал быстро приближаться.

К этому времени почти стемнело, но территория части была ярко освещена и по периметру, и внутри. И нам отсюда видно было, как на плацу между казармой и столовой суетятся несколько бойцов — видимо, суточный наряд.

Из-за казармы вырвался УАЗ-469 с брезентовым верхом, повернул влево, к нам, понесся по бетонке, подскакивая на стыках плит.

— Миронов! — крикнул капитан. — Открой ворота.

Невидимый Миронов где-то нажал кнопку — лязгнуло, брякнуло, здоровенная плоскость ворот с воем и грохотом поползла в сторону. Буров сделал водителю такой ловкий жест, который без слов понятен. Одной правой рукой показал: выезжай за ворота и тормози.

Шофер так и сделал.

Передняя дверца джипа открылась, оттуда выглянул щеголеватый молодой старлей в портупее, галифе, сапогах:

— Что случилось, Петр Иваныч? Что за шум, а драки нет?

— Не каркай, — хмуро буркнул капитан. — Глядишь, будет нам и шум, и драка, не приведи Господи. Вон, ребята говорят: труп на территории обнаружен. Они случайно наткнулись. Езжайте с ними, покажут, где.

Старлей обомлел. Протяжно присвистнул:

— Ты что, Иваныч, серьезно?!

— Нет, блин, хохма такая! Я тебе кто? Аркадий Райкин?

Елагин смутился:

— Да нет, конечно. Прости, это я так… Да ты меня как ведром по башке! Это где же?

Буров отвечать не стал. Сделал нам приглашающий жест:

— Лезьте в машину. По пути объясните ситуацию.

Мы забрались на заднее сиденье, где за шофером скромно притулился невзрачный прапорщик тоже в «дежурной» униформе с портупеей. На груди у него синел значок-«гробик», свидетельствующий об окончании гражданского техникума. У офицера же на кителе красовался «ромбик» со звездой — высшее военное училище.

Я сразу же сказал, что тело обнаружено в пожарном пруду, обозначил, конкретно в каком месте. Объяснил, что мы гуляли, решили хлебнуть романтики, забрели в уютное безлюдное место…

— Ну и такая вот романтика приключилась.

— Да уж, — пробормотал старший лейтенант. — Прогулялись, называется.

— Что случилось, то случилось. Зато ЧП обнаружили. А так, глядишь, и до утра бы никто не знал.

— Тоже резонно, — признал он. — Еще раз: это где?

Я постарался растолковать детальнее. Старлей повернулся к шоферу:

— Гарифуллин, понял, где это?

Тот кивнул и ответил довольно развязно:

— Знаю, товарищ старший лейтенант! Проедем к берегу, без вопросов, там спуск есть.

Видно, что старослужащий — и пилотка лихо на бок заломлена. Молодой бы себе так не позволил.

Лейтенант хмыкнул:

— Купались, небось, там?

— Не без этого, — рассмеялся солдат. — Было дело. И не раз. Но теперь-то, после жмурика — не-ет!.. Насчет других не знаю, а меня туда и палкой не загонишь!

И полуобернулся ко мне:

— Вон там, за коттеджами?

— Да, за вторым.

— Ясно, — кивнул он и переключил свет фар с ближнего на дальний.

Через полминуты УАЗ аккуратно съехал по склону вправо. Под шинами зашуршала трава. Водная гладь тускло блеснула в лунном свете. Фары нащупали берег…

— Вон он! — вскрикнул водила. — Вижу!

— Тише! — сквозь зубы цыкнул Елагин. — Тоже вижу. Подъедь вплотную к воде и освети фарами.

Подъехали. В свете фар покойник был виден идеально. На том же месте, в той же позе.

От его зловещей неподвижности делалось не то, чтобы не по себе — я все-таки умею владеть собой, скажу без хвастовства. Нет. Но охватывало какое-то диковинное, неправдоподобное чувство неправильности бытия. Что-то в этом мире не так! — прямо кричала картина смерти из ночной воды. Не должно на белом свете быть такого!

А оно есть.

Гарифуллин со скрипом дернул ручник, но мотор глушить не стал, чтобы не сажать аккумулятор.

— Ну, пошли, — приказал старлей.

— Я не пойду, — горячо объявила Аэлита.

Сидеть в брезентовом салоне под живой рокот мотора, с уютно освещенной приборной доской, казалось ей, видимо, как в защитной капсуле.

— От вас и не требуется, — проворчал Елагин.

Итак, мы четверо подошли прямо к воде. Помолчали. Затем старлей обернулся к прапорщику:

— Ну, Василий Сергеевич, ваше слово!

— Товарищ Маузер? — ухмыльнулся тот.

Это были первые слова, которые я от него услышал. А вот в словах офицера явно звучало почтение. И я смекнул, что прапорщик Волчков — это голова. В масштабах Отдельной роты. Видимо, в этих масштабах он негласный мозговой центр.

— Хоть Парабеллум, — Елагин не растерялся с ответом. — Главное, что ты думаешь! По этому поводу.

— Что думаю? Да плохо дело, думаю. Похоже на убийство.

Глава 13

— Почему так считаешь? — живо переспросил старлей.

Прапорщик вместо ответа повернулся к водителю:

— Гарифуллин, — как-то лениво произнес он, — ты говоришь, купался здесь, в пруду?

— Так точно, товарищ прапорщик!

Волчкову водила рапортовал куда четче, нежели Елагину.

— И какая глубина?

— Глубина? Да метра два! Примерно. Может, меньше.

— Два метра, — повторил прапор с подтекстом. — На такой глубине утонуть? Это очень постараться надо.

— Ну! — возразил старлей. — Утонуть и в луже можно.

— Бывает, — Волчков кивнул. — Не спорю. Но я же говорю: очень надо постараться. Домики, — он мотнул головой назад, — в двух шагах. Если бы он тонул, барахтался, кричал — наверняка бы там услыхали. Разве не так?

— Похоже на правду, — Елагин кивнул.

— Похоже. Так нет же, все тихо было.

Лицо старшего лейтенанта стало напряженным. Он кивнул:

— Логично. Самоубийство?

Прапорщик едва заметно пожал плечами:

— Исключать, конечно, нельзя. Но самоубиться можно было как-нибудь попроще и побыстрее. Масса способов.

Елагин ухмыльнулся:

— И это разумно. Выходит, его убили… и попытались имитировать несчастный случай, так?

Теперь ухмыльнулся Волчков:

— Валерий Анатольевич, — и в тоне сказанного неуловимо проскользнул мотив «старшего к младшему», — вы большой специалист в оперативно-розыскных действиях? Или же в следственных?

Старлей задумчиво покивал, обводя взором окрестности.

— Как писали в старинных романах, — медленно произнес он, — отнюдь…

— Я тоже, — сказал Волчков.

— Твои предложения?

Прапорщик повернулся к водиле:

— Гарифуллин, иди за руль. Машину отгони метра на два-три.

— Есть!

Через пару секунд туго проскрежетала задняя передача, УАЗ медленно двинулся назад. Свет фар причудливо заметался по воде.

Волчков проговорил:

— Мои предложения — немедленно сообщить Зарубину. А он пусть информирует Пашутина. По субординации. И пусть они там разбираются, кому волочь на себе этот хомут…

— Оперативно-следственных мероприятий, — подхватил Елагин.

— Точно так. Поднять их, конечно, надо прямо сейчас. Пусть сюда летят пулей. Опись, протокол, все такое. Вы езжайте в расположение, а я тут побуду на всякий случай, мало ли что… Эх, голова, два уха!

— Что такое?

— Да вот только сейчас дошло: мы, поди, тут следы какие-то могли затоптать!

Старлей запоздало чертыхнулся, отступил от берега.

— Ладно, — сказал он. — Так и сделаем!

— Товарищ старший лейтенант, — напомнил я. — Вы нас с девушкой добросьте примерно до Второго жилмассива. А там уж мы дойдем.

— Что? А, ладно. Ну что, Сергеич, остаешься здесь? А мы поехали!

— Давайте.

Уже из машины, все в том же свете фар я видел, как прапорщик, заложив руки за спину, внимательно осматривает окрестности.

И мы поехали.

— Вас наверняка вызовут давать показания, — важно предупредил Елагин.

— Понимаем, — ответил я за двоих. — Это необходимость.

— Хорошо. Будьте готовы. Где высадить?

— Да вон там, — я указал пальцем.

Гарифуллин тормознул, мы вышли, УАЗ покатил дальше, светя красными задними габаритами.

Мы немного постояли молча. Потом Аэлита вздохнула:

— Ты знаешь, все еще не могу поверить. Как это все внезапно… И главное, смотри: как все тихо, мирно! Будто ничего не изменилось!

Я вслушался. Сызрань-7 на самом деле умиротворенно отходила ко сну. Еще горели окна в домах, редкие прохожие шагали, редкие машины проезжали по улицам…

— Так для большинства — да, ничего не изменилось, — подтвердил я. — А для нас с тобой изменилось все. К нам пришла некая новая реальность. Нам теперь в ней жить.

Девушка грустно и иронично усмехнулась:

— Зато если б не она!..

— То нас с тобой вот так бы не подтолкнуло друг к другу, — подхватил я. — И не шли бы мы рука об руку по ночному городу, не слушали бы вечернюю мелодию неба и земли…

— О-о, — рассмеялась она, — ты точно физик? А не лирик?

