Товарищ мэр

Глава 1

Г. Жданогорск, 1982 г., июнь.

Дождь хлестал по асфальту тугими струями, превращая улицы города в мутные реки. Погода уже неделю стояла мерзкая, сырая, совсем не по‑июньски холодная. Я кутался в плащ, докуривал последнюю сигарету и поглядывал на часы.

До десяти осталось три минуты. Лёшка обычно не опаздывал.

Это одно из мест, где мы обычно встречались с осведомителем: узкая подворотня между двумя домами — тёмная, пропахшая сыростью и прогорклым маслом от соседней столовой. Здесь я его сегодня и ждал, прячась от дождя под арочным проходом.

Лёшка Лебедев был пойман мною за руку на фарце четыре месяца назад. Завербовать его было несложно, куда сложнее оказалось пристроить его на местный рынок, директора которого мы с коллегами вот уже полгода здесь подсиживали. Пришлось изрядно повозиться: взятки, нужные люди, взявшие его на поруки, и таки наш Алёшка был засунут грузчиком на местный рынок «по блату», а дело, наконец, сдвинулось с мёртвой точки.

Сегодня Лёшка меня порадовал. Намекнул, что нарыл на Мотова нечто стоящее. А ещё упомянул ампулы. Если удастся накрыть и толкачей, выяснить, откуда тянется эта наркоманская история, считай, сразу двух зайцев пристрелим.

Мы с напарниками подозревали, что у промедола ноги растут из того же Мотовского рынка. Но Мотов однозначно только распространитель, а вот кто поставщик — это уже довольно интересно, хотя версии, конечно, имеются и не одна.

И если накрыть сразу обоих, вытащить всю ту дрянь, какой ещё промышлял Мотов, вот тогда головы и полетят. Причём полетят с низов и дальше по цепочке до самой Москвы. Именно такую задачу нам обозначили сверху. И именно такую цель преследовал я по жизни — пересажать всех этих поганых взятнических сволочей и паразитов.

Лёшка почему‑то опаздывал. Я полез за сигаретами, но вспомнил, что выкурил последнюю, смял пачку «Явы» и, не придумав, куда её выбросить, засунул обратно в карман.

Под свод арки юркнула худощавая сутулая фигура. Даже в ясную погоду народ здесь особо не шастает, поэтому я ни капли не сомневался, что это Лебедев.

— Дядь Жень, вы тут? — раздался голос Лёшки из темноты.

— Я, я. Зонт почему не взял, дурень?

Лёшка проигнорировал замечание, с секунду переминался с ноги на ногу, а затем юркнул ко мне. Лебедев нерешительно замер в полуметре от меня, дрожа от холода. Его одежда насквозь промокла, кепка прилипла к голове, вода струями стекала по лицу.

Лебедев выглядел старше своих восемнадцати: бледный, с бегающим злым взглядом, жёстким лицом. Всегда напряжён, как натянутая пружина, насторожен, где‑то даже зашуган. Но всё это не от жизни хорошей. Жаль было пацана, по‑человечески жаль. Как‑то я даже проникся к нему за эти полгода. Наверное, старею — наверное, потому что своими детьми так и не успел обзавестись.

Жил он с отцом‑пьяницей в коммуналке на окраине города. Отец всё заработанное до копейки пропивал. Еда в их доме появлялась только тогда, когда Лёшка её приносил. Но отца парень любил, жалел, не бросал, тянул, как мог. За это я его невольно уважал.

— Ехать надо, — лихорадочно выпалил Лёшка, нервным движением поправил козырёк восьмиклинки. — Товар будем выгружать на старом складе. Мотов утром мне сказал, что я тоже в ночь выхожу.

— Тот самый склад, где подпольный цех? — я удивлённо вскинул брови и взглянул на часы.

— Думаю, да. Он самый, — напряжённо кинул Алёшка и облизал губы. — Мы с пацанами там к одиннадцати должны быть.

Местонахождение цеха, разумеется, хранилось под семью замками. Прослушка, установленная в кабинете директора рынка, ничего не дала. Мотов был невероятно осторожен. Даже внедрённый в местное подразделение ОБХСС Люблин не смог ничего нарыть, хотя местные наверняка были в курсе. В общем‑то, тут все под Мотовым ходили, все боялись, всех гад запугал, а кого не смог запугать — попросту купил своей поганой джинсой‑колбасой.

Из сплетен и тех крох, что приносил Лебедев, наверняка мы могли знать только одно: цех существует. Но ни места, ни свидетелей — ни одной зацепки.

— А сам Мотов? — спросил я.

Лебедев странно взглянул из‑под козырька кепки и отвёл глаза.

— Какой‑то Барышников должен приехать, а Мотов ему деньги передать, — буркнул Лёшка. — Это я так, краем уха услыхал.

Я смерил его недоверчивым взглядом. Владлен Барышников — крупная рыба. Директор оборонного завода. Я мог предположить, что сбыт идёт крупными партиями, но грешил на фармацевтов. А тут на тебе — оборонка. Хотя у этих, несомненно, возможности есть. Ампулки с этим обезболивающим в каждой армейской аптечке имеются. Списал, ненасытная морда, получается?

— Адрес, — потребовал я.

— Нет там никакого адреса. Склад заброшен, — шмыгнул носом Лёшка. — Это на выезде из города. За свинофермами. Ехать минут сорок. Вам надо туда первым приехать, дядь Жень. Сторожка там есть, я её проверил — можно там спрятаться, видно оттуда дорогу и всю территорию.

Я мысленно прикинул, что успею сделать. Передать информацию своим бойцам на «кукушку»? Люблин должен дежурить у радиостанции. Вот только не успел я ему сообщить, что иду на встречу с осведомителем.

Проверил внутренний карман — «Аякс» на месте. Тяжёлая рукоять «Макарыча» привычно оттягивает кобуру. Вероятно, он не пригодится, но и пренебрегать безопасностью не стоит.

Сверху нам поставили задачу нарыть компромат, но на рожон лезть не велели — дабы не спугнуть. А этот случай как раз из разряда нежелательных. Но я здесь далеко не для того, чтобы отсиживаться и ждать удобного момента, пока эти гады проворачивают свои делишки практически у всех на виду.

Вероятно, фотографий и свидетельских показаний Лебедева будет достаточно, чтобы взять Мотова и Барышникова за задницу. Но, вероятно, я смогу нарыть там куда более ценные и весомые улики.

— Ехать вам надо, дядь Жень, — торопливо протараторил Лёша. — Времени в обрез. И мне уже пора бежать. Мотов нас, сказал, сам повезёт.

— Иди, — кивнул я.

Лёшка тоже кивнул, взглянул на меня как‑то жалобно, отвёл взгляд и снова кивнул, теперь будто собственным мыслям. А после развернулся и торопливо засеменил прочь, выскочив под дождь.

Кое‑что в этом деле меня всё же настораживало. Какого хрена Мотов и Барышников встречаются лично? Раньше они таких промашек не совершали и, по всей видимости, действовали через третьих лиц. А тут вдруг - личная встреча, да ещё с передачей товара и денег при свидетелях, да ещё и в месте, где эту наркоту собираются складировать.

С чего вдруг такая неосторожность? Настолько уверены в своих людях? Считают ликвидированный склад на отшибе безопасным местом?

Что ж, не проверив — не узнаю.

Служебка стояла за углом. Я выскочил на улицу и ринулся к «Жигулям», спешно нырнул в салон, стряхнул воду с плаща и включил зажигание. Тут же приветливо заурчал мотор, разгоняя вечернюю прохладу.

Дождь размазывал свет фонарей по лобовому стеклу. Я вытащил из бардачка новую пачку «Явы» и рацию. Закурив, приоткрыл окно, влажный воздух ворвался в салон.

Я зажал кнопку рации:

— Среда, приём, Жжённый на связи. Кепка принёс информацию: склад за свинофермой. Выдвигаюсь к объекту.

В ответ рация неистово запищала, наполнив салон пронзительным визгом. Я поморщился и вырубил её. Снова эта ерунда подводит. И как всегда в самый непригодный для подобных капризов момент.

Я вновь зажал кнопку.

— Среда, приём! — повторил я, повысив голос. — Жжённый на связи! Слышишь меня?

Но в ответ лишь шипение и треск.

— Мать твою, — выругался я и швырнул рацию обратно в бардачок. По всей видимости, придётся действовать одному. Ну и хрен с ним, фотографии я и сам смогу сделать.

Дождь барабанил по крыше машины всё сильнее. Я тронулся с места. Дворники заскребли по лобовому стеклу, фары выхватили из темноты мокрый асфальт. Путь лежал через центр города: мимо серых хрущёвок, пустых ларьков и магазинов.

Я прищурился, сворачивая на перекрёстке. Мотовский рынок мелькнул слева: тёмные прилавки, ржавые навесы, ящики у забора.

Я переключил скорость и вдавил педаль газа. Нужно торопиться.

Вскоре жилые кварталы и частные домишки остались позади. Впереди по бокам от дороги тянулись до горизонта колхозные поля. Дождь всё меньше моросил и вскоре вовсе прекратился. Мелькнул белый знак с перечёркнутым названием города «Жданогорск», который я мысленно про себя звал уже по привычке Жадногорском.

Сразу за табличкой показались длинные одноэтажные здания свиноферм. Я резко съехал на обочину и нырнул в посадку. Стоящая на обочине пустая машина выглядит подозрительно. Нельзя, чтобы она попалась на глаза Мотову.

«Жигули» увязали в грязи, но всё же, немного побуксовав, сумели протиснуться между деревьями. С дороги теперь автомобиль ни за что не заметить.

Мне предстояло быстро добраться до заброшенного склада. До свинофермы не меньше километра, а расстояние от ферм до склада неизвестно. Взглянул на часы: времени на дорогу у меня всего‑то минут пятнадцать.

Когда я прошёл свиноферму, стало понятно — нужно бежать. Для своих сорока с хвостиком я был в неплохой форме: ежедневно занимался физкультурой и бегал по утрам. И потому такая физическая нагрузка, пусть даже по мокрой, вязкой дороге, далась мне легко.

Вскоре показался и склад. Ряды деревянных и бетонных серых зданий без окон, без дверей, с побитым и провалившимся внутрь шифером на крышах; кое‑где крыши и вовсе отсутствовали. Но всё же несколько зданий выглядели вполне прилично — наверняка их и использовали под Мотовские склады и подпольный цех.

Я вошёл на территорию сквозь массивные, с облупившейся краской ворота. Площадка перед складскими помещениями неплохо освещалась несколькими уличными фонарями, что тоже мне только на руку.

Я достал «Аякс» — лёгкий малогабаритный фотоаппарат, разработанный КГБ специально для скрытой съёмки. Сделал несколько снимков, дабы запечатлеть место преступления.

Сторожку я тоже сразу увидел. Она находилась в двух метрах от ворот: небольшое деревянное здание с крыльцом и двумя заколоченными окнами. На окнах имелись железные ставни, не закрытые, к моему везению. Через щели в два пальца между досками без проблем получится сделать фотоснимки.

Дверь, на удивление, оказалась весьма добротной: железная лутка и такая же толстая дверь с откидным засовом и отверстиями для навесного замка. Но самого замка не было, а дверь была приоткрыта, и потому я вошёл внутрь.

Сторожка встретила меня глухой тишиной. Здесь пахло сыростью и печной гарью. Достал фонарик, быстро осмотрел помещение. Сломанные ящики, пустые мешки, какое‑то старое тряпьё громоздилось у стены. Из деревянного потолка торчал кусок жестяной трубы, очевидно, оставшийся от дымохода; сама буржуйка куда‑то испарилась.

Я запер дверь на хлипкий крючок и шагнул к окнам. Под ногой что‑то хрустнуло. Наклонился и увидел раздавленную ампулу. Рядом оказалась такая же, только целая, с прозрачной жидкостью. Достал носовой платок и через него осторожно поднял её, приблизил к глазам. Мелким шрифтом на ампуле значилось то самое название наркотика.

Отлично, вот тебе и улика. А если там ещё и пальцы остались — считай, подфартило. Завернул ампулу в платок, засунул в пустой портсигар, который только для таких случаев и носил, и убрал в нагрудный карман.

Затем снова достал «Аякс». Выбрал место у окна с наилучшим обзором, прикинул, что и освещение здесь не подкачало, и приготовился ждать. Всё‑таки Лёшка не соврал, когда говорил, что здесь хороший обзор.

Вдруг с улицы, со стороны крыльца, послышались едва различимые шаги. Я напрягся, рука машинально легла на кобуру. Странно: почему со стороны складов, а не с парадных ворот прибыли?

Половицы ступенек крыльца легонечко скрипнули, а затем раздался громкий лязг засова, запирающего дверь с обратной стороны. Я сразу смекнул, в чём дело. Лебедев, сучий потрох. Всё‑таки придётся «макарычу» сегодня поработать.

Выходить через дверь смысла не было, уж больно она крепкая. Достал пистолет и, держа наготове, попытался выбить доски заколоченного окна плечом. От первого удара доски натужно заскрипели, от второго одна слетела, вывалившись наружу.

В этот же миг со стороны второго окна послышался скрип, стук, и в помещении заметно потемнело. А следом, практически в тот же миг, захлопнулись вторые ставни, оставив меня в кромешной темноте.

Я открыл огонь, пытаясь попасть через окна и стены в противников. Уже на третьем выстреле, сквозь звуки пальбы, услышал протяжный визг. Первая мысль была, что мне удалось ранить кого‑то из преступников, но затем сразу дошло: визжат здесь, в сторожке. Выхватил фонарик и направил луч света в сторону крика.

Звук резко прекратился. Из‑за вороха тряпья на меня вытаращилось бледное, перепуганное лицо девчонки.

— Ты что здесь забыла? — спросил я.

— Я тут ночевала, — сощурившись от яркого света, ответила она.

— Как зовут? Откуда? — продолжил я допрос, попутно всматриваясь в дырки от пуль в железных ставнях. Звуки всё ещё доносились снаружи, но разглядеть никого не удалось.

— Таня я, — нерешительно сообщила девчонка.

От упоминания этого имени у меня кольнуло в груди. Так звали мою старшую сестрёнку, вот только она и до девяти лет не дожила. Не сумела пережить блокаду Ленинграда, как и мать. Перед глазами промелькнули размытые образы прошлого: худенькая фигурка сестры, её грустная улыбка, мамины руки, обнимающие нас обоих.

— Что ты здесь забыла, Таня?

— Я… я работаю тут.

Я непонимающе поморщился и вновь направил на неё луч света. На вид девчонке было не больше двенадцати.

— Лет сколько? — спросил я.

— Шестнадцать, — буркнула она и нахмурилась.

— Родители где? Почему бродяжничаешь?

— Да какая разница?! — вдруг вспылила Татьяна. — Чего это я должна перед вами отчитываться тут? Вы сам‑то кто? И почему стрельбу устроили? Вас здесь быть не должно. Если Иван Петрович узнает…

— Так ты на Мотова работаешь? — перебил я её.

Девчонка испуганно потупила взгляд, поняв, что сболтнула лишнего.

— Вот что, Татьяна. Ты оказалась не в то время и не в том месте. Я — Евгений Николаевич Серов, майор милиции. Отдел БХСС. Слышала о таком?

Таня судорожно сглотнула и кивнула. Её подбородок задрожал, а большие глаза заблестели от слёз. Ну вот, ещё истерики мне здесь не хватало.

— А ну, отставить слёзы и взять себя в руки, Татьяна, — скомандовал я. — Будешь сотрудничать, расскажешь о делах Мотова — я тебе помогу.

— Да чем вы поможете, нас тут заперли! — всхлипнула Таня, сердито откинула ворох тряпок и неуклюже начала подниматься на ноги, придерживая довольно большой круглый живот.

Я мысленно выругался.

— Выберемся, — заверил я её. — А теперь рассказывай, как тебя так угораздило.

— Да как? — отмахнулась Таня. — Негде мне жить, денег нет. Я там с одними ребятами познакомилась, они меня сюда и привели. Здесь хоть кормят, да и ночлег какой‑никакой, деньги иногда перепадают.

Вот же скот поганый. Привлекать детей к работе за еду — это уже крайняя степень паскудства.

— А родители где? — вновь спросил я.

Таня нахмурилась, погладила животик и потупила взгляд. Нехотя ответила:

— Мать, когда узнала… Ох и орала она тогда! Совсем бешеная была! Тряпкой меня отходила и из дому выгнала. Сказала, не дочь я ей больше. Мол, опозорила её на всю станицу. Вот я и…

Она недоговорила и всхлипнула.

— Дура твоя мама, — резюмировал я.

Снаружи вновь послышались шаги, и я выглянул через дырку в металле. Не ушли, собаки. Значит, ещё не закончили.

Вдруг неподалёку мелькнула знакомая восьмиклинка. Не раздумывая, я снова выстрелил. Таня вновь взвизгнула, а сутулая фигура резко ушла из поля зрения.

Вот же крыса мерзопакостная. Моему разочарованию не было предела. А ведь я искренне хотел вытащить его из этой задницы, надеялся — получится из Лебедева человек. Старался помочь ему, денег то и дело подкидывал. Подумывал к нам в отдел пристроить, как только Мотова закроем. Да что уж там — я же его чуть ли не за сына считал.

Ну что ж, продажная шкура, ты сам выбрал эту кривую дорожку. Поедешь ты у меня на нары сразу же, как только выберусь.

Снаружи загремели, а спустя мгновение запахло бензином. А вот это точно не к добру.

— Так, Танюша, нужно искать выход, — сказал я.

Я повёл фонарём по помещению, выискивая хоть какую‑нибудь лазейку. Попробовать отстрелить петли ставней на окнах? Нет, они с обратной стороны, и никак не понять, где именно. Да и патроны могут ещё пригодиться, когда выберусь.

Через стены тоже не пробиться. Остаётся… Остаётся только дымоход.

Снаружи раздался грохот, а после незнакомый прокуренный голос крикнул:

— Сдохни, ментовская крыса!

И в это же мгновение запахло дымом.

— Они что? Сжечь нас решили? — в ужасе округлила глаза Таня и ухватилась за голову.

— Так, отставить панику, — велел я, уже подтягивая к куску трубы, торчащей из потолка, сломанные ящики.

Дальше закидал ящики тряпьём — получилась небольшая горка, на которую я и взобрался.

Снаружи уже трещали горящие доски, а помещение стремительно заполоняло густым, едким дымом.

— Держи, — вручил я фонарик Тане.

Она послушно схватила его и направила луч на трубу. Я же, не мешкая, дёрнул трубу на себя. Не поддавалась, зараза.

Тогда я всем весом на ней повис, подергался вверх‑вниз — и дело пошло. Сначала послышался треск, потолочные доски заскрежетали, труха посыпалась на голову. В мгновение ока потолочные доски обломались, и я вместе с куском трубы рухнул вниз.

Нехило так приложился спиной о ящики, прокатился кубарем до двери, но сейчас меня это мало заботило.

— Евгений Николаевич, вы живы? — послышался полный ужаса голос Тани, но тут же прервался надсадным кашлем.

Я и сам уже старался дышать через раз. Дыма здесь было столько, что, без сомнения, мы задохнёмся раньше, чем здание начнёт вовсю гореть. Хотя и это уже не за горами — языки пламени лизали угол стены.

— Так, Татьяна, — я быстро поднялся на ноги, — сейчас я тебя подсажу к этой дыре, и ты лезешь на крышу. Спускайся со стороны двери, там козырёк, с него спустишься на крыльцо.

— А вы? — спросила она и вновь закашляла.

— Внимательно слушай, Таня, а обо мне не переживай, поняла?!

Она испуганно кивнула.

— Номер: семь‑девять‑три‑четыре‑шесть‑один. Повтори!

— Семь‑девять‑три… четыре… — она вновь закашляла.

— Шесть‑один! Вот это спрячь и отдашь человеку, который ответит по этому номеру, — я всучил ей портсигар и фотоаппарат. — Таня, ты поняла?

Она судорожно кивнула.

— Так, вперёд! — скомандовал я, потащив её к дыре в потолке.

— Это мой напарник, — продолжил я, попутно подсаживая её к себе на плечи. — Ему расскажешь всё, что здесь произошло, и отдашь эти вещи. И передай, что Серов велел тебе помочь. Не стесняйся, поняла?! Тебе помогут!

— Поняла, — пискнула Таня, уже неуклюже карабкаясь наверх.

— Номер повтори! — крикнул я.

— Семь‑девять‑три‑четыре‑шесть‑один.

— Ещё раз! — Мне наконец удалось затолкать Таню наверх.

— Семь‑девять‑три‑четыре‑шесть‑один! — крикнула она в ответ.

— А теперь бегом отсюда! — гаркнул я и почувствовал, как меня пошатнуло в сторону и сдавило грудь.

