Товарищ военврач VIII

Глава 1. Между землёй и небом

Машина остановилась, нырнув в высокий сугроб на обочине, чудом не заглохнув. Справа дохнуло холодом — Игнатов выскочил, кажется, не дождавшись полной остановки, и пропал позади, обегая багажник, отстреливаясь на бегу.

Водительская дверь распахнулась, и парень, почти вытянувший нас из-под огня, выпал на снег, вытянувшись там. Я видел, как подрагивали мелко его ступни в сапогах, пока не захлопнулась дверь. Движок рыкнул, «Эмка» дёрнулась, вынимая морду из сугроба, и тут же рванула вперёд, так, что снег, оставшийся частью на капоте, замело внутрь сквозь выбитое пулями лобовое.

Раненый в шею выпал из своей двери, когда «секретарь» рванул руля влево. Снег вокруг него сразу же веером окрасился алым и задымился-запари́л на морозе, а в руках застучал ППД, тоже дымившийся. Он умирал, зная это, но думал не о своей смерти, а о жизнях тех, кого увозил прочь от него «чёрный воронок». И о том, чтобы выполнить приказ. Он продолжал стрелять. Вполне возможно, уже не видя врага. Мёртвым.

— Что сделать, милый, что сделать?

Оксана, вздрагивая от очередей, смотрела на меня распахнутыми глазами, в которых плескались ужас и боль, будто бы своя, а не за тех, кто только что сидел впереди, а теперь лежал позади нас.

«Эмка» летела, входя в невозможные повороты и виляя по переулкам. Стрельба и взрывы там, за нами, кажется, не стихали, просто становились чуть глуше, дальше.

— Минут десять ещё есть, — сглотнув сухим горлом, проговорил я. — Потом я, наверное, отключусь.

— Пригнуться! — рявкнул вдруг Игнатов, и жена рванула меня вправо, на себя, с неженскими силой и резкостью.

Боль ударила в живот, как ножом, в глазах потемнело, а потом резко просветлело, но видно всё равно ничего не было. Потому что свет тот только показался от чёрных кругов с ядовито-зелёными ободками, что поплыли вокруг от боли.

Застучал пулемёт, затявкали карабины, и Оксана вздрогнула, крупно, отчётливо.

— Куда?! — прохрипел я, дёрнувшись и пытаясь проморгаться от чёртовых кругов.

— Рука, сквозное, по касательной, хорошо всё, — спокойно, как дома, ответила она.

Машина дёрнулось, притормаживая и скользя, колено мне кольнуло щепкой из простреленного сидения водителя. Внизу на полике лежала насквозь мокрая от чужой крови её ушанка. Врала мне стальная Оксана Пална. Ничего тут хорошего не было. Вообще ничего хорошего.

— Дай, перетяну, — я попробовал повернуться. С пальцем в пузе это было сложнее обычного, гораздо. Ничего не получилось, мягко говоря.

— Лежать! Лежать, вашу мать! — крик товарища «секретаря» оборвался кашлем. И на руль, что летал между его рук, крутясь с невозможной скоростью, полетели кровавые брызги.

Стало ещё хуже.

Позади что-то взорвалось, близко, мощно. Болтаясь лежачим на заднем диване, невозможно было понять, что именно, но по звуку это точно не походило ни на ни один из известных мне артиллерийских снарядов. Очередная ползучая ванна на гусеницах, набитая взрывчаткой?

Машина остановилась. Нас сперва дёрнуло, едва не сорвав с дивана, какое-то расстояние «Эмка» прошла юзом и встала, отчего меня и Оксю опять бросило вперёд. Я зажмурил глаза от очередной яркой, как удар ножом в живот, вспышки боли, она простонала сквозь зубы про мать и угол.

Дверцы распахнулись.

— Ранены оба, она легко, — задыхаясь, хрипел Игнатов. — Его не трясти. Сразу врачей.

— Вы тоже ранены, това… — явно простуженный голос не договорил.

— Бегом, твою мать!..

И он снова закашлялся, на этот раз привалившись к рулю. Я видел, как был поджат к корпусу его правый локоть. Плевральное? Как критично? Выживет ли товарищ «секретарь»? Пока статистика этой гонки была "два к трём в пользу живых", и менять её вообще не хотелось.

— Куда вперёд ногами?! — рычала Оксана. — А ну развернуть, живо!

Меня несли, подхватив прямо за тулуп. Всё-то он продумал, тайный товарищ Игнатов. Или это просто показалось, что на этой верхней одежде летелось куда удобнее, чем на шинели или плащ-палатке? Или повезло? Вот бы и дальше продолжило везти. И желательно всем нам.