— Я, видимо, счастливый случай сочетания этих качеств.

И вот так, словесно жонглируя, мы и дошли до ее коттеджа. Разумеется, я спрогнозировал ход своих действий — и решил не форсировать их. То бишь, обойтись без попыток объятий, поцелуев и тому подобного. Хотя, возможно, Аэлита этого ждала. Да что там «возможно»! Уверен. События событиями, трупы трупами, а девичья душа всегда в ожидании того единственного, кто сможет эту душу понять, поддержать и взять в плен.

Но я рассудил, что пока не стоит. Тактика! Нужно уметь ждать.

И мы простились очень учтиво, где-то даже церемонно. Но я не преминул спросить:

— Когда увидимся?

Она пожала плечами, улыбнулась лукаво:

— Как прикажете.

— Ну, я вам не начальник. Думаю только, что письменные изложения больше не понадобятся.

— Нет! — заверила она. — Теперь все — лицом к лицу, глаза в глаза.

— Обещаю!

На этой ноте и расстались.

Но идя домой, я романтику отбросил. Или нет. Не то слово. Бережно убрал в дальний отсек души. Как драгоценный камень в муаровую оболочку. Пусть там побудет.

А сам я думал, думал и думал.

И прежде всего я мысленно пожал руку Ирке. Черт возьми! — вот тебе и Ирка. Если бы не ее наблюдательность! Она так четко просекла, что с Кленовым что-то не так. И мы теперь видим, что с ним все не так. Что-то такое творилось с ним, что смерть оказалась сильнее жизни.

Я сказал это про себя — и пробрало до глубин души.

В самом деле, игра-то зашла туда, где ставки взлетели выше некуда. Жизнь-смерть — так и уже никак иначе. Назад пути нет.

И вот теперь я начал различать узор своей судьбы. Почему со мной случилось столь невероятное? Зачем меня забросило сюда?! А вот за тем за самым. Чтобы я разобрался в происходящем и закрыл горящую проблему. А она уже горит, мне это ясно. Незримо и зловеще тлеет, и если не пресечь ее сейчас, в течение ближайших дней, то…

То нашей науке и стране в целом может быть нанесен страшнейший, может быть, непоправимый ущерб.

И по пути домой я тщательно продумал ближайшие действия.

Дома все было тихо-мирно, даже уютно. Из комнаты тети Зины неразборчиво, убаюкивающе бормотал телевизор. А Вовка лежал на кровати, листал журнал «Юность».

— Как рандеву? — спросил он не без любопытства.

— Пока рано говорить, — ловко отпетлял я. — Воздержусь от комментариев.

— Боишься сглазить? — Вован улыбнулся.

— Ну и это тоже, — улыбнулся я в ответ.

Тем разговор и кончился. А вскоре кончился и вечер. Уже лежа, в темноте, закрыв глаза, я еще раз прогнал схему действий. Вроде бы все выходило разумно. А завтра и покажет.

Назавтра рабочий день начался с того, что Мартынюк оставил нас с Володькой в лаборатории — нужно было домонтировать кое-какое оборудование. Сам же отправился в метро. И едва мы приступили к работе, как раздался телефонный звонок.

Трубку снял Капустин.

— Да, — сказал он. — Да. Хорошо. Сейчас.

Положил трубку и крикнул:

— Скворцов! Котельников тебя вызывает. Срочно. В чем дело?

— Понятия не имею, — соврал я.

Конечно, я понятие имел. Машина розыска закрутилась.

В кабинете Котельникова, разумеется, находился Пашутин. Я того и ожидал.

Оба зама были сумрачны, и время на пустопорожние разговоры не стали тратить.

— Ага, Скворцов, — сказал Пашутин. — Проходи, садись.

И сам сел рядом. И Котельников из-за служебного стола пересел за совещательный.

— Беседа без протокола. Пока, — многозначительно предупредил Борис Борисович.

Я кивнул.

— Расскажи, как вы обнаружили труп Кленова. Понимаю, — предупредительно приподнял он руку, — уже рассказывал. Ничего, повтори.

— А что, установлено, что это Кленов?

— Установлено. Знакомый?

— Поверхностно. Один раз вместе были на вечеринке у соседки по подъезду. Но не общались. Народу там много было.

— Кто эта соседка? — насторожился Пашутин.

— Ромашкина Ирина Анатольевна.

Замы переглянулись.

— Это дочь покойного Ромашкина, — хмуро сообщил Котельников. — Слесарь-виртуоз у нас такой был. Золотые руки.

Зам по режиму кивнул:

— Понял. Скворцов, слушаем дальше. Во всех подробностях.

Я повторил. В подробностях. Оба слушали внимательно, не перебивали. Когда закончил, Котельников спросил:

— Значит, вы с дочкой Кондратьева решили встретиться в безлюдном месте?

— Да. Из романтических побуждений.

— И вы еще не успели встретиться, когда она обнаружила тело?

— Так и есть.

Заместители вновь переглянулись. Что-то эти их взгляды сказали друг другу. После короткой паузы Пашутин произнес:

— Значит так, Максим Андреевич. О нашем разговоре никому ни слова.

— Это понятно. Но как минимум Капустин знает, что меня вызвали к заму по науке. А теперь уж, наверное, вся лаборатория знает.

— Если возникнут расспросы, скажешь, что я хотел уточнить кое-какие данные по твоей прежней работе, — сказал Котельников. — Впрочем, я думаю, что не возникнут.

Я кивнул. Пашутин продолжил:

— Возможно, мы еще поговорим на эту тему. Сугубо неофициально. Это ясно?

— Естественно.

— А официальная версия: несчастный случай, — произнес наш главный чекист с нажимом, отсекающим любые колебания. — Необходимые следственные действия проведены, запротоколированы.

Заметно было, что Пашутин утомлен, лицо осунувшееся, под глазами темные круги. Спал, очевидно, очень мало в минувшую ночь.

— Я все понял, — медленно произнес я. — Дополнительных разъяснений не требуется.

— Приятно иметь дело с понимающим человеком, — суховато молвил Алексей Степанович. — Все, ступай. Успехов в работе.

…Конечно, они мне не сказали всего. Но и я кое о чем умолчал. Почему? Есть резоны.

В лаборатории, кстати, мне никто ни одного вопроса не задали — народ деликатный. Володька тоже. Молодец, смекнул, что сейчас трепаться не надо.

А я начал действовать.

Позвонил в поликлинику, попросил доктора Минашвили.

— Георгий? Привет, дружище! Слушай, напрашиваться в гости вроде бы неудобно, но тут такое дело…

Потом обзвонил Фрэнка и Яра. Первый воспринял неожиданную тему сдержанно, а Татаренко чуть-чуть удивился:

— У Жорки? Общий сбор, как Тимур с его командой?

— Приблизительно.

Яр помолчал, соображая:

— Ну ладно. А в двух словах?

— Там все будет. И слов будет побольше. Все, отбой!

Эти переговоры я старался вести так, чтобы никто не слышал, выбирая такие эпизоды, когда не было никого рядом с телефонным аппаратом. Но Вовка, естественно, это просек, любопытство его разбирало. И я не стал томить. Переговорив с Татаренко, сказал:

— Вован! Сегодня хочу собрать всех дома у Гоги. В девятнадцать тридцать. Есть вопросы.

— Всех — это кого?

— Ты, я. Сам Жорка, понятно. И Яр с Сашкой.

— А что такое?

— Там и поговорим.

— Ха! Важно-то как. И таинственно!

— Так оно и есть. Все, работаем!

В девятнадцать двадцать семь мы столкнулись с Татаренко на крыльце Гогиного подъезда.

— О! — воскликнул он. — Привет придворным алхимикам и магам!

— Ответный привет хлеборобам от науки, — съязвил я. — Пашем? Весь в комбинезоне и в пыли?

Перешучиваясь таким образом, мы поднялись на третий этаж. Георгий, похоже, услыхал наш подъем издалека, потому что мы не успели позвонить в дверь. Она распахнулась, и улыбающийся хозяин предстал перед нами.

— Пра-ашу! — посторонясь, он сделал рукой роскошный жест. И я переступил порог как еще один рубеж в жизни.

Вообще, я стал чувствовать, что события

Минашвили, в отличие от всех нас, обитал в отдельной квартире, да еще трехкомнатной! Мог себе позволить. Дом, где он обитал — один из самых первых в «семерке», не «хрущевка», спецпроект. Квартирка не ахти как велика, а одна комнатуха вовсе смех и грех, прямо вагонное купе. Чуть больше. Однако при этом кухня почему-то здоровенная. Ну и формально — трешка есть трешка, около шестидесяти квадратов, для одного жильца самые что ни есть хоромы. Гога там сибаритствовал.

— Прошу, прошу, — повторял он, свято соблюдая традиции кавказского гостеприимства. — Идем на кухню, мэста хватит. Стол накрыт!

Татаренко уже находился на кухне, глотал слюну в предвкушении. Жора и сам пожрать любил, а уж готовить и угощать друзей и подавно. Стол был полон всяких закусок, ну и понятно, что красовалась на нем бутылка грузинского коньяка.

— Кавказский ужин бэз вина — все равно, что свадьба бэз невесты, — пояснил Георгий, как бы извиняясь. — По рюмочке, как дань традиции!

Поллитра на пятерых — понятно, ни о чем. Никто не возражал.