— Но как же вы?

— Пошла, я сказал! — вновь прикрикнул я и надсадно закашлял — дышать было нечем.

Худенькое, белое как мел лицо Тани исчезло во тьме чердака.

Я попытался допрыгнуть до дыры, но, как и предполагал, было слишком высоко. Попытался подтащить ещё хлама, но этого оказалось мало, чтобы дотянуться до выхода.

Деревянные балки трещали, а пламя, охватившее уже всю дальнюю стену, нещадно жарило. Я почувствовал непреодолимую слабость, привалился к окну, чтобы хоть немного глотнуть свежего воздуха. Через отверстие от пули увидел торопливо семенящую и придерживающую живот Таню. Она перепуганно оглядывалась и тихо, монотонно бормотала:

— Семь‑девять‑три‑четыре‑шесть‑один, семь‑девять‑три‑четыре‑шесть‑один…

Внезапно раздался устрашающий треск, затем последовал оглушительный грохот — потолочная балка рухнула, утянув за собой половину чердака. Огонь запылал во всю мощь.

Долго любоваться пожаром мне не пришлось: в это же мгновение перед глазами всё поплыло, потемнело. Но прежде чем окончательно провалиться в небытие, я всё же испытал облегчение и даже радость. Таня и её нарождённый ребёнок спасены. И если у неё всё получится, если она всё передаст, как я велел, этим гадам тоже несдобровать.

«Не на того нарвались, суки, — пронеслось в голове. — Я вас и с того света достану».

Никакой жалости, ни капли тоски — всё было не зря. Я умирал с чувством выполненного долга. А затем меня окончательно поглотила тьма.

Глава 2

Перед глазами всё плыло. Я то приходил в сознание, то вновь проваливался во тьму.

И этот странный сон. Дорога, я за рулём, мелкий моросящий дождь, меня то и дело заносит, а белая полоса сплошной оказывается то слева, то справа. Какой‑то странный салон автомобиля, непривычный руль, запах терпкого чужого парфюма, огоньки, синий свет — всё двоится… И ещё стойкое ощущение, что пьян в стельку. Странный сон, очень странный, ведь я уже лет десять как не пью.

Затем грохот, скрежет, тяжёлый удар под рёбра и по голове. Почему‑то подумалось, что это люди Мотова меня добивают.

«Хрен им, а не так просто взять меня и прикончить», — пронеслось в голове.

Но после снова навалилась тьма, и сквозь эту тьму в сознание то и дело вклинивался противный монотонный звук диковинной сирены, буквально разрывающий на части мозг своим визгом.

Последнее, что я запомнил, — как двое крепких парней в мятно‑зелёных костюмах тащили меня из машины.

— Ну и перегарище, — выругался один из них.

— Тише, вдруг слышит, — опасливо прошипел второй.

После был яркий, ослепительный свет, который сменился резкой тьмой.

Серое небо, серые здания, в воздухе кружит пепел и падает на траву. Я часто видел этот сон. Одно из самых ранних воспоминаний. Мы с Таней на пустыре ковыряемся палками в земле, выкапываем корешки лопуха.

Таня такая маленькая, худенькая, с острыми ключицами, коленками, локтями. Одежда ей велика и висит мешком, а на тощем личике видны лишь огромные серые, как это небо, глаза. Таня поглядывает на меня одобрительно и улыбается грустно — она всегда улыбается грустно. Недавно не стало отца; я его не помнил, но знал, что маме пришло письмо и она уже много дней плачет по вечерам. Папу убили на войне.

— Это хорошие корешки, — говорит Таня. — Мама из них похлёбку сварит.

Я киваю сестре и усерднее продолжаю откапывать корешок, осторожно достаю его маленькими, грязными, замёрзшими пальцами. Гул, а следом оглушительный грохот раскатом проносится по всей округе.

— Бежим! Бомбёжка! — кричит Таня.

Обычно в этот момент я всегда просыпался, но не в этот раз. Только тьма.

Затем была Нина. Как же давно я её не видел. Она стоит на пороге, у её ног чемодан, печальный взгляд и отрешённый голос:

— Прости, я так больше не могу… Не могу быть всё время одна.

Нина хотела детей, я, наверное, тоже. Но моя работа — засиживания допоздна, задания, длительные командировки… Это был последний день, когда я видел Нину. А больше не было ни дня, чтобы я не жалел, что потерял её.

— Прощай, — тихий полушёпот. Дверь медленно запирается — и вот я один в тишине. Только в спальне где-то негромко тикают часы.

Воспоминание рассеялось, словно дым. Тьма вновь поглотила.

Тогда я и решил, что вот она и пришла — кончина. А может, я умер и раньше, а это всё бред, который передаёт мой умирающий разум. Может, всё… может…

Но вдруг я проснулся.

На этот раз всё взаправду. Сознание, конечно, не сказать что ясное. Но я отчётливо осознавал себя лежащим в постели.

Голова раскалывалась так, будто накануне в неё старательно вколачивали добрую дюжину гвоздей. Дышать было больно, а глаза из‑за яркого света я смог открыть только с третьего раза.

Я осмотрелся и сразу почуял неладное. Место более чем странное. Похоже на больницу, даже пахнет, как в больнице. Но всё не то, всё не так.

Не похожа эта палата на нашу, на советскую. Всё какое‑то нарочито буржуйское. Потолок, полы, стены — всё сияет белизной. Два белых кресла у окна, стеклянный журнальный стол. На столе цветы и фрукты. К слову, весьма дефицитные фрукты. Это с каких пор у нас апельсины и бананы в больницах раздают?

Что‑то здесь было не так. Странное место, чертовски странное.

На стене какой‑то огромный чёрный прямоугольник, от него провод тянется к розетке. Возле моей постели попискивает неведомый аппарат, похожий на телевизор, только там какие‑то цифры и линии. А ещё я сам весь в проводах, капельница из вены торчит.

У меня слегка поплыло перед глазами, когда я увидел свою руку. Это ещё что за чушь? Как это я так умудрился истощать? Сколько же я проспал?

Не веря своим глазам, я потрогал руку второй: пальцы тонкие, холёные, как у девчонки. Увидел громадный золотой перстень на среднем пальце. Мать твою, что здесь происходит?

Рывком я откинул одеяло и уставился на тощие бледные ноги, на безволосую грудь и рыхловатый, впалый живот.

— Ух ты ж ё‑моё! И как же меня так угораздило‑то? — выругался я и не узнал собственный голос.

Так. Всё это, конечно, обалдеть как ненормально, но сейчас главное — взять себя в руки и выяснить, какого чёрта здесь происходит.

Мозг в больной голове соображал плохо, и ни одной более‑менее правдоподобной версии, которая могла бы объяснить происходящее, не возникло. И всё, что оставалось, тихо охреневать и наблюдать.

В этот миг возле двери что‑то пискнуло, и в палате возник коротко стриженый мужик с суровой мордой. Выглядел незнакомец солидно: в чёрном официальном костюме, при галстуке, пиджак небрежно накинут на плечи, под пиджаком виднеется кобура. Я даже как‑то обрадовался.

Если при оружии, наверное, это свои, и, наверное, сейчас мне наконец‑то объяснят, какого чёрта тут происходит.

— Ох, Жёнек, ты проснулся! — обрадовался мужик, а суровость вмиг слетела с лица, сделав незнакомца слегка придурковатым. — Ну и напугал же ты нас!

Слегка порадовало, что говорит он по‑русски, а то я начал опасаться, что меня буржуи похитили и тайком вывезли из Союза. А ещё имя моё назвал. Значит, этот товарищ меня знает и сейчас наконец объяснит, что происходит.

Я медленно кивнул и продолжил ждать, что же будет дальше.

— Как же ты так, а? — с укором спросил мужик и неодобрительно покачал головой. — Ты на хрена Вовку отпустил и пьяный за руль‑то сел? Мало у нас проблем с Юлей твоей, а ты здесь ещё такое вычудил. Ты чем думал?!

Я растерянно пожал плечами и развёл руками. Нет, всё‑таки этот мужик явно принимает меня за кого‑то другого и разницы не замечает. Значит, пусть пока так и будет.

— Это ещё хорошо, что всё хорошо, — продолжил ворчать мужик. — Можно сказать, лёгким испугом отделались. Тачка, конечно, всмятку, но главное — сам жив. И жертв хорошо, что нет. А то бы такой звездец был, не отмылись бы. Ты вообще как? Врача позвать?

— Хреново, башка болит, — сипло ответил я.

— Не удивительно, — осуждающе взглянул мужик. — Ты головой о руль знатно так приложился. Тачку менты забрали на экспертизу. Ну, сам понимаешь, нам нужна версия для общественности. В заключении нарисуют, мол, тормоза отказали.

Я, соглашаясь, кивнул. Очень любопытно.

— Эта ещё из газеты здесь ошивается, всё вынюхивает, — вздохнул незнакомец, скинул пиджак в одно из кресел, а сам плюхнулся во второе и строго уставился на меня. — Ты прекращай это безобразие, Евгений. Ты публичная личность, глава города, такие выходки недопустимы. Будь твой отец жив, помер бы от стыда.

Я нахмурился и отвернулся от собеседника, переваривая информацию. Глава, мать его, города. Это уже совсем ни в какие ворота. Сумасшедший дом, ей‑богу. А может, правда? Может, я того? Слегка умом тронулся? Ну или этот мужик не в себе.

— И Гринько — сучёныш, как всполошился, а? — продолжил мужик, теперь сердито. — Ты бы видел его кислую морду, когда он понял, что ты ласты не склеил. Этот‑то, я тебесразу говорил, подсиживает тебя, мразь, так и ждёт, когда ты облажаешься.

Мужик резко замолк и с подозрительностью уставился на меня, окинув придирчивым взглядом.

— Что‑то не нравишься ты мне, — сказал он, вставая с места. — Молчишь чего‑то всё время. Ты точно в порядке?

Я кивнул и снова сказал:

— Нормально, только голова болит.

— Сколько пальцев видишь? — приблизившись, он потряс у меня перед лицом пятернёй.

— Все вижу, все пять, — отмахнулся я.

— А звать‑то тебя как, помнишь?

— Женя, — кивнул я.

— А меня? — настороженно, растягивая слоги, спросил он.

И вот тут мне пришлось промолчать.

— Фамилия твоя как? — нехорошо уставился он на меня. — Отца как звали? Мать? Город какой?

Я задумчиво молчал, соображая, как теперь выкручиваться.

— Жёнек, ты чего? — обеспокоенно уставился он на меня. — Это же я, дядь Гена. Ну? Петрович — твой телохранитель. Помнишь?

Я медленно кивнул. По крайней мере, выяснил, как его зовут. Вот только факт, что это мой телохранитель, мне едва ли понравился. Может, я под арестом? Но с чего это тогда моему надзирателю вести себя так дружелюбно и дядь Геной представляться?

— Назови свою фамилию, — вкрадчиво попросил Гена.

В такт его интонации я снова медленно кивнул, чувствуя себя совершенно по‑идиотски.

Гена с минуту таращился на меня, не сводя полного тревоги взгляда, но, так и не дождавшись ответа, громко выругался, зло пнул кресло и, бросив на ходу:

— Лежи, я за врачом, — стремительно покинул палату.

Ничего себе, конечно, угораздило меня. Очень интересно. Глава прямо‑таки аж города. Не председатель горисполкома, не первый секретарь горкома — глава… Ещё бы мэром обозвал, как у гадов‑капиталистов. Забавно, конечно, даже любопытно, что дальше будет.

Не успел я опомниться, как Гена вернулся. На этот раз не один, с ним явился невысокий мужичок с жидкой рыжеватой бородкой. А учитывая, что облачён он был в белый халат, сомневаться не приходилось: именно он и есть врач.

— Ну‑с, Евгений Михалыч, рад, что вы пришли в себя, — деловито сообщил врач, приблизился, достал из кармана фонарик и велел: — Смотрите на меня.

Он засветил мне в глаза лучом света, заставив невольно зажмуриться.

— Ан, не‑не‑не‑не, глаза не закрывать, смотрим‑смотрим, — засюсюкал врач таким тоном, будто мне лет пять от роду.

Через пару секунд он от меня наконец‑то отстал и перестал слепить фонарём.

— Как голова ваша? — спросил он.

— Болит, но жить можно, — ответил я.

— Это понятно. У вас сотрясение и рассечение. А ещё ушибы. Но, к счастью, без переломов, и всё это не смертельно. Тут ваш помощник обеспокоен, что вы не можете ничего вспомнить. Это так?

Учитывая, что я действительно не знал ничего о Евгении Михайловиче, да и вообще, в общем‑то, ни черта о происходящем не знал, отпираться смысла не было.

Но если взглянуть на это с другой стороны, такой поворот мне только на руку — так я скорее выясню, что происходит.

— Смутно помню, — ответил я. — Всё как в тумане.

— Ну, всё с вами понятно, — тяжело вздохнул врач, нахмурился и оглянулся на Гену. — Это не очень хорошо. Удар вызвал амнезию.

— И? Что нам теперь делать? Ему никак нельзя амнезию, на нём весь город держится. Какая нам к чёрту амнезия? — Гена начал заметно нервничать.

— Здесь ничего не поделать, — развёл руками врач. — Память может вернуться быстро, а может и не вернуться никогда. Всё, что остаётся, только надеяться и ждать, что всё наладится. А сейчас… Сейчас даже не знаю, что вам посоветовать.

Гена с секунду задумчиво на меня таращился, затем уставился на врача и сурово заговорил:

— Значит так, Аркадий Львович, никто об этом знать не должен, и в медкарте это тоже нигде значаться не должно. Это понятно?

— Разумеется, Геннадий Петрович, — беспомощно замахал руками врач. — Я могила, никто не узнает. И вообще — это врачебная тайна как‑никак.

— Если куда‑нибудь просочится — пеняй на себя. Сразу клинику твою прикроем, и почешешь ты тогда, откуда явился — в поликлинике старухам давление мерить. Усёк?

— Да что вы сразу с угрозами?! — оскорблённо воскликнул Аркадий Львович. — Да разве я б стал? Да я бы ни за что!

— Ты мне тут театр не разыгрывай, — скривился Гена. — Знаем мы, какие вы тут все честные.

Аркадий Львович обиженно фыркнул, покосился на меня, а затем сказал:

— Недельку бы ему ещё полежать.

— Нет у нас недельки, — отрезал Гена. — У нас День города на носу, в администрации бедлам. Губер названивает то и дело. Он нам на месте нужен. Так что к завтрашнему утру надо выписку подготовить. И чтобы, как договаривались, — он угрожающе ткнул во врача пальцем, — анализы чистые и никакой амнезии.

— Да понял я, понял, — вздохнул Аркадий Львович, затем повернулся ко мне, весьма неискренне улыбнулся и сказал: — Ну‑с, выздоравливайте. Выпишу вам лекарства, лечение назначу…

И, что‑то бормоча под нос, врач покинул палату.

— Ты на кой-чёрт старика зашугиваешь? — сердито спросил я Гену.

— Кого? Либермана? — хохотнул он в ответ и зло скривился. — Эту продажную шкуру ещё попробуй запугай. А если ничего не сказать, как пить дать, через десять минут уже вся клиника будет в курсе. А нам с тобой никак нельзя. Тебе нельзя. Девка эта из газеты здесь круги наматывает. Гринько спит и видит, как на место твоё присесть. А если слушок пойдёт, тебя вмиг отстранят. Так что придётся, Жень, нам с тобой выкручиваться.

Я задумчиво кивнул. Кое‑что всё же начало вырисовываться. Картина получалась мрачная и едва ли привлекательная. По всей видимости, я оказался в какой‑то искажённой реальности, где капитализм цветёт и пахнет, а я сам… А вот кто я сам — это ещё предстоит выяснить. Вот только чую, что ничего хорошего я не узнаю. Что ж, Гена прав, придётся как‑то выкручиваться.

— Неплохо бы, если бы ты мне память немного освежил, — обратился я к зависшему посреди палаты Гене.

— Ага, это понятно, — согласился он. — Думаю, надо бы нам ещё кого из проверенных привлечь. Например, Кристину. Это твоя секретарша. Она девка сообразительная, болтать точно не станет, да и как‑никак её карьера от тебя зависит.

— Ну если проверенная и сообразительная, то привлекай, — согласился я.

— Заметано, сейчас наберу, — с готовностью сообщил Гена. — И это… Я в кафе тут рядом смотаюсь, не жрал ни черта с утра. Тебе взять что‑нибудь? Ужин ещё не скоро. Кофе там, может, какие‑нибудь суши‑ролы? Ты вроде любитель этой ерунды?

Странные названия аппетита не вызывали. Да и вообще меня периодически подташнивало. Но от кофе бы не отказался.

— Кофе, — сказал я.

— Тебе какой? Капучино, латте?

— Просто кофе.

— Заметано, — с готовностью кивнул Гена и умчался прочь.

Я же решил, что пора выяснить ещё кое‑какие моменты.

Я выдернул иглу от капельницы из руки, сдёрнул с себя присоски, экран у кровати вмиг противно запищал.

Я затопал к двери, которую обозначил как туалетную комнату, и оказался прав. Внутри чистенький фаянсовый унитаз, такая же раковина: широкая, кран с необычной продолговатой ручкой; какая‑то хитрая стеклянная кабина со сверкающей лейкой душа. Но главное — здесь было то, что я искал: зеркало.

Я вошёл, нашёл выключатель, зажёгся мягкий приглушённый свет, и я уставился в зеркало на молодое, слегка осунувшееся лицо. Глаза ясные, светлые, шов на лбу и синяк, царапина на подбородке, тёмные волосы взъерошены. Я поморщился — физиономия в зеркале поморщилась в ответ. Уже даже как‑то и не удивился. Учитывая свои ноги и руки, я и так предполагал, что тело не моё, а тут просто подтвердил догадку.

Парень щупловат, но это поправимо. В остальном, в общем‑то, даже ничего.

М‑да уж, история, конечно. Я выключил свет и вернулся в палату. В голове шумело. То есть, получается, теперь я выгляжу вот так. А куда делся я сам? Выходит, что там я всё‑таки умер. Но тогда куда делся владелец этого тела?

Тихо выругавшись, я вернулся к постели, увидел на тумбочке у кровати странный чёрный продолговатый предмет. Кнопки на нём маленькие, какие‑то стрелки, плюсики, чёрточки. Рация, что ли, какая‑то хитроумная?

Взял предмет, покрутил, нажал на одну из кнопок — и вдруг чёрный прямоугольник на стене мигнул, и в нём появилась картинка. От удивления я даже привстал.

Яркое, чёткое цветное изображение. Хорошенькая блондинка вещала про какие‑то скидки на каком‑то «Озоне». Это же, мать его, телевизор, чтоб мне провалиться на месте!

В верхнем углу светилась надпись «Россия 24». Блондинку в экране сменил статный мужчина на фоне зелёной надписи «Сбер». Он расхваливал ставки по вкладам в шестнадцать процентов.

Я обалдело уселся обратно в кровать. Ставки шестнадцать? Это что за диво‑дивное? Первый раз слышу, чтобы в Союзе они были больше трёх процентов. И скидки — какие ещё, к чёрту, скидки? А ещё этот телевизор, да и вообще всё вокруг…

Это что? Получается, я в будущее попал?

И в подтверждение моей догадки изображение сменилось: на экране появилась надпись «Дежурная часть», а затем следом возник мужчина, который начал рассказывать о неких мошенниках, орудовавших с весны прошлого, две тысячи двадцать четвёртого года.

— Две тысячи двадцать пятый, — произнёс я словно во сне, сполз с кровати и дошагал до окна.

На улице светило солнце. Яркие, разномастные, диковинные автомобили, которых я отродясь не видел, припарковались у широкого крыльца. За забором пронеслось нечто с фиолетовыми волосами, передвигаясь стоя на одном колесе. Пробежала девчонка в прозрачной майке и таких коротких шортах, что их легко можно было принять за трусы. Девчонка, кстати, явно была не в себе — и дело не только в шортах. Всю дорогу она весело разговаривала сама с собой и хохотала. Жалко, конечно: молодая же совсем.

Но тут мой взгляд привлекла огромная вывеска у дороги, на которой неожиданно красовалась моя новая улыбающаяся морда. А внизу — надпись:

«Выбор Жданогорска — Марочкин Евгений Михайлович. Наш мэр, наша гордость, наше будущее!»

Вот тебе и приехали, получается. Ну что ж… Здравствуй, будущее, чтоб его черти побрали.

Глава 3

Странное дело, но я был спокоен и, на удивление, мыслил здраво. По крайней мере, я на это надеялся. Хотя ситуация, конечно, более чем безумная.