— Пулевое брюшной, минут пятнадцать, может, меньше. Кровопотеря, тащите растворы и донорскую, первую группу! — сбитым голосом кричала она, когда вокруг заметно потемнело и стало теплее. Видно, в помещение занесли.

— Почему так мало крови на нём? — напряжённым тоном спросил кто-то, и я узнал голос Славы Коркунова.

— Потому что он дырку себе в брюхе пальцем заткнул, пальцем деланый! — лаконично пояснила стальная военврач. — Ты, может, делом займёшься, потом поболтаем?

— Обоих обезболить, Николину общий, — не обратив внимания на неё, велел кому-то Слава.

— Меня не надо, я так посижу, — уже значительно тише отозвалась жена.

— Конечно, посидишь. А я посмотрю, чтоб тот осколок плечевой, который у тебя из рукава торчит, никого мне тут не поцарапал. Коли́ давай, хрена ли ты замер-то?!

Последняя фраза была обращена к кому-то, кого я не видел и, вполне вероятно, даже не знал. Но вот тот тон, каким она была сказана, узнал. Мой он был, тон тот. Как и та фраза.

На лице стало тепло и мокро. В носу знакомо отозвались пары эфира.

— Это где хоть мы? — как через одеяло донёсся голос Окси.

Так сонно возмущённо она говорила, когда я будил её пить кофе, мол, «куда в такую рань?», «ну ещё хоть мину-у-уточку, Ва-а-ань!» и «дай спать, мещанин и деспот!». Из-под того одеяла, которое было «зато ватное», под каким мы ночевали сперва в очередной каморке под лестницей, первом нашем тёмном пристанище в Куйбышеве, а потом и на супружеском ложе в третьем по счёту доме. Цел ли он сейчас, тот дом?..

...Вокруг всё гудело и тряслось. Я знал, конечно, что и обезболивающие, и наркозные препараты в этом времени были далеки от совершенства, но такого как-то не ожидал. То ли дело — в мои годы: пришёл себе пациент, лёг, получил укольчик, отключился на точно отведённое время, проснулся, попил кофе, посидел минут пятнадцать-двадцать, приходя в себя, и пошёл дальше по своим делам. Здесь не было ни кофе, ни посидеть. Дел своих было явно много, но для того, чтобы с чего-то начать, надо было хоть как-то прийти в себя, но вот именно этого-то что-то никак и не выходило. Мутило со страшной силой, всё плыло и кружилось, даже с закрытыми глазами, гул ещё этот… Я начал глубоко дышать носом — первое дело при приступах тошноты: носом вдыхаешь, ртом выдыхаешь. А ещё неплохо было бы руку с дивана опустить, чтоб пола коснуться пальцами. Те, кому доводилось в жизни перебирать настолько, что пол с потолком пускались в хоровод, знали этот верный метод спасения от «вертолётов», как называли это неприятное явление в годы моей молодости. Вот только дивана, чтоб спустить с него руку, тут, кажется, тоже не было.

— Очнулся? Ваня, ты меня слышишь? Пальцем на правой шевельни, если слышишь! — встревоженный голос Оксаны будто из-под того же самого одеяла доносился. И из соседней комнаты. И гул ещё этот будто бы громче стал и запульсировал…

Сил хватило только на то, чтобы повернуть голову в противоположную сторону от той, с которой, кажется, говорила жена. И меня вырвало. И стало темно и тихо.

— Что скажешь, Оксаночка? — проклятый и какой-то заунывный монотонный гул никуда не делся. Именно его я ощутил первым, когда сознание снова оказалось где-то рядом. Мысли по-прежнему путались, но тошнило, вроде бы, поменьше. Наверное потому, что просто нечем уже было.

— Боюсь, Василий Петрович, я и так уже могла лишнего наговорить. Да прилично так. И не раз, — она была спокойной, но, кажется, расстроенной чем-то. Интересно, чем? Точнее, чем именно?

— А, дело житейское, не бери в голову, — он говорил медленно, с паузами. Но говорил, и это очень радовало. — Правы были Покровский с Крыловым, это же ведь чёрт знает что творится вокруг, когда вы, Николины, рядом.

— А чего это творилось-то? — я знал этот её тон. Когда что-то было очень интересно, но виду подавать не хотелось или было нельзя.