— Садитесь! — торжественно скомандовал хозяин. — Максим, я так понял тебя, что нам прэдстоит серьезный разговор?

— Совершенно правильно поняли, почтеннейший лекарь, — я присел, свободно придвинул к себе тарелку. — Затем вас всех и собрал. Хочу поделиться, хочу обсудить. Мозговой штурм! И коллективным разумом сделать выводы.

— Заинтриговал, — хмыкнул Яр.

— И это только начало, — пообещал я. — Ну что, по первой для начала, или сперва потолкуем?

— Как-то ты, Макс… прямо как речь на пленуме приготовил, — схохмил Санек, цепляя вилкой ломтик салями.

Разнообразных мясо-рыбных деликатесов имелось множество: колбасы, окорок, шпроты, и даже стеклянная баночка черной икры.

— Пленум-не пленум, но верховный тайный совет, — сказал я так, что сам не понял, пошутил, или нет. Впрочем, это было неважно.

— Ну, если события приобрели такой масштаб, — не без юмора заметил Минашвили, — то лучше себя не провоцировать. Успеем пригубить!

На том и порешили.

— Слово имеет будущий академик Скворцов! — провозгласил Фрэнк.

— Твои бы слова, Санек, да Богу в уши, — усмехнулся я. — Но спасибо в любом случае.

И тут я сделал резкий словесный вираж:

— Ладно, парни, дело и вправду серьезное. Вы слышали, что произошло вчера вечером?

Все изумленно воззрились на меня. Я понял, что еще не знают. Хотя, конечно, шила в мешке не спрячешь, и сегодня-завтра слухи поплывут, еще и обрастая нелепыми догадками.

— Значит, нет. Понятно. Поясняю.

Я сделал маленькую паузу, окончательно выстроив в мыслях план рассказа. Он отличался от реальной временной последовательности, но так было лучше.

— Итак, друзья! Прошу на доклад пятнадцать минут. Надеюсь уложиться в десять. Вопросы и комментарии — потом. Хронологию соблюдать не буду в принципе, поскольку есть разница между ней и логикой. Вторая важнее.

И я обвел взглядом «пленум». Ребята явно были и удивлены и заинтригованы.

— Что, обратный отсчет времени? — поднял брови Фрэнк.

— Нет, — возразил я. — Не в том дело. Слушайте, все поймете! Во-первых, не удивляйтесь. Аэлита Кондратьева пригласила меня на свидание…

— Она тебя? А не ты ее? — удивился Яр.

Я поморщился:

— Потом вопросы, сказал же! Потом. Пока только факты. Реальные, железные, гранитные. Как говорится, верьте мне, люди!

— Верим, — кивнул Георгий.

— Итак, пригласила. Я не отказался. Назначила у пожарного пруда. Ладно! И вот тут, коллеги…

Ну и далее я постарался правдиво описать вчерашние события, опустив некоторые детали в рассуждениях и действиях военнослужащих.

— Вот так, народ. Официальная версия — несчастный случай.

Тут я сделал риторическую паузу, и на нее клюнул Ярый:

— Я так понимаю, что есть неофициальная?

— Есть, — сказал я, как топором рубанул. — Моя! Готов ее изложить. Помнишь, Фрэнк, ты рассказывал про Сергея Маслова, который обнаружил у себя жучка? И постарался смыться отсюда без шума и пыли, как говорится, от греха подальше?

— Конечно, помню. И что?

— То, что наша квартирная хозяйка, сама о том не ведая, подтолкнула меня на поиски похожей прослушки.

Здесь я рассказал, как воркотня Зинаиды Родионовны насчет угара навела меня на мысль проверить дымоход.

— И в вентиляции, — я указал пальцем на изящную круглую решеточку, и все послушно повернули головы туда, — я его и обнаружил.

— Жучок?! — поразился Володька.

— Жучок, Володя, жучок. Причем самоделка. А у Сереги какой был? — повернулся я Сашке.

Тот неуверенно пожал плечами:

— Черт его знает. Не выяснил.

— Ну ладно, — сказал я. — Это факты. А теперь самое интересное!

Глава 14

— А что у нас самое интересное? — спросил Яр.

— Гипотезы! Точно так же, как в науке. Самое интересное — это гипотезы. В данном случае, правда, они называются версии, но сути это не меняет. Ну и прогнозы, конечно

Георгий ухмыльнулся:

— Точные науки — точные прогнозы!

Я подхватил ломтик салями:

— Стараюсь. Итак: почему самопальные прослушки оказываются сперва у Сергея, потом у нас? Ну, насчет Сереги ничего не скажу, попросту не знаю. А гадать незачем. Достаточно того, что нас с Вольдемаром переводят в первый корпус, в ведущую лабораторию…

Здесь я заметил, как Вовка бросил на меня быстрый взгляд — но я не собирался, разумеется, трепаться про коллайдер.

— …Не надо объяснять, наверное, что Мартынюк на особом счету. Лаба тоже. Несомненно и то, что нас с Вованом не сразу перевели туда. Рассматривали кандидатуры, обсуждали, со всех сторон просвечивали. Это не один день, неделя минимум. Вывод? Утечка информации! Некто узнал, что двое переводятся в ключевую лабораторию — и тут же им в квартиру суют подслушивающее устройство!

Тут по лицу Татаренко я угадал, что его осенила толковая мысль.

— Постой, постой, — забормотал он, — а что, ничего заметно не было, что кто-то в квартире побывал? Кто-то же должен был установить этот жучок?!

— И открыть дверь аккуратно, без взлома! — подхватил Фрэнк. — Ключом!

— Вот! — вскричал я, — вот, ребята! Я к тому и клоню. Я ведь чего добивался?! Чтобы у нас пошел мозговой штурм. Как говорится, одна голова хорошо, две лучше, а нас тут пятеро! И все головы. Смотрите, как здорово получается!

Вовка немедля подтвердил это:

— И еще: если кто-то проник в квартиру, когда не было нас, не было тети Зины, значит, это было днем. Значит, этот некто свободно перемещается в рабочее время по территории!

Ну разве не здравая мысль?!

Встрял и Жора:

— Это все вэрно. Но тут слишком широкий круг подозреваемых. Почтальоны, служба обеспечения…

— Шоферы! — вставил свои пять копеек и Яр.

— Погодите, погодите, — я ощутил необходимость дирижировать штурмом. — Действительно, слишком широко получается. Давайте зафиксируем первую точку. В городе действует группа людей, занимающаяся… чем?

— Шпионажем, надо полагать, — брякнул Татаренко.

— Принимаем как рабочую версию! Теперь дальше.

Я ощутил нечто вроде вдохновения. Расклады строились лихо. И я пересказал Иркин рассказ о покойнике Кленове. Об его отсутствующих тоскливых глазах. Ну, здесь, признаюсь, я добавил художественных красок от себя. Суть не исказил ни на йоту, но эффект усилил здорово. Кое-кто даже не поверил.

— Что, так и говорила?! — переспросил Яр.

— Именно так! Слушай, Ярый, ну ты же был там, сам его видел. Да и все были! Ничего не почувствовали, никаких странных впечатлений?

Парни переглянулись. Все честно сознались, что никаких предчувствий. Интуиция промолчала.

— А у нее, стало быть, запульсировала. Это у Ирки-то, — не без сарказма вымолвил Фрэнк, — где ума палата!

— Это не ум, — наставительно сказал я, — вернее, особый ум, не логический…

— Неклассический! — блеснул познаниями Вовка. — Квантовый!

Тут народ малость расшалился, мне пришлось вновь вводить всех в рамки темы.

— Так чего вы хотите? Нет, она не дура! Только мыслит не суждениями-выводами, а прямым контактом с миром.

— Ну, это ты мощно хватил, — усмехнулся Георгий.

— Нормально я хватил. Как бы там ни было — я Ирке верю на все сто! Вот обычного-то ума просто у нее не хватит сочинить такое. Значит, было! Кленов был чем-то озадачен, угнетен. Так? Так. Был угнетен, а через сутки — труп. Случайность?!

Все помолчали, переглядываясь.

— То-то же, — сказал я профессорским тоном.

Георгий многозначительно откашлялся:

— По-моему, пришла пора взбодриться!

И взял бутылку.

Восприняли по рюмке. Закусили. Я заел лимонной долькой и изрек:

— Таким образом, мы можем выстраивать конструкцию…

Конструкция моя была такова: в Сызрани-7 действует вполне развитая вражеская агентурная сеть. Сколько их именно? — сказать наверняка нельзя, но явно не один. Члены этой группировки имеют возможность оперативно перемещаться по территории, изготавливать ключи, проникать, устанавливать прослушку. А главное — кто-то из них, возможно лидер, имеет доступ к оперативной информации. И через нее рвется уже к информации научно-технической, имеющей бесценное значение для потенциального противника.

— Можно сказать, что Кленов был членом этой шайки-лейки. И что-то у них там пошло не так. Настолько не так, что они его устранили. Пошли на это, конечно, не от хорошей жизни. И замаскировали под несчастный случай. Логично?

Парни переглянулись.

— Ну, в целом, да, — осторожно признал Фрэнк.

— Вот исходный пункт, от которого нам надо стартовать, — заявил я с торжеством.

Минашвили сделал чрезвычайно глубокомысленное лицо:

— Э-э, а кому это — нам? Мы имеем какое-то отношение к контрразведке?