Получается, теперь я мэр того самого городишки, который так люто ненавидел и из которого так жаждал поскорее уехать. Ни один из этих фактов не радовал, хотя теплилась надежда, что за такое длительное время здесь дела стали куда лучше.

Я перенёсся вперёд на сорок три года. Это ровно столько же, сколько я прожил в своём времени. Сейчас бы мне могло быть восемьдесят шесть, но с моим образом жизни и работой наверняка бы я не дожил до столь почтенного возраста.

Сейчас будущее казалось мне непонятным и даже враждебным. Но, ясное дело, прогресс не мог стоять на месте — а значит, мне предстоит многое узнать.

Конечно, мне было любопытно всё. Кто сейчас первый генсек? Сколько ещё стран за это время присоединились к Союзу? Утерли ли мы нос американцам? И смогли ли мы, наконец, построить коммунизм?

Но тут же настораживало другое: почему мы переняли у заокеанских эти названия вроде «мэр» и «губернатор»? Это никак не укладывалось в привычную картину.

И всё же нельзя было не заметить и другого — какого прогресса в технологиях и медицине мы достигли. Это, пожалуй, радовало.

Один телевизор и больничная палата чего стоят! А автомобили? Не машины, а космические корабли. Здесь невольно душа радуется за отечественный автопром.

Но с этим я собирался разобраться после. Куда больше сейчас меня беспокоило другое: вышло ли у Тани передать улики Люблину? Взяли ли Мотова и Барышникова? Ответил ли за своё предательство Лебедев? И еще: как сложилась судьба Тани и её ребёнка? Сейчас она, получается, уже вполне может быть бабушкой…

От всех этих размышлений голова начала болеть ещё сильнее, и я решил вернуться в постель. Если это не бред и не сон, всё выяснить ещё успеется. А для начала нужно заняться здоровьем нового тела. Бывший владелец явно не слишком о нём заботился.

Вскоре вернулся Гена. В руках два бумажных стакана, подмышкой зажат целлофановый пакет.

— Взял тебе кофе вот, — сообщил он, ставя возле меня стакан со странной крышкой, что‑то вроде детской непроливайки. — А ещё здесь йогурт и всякие маффины‑шмафины. Ты сладкое вроде любишь.

— Больше не люблю, — ответил я, заглядывая в пакет.

Больно уж любопытно стало, что такое «маффины‑шмафины». К моему разочарованию, это оказались обычные кексы.

— Чего это вдруг? — усмехнулся Гена, покосившись на меня. — И так тощий, как глиста. Щёки давай наедай. Несолидно мэру таким дрыщом ходить.

— Давай‑ка лучше к делу, — перебил я его. — Я уже понял, в какой мы ситуации оказались. А потому не будем мешкать и постараемся освежить мою память. Поступим так: я задаю вопросы, ты отвечаешь. Это понятно?

— Ничего себе ты даёшь! — восхищённо уставился на меня Гена. — Видать, удачно ты так головой ударился. Ишь как заговорил? Мужаешь на глазах, Жень. Гляди, так ещё пару раз приложишься башкой — и мы тебя в губеры на место Князева пристроим.

Гена весело хохотнул, схватил пульт, выключил телевизор, затем подошёл к окну, распахнул его настежь. В общем, начал хозяйничать.

Меня же его фамильярность начала изрядно раздражать. По большей части потому, что я вроде как глава города, а отношение ко мне как к сопливому пионеру. Понятное дело, что он старше меня нынешнего лет эдак на десяток, но и субординацию, как бы, надо соблюдать. Так что в первую очередь выясню, какого чёрта он себя так ведёт.

Тем временем Гена уселся в кресло и с хитрым любопытством уставился на меня, явно ожидая, вдруг я ещё чего такого‑эдакого выкину.

— Значит, так, Геннадий Петрович, — я перешёл на тон, которым обычно разговаривал с собственными подчинёнными: вежливый, но при этом настойчивый и твёрдый. — Пожалуй, стоит начать с тебя.

Гена какое‑то время удивлённо смотрел на меня, затем нахмурился и в непонимании спросил:

— А что с меня начинать? Я ж уже вроде представился.

— Мало информации, Геннадий Петрович, мало, — поторопил я его, призывая соображать быстрее.

— Ну‑у‑у, — задумчиво протянул Гена. — Так‑то я тебя чуть ли не с пелёнок знаю. Я раньше на отца твоего работал, ещё когда он мэром был. Ну и так же его охранял. А сейчас вот с тобой вожусь.

Он грустно улыбнулся, какое‑то время глядел на меня, видимо, надеялся, что я что‑то вспомню. Но я лишь коротко сказал:

— Продолжай.

И он продолжил:

— Ну, у нас сейчас, это… охрана как бы главам не положена. Порицается обществом и всё такое. Никакого блатняка, короче. Поэтому у нас договор заключён с администрацией. Мол, мы здание охраняем. Но на самом деле вас стережём. Мы‑то ещё с Мишей ЧОП этот на меня зарегистрировали, и всё такое через него и проводили.

Новые термины мне ни о чём пока не говорили, но одно я точно выяснил: всякого рода махинации, и, скорее всего, с использованием коррупционных схем, здесь само собой разумеющееся. А это весьма неприятные новости.

Одно дело стать главой города, помогать людям и делать жизнь народа лучше. И совсем другое — оказаться в самой клоаке, в обители жуликов и воров. А что ещё хуже, так это возглавлять эту свору.

На мгновение даже захотелось обратно умереть. Но я продолжил допрос:

— Кем конкретно ты мне официально приходишься?

— Помощник, — с готовностью ответил Гена. — Личный помощник главы администрации, если полностью.

Так, ладно. Как минимум теперь выяснилось, откуда панибратство. Гена старинный друг семьи. Друзья — это, конечно, хорошо. Но в охране и уж тем более в няньке я не нуждаюсь. А вот от помощника, учитывая своё незнание современных реалий, пожалуй, пока отказываться не стоит.

— Давай теперь к основному, — сказал я. — Кому можно доверять, а кому не стоит?

— Да ты в таком положении, что доверять тебе нельзя практически никому, — мрачно ответил Гена, снял крышку со стаканчика и шумно отпил.

— Что за положение?

— Ах, ну да, ты ж не помнишь, — вздохнул Гена. Мрачно посмотрев на меня, он отхлебнул из стакана и продолжил: — Мы тут с тобой и Корнилычем недели две назад в бане парились. Корнилыч — это у нас начальник полиции.

— Полиции? — я недобро взглянул на него, не веря своим ушам.

— Ну да, главный по городу мент, короче, — не чуя подвоха, ответил Гена. Затем заговорщицки понизил голос: — Так вот, пришла нам одна мыслишка нехорошая. Мол, далеко не так всё просто и весело, как нам вначале показалось. И губер тебя выдвинул, и гордума чуть ли не единогласно за тебя проголосовала. Ну, кроме Гринько и Лядовой, но тех идиотов я в расчёт не беру. В общем, странно это всё.

— Объясни, почему странно, — твёрдо потребовал я.

— Да ты ж у нас в администрации сидишь только благодаря доброй памяти о твоём отце. А так… ну, активист из тебя так себе. Да и все знают, что твоё экономическое образование — ни хрена не экономическое, и далеко не образование. В общем, по‑хорошему, ты последний из кандидатов, кого должны были главой выбрать. У нас ведь как было: прошлого мэра на взятке поймали и упекли, его же место зам занял. А затем закон вышел — и тебя выбрали…

— А зам у нас кто? — перебил я его.

— Гринько же, — хмыкнул Гена и мрачно добавил: — И твой зам, кстати, тоже.

— Получается, меня хотят подставить, потому и усадили на место главы? — догадался я.

Гена лишь кивнул и залпом допил остатки из стаканчика. Над его верхней губой появились белые молочные усы, он поспешно утёр их.

— В общем, вот такие догадки, — медленно продолжил Гена. — Это вообще Корнилыч идею подкинул. Ну а там чёрт его знает, так оно или нет. С губером неясно: он ведь с отцом твоим дружбу водил, да и сам местный. Может, наоборот, хотел усадить в кресло именно своего, надёжного. А ты вроде как свой.

Гена встал, зашагал по комнате, размышляя вслух:

— А вот наша городская дума, чисто кубло змеиное. Эти сучьи потроха явно что‑то задумали. То ли свои старые делишки прикрыть хотят, то ли думают, что ты дурачок и не увидишь, кому что подписываешь. А потом на тебя и вовсе можно всех собак в округе повесить…

— Сколько я уже при должности? — снова перебил я.

— Да с июня-то всего. Два месяца получается.

— Понял, — я призадумался. — Значит, доверять я могу только тебе. Ну и ещё Кристине‑секретарше, которая будет завтра.

— Ну не, не так, — усмехнулся Гена. — Про амнезию, конечно, лучше никому не говорить. А про доверять… Так‑то есть у нас проверенные люди. Корнилыч тот же, экономист твой, Вовка-водитель, да и вообще ребята мои чоповцы — все проверенные. Друзья у тебя тоже есть. С кем ты в пятницу отжигал в «Эльдорадо»? Но в остальном я бы на твоём месте был поаккуратнее.

— А семья? — от меня не ускользнуло, что об этом он никак не обмолвился.

— Ну, семья… — как‑то резко переменился в лице Гена. — Мать твоя в Испании живёт уже лет как надцать. А с Юлей ты разводишься.

— Почему развожусь?

— А не хрен по бабам шастать, раз женился, — с укором ответил Гена, а потом смягчился, словно решив подбодрить: — Хотя Юлька твоя… Красивая, конечно, девка. Но характер! Я б с такой, поди, и сам бы налево по тихой печали свернул.

— Дети?

— Не, тут повезло. Такого добра не нажили, — облегчённо вздохнул он и даже глаза к потолку поднял, будто мысленно благодарил за это судьбу.

А я, напротив, даже как‑то расстроился. Ни в той жизни детьми не обзавёлся, ни в этой. Но в этой хотя бы не всё так грустно: этому Женьке ещё успеется, он еще молодой. Если, конечно, за решётку не загремит. А в моих интересах, чтобы не загремел.

От такого количества информации голова разболелась ещё сильнее. Да и общество Гены, честно говоря, изрядно утомило. Надо всё это переварить. А ещё мне не терпелось выяснить, что же случилось в моей родной стране за эти сорок три года.

— Геннадий, — обратился я к нему, — раз так вышло, что ты мой личный помощник, будет у меня к тебе поручение.

— Слушаю, поручай, — с готовностью уставился он на меня.

— Был бы тебе благодарен, если б ты пару книг из библиотеки принёс.

Гена удивлённо вытаращился, долго сверлил меня недоверчивым взглядом, а потом восхищённо воскликнул:

— Не, ну вот это ты выдал, Женек, так выдал! Книги! — Он вскинул обе руки к потолку, будто я попросил принести ему красной икры и ананасов.

— У нас какие‑то проблемы в городе с библиотеками? — непонимающе вскинул я бровь.

— Да нет уж, какие проблемы, — хохотнул Гена. — Только не ходит туда уже давно никто. Старики разве что. Но дело‑то не в этом. Ты и книги! Это ж охренеть как смешно. Ты не читаешь же вообще. Только тик‑токи свои листаешь туда‑сюда, с видосиков ржёшь. А тут вдруг… Книги!

— Прекращай это, — ни черта не поняв из его белиберды, осадил я его веселье. — Мне нужны учебники по истории. Желательно те, что охватывают период с восьмидесятых и по сегодняшний день.

— Ты чего, дружище? — удивлённо моргнул Гена. — Тебя что, по всему интернету разом забанили? Или… — Он резко переменился в лице, сочувственно покачал головой. — Ой, бедолага, ты, видать, и этого даже не помнишь.

— Видать, — подыграл я ему.

— Так у меня ж это… Айфонка твоя, — он ринулся к креслу, начал шарить в карманах пиджака, а потом вытащил нечто прямоугольное: сзади золотое, спереди чёрное. — Я его вырубил, чтобы не названивали. Один фиг там разблокировка у тебя по морде. —сказал Гена и протянул мне загадочный предмет под названием «Айфонка», и, судя по контексту, по ней можно звонить.

— Телефон, — догадался я.

— Агась, — радостно кивнул Гена. — Включить?

Я кивнул, соглашаясь, и вернул ему айфонку. Гена вдавил что‑то по бокам аппарата и вручил мне обратно. С чёрной стороны засияла какая‑то белая кривая «задница с хвостом» — по крайней мере, хотелось надеяться, что это хвост. Больше смахивало на какашку.

— Не с той стороной держишь, — сказал Гена, переворачивая аппарат. Теперь изображение стало похоже на надкусанное яблоко. Вскоре оно исчезло, и на синем фоне появились цифры, видимо, время и дата: «16:16» и «Воскресенье, 17 августа».

— Что дальше? — спросил я.

— Снизу вверх потяни, — пояснил Гена.

Я начал крутить аппарат, пытаясь сообразить, что именно тут надо снизу потянуть.

— Ай, совсем беда, Женек, — покачал головой Гена и вновь забрал у меня телефон. Что‑то разглядывая, он деловито сообщил: — Тут после перезагрузки пароль нужно вводить. Ты помнишь пароль?

Я отрицательно качнул головой и предположил:

— Может, дата рождения?

— Дату рождения тоже не помнишь, — скорее утвердительно произнёс Гена, нежели спросил.

Я кивнул, подтвердив его догадку.

— Ни черта у нас так не выйдет, — обречённо вздохнул Гена, швырнув телефон на тумбочку. — Это, знаешь что? Кристина завтра придёт, у неё узнай, вдруг в курсе. Но, скорее всего, тут у Юльки выяснять придётся: эта наверняка все твои пароли знает. А по поводу истории, вон телек, чем тебе не инструмент просвещения? Клиника частная, наверняка тут и онлайн‑кинотеатры подключены. Найди себе какое‑нибудь доккино, просвещайся на здоровье.

«Частная клиника» больно резанула слух.

— Вот смотри, — весело воскликнул Гена и кому‑то скомандовал: — Алиса, найди исторический контент за период с восьмидесятых по настоящее время.

«Уже ищу», — сообщил некто прямиком из телевизора приятным женским голосом.

На экране в ряд выстроились прямоугольники с подписями внизу. И первая же подпись отбила у меня какое‑либо желание вообще что‑либо дальше узнавать.

Мой мир буквально рухнул в эту секунду, и я отвернулся от экрана как от оплеухи — обидной, болезненной, унизительной оплеухи. Наверное, такого разочарования я не испытывал никогда.

— Иди домой, Гена, — сухо велел я.

— Ты чего? — забеспокоился он. — Может, медсестру позвать? Пусть обезбол поставит.

— Домой иди, — снова велел я, уже повысив голос.

— Да ладно, ухожу, — он ещё какое‑то время постоял, поглазел, будто бы сомневался, стоит уходить или нет. — Надо ещё всех обзвонить… Вовка завтра тебя заберёт, Кристина скажет, что кому говорить. Короче, разберётесь. — Он ещё какое‑то время помолчал, а затем бросил в мою сторону грустный взгляд и всё же ушёл.

Я же снова уставился на экран телевизора и вновь перечитал:

«История и причины распада СССР».

И только я было хотел выяснить, почему же распался Советский Союз, только было настроился негодовать и возмущаться, как вдруг со стороны окна послышалось пыхтение, а после в окне показалась белокурая голова и хорошенькая мордашка. Надо же, какая отчаянная — второй ведь этаж!

Девчонка шустро вползла на подоконник, как‑то смущённо и одновременно коварно поглядывая на меня, спрыгнула на пол, путаясь в занавесках, едва не опрокинув вазу с фруктами, — и наконец предстала передо мной.

— Татьяна Малевская, корреспондент газеты «Вести Жданогорска», — протараторила она. — У меня есть несколько вопросов к вам, Евгений Михайлович.

И, победоносно сверкнув глазами, она сунула мне под нос айфонку, заявив:

— Я буду записывать разговор.

Глава 4

Рано я, конечно, Гену отпустил. Ну что ж, буду сам выкручиваться.

Я смерил девушку изучающим взглядом. Складную миниатюрную фигурку не скрывала ни огромная, будто с чужого плеча, футболка, ни широкие джинсы. Светлые волосы собраны на затылке в курчавый пышный хвост; несколько завитков выбилось, обрамляя хорошенькое, с лукавым, горящим взглядом лицо Татьяны. Что‑то мне в последнее время прямо‑таки везёт на Татьян.

— Вашей настойчивости, Татьяна Малевская, можно только позавидовать, — усмехнулся я. — Даже в окно лезть не побоялись. Так ведь можно и покалечиться.

— А вы за меня не переживайте, Евгений Михайлович, за себя переживайте, — иронично протянула она и, плохо скрывая злорадство, спросила: — Это правда, что вчерашнее ДТП стало причиной вашего нетрезвого вождения?

— Я был трезв. Тормоза отказали, — я холодно улыбнулся, а Таня ехидно улыбнулась в ответ.

— Насколько известно, — медленно и с расстановкой продолжила она, — за час до дорожного происшествия вы покинули ночной клуб «Эльдорадо» в состоянии сильного алкогольного, а возможно, и наркотического опьянения. Вы не можете это отрицать, свидетелей среди посетителей ночного клуба было предостаточно.

Вот же хватка у девчонки, вцепилась так вцепилась.

— А давайте‑ка, Татьяна, мы это с вами обсудим, когда я выпишусь из больницы, — снисходительно улыбнулся я. — Время удобное назначим, и всё обсудим.

Но Таня и не собиралась отступать, хотя я на другое и не рассчитывал.

— Вы не ответили, Евгений Михайлович, — отчеканила она, настойчиво тыкнув в меня айфонкой.

— Ответил, — я мягко отодвинул её устройство от своего лица. — Вы переслушайте запись. Я уже говорил: был трезв, отказали тормоза. Ничего нового не скажу.

— Значит, сотня свидетелей из ночного клуба лжёт? — разозлилась Таня.

— Ещё будут вопросы или только этот? — я смерил её холодным взглядом.

Таня возмущённо фыркнула, но всё же быстро взяла себя в руки и, перейдя на деловой тон, спросила:

— Это правда, что вы собираетесь продать здание детского сада Павлу Кобылянскому, который намерен его превратить в торговый центр? А еще есть информация, что на территории сада Кобылянский намерен построить сауну, так сказать, с девочками, — Таня брезгливо поморщилась, а затем снова затараторила: — А вы в курсе, что у нас в садах не хватает мест и большинству родителей приходится стоять в очереди годами ради места для ребёнка? Знаете ли вы, что таким образом плодите коррупцию, потому что родители вынуждены давать взятки, чтобы устроить ребёнка в детский сад?

Я окинул её строгим взглядом. Если это действительно правда, ну и мерзавец же этот Марочкин.

— Нет, подобного я не допущу, — заверил я Таню.

Она явно не такого ответа ожидала. Наверняка думала, что я начну оправдываться или увиливать. Как‑то резко Таня растеряла весь пыл, подготовленный вопрос так и застыл неозвученным в её взгляде. Она замялась, замешкала, принялась переминаться с ноги на ногу. Напористость и праведный гнев сошли на нет.

— Но ведь… — пробормотала она, повертела смущённо в руках телефон. — Здание уже выставлено на торги… Документ ведь уже у вас о передаче…

— Детский сад останется во владении города, — настойчиво перебил её я.

Таня смущённо опустила глаза.

— Это все вопросы? — строго поинтересовался я.

— Есть ещё несколько… — неуверенно начала было она, но я снова её перебил:

— Отлично! Но на этом сегодня закончим. На остальные вопросы отвечу, когда выйду из больницы. Всего доброго, Татьяна. Только уходите, пожалуйста, через дверь, а не через окно.

— Но… — попыталась она возразить, но я не позволил:

— До свидания, Татьяна.

— До свидания, — вздохнув, сдалась она и, юрко сорвавшись с места, резко вылетела из палаты.

Ничего себе, однако, журналюги ушлые нынче. В моё время никому бы и в голову не пришло трогать власть имущих, да ещё и такие каверзные вопросы задавать. Даже если бы и стали, вмиг бы отовсюду вылетели. Цензура, опять же, не пропустила бы. А здесь вон какие — в окна за правдой лезть готовы. В какой‑то степени даже похвально. Я всегда за правду и справедливость.

А вот с детским садом, конечно же, непорядок. Откровенно возмутительная и неприглядная история, которую я однозначно просто обязан исправить. Отобрать у детей учреждение ради борделя… Ни совести, ни чести, ни стыда. Но ничего, я такого уж точно не допущу. Раз уж меня угораздило стать главой города, значит, и порядки мне предстоит наводить.

Может, и неспроста я здесь. Может, здесь и нужен именно такой человек, как я.