— Массированная диверсионная операция абвера творилась, в глубоком советском тылу. «Волжский вал» они её называли в документах и радиограммах, — спокойно ответил «секретарь». — Хотели подорвать почти половину Куйбышева к чёртовой матери.

— Ну? И как, получилось? — каким образом она умудрялась казаться такой равнодушной? Будто великое одолжение ему делала, переспрашивая.

— Половину — нет. И даже четверть — тоже нет. На мостах, станциях, на заводах и аэродромах их ждали. А вот то, что столько паскуд фашисты нацелят именно на вас, было трудно спрогнозировать. Повезло нам, Оксаночка, очень повезло.

— Да где ж повезло-то, Василий Петрович? Этот, вон, голубь сизокрылый, никак в себя не придёт. Да и мы тоже промеж небом и землёй болтаемся, как это самое, мать-то… болтаемся, в общем.

— Коркунов же сказал, что всё хорошо прошло? Очнётся твой разлюбезный, не волнуйся. И рукой не маши, а то бандурой этой своей блестящей ещё ткнёшь в меня невзначай.

— Извините, пожалуйста, это я на нервной почве, — она явно смутилась.

— До нервной почвы, как и до любой другой в принципе, отсюда километра три-четыре. Вертикально вниз если.

— Тьфу ты, страсть какая! Лучше б не говорили... Вот уж точно говорят: меньше знаешь — крепче спишь!

— Точно говорят, да. Кстати, полчаса-то ещё есть, а то и поболе даже. Может, и прикемарить успеешь? Вы, военные врачи, как я слышал, почти совсем как настоящие красноармейцы, спать умеете и сидя, и стоя, и даже на марше, — судя по голосу, он улыбался. И был спокоен. Вот железный мужик!

— Нет уж, я лучше так, сидя посижу, как муж мой говорит. Вдруг что случится?

— А что тут может случиться? Благоверный твой и так уже даже куратора от НКВД облевал едва ли не с ног до головы, и даже не проснулся. Хуже-то уже вряд ли будет, — он издевался, что ли? Но над кем? Надо мной, над Оксаной, или над самим собой? Не мог же этот тайный порученец просто шутить. Или мог?

— Вы не обижайтесь на него, товарищ Игнатов, — зачастила она. — Это после наркоза, это часто бывает, это он не нарочно!

— Ну, одна только и надежда, что не нарочно. Это обязательно проверят, выяснят и уточнят те, кому положено... Да шучу я, Оксаночка, шучу, не волнуйся. До почвы-то, хоть до нервной, хоть до обычной, вон как неблизко, а привычка дурацкая остаётся, чтоб в шутку всё переводить. Потому как без шуток совсем уж поганая картина выходит.

Прав был товарищ «секретарь», кругом прав, полностью: картины вспоминались — одна поганее другой. Та гонка под обстрелом со всех сторон напомнила мне, как под Соледаром в двадцать третьем, тоже в январе, уходила от дронов разъездная «буханка» медиков. В ней трясло и болтало ничуть не слабее недавней «Эмки». Или давней? Сколько хоть времени-то прошло? Но додумать мысль не дали спасительные тишина и темнота, навалившиеся, обнявшие, укутавшие в ватное одеяло беспамятства.

— Да уйди ты бога ради к чёртовой матери! — странным образом разбудило именно это едва слышное шипение на фоне монотонного гудения.

— Ну супику-то хоть, супику-то похлебай! Зря я, что ли, термос пёрла на себе?

Ого! А ведь этот голос, который, кажется, шептать не был приспособлен вовсе, я знаю! Жива!

— Да ты и цистерну железнодорожную упёрла бы, если б бесхозную нашла, хлеборезка! — ядовито прошипела Оксана.

— Ну, цистерну-не цистерну, а супику на́-ка, попей, не обижай. А то, вон, он очкнётся того и гляди, драгоценный твой — а ты вся зарёванная и бледная с голодухи, как моль шифоньерная!

Да, Мухина, бывшая Плетнёва, по-прежнему заходила с козырей.

— Давай сюда плошку, — сдалась жена. — Ты сама-то ела хоть?

— И сама похлебала, и Алёнку покормила, не думай, последний кусок у детей заради тебя, балаболки, не отниму, — зав пищеблоком явно улыбалась.

Интересно, а Чарные успели добраться? Этот гул и тряска, выходит, не просто после наркоза мне мерещились? Мы были в воздухе? И если Зина с Алёной на борту, то за штурвалом, выходит…

На этой мысли сознание, будто ужаснувшись догадке, оставило меня снова.