Вопрос справедливый. Все примолкли, ожидая ответа от меня. И я сказал:

— Имеем.

Это прозвучало так твердо, что тишина сделалась тише.

— Поясню, — сказал я.

Разумеется, я понял скепсис Георгия. Всяк должен заниматься своим делом. Физики — думать над формулами, копаться в приборах; медики — лечить; а контрразведка — ловить шпионов. И это справедливо, кто бы спорил. Так я и сказал:

— …Кто бы спорил!.. Но есть нюанс.

— То есть?.. — Вован наладился подгрести столовым ножом икру из баночки.

— То есть, они — Пашутин и его команда — не знают того, что знаем мы. Это наш плюс. Вопрос времени — вот что главное. Вопрос времени! Допустим, побежим мы к Пашутину со своими грандиозными открытиями. Пока суд да дело… А если эта группа враждебная есть — а она, похоже, есть — то вскрывать ее надо как можно быстрей. Ведь посмотрите, дело дошло до убийства!

— Если это убийство…- осторожно поправил меня Вовка.

— Ты тоже прав, Вольдемар, — сделал я реверанс ему, — формально, разумеется, так говорить нельзя. Но к черту формальности!

Тут я почувствовал, что должен сейчас попасть в яблочко. Сказать то, что проймет моих друзей до самого душевного ядра. По крайней мере, до какой-то такой струны, что зазвучит в такт сказанному. Только надо верно подобрать слова! И зазвучит струна, не может не зазвучать. Или я не разбираюсь в людях. А я разбираюсь.

— Подумайте сами, товарищи ученые! Что сейчас перед нами? Задача со многими неизвестными. А что такое наука? Это решение сложных практических задач. И что — мы, профессионалы, не сможем сами решить эту задачу?! Да сможем, я уверен! Каждый давайте включим свою внутреннюю ЭВМ! — я легонько постучал пальцем по виску.

Сработало. Вдохновенная речь упала теплым дождем на подготовленную почву. Поперли всходы.

Первым поддержал меня Фрэнк:

— А что?! Разве игра в сыщика — не прокачка мышления вообще? Отличный тренинг! Давайте попробуем, ребята, я только за!

Эти золотые слова стали переломным пунктом, да к тому же Минашвили разлил по второй, то бишь финальной порции. Санька пробормотал:

— Ну, раз пошла такая пьянка…

— Режь последний огурец! — подхватил Яр.

— Огурец резать не надо, — весело сказал я, берясь за рюмку, — а вот думать — это да. Думать надо непременно. Ну-с, поехали? За что поднимаем бокалы?

— За научный поиск! — решительно произнес Фрэнк. — Открывающий любые загадки!

Насчет любых Саня, возможно, и погорячился, но возражать ему никто не стал. Выпили, закусили, мозговой штурм вздулся с новой силой.

— Ну пусть! — горячился Татаренко, — пусть эта группа есть! Допустим. Допустим, что покойник принадлежал к ней. Но как определить остальных?! Вот в чем вопрос, почти по Шекспиру!

— Надо искать его связи, — рассудительно предложил Гога. — По лаборатории. Среди женщин. Я так понял, что он тот еще Дон Жуан был?

— Казанова, — плеснул эрудицией Сашка, с удовольствием жуя бутерброд со шпротами и икрой — странноватое изобретение, но едок от него явно испытывал блаженство.

А Георгий внезапно сказал:

— Да, и ансамбль этот… песни и пляски народов Аляски. Как он там, «Большой взрыв»?

Я победно рассмеялся:

— Точно! Точно. Жорж, ты гений!

— Ну, где-то присутствует… — заскромничал эскулап.

Он сам, без всякой моей подсказки озвучил то, о чем я уже думал.

Все стрелки упорно сходились на Федорове. Он и покойник работали в одном корпусе. Участвовали в одном ансамбле. И наконец, не кто иной, как Костя Федоров заявился к нам в лабораторию со смутными разговорами. И вел себя… ну, не сказать, что подозрительно, но загадочно. Для версии этого хватит.

— А теперь, — сказал я Фрэнку, — напомни-ка нам, когда Серега Маслов отсюда смотал удочки?

— Да месяца два назад. Может, поменьше. В конце мая.

— В конце мая, значит. Так! А Костя когда объявился?

Сашка сдвинул брови:

— Сейчас припомню… А в самом начале весны! Может, даже конец февраля… Нет! Все-таки уже весна была. Март.

— Так, — утвердительно-задумчиво произнес я. — Как это в песне поется: отчего у нас в поселке вдруг такой переполох?

— Там не совсем так поется, — сварливо буркнул Вовка.

— Знаю. Это я для пущего эффекта! Значит, смотрите: появляется Костя. И почти сразу же началось! Как будто вселился к нам… кто?

— Злой дух Ямбуя! — брякнул Яр.

Фильм под таким названием — о приключениях геологов в немыслимой таежной глуши — недавно с большим успехом прошелся по экранам.

— Можно и так сказать, — промолвил я, по лицам приятелей читая, что они напряженно мыслят.

И в самом деле: дух-не дух, а стоило возникнуть в «семерке» гражданину Федорову, как странные и неприятные происшествия глухо поползли по городку. А он москвич, связи с Москвой у него никуда не делись. А столица, естественно — средоточие шпионской деятельности. Там и посольства, там тучи иностранных туристов. Среди которых, несомненно, есть разведчики… Там его и взяли в оборот. Предположим. Ученые в самых передовых дисциплинах — понятно же, зона риска! Объяснять не надо.

Примерно так я изложил свои соображения. К этой минуте я отлично видел, что «игра в шпионов» сильно захватила моих друзей. На самом деле, это ведь задача для интеллектуалов, да еще с принципиально открытым сюжетом, настоящий, самый реальный, жизненный детектив!

Но тут есть другая опасность. Можно перегнуть палку. Наплодить кучу версий и контрверсий, от которых у всех головы пойдут кругом.

Думаю, похожие мысли промелькнули и еще у кого-то. И я решительно сказал:

— Вот что, парни. Давайте пока остановимся на Федорове в качестве проверяемого. Как его можно прощупать, какие подходы искать? Продумаем. И соберемся здесь же. Жоржик, ты не возражаешь?

— Нэт. Напротив, приветствую.

— Тогда собираемся послезавтра. В это же время, в этом же составе. Идет?

На том и порешили.

…Возвращались мы с Володькой почти молча. Так, перекидывались фразами. Я думал о том, что надо жестче брать в руки инициативу. Костя, не Костя — вопрос другой, но вообще эту публику надо вытаскивать на себя.

Задумался. Вовка тоже о чем-то своем… Так и шли, два мыслителя. А уже у подъезда он вскинул взгляд и вдруг сказал:

— О! А это, похоже, к тебе.

Я повел взглядом по движению его руки и увидел, что у нашего подъезда топчется Кондратьев. И что он увидел меня, заволновался, затоптался еще сильнее

— О, — прокомментировал Володька. — Точно к тебе!

Ипполит Семенович нетерпеливым топтанием на месте до комичного напомнил пса, встречающего хозяина. Нормальный домашний собакен так выражает радость: лапами перебирает, корпусом виляет, хвостом машет что есть сил. У нашего главного снабженца хвоста не было, врать не буду, но в целом он сильно мне напомнил такого вот пса.

— Максим… Максим Андреевич! — с некоторым усилием вспомнил он. — Здра… Э-э… Добрый вечер! И вам, Володя, здравствуйте!

— Добрый, — я приостановился. — Вы к нам?

— То есть да, — от волнения Кондратьев сильно путался в словах, руками тоже сучил ненужно — потирал подбородок, хватался за воротник рубашки — все это были пустые, «мусорные», как говорят психологи, движения. — То есть, к вам, Максим!

Вован слегка комически вскинул руки:

— Нет вопросов! Иду.

— С Капустиным завтра переговори, — на всякий случай напомнил я ему о наших незаконченных рабочих делах. — Не забудь.

— Естественно! — и Мечников вошел в подъезд.

Кондратьев немедля встрепенулся:

— С каким Капустиным?

— Неважно, Ипполит Семенович, — тоном я обозначил, что любопытство неуместно — хотя уверен, что главснаб затревожился не по существу, а просто так, по привычке совать нос в любую щель. — Это наши научные проблемы, к вам отношения не имеют.

— А, ну да, ну да, — вспугнуто забарабанил Кондратьев. — Я к чему, Максим Андреич? Специально к вам пришел.

— Хотели поговорить?

— Ну да, ну да… Поговорить надо. Мы… давайте отойдем немного, ладно?

Смысла в отходе не было ровным счетом никакого, но я снисходительно списал чепуху на волнение Ипполита Семеновича.

— Конечно. Можем даже немного прогуляться.

Гулять в теплых июльских сумерках мой собеседник не захотел. Отошли метров на тридцать. Здесь Ипполит Семенович оглянулся — тоже вполне бессмысленно — и понизил голос:

— Я чего хотел-то, Максим Андреич…

— Оставим Андреевича. Просто Максим.

— Да? Ага, ага… Так я чего: дочку-то мою, Аэлиту, сегодня вызывали.

Последнее слово он произнес таинственным шепотом. И без указания адресата.

Но в этом и нужды не было. В СССР русский язык модернизировался так, что глагол «вызвали» не требовал никаких уточнений. Вызвали — значит, «туда». А куда — «туда», тоже было ясно без всяких лишних слов. В органы правопорядка. А еще точнее — госбезопасности.