Я, пересилив себя, всё же решил посмотреть, почему распался СССР. Как ни крути, для нынешнего времени эти события — уже история. И как бы мне ни было неприятно осознавать, что это всё‑таки произошло. А историю я, учитывая мою нынешнюю должность, знать обязан.

— Алиса, — сказал я, вспомнив, как это делал Гена, — включи, почему распался СССР.

— Включаю, — прозвучал приятный женский голос, и тут же на экране сменилась картинка.

Закадровый голос начал вещать о «значимом и поворотном событии конца века». Кадр за кадром: толпы радостных людей на улицах, пьяные митингующие, снимающие красные флаги. Диктор за кадром рассказывал о «системном кризисе», о «нежизнеспособности модели», о «тяжёлых, но необходимых реформах».

Какой‑то грязнолобый Горбачёв нёс околесицу про «новое мышление», размахивал руками, глаза бегали. А за ним — некий Ельцин на танке. И откуда они только повылазили, черти? Ельцин говорил о «свободе», а толпа радовалась непонятно чему. Люди не понимали, что сами творят.

Бесконечные очереди за водкой. Пустые прилавки гастрономов. Заброшенные заводы с ржавеющим оборудованием. Лица людей: растерянные, усталые, а в глазах лишь безысходность.

Я смотрел — и внутри всё медленно превращалось в лёд. Не злость. Не ярость. Пустота. Глубокая, как могила. Вся моя жизнь, вся борьба, все потери… И итог: всё это оказалось бессмысленным. Мы верили. Мы строили. Мы отдавали жизни за то, что в итоге оказалось химерой. Карточный домик, который рухнул от первого же ветра перемен.

К вечеру голова разболелась настолько, что уже ни смотреть, ни слушать, ни вообще каким‑либо образом воспринимать происходящее я не мог. Смутно помнилось, что, кажется, заходил врач, затем медсестра ставила капельницу, делала укол, мерила давление… А может и не мерила. Может мне это уже снилось.

Но утром я почувствовал себя намного лучше. Особенно когда открыл глаза и увидел её.

Она сидела в кресле, эффектно закинув ногу на ногу. Строгий, сосредоточенный взгляд, правильные, красивые черты лица, пышная грудь, копна огненно‑рыжих волос до плеч — идеально, волосок к волоску. Чёрный деловой костюм облегал стройную фигуру. Не женщина — королева, не иначе.

— Кристина? — догадался я.

Она спокойно посмотрела на меня, поправила пальчиком очки на переносице и грудным, слегка хрипловатым голосом строго поправила:

— Игоревна, Евгений Михайлович. Кристина Игоревна. Это предстоит запомнить. Впрочем, Геннадий Петрович уже ввёл меня в курс нашей проблемы. Ваша амнезия несомненно, не просто проблема, это чрезвычайное происшествие. Как и ваша пьяная езда, и автокатастрофа.

Она пристально, с осуждением посмотрела, но затем холодно продолжила:

— Нам предстоит немало поработать над тем, чтобы освежить вашу память. И времени у нас в обрез. За три дня больничного нужно восстановить ключевые знания: политическую обстановку, текущие проекты, ваши обязанности, а также внутреннюю обстановку в нашей администрации. Нельзя допустить, чтобы кто‑то заподозрил, что вы ничего не помните.

— Ну, учитывая, что у меня помощница такая умница‑красавица, думаю, мы легко справимся, — улыбнулся я и подмигнул ей.

Кристина проигнорировала комплимент, но я заметил лёгкое движение бровей — удивление. Видимо, Марочкин так себя не вёл. Её взгляд остался невозмутимым, и, как ни в чём не бывало, она продолжила:

— Евгений Михайлович, вы должны понимать, какой удар нанесён по репутации администрации. — Её голос был ровным, лишённым упрёков, словно она констатировала погоду. — Развод с Юлией Дмитриевной, а теперь и ДТП. Вы же в кресле мэра всего два месяца. Наши противники уже используют это.

— Очень даже понимаю, к сожалению, — вздохнул я. — Но всё поправимо. Будем работать и исправляться.

Кристина едва заметно улыбнулась:

— Что ж, ваш оптимизм весьма обнадеживает. Но одной решимости мало. — Она постучала пальчиками по подлокотнику кресла, и её взгляд стал жёстче. — Пока вы были здесь, Гринько начал готовить документы о временном перераспределении полномочий, ссылаясь на ваше «состояние здоровья». А там, где временно, может получиться и постоянно.

Она сделала паузу, давая мне осознать ситуацию, а после продолжила:

— Поэтому больше трёх дней вам нельзя отсутствовать. Уже в четверг вы должны провести плановое совещание с главами управлений.

— Должен, значит, проведу, — кивнул я.

Кристина тяжело вздохнула, покачала головой, словно размышляя о чём‑то своём, нахмурилась. Явно не верила, что в таком положении я сумею не ударить в грязь лицом.

— Значит, не будем терять времени, — резко переключилась она. — Давайте собираться. Я заехала к вам домой и взяла у Галины Степановны костюм.

Она указала взглядом на соседнее кресло: там лежал тёмно‑синий костюм, отглаженный до идеального состояния. Рядом свежая белоснежная рубашка и галстук.

Кристина поднялась с кресла, поправила пиджак и напряжённо продолжила:

— Есть у нас ещё одна проблема. Журналисты у входа. В том числе и с федерального канала. Наш пресс‑секретарь опять на больничном, — она слегка поморщилась и добавила: — укатила к океану. В пресс‑службе на телефоне сейчас сидит Киреева, и она не даёт официальных заявлений, потому что не знает, что говорить. Я предлагаю покинуть клинику через служебный выход.

— Спасибо, — кивнул я. — Но нет. Мы выйдем через парадный.

— Евгений Михайлович, это неразумно, — попыталась возразить Кристина. — В вашем состоянии…

— В том‑то и дело, что и в моём состоянии, и в моём положении последнее дело прятаться и трусливо сбегать через черный вход, — перебил я ее, вставая с постели. — Оно ведь как: тот скрывается, кому есть что скрывать. А мне скрывать совершенно нечего.

Кристина нехорошо усмехнулась:

— Кроме разве что провалов в памяти, пьяного вождения и всего прочего. Я бы категорически не рекомендовала встречаться с прессой. Вова уже подогнал машину к чёрному выходу…

— Мы идём через парадный, — сказал я тоном, не терпящим возражений.

Кристина замерла на мгновение, слегка удивилась. Затем медленно кивнула и вздохнула, принимая неизбежное.

— Хорошо. В таком случае дайте мне пять минут, — она уже доставала из сумочки айфонку. — Велю Вове перегнать машину к главному входу. И… — она посмотрела на меня оценивающе, — подготовьте короткое заявление. Три предложения. Не больше.

— Не стоит переживать, — подбадривающе улыбнулся я и двинулся к креслу одеваться.

Но стоило мне начать снимать больничный халат, как Кристина спешно покинула палату, пробормотав что‑то о том, что нужно переговорить с врачом.

Я про себя усмехнулся. Надо же. Тела мужского, что ли, не видела эта снежная королева? А так и не скажешь: по виду её вообще сложно чем‑то смутить.

Я быстро переоделся в костюм. Галстук, конечно, проклятие человечества: пришлось повозиться, чтобы его нормально повязать. Раньше я их обычно не носил. Осмотрел себя в зеркале: костюм сидел хорошо, несмотря на худобу Марочкина. Пиджак сидел как влитой, брюки не морщились и не топорщились на коленях. Поймал себя на мысли, что в восьмидесятые такой костюм сочли бы верхом мещанства.

За дверью палаты меня ждала Кристина. Она прислонилась к стене, уткнулась взглядом в айфонку. Рядом стоял крепкий короткостриженый паренёк в пиджаке — это по всей видимости, Вова-водитель.

Увидев меня, он нервно дёрнулся, а затем растянул рот в придурковатой улыбке и протянул руку для приветствия:

— Женя Михалыч, я пригнал машину к парадному входу, как вы и просили! — с готовностью отрапортовал он.

Я пожал его ладонь, отметив про себя железную хватку. Видно, парень не только рулить умеет.

— Молодец, Вова, — кивнул я.

Вова мгновенно приосанился, нахохлился. Недавно, что ли, при должности, раз так выслуживается?

Кристина лёгким движением придержала меня за локоть, привлекая внимание. Отметил про себя, что и пахнет от неё так же обворожительно, как она выглядит: тонкий, ненавязчивый аромат духов, напоминающий то ли морозный воздух, то ли свежесрезанные цветы.

— Евгений Михайлович, — её голос прозвучал тише, но твёрже, — позвольте последнее напутствие. Пресса будет провоцировать. Любая резкость, любое оправдание они будут использовать против вас. Вам необходимо сохранять спокойствие и сдержанность, независимо от провокационных вопросов. Отвечайте кратко, избегайте подробностей. И главное — не поддавайтесь на эмоции.

Вот ведь, словно мальчишку‑пионера на линейку провожает. Небось, с прежним Марочкиным тоже так носились, вот он и разболтался. А может, Марочкин и правда был не в состоянии двух слов связать. Такое отношение нужно срочно исправлять, иначе я скоро начну кусаться.

Я снисходительно ей кивнул:

— Не стоит переживать, я знаю, что делаю, Кристиночка.

— Игоревна, — растерянно произнесла она.

— Верно, — улыбнулся я, — Кристиночка Игоревна.

Её пальцы разжали мой локоть, но в глазах осталась растерянность и настороженность. Наверняка ждала и боялась, что вот сейчас этот «мальчик‑мэр» обязательно облажается.

Пока мы шли по коридору, я не мог не удивляться мелочам. Двери открывались сами собой, неведомо откуда тихо играла музыка, на стенах висели какие‑то светящиеся экраны с бегущими строками. Но больше всего меня удивило, что все тут были будто приклеенные к этим своим айфонкам Медсёстры, санитары, больные — все уткнулись в эти стекляшки, будто загипнотизированные.

Один паренёк так в свой экран влип, что чуть носом в меня не врезался. И хоть бы хны! Буркнул что‑то невнятное, вроде как извинился, и дальше побрел, продолжая пальцем по стекляшке стучать, как дятел.

Даже стало любопытно: что они там такое высматривают? Надо бы и со своим телефоном разобраться, выяснить наглядно, что там у людей будущего происходит.

Только хотел спросить у Кристины, не знает ли она, как включить мою айфонку, как впереди замаячила дверь парадного входа, у которой торчали два мрачных дядьки в чёрной форме с жёлтыми нашивками «ОХРАНА» на спине.

— Ну наконец‑то, — буркнул один из них, тяжело вздохнув. — Они нам скоро двери с петель снимут.

Кристина напряжённо выпрямилась, приподняла подбородок.

— Готовы, Евгений Михайлович? — явно волнуясь, спросила она.

Я подбадривающе кивнул и решительно заявил:

— Всё под контролем.

Охранники синхронно рванули тяжёлые двери навстречу солнечному свету и нарастающему гулу голосов. Кристина сделала глубокий вдох, собираясь с силами, затем кивнула Вове, и он шагнул вперёд, расчищая мне путь.

Солнце слепило ярко, заставив прищуриться. Я и опомниться не успел, как нас окружила шумная толпа.

Со всех сторон, словно галдели торговки на базаре, посыпались вопросы:

— Евгений Михайлович! Евгений Михайлович!

— Это правда, что были в состоянии крайнего алкогольного опьянения в момент аварии?

— Какова истинная причина вашего развода?

— Вас видели за час до аварии в ночном клубе, очевидцы утверждают, что вы еле стояли на ногах!

— Вы собираетесь добровольно уйти в отставку после этого скандала с ДТП?

— Как насчёт детского сада на улице Ленина? Это правда, что вы его продали Кобылянскому, чтобы он мог там устроить бордель?

Я выждал, когда этот гвалт немного утихнет, и начал отвечать. Спокойно, твёрдо и намеренно негромко. Таким образом я заставил всех замолкнуть и внимательно слушать.

— Насчёт аварии: мы ждём окончательного заключения экспертов. По предварительной версии, у автомобиля отказали тормоза. — Я перевёл взгляд на следующего журналиста. — Также у нас на руках имеется медицинское заключение, которое опровергает слухи, что я управлял транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения.

Сделал паузу, давая словам достичь цели, и продолжил:

— Что касается детского сада, — мои глаза встретились с тем, кто задал вопрос, — здание городской собственности не продается и продано не будет. Оно останется детским садом. Вдруг одна юркая журналистка, протолкнувшись вперёд, ткнула в меня микрофоном и буквально выкрикнула мне в лицо:

— Евгений Михайлович, это правда, что вы разводитесь с супругой, потому что она вас застукала с вашей прошлой секретаршей Анжеликой Одинцовой?

Наступила мгновенная тишина. Я почувствовал, как Кристина смотрит на меня с немым укором — весь её вид буквально говорил: «Я же предупреждала».

Я сохранил внешнюю невозмутимость, хотя от таких новостей сам немного охренел. Что ещё мне предстоит разгребать за этим идиотом Марочкиным?

Тишина стала абсолютной. Все ждали моей реакции. Я холодно, с явным осуждением посмотрел на журналистку, давая паузе затянуться.

— Вижу, вы хорошо изучили сплетни, — мой голос прозвучал ровно, но каждый слог был отчётлив. — Каким образом подобные инсинуации касаются вверенных мне полномочий и благополучия нашего города? Или у вас для жителей Жданогорска ничего нет, кроме как продолжать тиражировать грязные слухи?

Журналистка замерла с открытым ртом. Я видел, как по толпе пробежала волна: часть людей смущённо отводила взгляд, другие с интересом ждали продолжения.

— На этом пресс‑конференция окончена, — я повернулся к Кристине, которая смотрела на меня новым, слегка удивлённым и при этом оценивающим взглядом. — Поехали.

Мы направились к машине сквозь расступающуюся толпу. Сзади доносились отдельные выкрики, но общий накал страстей явно спал.

Вова распахнул передо мной дверь длинного чёрного автомобиля. Передо мной открылся просторный салон, пропитанный запахом дорогой кожи и чем‑то приятно пряным. Взгляд скользнул по рулю — и я замер.

На руле красовалась знакомая по западным журналам эмблема — три луча в круге. «Мерседес». Прям как у Высоцкого. А ещё тут какие‑то экраны, светящиеся кнопки, целая гирлянда огоньков на панели. Настоящий космический корабль, а не машина.

Но почему‑то стало немного грустно. Где наши, родные «Чайки» и «Волги», на которых ездило начальство при Союзе? Неужели и тут мы променяли всё на эту иноземную роскошь?

Я вспомнил свои «Жигули»: скрипучий, тесный, но привычный салон, знакомый до последнего рычажка. Да и сам я водить привык, а здесь меня везут, как барина, в этой импортной, надраенной до блеска капсуле. Но выгнать Вову и сесть за руль самому было бы неразумно. Чёрт его вообще знает, как управлять этим космическим кораблём.

— Машинка что надо, Женя Михалыч, — с неподдельной гордостью произнёс Вова, с любовью проводя рукой по рулю. — Полный фарш! Жаль, конечно, «Ауди» тоже ничего была, но я всё ждал, когда ж вы уже на эту пересядете! Не было бы счастья, как говорится… — весело протянул Вова, но тут же осёкся, догадавшись, что болтнул лишнего.

Кристина бросила на водителя короткий испепеляющий взгляд, но промолчала. Вова торопливо запустил двигатель, и машина плавно тронулась с места.

За окном проплывал Жданогорск. Город, который я помнил серым, бетонным, но знакомым, преобразился до неузнаваемости. Широкие проспекты, ухоженные скверы с причудливыми фонарями, отреставрированные фасады исторических зданий. Он стал красивее, ярче, но в этой красоте была какая‑то стерильная, чужая правильность. Исчезли знакомые вывески «Гастроном» и «Булочная», их место заняли непонятные «Суши‑бар», «Додо‑Пицца», «Кофикс», еще вдобавок половина названий не по-русски. Мир стал другим, и я чувствовал себя в нём инопланетянином.

Кристина сидела, уткнувшись в свою светящуюся стекляшку. Я тоже достал из кармана свою айфонку и протянул ей:

— Не знаешь, как его включить? У нас с Геной вчера не получилось.

— Конечно, — Кристина мягко взяла телефон из моих рук. Её пальцы привычно коснулись экрана. — Пароль у вас конечно… — она бросила на меня полный укора взгляд, — я в первый рабочий день его увидела.

На экране высветились цифры, и она прямо на стекле, как на кнопках, начала их нажимать: 1‑2‑3‑4‑5‑6.

Экран ожил, показывая яркую мозаику из маленьких картинок. Кристина вернула мне устройство.

— Спасибо, — буркнул я, разглядывая иконки. — И как теперь? Что делать?

— Потяните вверх от нижнего края, чтобы открыть все приложения, — спокойно объяснила Кристина. — Или просто нажмите на иконку того, что нужно. Вот это браузер для интернета, вот почта, вот мессенджеры…

Я осторожно провёл пальцем по стеклу, и экран послушно отреагировал. Ни черта не понятно, но очень интересно.

— А чтобы позвонить? — спросил я.

— Зелёная иконка внизу, — она показала пальцем на знакомое изображение телефонной трубки, не прикасаясь к экрану.

— Понятно, — мрачно сказал я, убирая телефон в карман. — Разберусь.

Кристина странно посмотрела, кажется, даже улыбнулась.

— Я помогу, Евгений Михайлович. Не стесняйтесь спрашивать.

Частный сектор сменился полем, а затем мы свернули на заасфальтированную дорогу, ведущую к высокому забору с колючей проволокой и шлагбаумом. Худощавый охранник в строгой форме, увидев машину, отдал честь и поднял шлагбаум. Мы въехали на закрытую территорию.

«Посёлок», как я понимаю, какой‑то то ли секретный, то ли опять какая‑то капиталистическая блажь. Потом понял, что последнее.

Дорога вилась между ухоженными участками с огромными вычурными домами, похожими на маленькие дворцы. Чем дальше мы ехали, тем больше становились хоромы. Я сжимал кулаки, представляя, сколько народных денег было вложено в эту показную, буржуазную роскошь.

Наконец мы подъехали к самым высоким кованым воротам, которые я когда‑либо видел. Ворота сами собой бесшумно и плавно разъехались в стороны.

Мы заехали на территорию, больше похожую на парк. Безупречный газон, цветы, подстриженные кусты, сложенные в замысловатые фигуры, дорожки, посыпанные светлым гравием. В центре двора бил фонтан, а по его краям стояли мраморные копии каких‑то античных статуй. Трёхэтажный особняк из светлого камня с колоннами и панорамными окнами возвышался в глубине сего поместья.

— Это мой дом? — сам удивился я, услышав в своём голосе отвращение.

— Ага, добро пожаловать домой, Женя Михалыч! — бодро отозвался ничего не понявший Вова, подкатывая к парадному входу.

Я молча вышел из машины, глядя на это архитектурное излишество. Во рту стоял горький привкус. Это был не дом. Это был памятник победившему капитализму, алчности, цинизму и полному отрыву от реальности. И к гадалке не ходи, обычные люди Жданогорска наверняка так не живут.

В этот момент в кармане заиграл навязчивый мелодичный звонок. Я вытащил айфонку. На экране горела надпись: «Алексей Сергеевич».

Я вопросительно посмотрел на Кристину. Она бросила быстрый взгляд на экран и тихо, с оттенком ужаса, произнесла:

— Губернатор.

Глава 5

Губернатор, значит. Я в этом теле всего несколько дней и почти ничего не знаю о реальных отношениях Марочкина с сильными мира сего. И притворяться, что меня нет, совсем не по-мужски. Значит, пора познакомиться.

— Не берите, — резко прошептала Кристина, замирая на каменных ступенях парадного крыльца. Лицо её было напряжено, взгляд категоричный. — Это губернатор Князев. Полагаю, он недоволен. Сильно. Возможно, нам для начала стоит уладить…

Я не дослушал ее, коснулся экрана, и на нём появились цифры, как на таймере. Я глубоко вдохнул влажный, пахнущий цветами воздух и поднёс телефон к уху.

— Слушаю вас, Алексей Сергеевич, — произнёс я ровно и спокойно.

В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздался низкий, густой голос, намеренно растягивающий слова:

— Здравствуй, Евгений, — протянул он моё имя, будто пробуя на вкус. — Ну что, герой? Отошёл от своих подвигов?

Я поймал напряжённый взгляд Кристины. Она, кажется, даже не дышала, её пальцы побелели, с силой сжимая ручку сумочки.

— Я в порядке, спасибо за беспокойство, — холодно ответил я.

Тишина в трубке стала густой и тяжёлой. Потом голос Князева, сдавленный от ярости, прорвался наружу:

— Беспокойство? — прошипел он. — Ты думаешь, я звоню, чтобы поинтересоваться твоим здоровьем? Ты там вообще страх потерял? Ты что, мать твою, творишь? Я тебя зачем поставил? Чтобы ты проблемы плодил?

— А в чём, собственно, проблема? — спокойно спросил я, прекрасно понимая, что такой ответ взбесит его ещё больше. Но мне ведь нужно было понять, что именно его так разозлило.

— Проблема?! — его голос стал тихим и приобрёл опасную, шипящую окраску. — Ты в своём уме вообще? Ты че, дурак что ли? На посту второй месяц, а уже звездуешь? Ты что? Не в курсе, как у нас наверху к таким вывертам относятся? Ты меня сильно разочаровываешь, Женя…

На последней фразе запал его ярости иссяк, послышалась усталость. И снова это уже знакомое снисходительное отношение, как к школяру. Надо бы паспорт проверить, может, мне на самом деле и шестнадцати нет. Такое отношение нужно срочно исправлять.

— Понимаю, молодость-дурость, — как-то по-отечески вдруг заговорил Князев, — но у тебя задача была проще некуда: делать, что велят, и не высовываться. А ты что устроил? Этот развод, пьяная езда… Ну что ж ты, Женя, так меня подводишь?

— Алексей Сергеевич, — спокойно сказал я. — Понимаю ваше недовольство, но у меня всё под контролем.

В трубке повисла тишина, затем послышался усталый вздох.

— Под контролем, значит, — тяжёлым тоном произнёс Князев. — Очень хотелось бы верить. Но пока я вижу, что ты только косячишь и косячишь. Будь в тебе хоть капля характера и мозгов твоего отца, этих проблем бы и не было.

Вот так, снова всплыл Михаил Марочкин. Надо бы больше о нём узнать, человек он был явно непростой и уважаемый. Жаль только, что его сына-дурачка по протекции тащат, вспоминая папеньку. А он явно даже не врубался, какое бремя на него свалили. Но что уж теперь? Понятное дело, что мне это всё разгребать.

— Значит так, Женя, — перешёл на деловой тон Князев. — Ни тебе, ни мне скандалы не нужны. Как я говорил, наверху такое не любят, лишний раз их внимание привлекать, себе дороже. Развод твой, хрен с ним, дело житейское. Но вот что жене с секретаршей изменял — это уже скандал. Не скрепно, понимаешь? У нас сейчас, сам знаешь, какая политика. Государство за институт семьи топит, демографию поднимаем. Измена, удар по репутации. Исправляй. Секретарше рот закрой. С женой хочешь мирись, хочешь нет, твоё дело. Но чтобы она о тебе исключительно уважительно отзывалась и измену отрицала. Что до аварии…

— Здесь уже всё решено, — ответил я. — Медицинская экспертиза показала, что алкоголя в крови не было. Причина ДТП неисправные тормоза.

— Выкрутился, значит, — явно усмехнувшись, протянул Князев. — Молодец, хитрожопый. Но сплетни, слухи… Сам понимаешь, народ верит им больше, чем фактам. Так что поднапрягись, репутацию поправь. В детский дом сгоняй, подарки раздай или на улицу какую-нибудь фонарей поставь. Короче, загладь вину.

Я молчал, думая про себя, как же всё просто у этих «буржуев». В моё время такими подачками проступки не замаливали. Вылетел бы из кресла со свистом.

— И ещё, Женя, — продолжил Князев, снова становясь серьёзным. — Ещё один такой косяк, и ты свободен. Там вон твой зам, Гринько или Гунько, стелется половиком и в затылок тебе дышит. Мне вчера не посчастливилось с ним беседовать. Таких жополизов ещё поискать. Ты с ним поосторожнее, он явно тебя подсиживает. Но он кто? Выскочка и хрен с горы, непонятно откуда взявшийся. А ты сын уважаемого человека. Не срами имя отца, докажи делом, что достоин его памяти. А нет, поставлю на твоё место этого подхалима, он уж точно из кожи вон вылезет…

— Разберусь, — сдержанно ответил я.

А что тут ещё скажешь? Негодование Князева мне понятно. Мне и самому поведение Марочкина не по душе. Если б мог, отвесил бы ему парочку отеческих подзатыльников.

Князев снова тяжело вздохнул, затем сказал:

— Разбирайся, и жду тебя через две недели на совещании с главами муниципалитетов. — И, сказав это, он повесил трубку.

Кристина всё ещё продолжала напряжённо смотреть на меня.

— Как всё прошло? — спросила она, как только мы встретились взглядами.

— Нормально, — задумчиво протянул я.

— Вас не отправят в отставку? — Кристина нахмурилась, нервно поправила ремешок от сумочки на плече.

— Да кто ж меня отправит, я же памятник, — усмехнулся я.

Кристина в недоумении моргнула. Кино, что ли, не смотрит современная молодежь?

В этот момент тяжелая дубовая входная дверь в бронзовой фурнитуре распахнулась, пахнув на нас запахом свежеиспеченного хлеба и домашней стряпни.

На пороге возникла женщина лет шестидесяти, растерянно теребящая края фартука. Невысокая, полноватая, с мягкими чертами доброго лица; седые волосы, убранные в аккуратный пучок. Простенькое платье в мелкий горошек, поверх которого белоснежный фартук.

— Евгеша! Родной вы мой! Живехонький! — женщина шагнула ко мне, всем своим существом выражая порыв обнять, но вдруг застыла, смущенно теребя в руках края фартука. Она покосилась на Кристину, видимо, сочла, что при моих подчиненных такие эмоции будут неуместны.

Но чувства, видимо, все же пересилили, в ее глазах заблестели слезы, и женщина вдруг запричитала:

— Я же места себе не находила! Как узнала, что за горе приключилось… Ой, батюшки! И Генка ничего толком не говорит, и все молчат… А мне-то что думать? Всю ночь как на иголках, а утром Кристиночка говорит, домой едете. А какой едете, что там с вами, молчат все, как воды в рот набрали! Ой, да что это я, старая дура?! — вдруг резко успокоилась она, снова всплеснула руками и расплылась в добродушной, сияющей улыбке. — Заходите же, заходите, голубчики! Я тут и бульончик вам диетический на куриной грудке сварила, чаю сейчас заварю…

— Это ваша дом работница, — шепнул мне Кристина, — Галина Степановна.

Галина же тем временем засуетилась, пропуская нас в холл, и я, наконец, смог войти в дом и осмотреться.

Мой взгляд скользнул по интерьеру, и я чуть не присвистнул. Твою ж дивизию! Красота-лепота…

Холл напоминал музей, а никак не дом. Гладкий, холодный мрамор пола, отполированные до зеркального блеска дубовые панели на стенах, широкая парадная лестница, спиралью уходящая вверх. Стены украшали картины в массивных золоченых рамах. Чуть подальше громадные кресла и диван из темной кожи с фигурными ножками. Там же стеклянный журнальный стол. Напротив огромный во всю стену телевизор.

И все это венчала чудовищных размеров хрустальная люстра, слепящая десятками лампочек. Одну эту безвкусную махину, наверное, можно было бы продать и обменять на что-нибудь куда более полезное. И на кой-черт одному человеку это все?

В мое время такое богатство мы даже представить не могли. Оно и понятно, ведь такое не нажить честным трудом. Аж злость взяла. В городе детсады закрывают, а у этого прохвоста дворец. Продать бы по-хорошему это все к чертовой матери и вернуть деньги народу!

— Евгений Михайлович, вы, наверное, голодны? — в голосе Галины послышалась трогательная, почти материнская надежда.

— От бульона не откажусь, — согласился я. — Где здесь кухня?

На лице Галины застыло недоумение.

— Да там же, где и обычно… — растерянно пробормотала она, удивленно округлив глаза.

— Она не в курсе? — не столько спросил, сколько резюмировал я и перевел взгляд на Кристину.

— Галина Степановна, — деликатно обратилась к ней Кристина, — у Евгения Михайловича временные провалы в памяти. Последствия аварии.

Галина в ужасе замерла на месте. Ее добродушное лицо вытянулось, побледнело.

— Провалы в памяти? — растерянно прошептала она. — Так это что же получается, Евгеша? Вы меня не узнаете? Батюшки-и-и!

Она схватилась за голову и явно собралась вот-вот вновь разрыдаться.

— Не стоит так переживать, Галочка, — поспешил я ее успокоить, подошел, погладил по плечу. — Это временное явление. Доктор заверил, что скоро память вернется.

— Вы меня Галочкой никогда не называли, — даже как-то обидевшись, закачала она головой, выпучив на меня глаза. — А я-то думаю, что у вас взгляд какой-то не такой, чужой что ли.

— Галина Степановна, — вмешалась в разговор Кристина. — Ситуация так сложилась, что Евгению Михайловичу нужна поддержка и наша всеобщая помощь. И лишний стресс ему сейчас только помешает. Мы ведь можем рассчитывать на вас?

— Конечно-конечно, я всё понимаю, — с готовностью закивала Галина.

— И ещё, это должно остаться строго между нами, — Кристина произнесла эти слова тихо, но твердо. — Ни слова никому. Ни подругам, ни соседкам, ни родне. Вы же понимаете всю серьезность ситуации? Если информация просочится, это будет стоить Евгению Михайловичу и карьеры, и репутации.

— Разумеется, что ж я, дура что ли, трепаться? — Галина даже подпрыгнула от возмущения, а затем сочувствующе посмотрела на меня и вновь запричитала: — Я ведь тут уже пятнадцать лет как работаю. А как мать его сбежала в Испанию, так я же с Евгешой нянчилась, занималась. Михаил, упокой его душу, господи, все на работе да на работе. Евгеша, он же мне как сын родной. Как же я его так подставить-то?

Она вдруг решительно расправила плечи и заявила:

— Будем выхаживать, будем помогать вспомнить. А сейчас давайте-ка на кухню, пока бульон свежий да горячий.

Галина схватила меня под руку и потащила через холл, бросив через плечо:

— А вы, Кристиночка, есть будете?

— О, нет, спасибо, я не голодна, — вежливо улыбнулась та. — Но от крепкого кофе не отказалась бы.

— Так я сейчас, милая, сейчас! — обрадовалась Галя, словно гостья просила не кофе, а сделала ей личный комплимент. — У меня как раз свежемолотый есть.

На кухне, несмотря на её размеры и оснащённость диковинной техникой, пахло так, как должно пахнуть на любой нормальной кухне: бульоном, свежим хлебом и чем-то домашним, уютным. Галина Степановна принялась хлопотать с ловкостью фокусника, управляясь с неведомой техникой.

Я смотрел на это, как на сеанс магии. Какая-то блестящая коробка с подсвеченными кнопками вдруг зашипела и выдала струйку чёрной жидкости, видимо, кофе, судя по запаху. Рядом на столе стояла другая махина со стеклянной дверцей, внутри которой вдруг закрутилась тарелка.

Кухня оказалась огромной, стерильно-блестящей с гранитными столешницами, плитой с двумя духовками и стеной из глянцевых шкафов. Но среди этой холодной роскоши Галина Степановна сумела создать уют: на массивном кухонном острове стояла скромная кастрюлька с бульоном, рядом лежали домашние сухарики и пучок свежей зелени.

— Думаю, что время не стоит зря терять, — сказал я, с некоторым усилием взбираясь на высокий стул без спинки у столешницы. Такие стулья я раньше видел только в гостиничных барах. — Мне бы неплохо прояснить кое-какие моменты.

— Разумеется, — кивнула Кристина, изящно присев на краешек стула, оставив между нами один стул пустовать. Видимо, намеренно создавая дистанцию.

Галина Степановна между тем уже ставила передо мной тарелку с дымящимся бульоном.

— Кушайте на здоровье, Евгений Михайлович, — сказала она, а потом, понизив голос, добавила: — Я вам не мешаю. Я пока займусь стиркой. Если что, я внизу, в прачечной. Буду нужна — зовите.

Она сделала многозначительную паузу и, торопливо зашаркав, удалилась.

Подождав, пока Галина Степановна отойдёт на достаточное расстояние, я повернулся к Кристине:

— Итак, давай по порядку, — сказал я. — Первое: что у нас там за история с детским садом?

Кристина вмиг посерьёзнела, я бы даже сказал, стала мрачной.

— Эта история тянется ещё от вашего предшественника, Игната Макаровича. Это были его договорённости с Кобылянским.

— Мне бы подробнее. Что? Кто? И как они это провернули?

— Схема старая, — вздохнула Кристина, потупив взгляд. — Здание признали аварийным. Обычно такое здание требует сноса или капремонта, а денег в бюджете, разумеется, никогда нет. Сделали заключение у экспертной организации, не за спасибо, разумеется. Аварийное здание сняли с баланса и дальше продают за символическую цену тому, кто возьмёт на себя обязательства по сносу. Естественно, новый владелец не сносит его, а делает ремонт и использует по своему усмотрению.

Я медленно кивнул, глядя на поднимающийся пар над бульоном.

— На какой стадии продажа?

— Здание уже выставлено на торги. По закону требуется тридцать дней для подачи заявок на участие, но… — Кристина горько усмехнулась. — Разумеется, участвовать в торгах будет только Кобылянский.

Я отодвинул тарелку. Бульон внезапно потерял всякий вкус.

— Нам надо это исправить и вернуть детский сад городу и детям, — решительно сказал я.

Идеальные брови Кристины поползли вверх от удивления. Она, кажется, даже растерялась, не найдя что мне сказать.

— Что мы можем сделать? — спросил я.

Кристина на секунду задумалась, её красные коготки застучали по столешнице.

— Во‑первых, мы можем инициировать официальную проверку обоснованности признания здания аварийным. У нас есть ещё неделя до закрытия торгов, достаточно времени для создания административных препятствий, — в её голосе появились деловые нотки.

— Что нам дадут эти препятствия?

Кристина смотрела на меня с растущим интересом, я бы даже сказал, с азартом. Её пальцы замерли на столешнице, и она продолжила:

— Формально, мы выиграем время. Проверка заморозит торги до её завершения. Но по существу… — она внимательно изучила моё лицо, будто проверяя, можно ли говорить прямо. — Мы создадим прецедент. Вот только я бы вам не рекомендовала лезть на рожон. По сути, получается, что вы готовы оспаривать решения предшественника. Это предупредительный выстрел.

— Выстрел в кого? — усмехнулся я. — В Кобылянского?

— В систему, — чётко ответила Кристина. — Хабаров, Кобылянский, Гринько, администрация — они все звенья одной цепи. Сделаете так, и по сути, объявите им войну.

Она вперила в меня заинтересованный взгляд, изучая реакцию.

— А Хабаров, это у нас кто?

— Прошлый мэр. Игнат Макарович.

— Надо же, фамилия какая говорящая. Это получается, тот, который сейчас сидит? — нехорошо усмехнулся я.

В ответ Кристина лишь кивнула.

— А с хрена я должен выполнять какие‑то договорённости взяточника и уголовника? — с негодованием спросил я.

Кристина сохраняла ледяное спокойствие, но лёгкая улыбка играла в уголках её губ, а в глазах читалось удовлетворение.

— Формально, — осторожно начала она, — потому что муниципальные обязательства имеют силу независимо от смены лиц. Но, если говорить откровенно, вы меня удивили.

— То‑то ещё будет, — улыбнулся я и подмигнул ей.

Кристина вздохнула и закатила глаза, но уже как‑то не так, как прежде. Не так холодно, что ли.

— А, и ещё, — вспомнил я. — Что там насчёт Гринько? Второй день про него слушаю и ни разу ничего хорошего не услышал. Его уволить бы к чертям и никаких проблем.

— В общем‑то, можете и уволить, но так резко это делать не рекомендую. Настроите против себя всю администрацию. Резкое увольнение вызовет если не саботаж, то мощное сопротивление. Половина аппарата может встать на дыбы.

— Значит, нужно действовать осторожно, — заключил я.

Кристина кивнула:

— Сначала необходимо найти ему замену. Подготовить почву. А потом уже увольнять. Но для этого нужны веские основания. Либо серьёзный провал, либо компрометирующие материалы.

— Основания найдутся, — уверенно сказал я. — У таких людей всегда найдется за что зацепиться. Тут даже сомневаться не стоит.

— Это будет непросто, — усмехнулась Кристина. — Гринько очень осторожен.

— Тем интереснее, — улыбнулся я. — Любая система имеет слабые места. Нужно лишь найти их. Кстати, ты так осведомлена во всех делах. Похвально. Но, насколько я понял, ты работаешь моим секретарём всего ничего. До этого была некая Анжелика…

— Да, — Кристина как‑то резко переменилась, кажется, даже смутилась. — Одинцову вы были вынуждены уволить. Это было разумное решение. А я просто восстановлена в должности. До этого я работала пять лет на Хабарова.

— А‑а‑а, вот, значит, как? — удивлённо вскинул я брови. — Получается, и вернуть тебя на должность было разумным решением. Это очень хорошо. Мне с тобой повезло.

Кристина сдержанно улыбнулась, но было видно, что ей это польстило.

В это мгновение где‑то из глубины дома послышались быстро приближающиеся шаги. На кухню влетел явно чем‑то обеспокоенный Гена. В руке он сжимал какие‑то документы. Он встревоженно взглянул на меня, затем перевёл взгляд на Кристину и мрачно произнёс:

— Кристина Игоревна, вы бы не могли нас оставить?

— Да, разумеется, — кивнула она, ловко спускаясь со стула. — Мне как раз уже пора. Нужно съездить в администрацию: разведать обстановку, да и работы немало. На связи, Евгений Михайлович. Я вечером заеду, подготовлю материалы и приступим к восстановлению вашей памяти.

Коротко кивнув на прощание, она стремительно вышла, чётко отбивая каблучками ритм по мрамору. Я не сразу сумел отвести взгляд от её стройного силуэта.

Гена тем временем грузно устроился рядом на стул и швырнул на стол папку с бумагами.

— Говори, — потребовал я.

— Дела хуже некуда, Женек, — мрачно изрёк Гена.

— Не тяни, в чём суть?

Он тяжело вздохнул, беспокойно посмотрел на документы и выдавил:

— Похоже, на тебя было покушение, Женек.

Глава 6

— Так, давай здесь подробнее.

Я пододвинул к себе стопку бумаг и взглянул на верхний лист. Это оказалось заключение по разбитой Марочкиным машине.

— С тормозами, выходит, ни хрена не выдумка, — Гена мрачно потер лицо. — Наши ребята смотрели: гидравлику резали, причём профессионально. И явно не пацаны с гаечным ключом орудовали. Работа чистая, аккуратная. Официальное заключение сегодня утром пришло, всё подтвердили.

Я нахмурился. Ситуация из банального ДТП стремительно превращалась в нечто гораздо более сложное. Каждый новый факт добавлял новый оттенок в эту мрачную картину.

— Я сгонял к Корнилычу, — продолжил Гена. Он с некоторым любопытством заглянул в фарфоровую чашку, из которой пила кофе Кристина, и всё же пододвинул её к себе. — Короче, он готов помочь. Сказал, что подключит своих лучших следаков, ребят, которые умеют работать тихо и эффективно.

— Уже завели дело? — уточнил я, внимательно наблюдая за его реакцией.

Гена отрицательно покачал головой.

— Правильно, пока и не надо, — кивнул я. — Так можем спугнуть того, кто это провернул. Да и дополнительный скандал с покушением на мэра городу сейчас ни к чему. И без того проблем хватает.

— Ну, тут с какой стороны посмотреть, — пожал плечами Гена. В его голосе прозвучала лёгкая доля сомнения. — Эта ситуация могла бы тебя полностью обелить. Все эти разговоры о пьяной езде сразу бы прекратились. И вот ты уже из нарушителя, на которого пальцами показывают, сразу переходишь в статус жертвы, которую все жалеют.

— Никакого статуса жертвы, — категорично ответил я. — Я глава города. Нужно соответствовать положению, а не прятаться за чужими симпатиями. К тому же дело, как по мне, пустяк. Да и, как мне видится, не такое уж сложное. В главных подозреваемых у нас Гринько? Вот его в первую очередь и надо прессовать.

— Гринько, да, — согласился Гена, но в его голосе прозвучали сомнения. — Но далеко не единственный. Да и с его стороны так открыто действовать и подставляться было бы довольно глупо. Понятное дело, что его подозревать будут в первую очередь.

— А кто ещё? — спросил я.

Гена на миг призадумался, собираясь с мыслями, затем ответил:

— Да вот хотя бы Юлька твоя. У неё тоже мотив имеется. Вы ж ещё не развелись окончательно, все бумаги в процессе. А она прекрасно понимает, что при разводе много не получит. Дом и основные деньги твои, это наследство. Оно разделу не подлежат. Орлов тоже свою зарплату оправдывает: все крупные суммы в офшорах, в биткоинах. Ну, или куда этот гений их прячет? А совместно и официально не так уж вы и много нажили. Что там? Квартира в Москве, дача в Сочи и две тачки, одна из которых теперь вдребезги. А вот если бы ты окочурился ненароком, она бы и половину наследства с твоей мамой поделила, ещё бы и страховку получила.