Но я все-таки переспросил:

— Туда вызвали?

— Туда, туда, куда же еще. К Пашутину. И Зарубин еще был. То есть, она-то их, конечно, не знала, они вежливо так представились… Вообще, говорит, так очень любезно, обходительно все было. Впечатления, говорит, самые благоприятные.

Последнюю фразу Ипполит Семенович произнес как бы по памяти. Видимо, дословно воспроизводя то, что сказала дочь.

— Понятно, — ответил я и решил, что стоит рулить беседой самому:

— Стало быть, вы в курсе того, что произошло? Аэлита вам рассказала?

— Да, да. Сказала. Тот парень утонул. То есть не утонул, но непонятно что. Дочка у меня в шоке, все твердит: какой ужас, какой ужас… Максим Ан…

— Максим.

— Конечно, конечно. Я что хочу сказать: Максим, вы ее поддержите морально, ладно? Очень прошу! Вы для нее… ну, как бы моральный авторитет!

Я усмехнулся:

— Насчет этого утверждать не стану, но поддержу, спору нет.

— Ага, ага! Завтра по возможности загляните к нам, ладно? Посидим, чаю попьем… И вообще заходите всегда, будем рады!

Ишь ты, как запел старый хрыч! Неужели в зятья наметил меня?

Тут я поймал себя на том, что эта мысль вовсе не вызывает во мне отторжения.

Воображение мгновенно набросало мне образ Аэлиты. Нечего сказать, эффектная девушка. На редкость. Редкая красота досталась ей в наследство от матери. И потом, она же сама первая пошла мне навстречу! Что там ни говори, а мое Эго самолюбиво надулось после этого. Когда такая красотка сама делает первый шаг к тебе!

Но это все же не главное.

Главное, цеплявшее меня в Аэлите — ее странное, почти сверхъестественное сходство со Светланой из моей прежней жизни. Как будто между этими молодыми женщинами из разных эпох и мест есть некая таинственная связь, волшебная невидимая нить… А кто знает?! Может, эта нить генетическая, и никакой мистики в ней нет.

Ведь Свету я толком и не знал, хоть она вошла в мою судьбу раз и навсегда. Со счастьем и с душевной болью. Вот я живу уже другую жизнь, а помню, это не уходит из меня, как не уйдет однажды увиденный в детстве пожар рассвета на все небо. Кто она, эта Света, кто ее родители, вся прочая родня?! Не знаю! Не знал тогда, не знаю и сейчас.

— Конечно, зайду, — сказал я, и здесь меня внезапно накрыла интереснейшая мысль совсем из иной области.

Глава 15

Но я не подал вида. Повторил, что зайду, пошутил насчет пирогов к чаю, что Кондратьев воспринял всерьез и горячо, пустился в пылкие обещания, из которых я понял, что количество и качество выпечки будет первоклассным.

— Эх, Максим, да вы из-за стола не встанете! И еще добавки будете просить.

Ну а что? Тоже неплохо.

Благосклонно послушав это, я аккуратно вернулся к заинтересовавшей меня мысли:

— Послушайте, Ипполит Семенович. Вот какое дело! Вы ведь здесь старожил, в «Сызрани-7»?

— Я? Ну так-то да. Чуть ли не с первых дней. Не то, чтобы… Мы сюда в конце шестьдесят третьего приехали. Да! С Серафимой тогда еще.

Он горько, прерывисто вздохнул.

— Аэлитка совсем кроха была… Ну да что теперь об этом! Да. В самом начале зимы. Только-только снег выпал. А через месяц Рыбин появился. Под самый Новый год. Тогда кладовщиком был. Потом завскладом. А уж потом до завхоза вырос.

К чему он Рыбина приплел? Чудак.

Я тоже вздохнул сочувственно: да, мол, жизнь идет, годы летят, никто не молодеет… А сказал следующее:

— Я к чему клоню, Ипполит Семеныч? Вот вы уже пятнадцать лет здесь. Почти. Скажите, за эти годы были еще какие-то подозрительные случаи, вроде того, что вчера? Не то, чтобы преступления, хотя, и это тоже, кто знает. Но вообще всякие необычные события. Мало ли что!

Кондратьев уставился на меня с непониманием. Пришлось пояснить:

— Ну, что-то вообще происходило из ряда вон выходящее? Такое, что всколыхнуло бы весь город, о чем бы толковали, судачили… Что поразило бы всех! А может, и нет, но вас это удивило. Понимаете?

— А! — дошло до снабженца. — Из ряда вон? Понял. Да нет, такого не припомню. Ну, когда только начинали, отбор еще не ахти какой был, с бору по сосенке. И всякая публика попадалась. Конечно, боролись с этим. И сухой закон устанавливали. Но все равно разную дрянь пили. Спирт технический, шадым, политуру… Смертных случав не припомню, но травились, было дело. Откачивали. Драки случались по пьяному делу. Напьются дураки, потом друг другу морды чистят. Но это быстро все в порядок привели. Контингент чистили. У нас тогда — начальник кадров — ух какой был! НКВД-шник бывший. У него не забалуешь. Навел порядок. По струнке ходили. Года с шестьдесят четвертого таких обормотов больше не было. И тихо стало.

— Тишь, гладь, Божья благодать?

— Ну да, ну да… А! Вот хотя случай был. Хм! Странно…

Он крепко задумался.

— Что? — осторожно подтолкнул я.

— Да в семидесятом… Или в семьдесят первом? Эх, не вспомню уже! Ну, неважно. Осенью. Шофер один у нас аварию устроил. То есть даже катастрофу. Сам погиб. Ладно, не погубил никого! И слух такой был, что сознание потерял за рулем…

— Погодите, погодите, — зацепился я. — Ну-ка, с этого места поподробнее. Случилась авария, так?

-Так. Да! Это семидесятый год был. Точно! Вот пошла речь, и сразу все вспомнилось. Значит, ехал себе шофер, не здесь, за оградой. За продуктами послали, срочно привезти. Капусты три тонны. Это мы на зиму запасались, мне ребята из Райторга по дружбе подогнали. Ну вот я его и послал, этого парня. Пашка его звали, Савельев.

— А машина какая?

— Машина? Газон пятьдесят третий. Ну, вот послал я его на базу Райторга, это километров двадцать пять от силы. С погрузкой, со всякой бумажной волокитой — это сколько? Ну, три часа от силы. И то много. А его нет и нет, нет и нет…

Кондратьев вздохнул, заново переживая тот давний случай.

— Ну, а потом является ГАИ к нашему главному входу. И нам как снег на голову: так, мол и так. Авария со смертельным исходом. Что характерно: свидетелей никаких нет! Никто не видел, как случилось. Ехал какой-то частник на «Москвиче», смотрит: в кювете грузовик перевернутый валяется кверху колесами. Сообщил. Ну, дальше как положено: следствие, прокуратура, экспертиза, понятное дело.

— И к чему пришли?

— Если коротко: внезапно потерял сознание за рулем. Скорость порядка семидесяти. Так и ушел в кювет.

— Ну а почему потерял-то сознание?

— Так ведь это и загадка! Всякое потом болтали: пьяный, с похмелья… Да нет! Я ж его в тот рейс отправлял, своими глазами видел! Не пьяный, не с похмелья, не больной никакой! Медосмотр перед рейсом прошел, следователь все до запятой потом проверил. Здоров на все сто! И вот здоровый парень ни с того ни с сего отключается за рулем! Это как так?

— Причину не установили?

— Нет! Потеря сознания, и все тут. Алкоголя в крови нет, это проверяли. Ничего не нашли.

— М-да. Грустная история.

— Да уж веселого мало.

Похоже, Ипполит Семенович расчувствовался, вспомнив давнее происшествие. Я же вдруг ощутил усталость. Рассказ главснаба был интересен, но как его прицепить к уже имеющейся информации?..

Пока никак.

Тем не менее, я нутром чувствовал, что здесь зацепки могут быть.

Не знаю, что промелькнуло на моем лице, но Кондратьев как будто спохватился:

— Ладно, Максим, час поздний, вы отдыхайте. Я только прошу, чтобы завтра вы заглянули к нам, ладно? Я за Аэлитку переживаю, она ведь у меня одна-единственная на свете, никого больше нет! Серафима вот померла, детей больше у нас не было. А свою родню я всю в войну растерял. Я родом-то из Смоленской области, там представляешь, как война проклятая прошлась?! Два раза фронт все сносил! Сперва когда мы от немцев драпали, потом когда их, паразитов, гнали… Там живого места не было! Своими глазами видел. А после войны не никого своих не нашел, не встретил, не знаю, что с ними. И никто о себе не дал знать. Вот так!

Ипполит Семенович расчувствовался, заговорил без суетливого мельтешения, от души. Вздохнул:

— Ну да ладно, что теперь об этом. Жизнь прошла! Теперь у меня только одна мысль: о дочери… Так ты заходи, очень прошу!

Я тоже расчувствовался и пообещал:

— Обязательно! Только не обещаю, что завтра. Но на днях — зайду. Железно!

Распрощались. И я мгновенно переключил мысль на другое. Я это умею.

Весь короткий путь домой я думал о том, как же мы будет проверять проверяемого. Федорова то есть. Задачу-то я поставил всем, но и самому надо будет поразмыслить… Ну что ж! На то я и ученый. Профессионал.