— Согласен, тут тоже мотив имеется, — нахмурился я, мысленно добавляя бывшую жену Марочкина в список подозреваемых.

— Там еще у нас одна неприятная находка под машиной была, — сказал Гена, понизив голос. — GPS трекер. Я ее Корнилычу отдал. Может, его спецы смогут пробить, куда сигнал подавался. Хотя… — он скептически хмыкнул, — устройства такие обычно через несколько серверов посредников работают, вряд ли удастся докопаться до источника.

— Джи‑пи‑эс трекер, — протянул я задумчиво, пробуя новое, непривычное слово на вкус. — Это ещё что за зверь такой?

— Прибор слежки, — разъяснил Гена, делая паузу для значимости. — Маленькая такая штуковина, на магнитной пластине. Кто‑то явно следил за твоими перемещениями.

— Ещё одна улика, получается, — задумчиво протянул я.

В ответ Гена лишь кивнул и мрачно уставился в окно позади меня.

— Как часто я сам садился за руль и кто ещё ездил на авто? Я так понимаю, Вова?

— Вова, — кивнул Гена. — Ну и ты, да я. До этого ещё Юля, но она уже месяц как здесь не живёт.

— А стояла машина где?

— Дома в гараже, а у администрации нашей отдельная закрытая парковка во внутреннем дворе. Там камеры стоят. Люди Корнилыча их, конечно, глянут, да и наших ребят я уже напряг. Но вряд ли бы этот говнюк так обосрался, чтобы прямо под камерами это все проворачивать. Скорее всего, трекер поставили в другом месте.

Он замолчал, изучая моё лицо, затем сказал:

— Но ты бы себе голову сильно не забивал. Там и менты, и наши спецы работают. Ты лучше памятью своей займись. У тебя с ней там, кстати, как дела? Что‑нибудь начал вспоминать?

— Сложно сказать, всё как в тумане, — уклончиво ответил я.

Гена состроил печальную мину, вздохнул, кивнул, залпом допил остатки кофе и соскочил со стула. Затем окинул кухню обстоятельным взглядом и сказал:

— В общем, дела у нас так себе, — видимо, решил он подвести итог. — Я, пожалуй, ребят из наших чоповцев к тебе приставлю. Мало ли что этой сволочи в голову стукнет. Несчастный случай подстроить не вышло, вдруг на открытый заказ решится. Возле дома охрану точно усиливать надо…

— Так, погоди, — остановил я его. — Вокруг дома это ладно, здесь согласен. Может, даже кого подозрительного заметим. Но персональную охрану отставить. Во‑первых, выглядеть будет подозрительно. Во‑вторых, лишнее внимание привлечёт. И вообще, — я скривился, — не по‑людски это, Гена. Что народ подумает? Что я буржуй какой‑то, что боюсь своего народа, отгораживаюсь от них. Я ж не генсек какой, чтобы с охраной по пятам ходить. Надо проще быть. Тогда, глядишь, и люди потянутся.

Гена нахмурился, вперив в меня полный подозрения взгляд:

— Ты чего это, Женёк? — обалдело спросил он. — Какой ещё, нафиг, буржуй, генсек? Тебя чё, в клинике дед какой‑то покусал?

Он прищурился, изучая моё лицо с неподдельным беспокойством.

— Просто к слову пришлось, — отмахнулся я.

— Слышь, а я по телеку видел такое, — голос Гены стал загадочным, а лицо приобрело выражение лёгкого безумия. — После всяких происшествий люди там вдруг начинали на другом языке разговаривать, хотя даже в стране такой ни разу не были. Или какие‑то подробности из прошлого вспоминать… Типа, знаешь, воспоминания из прошлой жизни. Реинкарнация и все дела. Ну, понял?

Он придвинулся ко мне, понизив голос до конспиративного шёпота:

— Может, это… И у тебя что‑то похожее, а?

Я отстранился, смерил его скептичным взглядом и отчитал:

— Ты лучше чушь прекращай нести.

Гена придурковато усмехнулся, шутливо пригрозил пальцем:

— Не, ну что‑то в этом есть. Ты после аварии сам на себя не похож. Смартфоном вон или телек как пользоваться даже не помнишь. А это всё же какое‑никакое объяснение, — он хохотнул, и, продолжая улыбаться, протянул: — Ну, понятно, что бред это всё. Но прикольно же совпало. А?

Он подмигнул, довольный своей догадкой, но, не увидев на моём лице ни доли веселья или поддержки, добавил:

— Ладно, не кипятись. Шучу я. Но если вдруг начнёшь по‑шумерски болтать, предупреждай сразу. Чтобы я переводчика искал.

Он какое‑то время молчал, затем сказал:

— Ладно, короче, осваивайся, приходи в себя. Для тебя теперь всё ж в новинку. Даже дом родной, как чужой. А я поехал, надо ещё в пару мест заскочить. Дел у нас теперь выше крыши. Вовку на сегодня здесь оставлю, а к утру ещё ребят пригоню. Ну, бывай!

Гена развернулся и направился к выходу тяжёлой, немного раскачивающейся походкой. У двери он на мгновение остановился, посмотрел на что‑то над дверью, а после ушёл.

Я задумчиво тоже прошёл до двери, уставился на то место, куда смотрел Гена. Над дверью висела круглая блестящая штуковина с тёмным стеклянным глазком посередине. Видимо, это и есть видеокамера.

Решил, что Гена прав и неплохо бы осмотреть родовое гнездо. Наверняка здесь найдется немало того, что поможет мне получше узнать о Марочкине.

По спиральной лестнице я поднялся на второй этаж. Каждый шаг гулко отдавался в пустоте, будто я бродил не по дому, а по пустующему музею. Тоска.

Откуда-то из-за поворота появилась Галина. Завидев меня, она расплылась в радостной и одновременно соболезнующей улыбке.

— Может, вам экскурсию по дому провести, показать, что у нас да как? — предложила она.

— Нет, спасибо, — качнул я головой. — Вы мне, Галина, только спальню мою покажите, а дальше я и сам справлюсь.

— А это вот, сразу в конце коридора, — указала рукой Галина и тут же, сердобольно качая головой, запричитала: — Устали, видимо, мой хороший. Сотрясение мозга — это, конечно, серьёзно. Это вы правильно, Евгеша. Дела, оно со временем все как-то уляжется, а вам сейчас надо отдыхать и восстанавливаться.

Я ей с благодарностью кивнул и зашагал к той двери, на которую она указала.

Дубовая дверь открылась беззвучно. Внутри помещение не меньше, чем наша с Ниной хрущёвка. Но такие царские покои нам с Ниной, да и ни одному советскому человеку, даже во сне не мерещились. Глаза разбегались от изобилия: шёлковые обои с заумными завитушками, какие‑то статуэтки, финтифлюшки, цветочки, кровать размером с футбольное поле.

Сразу заметил признаки того, что здесь когда‑то обитала женщина. На спинке стула висела до неприличия короткая шёлковая ночнушка, на туалетном столике теснились разномастные флакончики с косметикой да прочие бабские баночки‑скляночки. Видимо, Юлия ещё не успела все вещи забрать.

Рядом с ванной обнаружилась дверь‑купе. Стоило распахнуть, как внутри загорелся свет сам собой. Осмотревшись, мысленно выругался. Целая, мать его, комната, отведённая под шмотье. Стеллажи с рубашками, ряды с деловыми костюмами — с одной стороны; с другой — пёстрые, блестящие платья и целая стена, заставленная полками с обувью. Прямо как в универмаге, чтоб его.

Ещё обратил внимание на чёрно‑белые плакаты в рамках на стенах, и все с какой‑то губастой темноволосой девушкой. Сначала решил: может, актриса какая современная или певица. Пока не увидел на прикроватной тумбе одинокое фото в тяжеленной серебряной рамке. Свадебное фто.

На снимке улыбающийся Марочкин и та самая девушка. Вот она, значит, какая эта Юля.

Вкус у Марочкина, конечно… Девчонка довольно экзотичная, на мой вкус. Губы как у негритянки, а нос тонюсенький, даже неясно, как она с такими ноздрями дышать умудряется. Смуглая, видимо, мулатка, что и объясняет губищи. Глаза большие, ресницы длинные, пушистые, в точь‑в‑точь как у Бурёнки. Да и тощая до неприличия, хотя грудь вроде ничего. И сама Юля об этом знает, вон на каждом плакате её выпячивает да везде вырез поглубже. Не сказать, что девка страшная, но такая красота, конечно, на любителя.

Решил обследовать дом дальше. Следующим мне попался кабинет. Всё в полированном тёмном дереве. Посередине письменный стол, за которым, наверное, мог бы разместиться весь наш отдел БХСС.

Начал шарить по ящикам. В одном из них, под кипой ничем не примечательных бумажек, пальцы наткнулись на маленький холодный ключик. А где ключик, должен быть и замочек. К тому, же как я убедился, особых загадок от Марочкина ждать не стоит.

Проверил нижнюю часть стола — и точно: потайной ящик. Ключ подошёл. Внутри нашёл несколько прозрачных пакетиков с белым порошком и крохотную, почти кукольную, длинную ложечку на цепочке.

Ну, твою ж мать, Марочкин!

Никаких сомнений насчёт того, что это за находка, у меня не возникло. Ещё и об этом теперь думай, чтобы у меня из какого кармана ненароком это дерьмо не вывалилось перед честным народом.

Без лишних раздумий вскрыл пакетики и отправил их содержимое в унитаз. Белая взвесь на мгновение заклубилась в воде и исчезла. Пусть текут вместе с его грехами — мне такое наследство на фиг не сдалось.

Взгляд упал на массивную картину в позолоченной раме: на ней тёмное озеро с лебедями. Что‑то внутри дёрнуло — проснулась профессиональная чуйка. Слегка отодвинул картину, а после и вовсе снял её со стены. В общем‑то, предсказуемо. Да и опыт, как говорится, не пропьёшь.

За холстом в бетонной нише угадывался ровный металлический блеск. Сейф. Дёрнул за ручку: разумеется, дверца не поддалась. Здесь кнопки с цифрами. Очевидно, нужно ввести пароль. Решил попробовать тот же, что на айфонке, но сейф капризно пискнул, мигнула маленькая красная лампочка — и ларчик так и не открылся. Значит, здесь пароль посложнее будет. Что ж, нужно узнать побольше о Марочкине, тогда, может, и сейф вскрою. Вполне вероятно, что там внутри может оказаться нечто весьма полезное.

Я продолжил осматривать дом, заглянул в гостевые спальни. Их оказалось пять. В каждой собственный санузел. Прикинул: только на этом этаже можно с комфортом разместить шесть семей. Да и вообще всё напоминало гостиницу.

Спуск в подвал оказался похож на переход в другую реальность. Огромное помещение в несколько дестков квадратов было заставлено диковинными железными конструкциями — потом догадался, что это тренажёрный зал. И на кой-чёрт человеку с такими дряблыми мышцами столько тренажеров? Но, с другой стороны, мне это очень даже пригодится: как ни крути, а это тело надо бы привести в порядок.

Дальше за залом оказался бассейн, сияющий синим космическим светом. У стены — стойка с бутылками самых причудливых форм и цветов. Откупорил одну, понюхал: как и предполагал, алкоголь.

Ещё одна диковинная вещица: сложный стеклянный сосуд с переплетёнными трубками, пружинами, с чашей сверху и железным кругом, как от болгарки. Всё это обрамляли низкие диваны и кресла, образующие нечто вроде зоны отдыха.

Осмотрелся снова, тяжело вздохнул и зашагал прочь. И снова тот же вопрос: на кой-чёрт одному человеку столько места и столько вещей? Ответ для меня предельно прост: абсолютно незачем. Как только выясню, как обстоят мои финансовые дела, этот дворец надо продать к чёртовой матери.

Мне с моими запросами и однушки вполне хватит. Впрочем, как всегда и хватало после того, как мы с Ниной разошлись. Главное‑то что? Чтобы крыша над головой была да холодильник работал. А деньги от продажи этого дворца… Тут уж я точно придумаю, на какие полезные дела их пристроить. На благо, на добрые дела — чтобы хоть какая‑то польза от всей этой мещанской мишуры была.

В кармане то и дело подавал разнообразные сигналы айфошка: то пищал, то улюлюкал, то позвякивал — короче, жил своей жизнью. Несколько раз я доставал его из кармана, тыкал пальцем по стеклу, но заткнуть его не выходило. Надо будет подробнее расспросить Кристину, что с ним делать?

Всё это время я то и дело обдумывал стратегию дальнейших действий. Три дня на самом деле не так уж и много, чтобы узнать о человеке всё и вжиться в его роль. С другой стороны, играть роли мне не привыкать: не единожды приходилось работать под прикрытием.

Конечно, меня не оставляли мысли о покушении на Марочкина. С главным подозреваемым — Гринько — я пока не знаком, но что‑то мне подсказывало: Гена прав. Слишком уж всё просто выглядело. Да и делать выводы, не имея ни толики знаний о делах Марочкина, было рановато. Ну и с Юлией неплохо бы познакомиться поближе.

И ещё кое в чём Гена прав: я не могу здесь никому доверять. Даже тем, кому доверял сам Марочкин. И тут статистика неумолима. Девяносто процентов убийств совершается близкими людьми. Преступником обычно оказывается родственник, друг, коллега, любовник или просто знакомый жертвы — то есть кто‑то из окружения. А значит, подозревать теперь придётся всех. В том числе и преданного Гену, и милую Галину Степановну, и даже старательную Кристину.

Но что я уж точно уяснил, я здесь неспроста. И чтобы выжить в этом новом мире, мне придётся не просто разобраться в его правилах, но и сломать саму систему, частью которой я теперь стал. Ломать её грубо, лезть на рожон явно не стоит. Из этого наверняка ничего не выйдет. Тут и к гадалке не ходи: в лучшем случае отстранят с позором, а в худшем где-нибудь «нечаянно» поскользнусь с проломленным черепом.

Тут, конечно, нужно с умом: осторожно и хладнокровно, будто хирургическим ножом, отсекать по лоскутку. Перекраивать, перестраивать, прогибать и ломать.

Мои размышления прервала Галина Степановна.

— Там ужин уже готов, — сказала она, робко улыбнувшись. — Я ваше любимое блюдо приготовила. Запечённая форель с лимоном и розмарином, а ещё тушёные овощи на гарнир.

Я кивнул с благодарностью. Рыба это всегда хорошо. Рыбу я и сам любил, правда, форель мне ни разу не доводилось пробовать. А ещё слегка смущало, что Галина в принципе мне готовит и дом убирает. Понятно, конечно, что Марочкин ей платил. Но всё это так по‑буржуйски… Не пристало советскому человеку прислугу иметь.

Гадко всё это, конечно. Не по‑людски как‑то. Но и сейчас прогонять Галину у меня язык бы не повернулся. Так‑то, как ни крути, человек всё же работает. Не выгонять же её в ночь на улицу, а как я уже понял, она не только здесь работала, но и жила. Правда, когда продам дом, нам с Галиной Степановной всё же придётся распрощаться.

Я направился на кухню, но Галина меня остановила:

— Я в столовой накрыла.

Пришлось свернуть в арочный проём, куда она указала.

Столовая оказалась просторным помещением с огромным длинным столом, способным вместить человек двадцать. Но сейчас на нём пустота, и где‑то в самом конце стола одиноко засервировано, как в ресторане. Смотрелось это до неприличия уныло. Да и есть в такой атмосфере, в одиночестве за этим громадным столом, удовольствия мало. Как на собственных поминках, ей‑богу.

— Спасибо, Галина, — сдержанно ответил я. — Пахнет прекрасно. А вы разве не присоединитесь?

Она замерла на пороге, удивлённо и одновременно перепуганно уставилась, будто я предложил ей прогуляться по карнизу.

— Да что вы, Евгеша! — опомнившись, вдруг всплеснула она руками. — Да куда мне отвлекать вас и досаждать? Я же на кухне ем. Да и готовила я только на одну порцию.

Я заглянул в тарелку: два огромных куска красной рыбы, гора овощей — тут целую семью накормить можно.

Сразу вспомнился Ленинград, голод, уставшие, тощие серые лица, и мы с Таней, добывавшие корешки из сырой земли.

Нахмурился, бросил неодобрительный взгляд на Галю и, не говоря ни слова, решительно направился на кухню. Там взял чистую тарелку из шкафа, приборы — и вернулся в столовую.

Галина, бледная, так и застыла на месте:

— Я что‑то не так сделала, Евгений Михайлович? — перепуганно спросила она. — Вы ж не молчите, скажите, мой хороший, я мигом всё исправлю.

Я тем временем разделил свою порцию на две части и поставил вторую тарелку рядом с собой.

— Присаживайтесь, здесь на всех хватает, — вежливо пригласил я.

Галина удивлённо моргнула, какое‑то время нерешительно таращилась, а после смущённо протянула:

— Да ну что вы, Евгеша, это же так неудобно…

— Откажетесь — обижусь, — перебил её я.

Галина Степановна постояла ещё мгновение, потом нерешительно подошла к столу и осторожно опустилась на стул, словно боялась его сломать.

Понял, что перегнул слегка палку и напугал её. Решил сгладить углы:

— Ну вот, теперь другое дело, — улыбнулся я. — В компании и ужинать приятнее. Что мы с вами — каждый в своём углу? И ещё: это невероятно вкусно, просто выше всяких похвал.

Галина Степановна смущённо улыбнулась, осторожно отрезала малюсенький кусочек рыбы, не сводя с меня удивлённого, где‑то даже ошалевшего взгляда.

— Это я рецепт в «Одноклассниках» нашла, — растерянно пробормотала она.

— У одноклассников спросили? — решил уточнить я.

Она медленно покачала головой и заворожённо пробормотала:

— Нет, в «Одноклассниках», в интернете.

Только я хотел уточнить, что это за зверь такой этот интернет, как в доме что‑то грохнуло, резко обрывая мои мысли. Послышались стремительные шаги на каблуках.

Первой мыслью было, что это Кристина вернулась. Но, судя по тому, как напряглась Галина, что‑то было не так.

— У нас все гости заходят без стука? — попытался я пошутить.

Галина испуганно покачала головой, не отрывая взгляда от двери.

В это мгновение из холла донёсся визгливый женский голос:

— Марочкин! Где ты, зараза?! Выходи! Думал, твой болван Вова меня остановит? Решил, что я тебя не достану? Это вообще‑то пока и мой дом! А ну выходи!

Ага. Вот, значит, и бывшая женушка пожаловала.

Глава 7

Я вышел в коридор, и первым, кого я увидел, был перепуганный Вовка. Он метнулся ко мне, вытаращил глаза:

— Я это… Я пытался её остановить, — начал он оправдываться, размахивая руками. — Так она ж, как крыса, во все щели пролезает! Через забор, через изгородь… Я только в туалет на минуту отлучился!

— Что ж ты даму и крысой, — укоризненно протянул я, и в этот миг появилась сама Юля.

Вся в блестящем и чёрном, платье настолько короткое, что едва зад прикрывает; туфли на высоченных каблуках, темные волосы растрепаны, в них запуталась листва, ссадина на коленке и царапина на щеке. Точно через кущары пробиралась, амазонка.

— Думал, раз заблокировал меня везде, я не узнаю, что ты машину разбил? — яростно выдохнула она, делая шаг вперёд. Каблуки зловеще цокнули по мрамору. — Разбил нашу машину, Марочкин! Из нашего общего имущества! — она уставилась на меня взглядом голодной хищницы, того и гляди кусаться начнет.

— По-твоему, я ее специально разбил? — я коротко и беззлобно улыбнулся, вопросительно вскинул брови, ожидая, что она скажет дальше.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — чеканя каждое слово, грозно уставилась она на меня.

— А разве страховка по ДТП не покрывает?.. — нерешительно вклинился в разговор Вова.

— Какая на хрен страховка! — взорвалась Юля. — Он бухой был! Это он со своими ментами там вась-вась, и все замнут, а страховщики сразу разберутся, что и к чему. И что теперь? Теперь тачку только на металлолом! Что дальше, Марочкин? Деньги в офшоры, недвижимость маме подаришь? Брюлики своей шалаве Анжелке? А мне шиш с маслом? Мало того что изменил, еще и решил без трусов оставить?!

Я смерил ее снисходительным взглядом. Судя по тому, насколько короткие наряды она предпочитает, без трусов ходить, конечно, опасно.

— Трусы твои там наверху, в комнате, — спокойно ответил я. — Мне они ни к чему, забирай, конечно.

Юля зло сверкнула глазами, прищурилась и ехидненько так протянула:

— А что это ты вдруг такой добренький стал? То угрожал, адвоката натравил, в дом не пускал и даже одежду взять не разрешил, а теперь вдруг? Очередные игры твои? А, Марочкин?

— Ты зачем, в общем-то, пожаловала? — спокойно спросил я. — За вещами — забирай. Машина тебе нужна — тоже забирай. Вова, дай ей ключи от второй машины. Пусть уезжает.

Юля на мгновение опешила. Видимо, ждала чего угодно, но не этого спокойного тона.

— Что?.. — обалдело выдохнула она, и вкрадчиво спросила: — Мерс мне отдашь?

— Вы чего? Ну, Жень Михалыч? — обиженно протянул Вова. — Вы серьезно отдадите ей Мерседес?

— Серьезно, серьезно, — кивнул я.

Лицо Вовки перекосило от обиды. Он так зло зыркнул на Юлю, будто я подарил ей его зарплату.

— Давай, Вова, давай, — подбадривающе кивнул я.

— Они в ключнице, — буркнул он и, понурив голову, поплёлся в холл, как на казнь.

Юля же, в свою очередь, приосанилась, расправила плечи, вся собралась, но при этом продолжила с опаской коситься на меня, будто боясь, что я передумаю.

Скоро вернулся Вова, шмыгая носом и бросая на Юлю взгляды, полные немой ненависти, он протянул ей ключи.

Юля буквально выдернула их у него из рук. Мигом отступила на шаг, сжав ключи так, что костяшки побелели.

— В чём подвох? — её голос прозвучал резко, но в нём слышалась неуверенность. — Что за игра, Марочкин?

Я медленно улыбнулся, глядя на её напряжённое лицо.

— Ни в чём.

Юля сузила глаза, изучая моё лицо с подозрением.

— Не верю, — растянула рот она в стервозной улыбке. — Тут наверняка есть подвох, Марочкин. Ты же жадная задница, еще недавно за копейку готов был удавиться. Кричал тут, как придурок, что я меркантильная стерва, что с тобой была только из-за денег. Так что случилось? Неужели совесть проснулась?

— Совесть? Нет, — я покачал головой, холодно улыбнулся. — Как говорится, лучше худой мир, чем добрая ссора. Правда? Так что предлагаю решить всё полюбовно и по-честному. Ты получаешь машину, а я получаю твоё обещание не выносить сор из избы и не устраивать публичных скандалов.

— Ах, вот оно что! — весело воскликнула она. — О репутации своей вдруг забеспокоился? Когда секретаршу трахал прямо на рабочем столе, что-то ты о репутации не вспоминал.

Её глаза сверкнули торжеством. Я прекрасно понимал, какая мысль посетила её «очаровательную» головушку. Нет уж, манипулировать и шантажировать меня у неё не выйдет.

Я иронично поднял бровь.

— То есть, мирно не хочешь решать? — я протянул руку, намекая, чтобы вернула ключи.

— Одной машины мало! — вдруг истерично выкрикнула она, спрятав ключи за спину.

Как же всё предсказуемо.

— Милая Юля, — я серьёзно посмотрел на неё, — ты сказку про золотую рыбку ведь знаешь, помнишь концовку?

Она замерла, медленно кивнула, не сводя с меня оценивающего взгляда. В её глазах мелькнуло удивление, даже проблеск интереса, который тут же сменился наигранной обидой.

— Карту хоть разблокируй, — капризно надула она свои губищи. — Мне за квартиру платить нечем, и питаться приходится дошираками. Это издевательство, Марочкин!

Всё, что я из этого понял, — что ей нечем оплатить квартиру и ест она каких-то загадочных раков. А вот как здесь карты разблокировать и зачем их блокировать — большая загадка. Да и зачем ей карта, Жданогорск город небольшой, неужели без неё не найдёт дорогу обратно? Или речь о какой-то другой карте? Раньше по талонам провизию выдавали, а теперь, может, по картам. Надо бы разобраться.

— Разблокирую, — соглашаясь, кивнул я.

Лицо Юли просияло от радости.

— Правда? — с надеждой заглянула она мне в глаза.

— Правда, только не обещаю, что смогу быстро. Дел много накопилось.

— Ну, давай только, пожалуйста, побыстрее, — чуть ли не прыгая на месте, как маленькая, заканючила она. — А то хозяйка сказала, если завтра за квартиру не заплачу, выселит меня. Нам ведь не нужны такие сплетни. Сам подумай, мол, бывшая жена мэра бомжует…

— Юля, я понял, понял, — перебил я её. — Ты машину получила, вещи забирай и на этом всего хорошего.

Юля не торопилась, какое-то время таращилась на меня.

— А ты странный… Будто изменился, — зачарованно произнесла она и вдруг резко с нарочитым безразличием добавила: — Ну ладно, короче, давай, пока. Некогда мне тут с тобой…

Развернувшись, она почти побежала к лестнице, будто боялась, что я брошусь вдогонку.

Как только она исчезла, в поле зрения замаячил хмурый Вова.

— Ну, Жень Михалыч… — тяжело вздохнул он и грустно запричитал. — И как мы теперь? Пешком будем ходить? Или на такси ездить? Так мэру не солидно же — ни пешком, ни на такси… Это куда годится? И какой я теперь водитель получаюсь? Никакой получаюсь.

— Оставить уныние! — велел я. — Команды сопли распускать не было. Разберёмся. Я явно человек не бедный. Возьмём что-нибудь другое, попроще. Отечественное, например. Что у нас нынче хорошее?

— Да это… — растерялся Вова, почесал затылок, призадумался. — Если честно, то ничего. Лучше уж китайца, если прям попроще.

— Китайца ни в коем случае, — поморщился я и покачал головой. — Ни китайца, ни немца, ни другого забугорца нам не надобно. Ладно, подумаем ещё. Сначала разберёмся с делами, а там видно будет.

Вова тяжело вздохнул, но спорить не стал.

— Как скажете, Жень Михалыч, — покорно пробормотал он, но в глазах читалось полное несогласие и вселенское разочарование.

— Ты это, — сказал я, — лучше подскажи мне вот что. Нужно карту Юле какую-то разблокировать.

— Так это… — призадумался Вова. — Я не очень шарю, но, наверное, можно через онлайн-банк как-то.

— Значит, завтра с утра нужно съездить в этот банк, — кивнул я.

— Так не, это в телефоне, не надо никуда ездить же. Самому можно. Но вы это… лучше у Кристины Игоревны спросите. Она наверняка лучше разбирается в этих штуках.

Я снова удивился, до чего дошёл прогресс. Достал айфонку, с интересом повертел в руках. Банк в телефоне — в голове не укладывается. Очень любопытно, как это вообще выглядит.

После я вернулся в столовую доедать уже успевшую остыть форель.

Юля собралась поразительно быстро. Я лишь мельком увидел в окно, как она торопливо запихивает чемодан в багажник и с визгом шин уезжает прочь.

А затем вернулась и Кристина, хотя был уже десятый час, и я честно думал, что ждать её не стоит.

Я слышал, как подъехала машина к воротам, как прозвенел звонок и как дверь открыла Галина. В это время я находился в кабинете и пытался подобрать код к сейфу. Задача оказалась практически невыполнимой — всё, что мне удалось выяснить, это то, что сброс происходит после шестой неправильной цифры. Стало быть, код шестизначный. Но до тех пор, пока у меня не будет информации хотя бы о дате рождения Марочкина, я решил оставить эти попытки.

Я спустился в холл. Кристина и Галина о чём-то вежливо беседовали, но при моём появлении Галина с возгласом «Сейчас чайку сделаю!» умчалась на кухню.

В руках Кристина держала странный плоский серебристый чемоданчик и терпеливо ждала, пока я спущусь со второго этажа.

— Рада, что вы ещё не спите, — вежливо сказала она. — Я не займу много времени.

— Да ничего, я в ближайшее время спать и не собирался.

— Что ж, — она перешла на деловой тон: — Выносить личные дела сотрудников из отдела кадров я не могу, это преступление. И всё же нам необходимо подготовиться. Поэтому я собрала ссылки на профили наших сотрудников в соцсетях, чтобы вы могли хотя бы визуально с ними познакомиться.

Снова эти загадочные фразы, об которые можно вывихнуть мозг. Соцсети, ссылки… Ну, ничего, Москва не сразу строилась, и с этими загадочными терминами я тоже вскоре разберусь.

Кристина взглядом пригласила присесть на диван и, деловито выстукивая каблучками, направилась туда же. Уложила свой чемоданчик на журнальный столик, распахнула его. Внутри оказалась куча кнопок с буквами и цифрами, а над ними — чёрный экран, как в этих их плоских телевизорах.

Кристина что-то нажала, экран тут же загорелся ровным светом.

— Телевизор? Или телефон? — предположил я вслух, разглядывая неведомое устройство.

Кристина бросила на меня короткий взгляд, вскинула брови и задумчиво протянула:

— Как же всё-таки сложно устроен человеческий мозг. Вы напрочь забыли всё о современных технологиях, но всё же помните, что такое телевизор и телефон. Будто вы помните только технологии вашего детства, — предположила она и с любопытством взглянула. Её явно интересовало, что я сам об этом думаю.

Я пожал плечами, а она продолжила рассуждать:

— Но, и тем не менее, в детство вы, к счастью, не впали — рассуждаете вполне здраво и адекватно, иногда даже удивительно, насколько. Обсудите это с доктором Либерманом при встрече.

— Обязательно, — кивнул я. — Так, может, уже скажешь, что это за чемодан такой?

— Ноутбук, Евгений Михайлович, — пояснила она, проводя рукой по крышке устройства. — Переносной компьютер. Я забрала его из вашего кабинета. Это ваш рабочий инструмент.

Пальцы Кристины быстро заскользили по кнопкам. Изображение на экране менялось: сначала какие-то непонятные символы на белом фоне, потом вдруг появилась фотография мужчины.

Ну и рожа, конечно. Лицо одутловатое, будто перебродившее тесто, усыпанное рябинами и веснушками. Лысина, отполированная до блеска, обрамленная жирным чубом, зачёсанным набок. Нос-картошка, под ним — мясистые губы, расплывшиеся в самодовольной ухмылке. Маленькие глазки-щёлочки смотрели с экрана с нагловатой уверенностью. Рядом с фотографией — ФИО: Гринько Эдуард Максимович.

Ага, вот значит какой ты, рыжий жук-говнюк Гринько.

— Итак, Евгений Михайлович, это соцсети, — Кристина повернула экран ноутбука, так чтобы я видел. — Как бы объяснить, чтобы было понятнее? — она задумчиво подняла взгляд к потолку, а затем, резко собравшись, продолжила: — В общем, представьте себе огромную доску объявлений, где каждый может повесить свою фотографию, написать о себе что-нибудь и посмотреть на других. Эта доска доступна всем сразу. Здесь люди делятся новостями, мыслями, фотографиями из отпуска, снимают видео о своей жизни и всё в таком роде.

— Что? Прям сами о себе всё выкладывают? — скептично свел я брови к переносице. — Добровольно?

Я поймал насторожённый взгляд Кристины и вовремя остановился.

— В нашем социуме это считается нормой, — мягко сказала она, изучая мою реакцию. — Да, люди добровольно рассказывают о себе. По сути, хвастаются. Показывают всё: новую шубу, что ели на завтрак, с кем встречаются и какую машину купили.

Я кивнул, мол, понял. Но подумал совсем о другом. Соцсети — это, конечно, полное безумие. Взять и досье на себя самостоятельно составить и всем показать. Не дураки ли?

Но с другой стороны… Мысль о том, что можно легально порыться в досье на своих подчинённых, следить за их связями и покупками, грела душу старого сыскаря. Даже завидно стало — насколько же проще стала жизнь современного оперативника. В наше время чтобы такие сведения добыть, нужны были месяцы наружного наблюдения, а тут — пожалуйста, всё на блюдечке.

— А как оно всё работает? — осторожно поинтересовался я.

— Интернет. Всемирная паутина, — невозмутимо сообщила Кристина.

И снова это загадочное слово — ИНТЕРНЕТ.

— И всё же? Это что-то вроде телефонной связи или радиосигнала?

— И то, и другое, и многое другое, — Кристина на мгновение задумалась, подбирая слова. — Представьте себе гигантскую библиотеку, где вместо книг — компьютеры со всего мира. А между этими компьютерами — невидимые провода, радиоволны, спутники. Когда вы ищете что-то в интернете, ваш запрос бежит по этим проводам, находит нужный компьютер в другой стране и возвращается к вам с ответом. За доли секунды.

Она вдруг смущённо улыбнулась:

— Если честно, я сама плохо понимаю, как это всё работает внутри. Для меня это как электричество. Знаю, что включаю свет, и он горит. А что там за розеткой творится, для меня дремучий тёмный лес. Главное, что работает и ладно.

Я слушал, пытаясь осмыслить этот масштаб. В моё время, чтобы добыть секретные сведения, нужны были агенты, месяцы работы и уйма риска. А тут щёлк пальцем, и любая библиотека мира к твоим услугам, любое знание и новость. Удивительно.

— И что? Я могу, прям всё-всё узнать в этом интернете? — решил я уточнить.

Кристина коротко кивнула, но, подумав, улыбнулась и добавила:

— Очень многое, но, конечно же, не всё.

Потом она взяла со стола мой телефон.

— С помощью смартфона тоже можно пользоваться интернетом. Здесь вам и почта, и новости, и фотоаппарат с видеокамерой, и музыка, и, в общем, всё, что душе угодно.

Она стала показывать, как включается камера, куда тыкать пальцем, чтобы написать сообщение. Я смотрел на этот сияющий прямоугольник и чувствовал себя обезьяной перед паровозом.

Осознание того, какие возможности открывает это чудо технического прогресса, всколыхнуло всё нутро. Получается, с помощью интернета я могу порыться в прошлом. Узнать, ответил ли Мотов и Барышников за свои преступления. И главное — ответил ли за свое предательство эта гнида Лебедев.

А ещё, возможно, получится даже узнать о судьбе Татьяны. Ведь теперь всё, что было ещё пару дней назад моим настоящим, стало давней историей. И какое чудо — не нужно рыться в пыльных архивах, не нужно беспокоить людей, не нужно месяцами ждать ответа на запрос.

Всё это теперь здесь, за холодным блеском экрана. Каждый след, каждая бумажка, каждый шаг тех, кого я когда-то искал. Нужно только научиться искать.

— В общем, — решила подытожить Кристина, — сюда жмите на ссылку, а здесь смотрите сотрудника. Возле каждой ссылки, вот здесь, видите? Я написала занимаемую должность. Надеюсь, разберётесь. Уже довольно поздно, — она взглянула на настенные часы. — Мне уже, пожалуй, пора. Если у вас, конечно, нет ко мне других вопросов.

— Вообще-то есть, — я остановил её жестом, прежде чем она успела подняться.

Кристина замерла, в её позе появилось лёгкое напряжение.

— Мне нужно разблокировать карту. Вова говорит, нужен какой-то банк из телефона.

— Через приложение, скорее всего, ничего не выйдет, — начала она объяснять. — Нужно звонить на горячую линию, но там у вас спросят секретный вопрос, а вы наверняка ответить не сможете. Лучше с утра возьмите Вову, документы и посетите банк. А вообще, всеми вашими финансовыми делами занимается Станислав Ильич. Если хотите, я с ним свяжусь и приглашу на завтра.

— Вот, да. Лучше его пригласи, — кивнул я.

Лучше уж махом и за один раз узнать обо всех своих финансовых делах, раз уж этим занимается целый специалист.

— И ещё, ты не в курсе, где я храню свои личные документы?

— Спросите у Галины Степановны, она наверняка знает. Что-то еще?

Я отрицательно качнул головой.

— Хорошо, — Кристина решительно встала. — Тогда до завтра. Не засиживайтесь допоздна.

Я кивнул, поглощённый новыми мыслями. Дверь за ней тихо закрылась, а я остался один в тишине этого громадного холла.

Экран ноутбука холодно сиял в полумраке.

— Соцсети… ссылки… — пробормотал я, с трудом управляя стрелочкой на экране.

Лица подчинённых мелькали одно за другим. Я изучал, запоминал, тыкал в фотографии, рассматривал и анализировал, что они предпочитают выставлять напоказ. И профессиональное умение подмечать детали могло рассказать о сотруднике получше любой сухой характеристики из личного дела.

И всё же мои мысли не оставляло дело Мотова. Я бросил разглядывать морды подчиненных и задумчиво уставился на экран.

— Ну и как тут искать информацию? — раздражённо проворчал я вслух. А затем вспомнил про Алису из телевизора. Чем чёрт не шутит, может, она и в ноутбуке обитает?

— Алиса, ты тут? — спросил я, чувствуя себя абсолютно по-идиотски.

— Конечно, я здесь и готова помочь, — ответили мне сразу из телефона, телевизора и ноутбука. Даже жутко стало от такой рьяной помощи. А еще так недолго и Галину разбудить.

Я взял ноутбук и потопал в кабинет, подальше от других Алис.

Уселся за стол, какое-то время сидел, разглядывал фиолетовый треугольничек в предвкушении, будто перед вскрытием прикупа в преферансе, когда от этих двух карт зависит, сыграешь мизер или возьмешь паровоз. А после, тщательно сформулировав вопрос, спросил:

— Алиса, мне нужна информация по делу о коррупции, в котором фигурирует имя Мотов Иван Петрович. Дело восьмидесятых годов.

— Вот что я нашла по вашему запросу, — ответил женский голос, и на экране появился список.

Я ткнул в первое, за что зацепился взгляд. Статья из архива газеты за девяностый год. Чёрно-белая фотография. Мотов, только заметно постаревший и похудевший. Я жадно впился взглядом в текст.

Глава 8

Мотова все же взяли.

Это первое, что я понял, пробежавшись глазами по скупым газетным строкам. Сухие, безличные фразы: «арестован в июле 1982 года», осужден по статье 93-й «хищение в особо крупных размерах». Выходило, их взяли за жопу как раз через месяц после моей гибели.

Мотову дали пятнадцать лет строгача с конфискацией. Всё, что сообщала заметка: отбывал срок где-то на Урале. Ни названия колонии, ни подробностей обвинения. Единственное, свой срок Мотов так и не отсидел. В девяностых его прикончили сокамерники, за что — это тоже оставалось загадкой. Именно об этом была статья, которая мне попалась первой.

Я продолжил искать дальше. Узнал, что вместе с Мотовым под суд пошли ещё восемь подельников. Но их имён в интернете я не нашёл, видать, мелкие сошки. Возможно, среди них мог оказаться и Лебедев.

Ещё несколько статей, в которых, если отбросить официальные формулировки, угадывалось нечто важное: делу дали ход после передачи улик и материалов, собранных оперативниками, работавшими под прикрытием.

Значит, всё получилось. Значит, Таня справилась! Значит, мы с Люблиным поработали на славу.

Вот только в этих статьях ни имён, ни деталей, ни того, что и кто стоял бы за этим «ходом дела». Мне показалось это странным. Не могли же такое засекретить, да и времени уже чёрт знает сколько прошло.

Барышникова я тоже нашёл. Приговорён к высшей мере. Расстрелян. И снова никаких деталей. Ни имён следователей, ни свидетельских показаний. Сухая констатация приговора.

Решил поискать конкретно Лебедева. И ни слова. Вообще в этом интернете не было ничего про нужного мне Алексея Лебедева. Была куча всяких Лебедевых Алексеев, но ни одного, подходящего ни по месту проживания, ни по возрасту. Ни в прошлом, ни в настоящем.

О Тане тоже ничего. Хотя неудивительно, она всего лишь свидетель. Да и я даже фамилии её не узнал. Но если поднять из архивов дело, наверняка там будет больше информации.

Значит, придётся использовать связи, чтобы узнать подробности. Например, того же упомянутого Геной Корнилыча. Поставил мысленную галочку — дать Геннадию на завтра такое поручение.

Слегка поразмыслив, задал Алисе следующий вопрос:

— Гибель майора Серова Евгения Николаевича. Восемьдесят второй год, июнь. Жданогорск.

— Вот что я нашла, — холодно и бездушно сообщила Алиса.

Но здесь меня ждало разочарование. Этот глупый интернет выдал кучу статей о всяких разных майорах Серовых, о гибелях в Жданогорске и даже про июнь восемьдесят второго, но конкретно обо мне была лишь одна запись:

«Майор Серов Е.Н. посмертно награждён орденом Красной Звезды за образцовое исполнение служебного долга».