Квартира вновь встретила меня ошеломительными запахами. В данном случае благоухал творожный пирог «Королевская ватрушка».

Зинаида Родионовна была раскрасневшаяся, румяная, счастливая. Очевидно, ватрушка удалась.

Тем не менее, хозяйка тут же пожаловалась на безвинного Демьянова:

— Ах, Максимушка, здравствуйте! Знаете, я с этим пирогом сегодня чуть не угорела. Не тянет вентиляция, и все тут! Это опять сосед наш со второго этажа нам житья не дает…

Вот черт возьми, как бы ее отвлечь от этой идеи-фикс? Побежит ведь еще к Демьянову ругаться, а тот ни сном, ни духом.

И я сказал как можно рассудительнее:

— Ну, Зинаида Родионовна, может, он вовсе ни при чем. Мало ли чем может засориться вентиляция с крыши? Упало что-то в трубу… Птицы, кстати говоря, часто попадают, увы. Голуби, например.

— Ах, какой ужас! Неужели так бывает?!

— К сожалению.

И не успел я сказать это, как меня посетила замечательная мысль. Но к тете Зине она отношения не имела.

— Макс! — крикнул Вовка из хозяйской комнаты. — Двигай скорей, иначе я все съем! Удержаться невозможно.

— Поторопитесь, поторопитесь, — шутливо заговорила Зинаида Родионовна.

— Не бойтесь, — улыбнулся я. — Своего не упущу.

…А когда мы, отдуваясь, встали из-за стола, я пошутил:

— Ну, спасибо, Зинаида Родионовна! Боюсь, что с вашей кухней мы приобретем избыточный вес.

— Ах, Максим, да полно вам! В вашем-то возрасте все впрок, ешьте без оглядки. Молодой организм все проработает.

— Будем надеяться… — пропыхтел Вовка. Он обожрался похлеще моего. И когда мы вошли в нашу комнату, колодой повалился на кровать.

— Ф-фу! — выдохнул он. — Н-нет, так трескать нельзя, надо с этим кончать!

— По-моему, ты только начал, — сострил я, раздеваясь. И оставшись в трусах и майке, тоже с удовольствием прилег. Володька зевнул:

— Что, будем готовиться к отбою?

— Не совсем, — сказал я.

Он удивился:

— А что такое?

— Хотел обсудить кое-что по нашим делам. Шпионским страстям.

— А именно?

— Я предлагаю приступить к активным действиям.

— Это как? — в Вовкином голосе послышалось ехидство. — Организовать засаду? Провести войсковую операцию? Где мой черный пистолет?!

— Юмор ценю, — суховато произнес я. — Но я о другом.

— О другом, так о другом. Слушаю!

— Смотри: мы обнаружили «жучка». Другими словами, выявили оружие противника. Значит, нам что надо сделать?

— Что? — приятель отразил вопрос зеркальным вопросом. Но я подачу принял:

— Значит, надо это оружие обратить против него! Классика жанра.

— Это как? — Вован не очень понял, но заинтересовался.

— Э, брат. Ну что тут не понять? Слушай! Нам надо в кухне сказать что-то такое, что их, — я указал пальцем на таинственных «них», — должно сильно заинтересовать. Но не до конца! Понимаешь? Такой смысловой крючок забросить, который сам заставит их на нас выйти. Они же не знают, что мы их подозреваем! А мы скажем это и будем ждать: кто завертится, заклубится вокруг нас.

— М-м… — Вовка задумался. Признал: — Согласен, в этом что-то есть. Но надо такое придумать, чтобы у них враз уши навострились.

— Так я тебе о чем и говорю! Вот это самое интересное и есть.

— И самое сложное.

— Ха! Но мы же работники науки, так? Думать — наша стихия.

— Не кочегары мы, не плотники, а мы научные работники…

Я ощутил лихой азарт. Сел на кровати.

— Слушай! Я вот что думаю. Если Кленова устранили свои, то по какой причине?

Вовка подумал. Осенило:

— Шантажировал их? Грозил пойти и сдаться?

— Вот именно! И у меня такая же идея.

— Может, в долгах завяз?

Я пожал плечами. В принципе, мысль здравая.

— В карты продулся, на том его и зацепили, — сказал Володька.

— Все может быть.

Сильно пролететь можно было в преферанс. Тешить себя этой игрой позднесоветская интеллигенция очень любила. Играли, разумеется, на деньги: благородно, по-взрослому. И по-разному. Были просто любители культурно отдохнуть под коньячок и умные разговоры. Были и профессиональные «каталы», шулеры — у этих, правда, главный доход шел с более примитивных игр, которыми «раздевали лохов». Однако и в преферанс картежники высокого класса, конечно, «катать» умели. Ну и бытовали полупрофессионалы: ребята из своей же среды, способные под бутылочку умело вынести приятелей на умеренные суммы. Так сказать, с миру по нитке. Каждую субботу по червонцу — чем не побочный доход, нормальный такой приварок к зарплате!

Я мгновенно прикинул все это. Резон тут был. Кленов мог профукать и задолжать большую сумму. Из-за этого, собственно, мог и ввязаться в шпионскую грязь. А еще вернее, его туда втянули…

Но это все пока домыслы! Одно ясно: в любом случае Кленов стал слабым звеном в большой игре. Настолько слабым, что его решили устранить.

Все это промчалось во мне вторым планом, а первым я вернулся к идее, которую до поры-до времени отложил.

— Слушай, Вован, — проговорил я. — Не будем гадать. А попробуем вот что…

И предложил свой план.

Володька, выслушав, сделал глубокомысленное лицо:

— Ну, это интересно, пожалуй. Только ведь надо разыграть как на сцене, без фальши.

— Непросто, — согласился я. — Но попробуем! Беру главную роль на себя. Твоя задача — подыграть. Вторым номером.

Он подумал, пошевелил бровями:

— Тогда давай обсудим подробности.

…И утром я проснулся с предчувствием удачи. Бывает так: ты чувствуешь, что жизнь вдруг покатила по нужным рельсам. Это сложно описать, это почти неуловимое чувство. Но несомненное.

И тут же открыл глаза Володька. Я ему подмигнул:

— Готов, товарищ Попов?

Шутка такая не самого высокого разряда.

— Стараюсь, — ответил он с легкой иронией.

— Тогда главное: как будто мы начали разговор где-то в комнате, и в кухню зашли уже с ним. Это будет достоверно. Идем?

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть? Давай только еще раз сценарий повторим.

И мы повторили, попутно и оделись. И пошли в кухню. Зинаида Родионовна безмятежно дрыхла без задних ног, облегчая нам задачу. Сработать нужно было четко, естественно.

Я шепотом произнес:

— Начали!

Он лишь кивнул.

И я заговорил еще в коридоре, голосом раздраженно-наставительным:

— …А я тебе говорю, что верю ей! Она врать не будет. Хотя бы потому, что это ей не под силу. Головной мозг не той мощности.

— Ну, про себя она мне лихо врала, аж уши в трубочку скручивались, — парировал Володька. — Она и такая, она и сякая! И серебряная, и золотая…

— Такое врать легко, — отмахнулся я. — А тут… Ну сам представь, можно ли это придумать? Да я бы не смог выдумал, а тут какая-то дура!

Вовка с сомнением покачал головой:

— А зачем ему ей говорить?! Этому… Черт, забыл фамилию, как его?

— Кленов.

— Да! Зачем болтать?! Он же не дурак вообще-то.

— Нет, конечно. Но ты представь, в каком диком напряжении он жил! В тисках, можно сказать. Если вляпался в такую грязь. Пробки-то перегорают! А тут еще выпил. Стоп-кран и сорвало. Вот и разболтал как бы по секрету… Психология! Может, легче стало.

— Ага. В гробу. Там легче некуда.

— Ну, это другой оборот событий развернулся. Да и когда бухой, не думаешь же о последствиях. Вот и протрепался по пьяной лавочке.

— А она? Может, уже всем разнесла на хвосте!

— Нет, — твердо сказал я. — Она мне под страшным секретом рассказала. Здесь я ей тоже верю. Умом не блещет? Согласен! Но здесь не ахти сколько ума-то надо, чтобы перепугаться до икоты. И заткнуться с перепугу. Ты представляешь какое это дело?! Это ведь шпионаж самый натуральный! Тут ведь можно так влипнуть, что до конца жизни не отлипнешь, не отмоешься. Уж это она точно смекнула. И со страху затихла.

— Ха! А тебе зачем тогда проболталась?!

— Ну, Володь, а ты женщин не знаешь! У них же в голове такая диалектика, что нам не снилась. Если о чем-то страшно говорить, значит кому-то одному обязательно надо рассказать!

— Тише ты, — цыкнул Вовка. — Разбудишь хозяйку.

— Ах, да! — как бы спохватился я. — Ладно… А где спички?

— Да вон они, — он сдержал улыбку. Видно было, что игра увлекла его.

Я погремел спичечным коробком, вынул спичку.

Мечников сделал значительное лицо:

— Тогда зачем она тебе сболтнула?

— Не сболтнула, — поправил я, — а рассказала! Совершенно осознанно.

И зажег конфорку.

Все эти звуки: тряска коробка, чирканье спички, шум горящего газа — делались сознательно, создавая эффект натуральности. И разговаривали мы с Володькой совершенно естественно, надо отдать ему должное. Да и мне тоже, отчего ж нет

— Почему рассказала? — повторил я. — Да потому же интересно ей до упаду, а сама идти туда боится.

— Туда — это где тетрадь спрятана?

— Тетрадь-не тетрадь… Может, это блокнот, а может, и вовсе листы бумаги. Ну, это, конечно, вряд ли. Но суть не в том! Я понял, где он это спрятал! Вот что главное!

— Ну уж! Она не поняла, а ты понял?

— Я — не она. Надеюсь, ты это успел заметить. Вот здесь как раз нужна логика. А она меня не подводила! Пока.

В голосе моем явственно прозвучал сарказм. Володька примирительно рассмеялся:

— Ладно, ладно, мыслитель! И где же это может быть?

— Я определил два места. Проверим оба.

— А что он в этой тетрадке мог написать?

— Ну откуда я знаю? Товарищ научный сотрудник, вы что-то существенное наверняка.

— Ага… Так ты Пашутину об этом не говорил?

— Нет! И ты помалкивай. Сперва сами проверим, найдем, потом уже пойдем по инстанциям… Кипит чайник, выключай! Ты бутерброды с чем будешь? Масло, колбаса?

— Тащи все. Кофе где у нас?

— Так вон же банка стоит!

— Ага, ага, вижу.

И разговор сошел на детали завтрака.

Главное было сказано. Оставалось ждать. Кто клюнет на этот разговор? И клюнет ли вообще?!

Посмотрим.

Глава 16

Тут надо пояснить.

Вчера перед сном мы долго перетирали нюансы будущего разговора, предназначенного для шпионской сети. Кстати говоря, мы как-то незаметно стали обзывать ее Сеть — именно так, как имя собственное. И приклеилось. Ну, Сеть и Сеть, годится.

А получилось у нас следующее.

Мы исходили из того, что Сети известно: Кленов был на Иркиной вечеринке. А дальше уже погнали легенду: там, подвыпив, он растормозился, потерял над собой контроль и проболтался кому-то — неназываемой «ей» — о своей тайной жизни. И о том, что у него есть тайном дневнике, который прячет на территории «Сызрани-7». И что «она», сильно встревоженная этим рассказом, решила передать его мне.

Разумеется, мы предполагали, что в Сети расшифруют «ее» как Ирку, хозяйку светского салона. Но во-первых, мы «на микрофон» поведали бы так, что с нее взятки гладки, а во-вторых, то, что Кленов проболтался бы именно ей — выглядело достоверно. Ирка могла при желании обаять кого угодно. И в целом весь этот ручеек провокативной информации мы спланировали так, чтобы все свелось в идею: Максим Скворцов знает (предполагает), где находится дневник покойника, способный вскрыть Сеть. И когда-нибудь отправится за этим дневником.

— Слушай, — озабоченно произнес Володька по пути на работу, — а ты не думал, что это риск? Если уж они своего заглушили в пруду, так тебя им и вовсе раз плюнуть?

— Конечно, думал, — спокойно ответил я. — Ну, во-первых, им нужен не столько я, сколько дневник…

— Несуществующий…

— Так это мы с тобой знаем. А для них он пока существует. А во-вторых, мы подстрахуемся. Выберем такое место, откуда легко наблюдать со стороны. И попросим всю нашу команду там затихариться. А я полезу в это место. И как только вы увидите, что некто юркнул за мной…

— Вы сразу юркайте за ним. Или за ними.

— Примерно так.

Володька помолчал, посопел на ходу. Изрек:

— Рискованное все же дело…

— Ну, Володь, мне повторять банальности про шампанское?

— Да не надо, конечно.

И до первого корпуса мы дошагали, уже лишь перебрасываясь незначащими словечками и фразами. Предъявив новые удостоверения, миновали вохровский пост перед подземным коридором, и тут на нас налетел Рыбин.

— О! — воскликнул он. — А ну-ка, ребята, зайдите ко мне на склад.

— Зачем? — немедля спросил Вовка.

— Идем, идем, — завхоз загадочно улыбнулся.

Мы переглянулись, пожали плечами. Пошли. Зашли в склад. Рыбин для начала начал рыться в служебных бумагах:

— Так, ребята! Прошу извинить, один такой легкий Гондурас вышел. А именно: я вам имущество недодал. Не по своей вине, хочу сразу сказать! Неразбериха в руководящих документах. Я вам сколько пар носков выдал?

— Э-э… четыре кажется, — вспомнил Вовка.

Рыбин пошелестел накладными:

— Четыре, все точно! А надо шесть. Вот тут сказано. Посему еще две пары — получи и распишись!

Получили, расписались. Пока все это длилось, складской хозяин озабоченно шуршал листочками накладных и еще каких-то документов, а потом вдруг вскинул голову:

— Ну что, ребята, вы как? На новом месте освоились?

— Вполне, — слегка удивился Володька. — А вы почему спрашиваете?

— Да так, — чуть пожал плечами Рыбин. — Просто интересно.

Взгляд его, однако, при этом был странно серьезен.

— Нормально освоились, — аккуратно ответил я, видя уже, что завхоз спрашивал не просто так. — А почему что-то должно быть не так?

И вот здесь дело пошло еще интереснее. И стал похож на человека, приготовившегося рассказать о том, что он видел ночью на кладбище. От чего кровь может застыть в жилах.

— Да как сказать, — произнес он смутно.

— Что такое, Михаил Антонович? — вкрадчиво спросил я. — Чего-то не договариваете?

Он сделал совсем коротенькую паузу — но сделал-таки. И вдруг сказал решительно:

— Ладно! Все равно услышите от кого-нибудь. Про ваше это метро такие тихие легенды ходят… Ну, я в них не верю, конечно, но дыма-то без огня не бывает.

— То есть?

И тут завхоз поведал нечто совершенно невероятное.

В скупых словах он рассказал, что между работниками коллайдера змеятся слухи о призраках, странных звуках в тоннелях, необъяснимых страхах, охватывающих людей в определенных точках. Ощущениях чьего-то зловещего присутствия сзади, мучительных желаниях не то оглянуться, не то броситься без оглядки вперед…

Я саркастически усмехнулся:

— Вы это серьезно, Михаил Антонович?

— А я вообще вам ничего не говорил, — ответил он очень спокойно. — Не может ведь советский человек двадцатого века городить такую чушь, верно?

Я хмыкнул.

— Если не может, то зачем тогда городить?

— А вот это думайте, ребята, — столь же спокойно сказал Рыбин. — У вас ученые головы на плечах. Умом блистать — это же про вас, про физиков сказано. И все! Работать пора, опоздаете. Геннадий Кириллович по голове не погладит. Он мужик твердый.

На самом деле пришлось поспешать, чуть ли не бегом. И тут я почувствовал, что Володьку рассказ завхоза сильно поддел.

— Слушай. — задыхаясь, бормотал он, — а какого черта?! Неужели вправду эти слухи ползают?!

— Да вообще-то не исключено, — говорил я. — Ты знаешь, человеческая психология такая штука… В нас всегда есть тяга к таинственному и жуткому. Ну, вспомни в детстве «страшные истории» друг другу не рассказывали, что ли?

— Ну, еще как! Черная рука, да заброшенный дом…

— Вот-вот! Оно самое.

— Но это же детская чушь!

— Ну! Детство проходит, а тяга к мистике остается. Приобретает иные формы. Вместо черной руки возникают Бермудский треугольник, Лох-Несское чудовище…

— Корабль «Оранг Медан»…

— Вот-вот!

Что верно, то верно: в 70-е годы ХХ века были весьма популярны истории сомнительной достоверности о необъяснимых событиях. Бесследные исчезновения кораблей и самолетов близ Бермудских островов. Нечто ужасное, якобы обитающее в шотландском озере Лох-Несс. Голландский корабль «Оранг Медан» обнаруженный с мертвой командой у берегов Индонезии… Ну и, конечно, бесконечные разговоры о контактах с инопланетянами. Космическая эра, что здесь скажешь! Особенно любили потчевать читателя подобными сказками журналы «Наука и жизнь», «Вокруг света» и «Техника — молодежи»

— Понимаешь теперь?!

Тут я постарался растолковать приятелю, что интерес к потустороннему очень глубоко укоренен в нашей психике, и даже материалистическому воспитанию нелегко перебороть это качество.

— Это у нас в генах, понимаешь? Вплоть от первобытных предков. Страх темноты, полумрака… А все страшное притягательно. А там, в «метро», ты сам видел. И вправду полумрак, звуки искажаются, эхо гуляет. Да и подземелье как-никак…

И я продолжил: мол, иной человек сам не замечает, как у него вместо нормального сознания начинает работать вот эта самая память предков. Темная сторона души. Отсюда вывод: всегда сохранять ясность ума, критическое мышление, не давать призракам выползать из глубин собственного подсознания. Тогда никаких призраков и не увидишь.

— Вот так, коллега… Ну, пришли! Отпирай. Не опоздали?

— Нет. Нормально.

И понесся подземный рабочий день.

Как всегда, он был спрессован, загружен массой вопросов, задач, диалогов. Мартынюк умел сделать работу чем-то вроде спорта, дистанции с препятствиями. Я трудился, старался, искренне удивляясь, как вообще тут может мерещиться некая мистическая чушь. Это может быть только в том случае, если тебе делать не хрен, и ты балду гоняешь. А если делом занят — какие, к черту, голоса да привидения?.. Вздор!

Так-то оно так, но другая, хотя и соседняя мысль вползла в меня, да так и зацепилась.

А зачем вообще Рыбин вдруг рассказал нам эту паранормальщину? Просто так, хотел поделиться? Предупредить на всякий случай? Когда рассказывал, его топорное лицо было совершенно непроницаемо. И случись что, спокойно бы сказал: я ничего не говорил. Ничего не знаю. И точка.

Но все-таки сказал. Зачем?! Что кроется за этим?

Очень странно.

Мало нам вообще странностей, еще и завхоз решил добавить.

Впрочем, работа не давала увязнуть в размышлениях. Опыт опытом, мастерство мастерством, а нагрузить наш завлаб умел. К концу трудового дня во мне ненадолго поселилась мысль: черт возьми, как хорошо ничего не делать, ни о чем не думать…

Подозреваю, что и Вован подумал о том же, однако сегодня была его очередь идти за продуктами и готовить продукты. Рожу он, правда, сделал кислую, но куда ж деваться, поперся. А я пошел домой, и только приготовился включить мыслительный процесс, как меня окликнули:

— Э-э, Максим! Максим!

И передо мной возник Ипполит Семенович.

— Максим, привет, привет! — от усердия замахал он руками. — А я как раз тебя искал!

— Зачем?

— Зачем? Да как сказать… Ты знаешь, странно как-то…

Надо же! И у этого странно. Кругом странности!

Короедов мялся, ежился, корежился, не решался сказать. Сказал я:

— Это вы опять насчет того, чтобы я зашел? Зайду. Обещал — сделаю.

— Да, да, зайти… Конечно! Заходи. И чаем угостим, и всяким разным…

Он проборматывал это так, что ясно — не в том суть. А к сути почему-то прикоснуться не решался.

Тогда его подстегнул я.

— Слушайте, Ипполит Семенович, — начал я вкрадчиво, — я к тому нашему разговору, помните? Вчера.

— Конечно! — воскликнул он как-то чересчур, чуть не вздрогнул. — А что?!

— Только это между нами! Строго.

— Конечно! Конечно, понимаю. Могила!

— Даже так? Ну ладно. Что-то мне не нравится возня вокруг гибели этого Кленова. Пашутин меня расспрашивал с пристрастием, теперь еще некоторые частные лица лезут с расспросами…

— Кто?! — так и вскинулся начснаб, словно его шилом снизу ткнули. — Кто расспрашивал?

Я сделал изумленное лицо:

— Господи, Ипполит Семенович?! Что это с вами?

Он смутился:

— Да нет, нет, Максим, это я так… За дочку волнуюсь, переживаю.

— Так и я о том же. К ней могут начать липнуть, выпытывать. Строго между нами, Ипполит Семеныч: кому-то очень интересно это знать. Зачем? Понятия не имею! Но лезут. Лезут в это дело.

— Так кто? Я и спрашиваю: кто?!

— Например, Костя Федоров, — сочинил я.

От этого ответа снабженец точно остолбенел. Как будто совсем не это рассчитывал услышать.

— Кто?!

— Федоров. Константин, — повторил я. — Что, не знаете такого?

— Нет, — обалдело произнес Кондратьев, но тут же спохватился: — А! Это москвич-то? Из четвертого?

— Он самый.

Собеседник вновь впал в ступор непонимания.

— Что такое, Ипполит Семенович?

— Да странно как-то… Ему-то зачем, Косте этому?

— Не знаю, зачем. Но вам за Аэлитой нужен теперь глаз да глаз!

— Ни-ни-ни! — затрепетал папаша. — Глаз не спущу! Она же у меня одна! Вот ведь история, а?! Здесь ведь казалось бы, тишина да покой, вовсе ничего происходить не должно, а тут такой переполох!

— Ну, пока еще переполоха нет, слава Богу, но бдительность необходима.

— Это в первую очередь, в первую очередь! — горячо заверил вдовец, но я по глазам угадал, что думает он уже о чем-то другом. И не дал ему отмолчаться:

— Еще что-то хотели сказать?

Ипполит Семенович начал скрести ногтем левую бровь. Замычал:

— М-м…

— Ну? — подстегнул я. — Да не смущайтесь вы, дальше меня не пойдет, да я и любую информацию готов воспринять. Самую невероятную! Думаю, меня уже ничем не удивишь.

— Гм! Да понимаешь, Максим… Вот в прошлый раз мы вспомнили случай с шофером, который разбился. В семидесятом году, помнишь?

— Конечно. И что?

— И я теперь только начинаю соображать одно дело… А! Нет. Пока нет. Чепуха! Надо еще… Все, пойду! Пойду! Бывай здоров!

После этой странной тирады он и вправду начал откланиваться.

— Погодите, Ипполит Семенович…

— Нет, нет! Потом. Побегу!

— Ладно, — сказал я, удивленный. — Помните насчет Аэлиты.

— А как же! Обязательно! Не забуду!

И вправду почти убежал — быстро, вприпрыжку засеменил в сторону дома. А я, продолжая удивляться, продолжил путь к себе. Что произошло с Кондратьевым? Какая муха его укусила?..

Володьке я пока ничего говорить не стал. Но когда мы после ужина, наконец, оказались в своей комнате, заговорил о другом:

— Итак, Владимир Юрьевич! Завтра у нас ответственный день.

— Пойдешь за этим сказочным дневником?

— Сам ты сказочник! — беззлобно отругнулся я. — Завтра многое должно решиться. И вот что, Вовчик! Завтра собираться не будем. Если за мной следят — то сообразят, что у нас какой-то сбор. Поэтому просьба у меня такая: ты обзвони всех наших, объясни ситуацию. Возьми все это на себя. И вы все где-то пол-восьмого вечера подходите к третьему жилкомплексу. Только незаметно, по-одному.

Это я успел продумать заранее. Третий жилой комплекс находился не сказать, чтобы на отшибе, но его окружали такие живописные заросли берез, рябин, черемухи… Словом, настоящая роща. Место тихое, почти безлюдное. Спрятать там что-нибудь — самое подходящее дело.

Вовка вполне проникся детективной задачей:

— Ага… А как нам быть незаметными?

— Ну, это нетрудно! Будьте в ближайшем подъезде, наблюдайте оттуда. Все видно! Заходите туда по одному, как будто каждый по своим делам. Смотри!

Я взял бумажку, ручку, набросал схему местности. Дома, проезды, тропинки, заросли.

— Представил?

Вован кивнул. Пространственное воображение у него было хорошее, я давно в этом убедился.

— Ну вот, смотрите отсюда. Между первым и вторым этажами. Все у окна не маячьте, один кто-то пусть будет. А вот если этот наблюдатель заметит, что за мной кто-то устремился…

— То устремляемся мы.

— И чем скорее, тем лучше. И победа за нами!

— Легко сказать! — проворчал Вовка.

Я и сам это понимал, что это нелегко. Но бывает, что идти на обострение необходимо. А кроме того, предчувствие удачи, лихого, дерзкого хода событий — это было, поджигало, заводило изнутри, как будто во мне вдруг включился внутренний реактор, начал вырабатывать энергию.

И спал я с этим чувством. Снилось то, что трудно описать: скорость, бег, полет через какие-то пространства, где мелькало нечто, чего не успеешь разглядеть. И это хорошо.

И весь рабочий день, который вновь прошел в «подземке» — мы монтировали сложный, не дававшийся нам узел — я провел с этим лихим и задорным чувством, похожим на азарт спортсмена перед выходом на ринг, на поле, на помост. И задержался на работе. Не в «метро», а в лаборатории, сказав Мартынюку, что наш монтаж может послужить темой для статьи в специальном журнале — что совершенная правда. Это увлекло, а завлаб меня поддержал прямо двумя руками.

Таким образом я от души поработал, на самом деле контуры статьи начали вырисовываться… Прямо не хотелось отрываться от наброска, но вот и время поджало. Я поскорей все запер, закрыл, опечатал, ключи сдал вохровцу и быстро пошел по вечереющим улицам.

Странное чувство: если я все верно просчитал, то сейчас должен находиться под наблюдением двух противоположных сил. За мной должен следить враждебный глаз, а потом я буду находиться под дружеским присмотром. Осознание второго вселяло уверенность, а от первого вовсе не было тревоги, вообще чего-то пугающего. Напротив, я чувствовал особенный кураж. Смотрите? Наблюдаете? Ну-ну!

При этом все мои действия были рассчитаны именно на них, наблюдающих. На подходе к Третьему комплексу я оглянулся раз, оглянулся два, как бы проверяясь. Никого, естественно, не увидел.

И вот вход во двор.

А здесь я уже ощутил себя спортсменом, выходящим на помост. Под взгляды переполненного зала. По рукам, по спине побежали покалывающие мурашки. Мысль вдруг сама по себе, мимо всякого желания начала отсчитывать шаги.

Раз. Два. Три. Че…

Тут я оборвал себя на полуслове. К черту!

Во дворе было пусто. Заросли уже погружались в сумеречную дымку. Я огляделся. Никого. И я шагнул в заросли, сознавая, что этот шаг отсекает многое из того, что было прежде, и переносит туда, где меня ждет то, чего я себе еще представить не могу.

Я стал осторожно углубляться в заросли, раздвигая ветви руками.

Пройдя несколько метров, остановился. Прислушался.

И вдруг отчетливо услышал за спиной шорох листвы и чьи-то шаги.