И всё. Ни обстоятельств, ни подробностей, ни даже полного текста приказа. Просто сухая строчка в длинном списке награждённых. Как будто моя жизнь, моя смерть стоила лишь одной строчки в официальном документе.

— Алиса, за что майор Серов получил Красную Звезду? — спросил я, чувствуя, как сжимаются кулаки.

— Вот что я нашла, — сказала Алиса.

И вот теперь я видел статью какого-то современного журналиста. Он всячески расхваливал меня и рассказывал, что если бы не мои улики, то не было бы дела Мотова и Барышникова, а в дальнейшем не было бы обвала всей системы коррупции в СССР. Там фигурировали и громкие дела в столице, например, дело Гастронома номер один. И получается, всем этому дали толчок мы с Люблиным.

Но как следует возгордиться собой я не успел. Дальше в статье было кое-что куда более важное. В нескольких равнодушных строках упоминалась моя гибель. «В результате ДТП, повлекшего возгорание автомобиля…», «автомобиль сгорел на месте…», «несчастный случай». Вроде как дело даже возобновляли и пытались переквалифицировать в убийство, пытались приплести к делу Мотова, но из-за нехватки улик закрыли.

Вот, значит, как, псы позорные! Значит, так всё обставили. Явно ведь дождались, когда сторожка сгорит дотла, вытащили мой труп, усадили в Жигули, наверняка вывезли подальше от места преступления… Сам куда-то ехал и сгорел. Но как же показания Тани?

Но больше всего злило другое. Получалось, что за мою смерть так никто и не ответил. Убили и списали на несчастный случай.

Я с силой оттолкнулся от стола, и кресло откатилось назад, ударившись о подоконник. Значит, дело ещё не закрыто. Да, срок давности истёк — по закону уже ничего не сделать. Но если сучёныш Лебедев ещё жив, значит, есть шанс восстановить справедливость. И отомстить.

Сколько ему может быть сейчас? Что-то около шестидесяти. Хотя лучше ему бы сгнить где-нибудь на нарах, как и Мотову.

От всего этого у меня зарябило в глазах и раскатисто заболела голова. Сотрясение мозга ещё давало о себе знать. Какое-то время я ещё поизучал политическую обстановку в стране, выяснил про устройство государственного аппарата, поглазел на первых лиц. Затем порылся в законах по поводу детсада. Порадовался, что бордель всё же нынче незаконно, а значит, общественная мораль ещё не скатилась к чертям собачьим.

Когда я заметил, что за окном уже светает, а голова разболелась так, что дальше некуда, понял — пора закругляться.

Утром, а точнее уже ближе к обеду, меня робко разбудила Галина.

— Там Станислав Ильич пришёл. Ждёт вас.

Я сонно протёр глаза и кивнул.

— Пусть пять минут подождёт. Проведи его в кабинет и предложи пока что-нибудь. Воду, чай, кофе.

— Да уже готово, — улыбаясь, закивала Галя и испарилась из спальни.

Пять минут потратил на короткую зарядку, которая этому телу далась весьма непросто. Ещё столько же — на мыльно-рыльные процедуры и одевание. В огромной комнате с вещами отыскал что-то вроде спортивного костюма и решил, что для дома сойдёт. Не ходить же и здесь в костюме и при галстуке.

Станислав Ильич уже ждал меня в кабинете. При моём появлении он торопливо вскочил с места, протянул руку, при этом как-то странно стараясь избегать взгляда.

Финансист оказался слегка одутловатым, высоким мужчиной неопределённого возраста, в очках с настолько толстыми линзами, что его глаза казались до жуткого большими. Коричневый костюм сидел на нём мешковато, движения были нервные, дёрганые. В глаза он старательно не смотрел, будто где-то провинился. Я даже на миг засомневался — не шутка ли это или ошибка какая.

Так ведь сразу и не скажешь, что этому лоховатому увальню могли доверить заправлять финансами. Но как говорится, книгу по обложке не судят. Надо разбираться.

— Евгений Михайлович, — его голос тихий, шелестящий, вкрадчивый, но неожиданно деловой тон как-то сразу преобразил его, придав солидности.

Я пожал его мягкую, слегка вспотевшую руку и взглядом предложил присаживаться, сам же прошагал к своему месту. Сразу увидел знакомый чемоданчик-ноутбук, почти как у меня, который уже лежал на столе, и кожаный дипломат, который сжимал в руке Станислав Ильич.

— Вам Кристина объяснила суть проблемы? — решил я сразу перейти к делу.

Станислав удивлённо моргнул, впервые взглянув на меня, отрицательно качнул головой и медленно, будто боясь, что кресло сбежит из-под него, присел.

Я призадумался. Выходит, Кристина ему ничего не сказала о моей потере памяти. То ли потому что не считает, что ему можно доверять, то ли просто решила предоставить это мне. Хотя, если руководствоваться логикой, вряд ли бы Марочкин доверял финансы тому, кому нельзя доверять. И всё же мне захотелось самому разобраться.

— А напомните-ка, Станислав Ильич, как давно мы с вами сотрудничаем? — спросил я, вперив в него внимательный взгляд.

Станислав слегка дёрнулся, снова заставив меня задуматься о его компетентности.

— Я работаю на вашу семью двенадцать лет. А если быть точным, двенадцать лет, четыре месяца и четыре дня.

Я усмехнулся.

— Неужели работа на нашу семью так тяжела, что вы дни отсчитываете?

— Вовсе нет, — невозмутимым тоном ответил он. — Просто у меня очень хорошая память на цифры и даты. Я практически никогда ничего не забываю.

Ну, теперь понятно. Парень, конечно, явно чудак, но, по всей видимости, место своё занимает не просто так. Знавал я таких парочку чудных. Один, бывало, мог в уме перемножить пятизначные числа или наизусть цитировать целые главы из технических справочников, а вот завязать шнурки или в магазине сдачу посчитать — уже проблема. Другой все схемы городского транспорта в голове держал, а дойти самостоятельно от метро до дома, вечно терялся. Вот и Стас, по всей видимости, из таких же. Гениальный чудак. И вот в чём уж точно сомневаться не стоило: подставить, украсть или даже обмануть такие люди попросту не могут. Хитрость им не свойственна.

Другой вопрос, как он справляется с рисками и давлением. Но делать выводы о нём было пока рановато.

— Итак, Стас. Я ведь могу к тебе так обращаться?

Он кивнул и прокомментировал:

— Ничего не изменилось, Евгений Михайлович, вы по-прежнему можете ко мне обращаться, используя сокращённое имя.

— И на «ты»?

— И на «ты», — кивнул он с долей снисходительности в голосе. По всей видимости, он тоже сейчас считает меня странным.

— Тут вот какая проблема, — медленно начал я. — Кристина, получается, тебя не посвятила в мою проблему. Дело в том, что после недавнего ДТП я потерял память.

Ни тени удивления не возникло на лице Стаса.

— Я понял обозначенную проблему, — с готовностью сообщил он без всяких обиняков и утвердительно добавил: — Разумеется, вы хотите узнать, как обстоят дела с вашими финансами. Конечно, сейчас же предоставлю всю необходимую информацию. Что именно вас интересует?

— Давай начнем с простого, — сказал я. — Для начала мне интересно, сколько всего у меня денег.

— Вас интересуют исключительно денежные средства на счетах, или следует предоставить полную картину по всем активам? — Стас поправил очки, его увеличенные глаза внимательно изучали мою реакцию. Но, не дождавшись ответа, он продолжил: — Учитывая ваше текущее состояние, возможно, стоит начать с базовых вещей.

Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. А этот парень не так уж и беспомощен, как показалось на первый взгляд.

— Давай, всё выкладывай, — кивнул я.

— Хорошо. — Его пальцы лихорадочно застучали по столу, взгляд уполз к потолку, будто он оттуда читал: — Начнём с того, что вы имеете официально. Этот дом, оценка около тридцати двух миллионов рублей. Квартира в Москве — сто двадцать миллионов. Дача в Сочи — сто шестьдесят. Суммы на счетах и вкладах — шестьдесят восемь миллионов рублей.

То, что он начал озвучивать суммы в миллионах, заставило меня нахмуриться. В таком случае надо бы выяснить стоимость нынешних денег. Ведь в моё время сто миллионов — это запредельная сумма, на которую можно было весь год кормить Жданогорск.

Он бегло взглянул на меня, будто проверяя, слушаю ли я и, заметив, как я помрачнел, вопросительно вскинул брови:

— Что-то не так?

— Небольшое уточнение, — сказал я. — Сколько нынче стоят продукты?

— Какие продукты вас интересуют? — мой вопрос его явно озадачил.

— Да самые простые: хлеб, яйца, молоко, сахар.

— Ну… — он достал телефон, что-то там поискал и сообщил: — Хлеб сорок-восемьдесят рублей, десяток яиц — от шестидесяти до ста двадцати; молоко — приблизительно семьдесят-сто десять за литр; сахар около восьмидесяти рублей за килограмм.

Во-первых, удивил разброс цен за одни и те же продукты, во-вторых — насколько изменился рубль. Получается, нынче на мою зарплату из прошлого я бы мог купить только хлеба, десяток яиц да литр молока. А сахар получается уже бы и не потянул.

Однако… Быстро прикинул, что миллион — это примерно пятнадцать тысяч буханок хлеба. Совсем другие масштабы.

— Продолжать? — деликатно поинтересовался Стас. Я слегка помедлил и кивнул, а он продолжил:

— Из транспорта: личный «Мерседес S-класса» в кузове седан, оформленный на вашу мать, и «Ауди А6» был приобретён в подарок для Юлии Дмитриевны. Общая стоимость активов порядка тридцати пяти миллионов. Учитывая, что «Ауди» попала в ДТП и его стоимость упала в четыре раза, фактически остаётся только «Мерседес» стоимостью около двадцати семи миллионов.

Он посмотрел на меня, явно ожидая реакции на такую потерю. Я же и бровью не повёл, но во мне проснулся профессиональный интерес:

— А почему «Мерседес» оформлен на мать?

— Таково было ваше предыдущее распоряжение, учитывая предстоящий бракоразводный процесс, — Стас слегка напрягся. — Вы пожелали оставить Юлии Сергеевне не более пятнадцати миллионов рублей. Оформление же имущества на вашу мать, Марину Давыдовну, позволило минимизировать активы, подлежащие разделу.

Чем больше он говорил, тем больше вопросов возникало.

— Ты занимаешься разводом? — спросил я.

— Не совсем, — Стас покачал головой, — разводом занимается ваш юрист Марк Валерьевич. Но я непосредственно веду с ним все финансовые вопросы по этому делу, как, в общем-то, и все остальные ваши финансовые вопросы.

Он немного помолчал, затем добавил:

— Если быть точным, мы с Марком готовим финальное предложение по разделу имущества. Юлия Сергеевна пока не соглашается на пятнадцать миллионов, но… — он натянуто улыбнулся, — у нас есть определённые рычаги давления.

— Отставить давление на девчонку, — нахмурился я. — «Мерседес» я уже ей отдал, и он останется у неё. Что ещё она хочет?

— Квартиру в Москве, — снова увёл взгляд к потолку Стас. — И сумму в размере пятидесяти миллионов рублей.

Я задумался. С одной стороны, слишком до хрена получается для одной хищной лисы. С другой, Марочкин не слабо так её обидел и, по всей видимости, просит она куда меньше, чем он имеет. Но с третьей стороны, деньги эти явно нажиты незаконно, а значит, не принадлежат ни Марочкину, ни ей. Дилемма, однако.

— Видите ли, Евгений Михайлович, ситуация довольно непростая. Ваш отец заработал состояние не совсем законными методами. При жизни он вёл дела через подставные компании и номинальных владельцев. Напрямую заниматься бизнесом ему запрещала должность, как и вам сейчас. Формально, де-юре, вам принадлежит только унаследованный дом. Всё остальное наследство юридически оформлено на других: недвижимость на вашу мать, бизнес на Геннадия Петровича, офшоры на номинальных директоров.

Я вопросительно вскинул брови. Стас нервно закивал, снова застучал пальцами по столу. Я молчал и ждал, пока он соберётся с мыслями.

— Де-факто же, — он вздохнул, — вы сохраняете полный контроль: ни одна крупная сделка не проходит без вашего одобрения, ни один счёт не разблокируется без вашего кода доступа. Ваши номиналы понимают: их благополучие зависит от вашей воли.

Видимо, поняв, что я не слишком понимаю, он пустился в ещё более подробные объяснения:

— Офшорные счета и криптовалюта находятся под управлением номинальных директоров, но ключи шифрования и коды доступа у вас. Я, как ваш финансовый координатор, провожу операции только по вашему письменному распоряжению. Зарубежная недвижимость оформлена на вашу мать, но в её брачном договоре и завещании прописано: при её смерти активы переходят в доверительное управление на ваших условиях. Без вашего согласия ни один объект не может быть продан или заложен. Бизнес в Жданогорске юридически принадлежит Геннадию Петровичу, но в уставах компаний закреплено: любые изменения в руководстве или крупные сделки требуют одобрения «консультанта» — это кодовое обозначение для вас. Таким образом, хотя формально вы не собственник, ни один актив не может быть использован без вашего прямого участия.

Чем больше он говорил, тем больше я увязал в этих серых схемах и непонятных для меня законах и терминах.

— Так, — оборвал я его. — Просто озвучь, сколько всего у меня денег.

— Общая сумма эквивалентна ста пятидесяти миллионам долларов.

— В рублях, пожалуйста.

— В рублях… — Стас на мгновение зажмурился, производя мысленные расчёты, — на текущий момент ориентировочно двенадцать миллиардов сто сорок один миллион четыреста восемьдесят тысяч рублей. Указанная сумма является оценочной в связи с высокой волатильностью криптовалютного портфеля, колебаниями котировок ценных бумаг и изменчивостью курса евро.

Он откашлялся и поправил галстук.

— Так же ежегодно ваши активы приносят чистый доход порядка пятисот тысяч долларов. Простите, сорок миллионов пятьсот шестьдесят пять тысяч рублей. И здесь я не учитываю вашу официальную зарплату главы города в сто пятьдесят тысяч, — Стас сделал многозначительную паузу, — а также административные операции. — Последние слова он произнёс почти шёпотом, явно намекая на неофициальные схемы и взятки.

Я слушал, и создавалось впечатление, будто мы вели разговор о далёком, неизведанном космосе. А озвученные им суммы относятся не к рублям, а к количеству звёзд в небе. Но одно я точно уяснил: семейство Марочкиных умудрилось за несколько десятков лет своровать и приумножить не один вагон рублей.

— Давай-ка вернёмся к разводу, — перебил я, чувствуя, как голова идёт кругом от этой паутины чужих денег и схем. — С остальным разберёмся позже. Что полагалось Юле по закону, если бы мы честно разводились и не прятали деньги под матрас?

Стас сделал паузу, снял очки и принялся тщательно протирать стёкла носовым платком.

— Безусловно, — Стас тут же переключился, приняв деловой тон. — Итак, официально вашими признаются только средства от ликвидированного перед назначением на пост главы бизнеса — около шестидесяти восьми миллионов на счетах, — а также приобретённые в браке квартира, дача и автомобили. Именно на это имущество и претендует Юлия Дмитриевна. Вы изначально планировали переоформить и эти активы на мать. Но, при должном подходе, Юлия может оспорить такие сделки как фиктивные, совершённые в преддверии развода. Но области у неё ничего не выйдет, здесь все судьи наши.

Теперь он надел очки, а платком принялся вытирать лоб:

— Но если её адвокатам удастся перевести дело в федеральный суд, там уже другие правила игры, — сказал он, понизив голос. — Как бы не пришлось заплатить за суды больше, чем она хочет. Во время прошлого нашего разговора вы заверили, что у Юлии Дмитриевны не хватит на это мозгов. Но я же считаю правильным снова вас предупредить о возможных рисках, во время разбирательства могут возникнуть вопросы не только к разделу имущества, но и к происхождению средств, за счёт которых было приобретено это «совместное» имущество.

— Просто отдайте ей всё, что она просит, — скривился я. — И карту ей разблокируйте.

— Понял. С картой — будет сделано в течение двух часов, — кивнул Стас. — Что-то ещё?

— Без машины я остался. Раз уж ты банкуешь, неплохо бы мне что-то подобрать. Желательно отечественное.

Стас на мгновение замер. Затем он медленно поправил очки, поднял на меня взгляд и резко его отвел.

— Отечественное? — переспросил он, будто проверяя, не ослышался ли. — Евгений Михайлович, простите, но вы же всегда предпочитали немецкий автопром.

— А теперь передумал, — голосом, не терпящим возражений, ответил я.

— Я вас понял, могу предложить Аурус, сейчас все правительство на него пересело. Но учитывая бракоразводный процесс, приобретать такое дорогое имущество пока что не рекомендую.

— Сколько?

— В районе пятидесяти миллионов рублей.

— Отставить вообще такие дорогие машины, — категорично ответил я. — Неужели у нас ничего нет добротного и по нормально человеческой цене?

— Понял, — моргнул Стас. — Я пришлю вам каталог от проверенного автодилера, выберите сами. А пока Геннадий Петрович может взять для вас что-то в аренду на ЧОП.

Стас сделал паузу, уточняя:

— Служебный автомобиль для временного пользования. Без лишних вопросов и оформления. Так будет разумно и безопасно. Но это лишь моя рекомендация, последнее слово как всегда за вами.

— Хорошо, давай пока так поступим.

— Хотел ещё кое-что у вас уточнить, — осторожно начал Стас.

Я кивнул, вопросительно уставился на него.

— После скандала с Юлией вы уволили всю нанятую ею прислугу. Оставили только Галину Степановну и Аркадия-снабженца. Распорядиться подыскать новый персонал?

— Что ещё за прислуга? — снова пришлось мне неприятно удивляться.

— Для обслуживания дома. Горничные, прачка, садовник, шеф-повар. Вам требовался персонал для поддержания порядка в особняке. После увольнения прежних сотрудников Галина Степановна справляется одна, но это непосильная нагрузка для женщины её возраста.

Конечно, я понимал, что одной Галочке этот дворец не убрать. Но и нанимать целый штат прислуги тоже мне претило. Этот вопрос в моём понимании просто решается— продать это всё к чёртовой матери, но я уже предвидел, что скажет Стас. Пока мы на этапе бракоразводного процесса, этого делать не стоит и прочая ерунда из современных законов.

— Пока не надо, — ответил я твёрдо. — Обойдёмся имеющимися силами. Повар не нужен, Галина отлично и сама готовит. Если понадобится помощь, наймём уборщиц на пару раз в неделю. Но чтобы не бродили тут как крепостные при помещике.

Стас кивнул и коротко ответил:

— Клининг два раза в неделю. Готово. Садовник?

Я отрицательно покачал головой. Цветники и кустарники при въезде я уже видел, там делов — раз плюнуть. К тому же у меня вон Вовка, как ни погляжу, без дела слоняется, да и сам я что, цветы полоть да поливать не умею? Короче, кустарники как-нибудь уж общими силами да одолеем.

— Будут ещё вопросы? — Стас немигая уставился на меня.

— Будут, и немало, но не сейчас, — кивнул я, а затем вспомнил: — А ты, часом, не знаешь код от сейфа?

Стас бросил короткий взгляд на сейф и слегка замялся:

— Вообще не должен знать. Но, честно признаюсь, вы не всегда ведёте себя осторожно. К тому же, как я уже упоминал, у меня отменная память на цифры.

Я схватил первый попавшийся листок на столе и протянул:

— Пиши.

Стас быстро начиркал цифры. Я же почему-то сразу обратил внимание, что он левша.

— Рекомендую запомнить цифры, а после избавиться от этой записки, — вежливо сказал Стас и начал собираться, а подумав, добавил: — Да и вообще неплохо бы было сменить код.

На этом, откланявшись, он ушёл. Я же замер у металлической дверцы, сжимая в руке листок. Шесть цифр. Я без раздумий начал набирать код.

Глава 9

Я открыл сейф. На бархатной подкладке лежали три плотные папки, перевязанные шёлковыми шнурами. Рядом обнаружил чёрный кожаный блокнот. Полистал его: он был исписан цифрами, а рядом стояли подписи вроде «код доступа офшор Кайманы». Видимо, это те самые коды, о которых говорил Стас.

Там же отыскались две миниатюрные плоские штуки размером с палец: одна чёрная металлическая, другая — пластиковая, ярко-фиолетовая. Их объединяли металлические прямоугольные полые наконечники. Видимо, какое-то современное устройство. Вдруг в голове всплыло название: «флэшка».

Осознание было настолько же неожиданным, насколько и вполне естественным. Как будто я всегда это знал, хотя, конечно же, откуда я это мог знать. И вот это было очень интересно. Неужели память Марочкина начала пробуждаться? Это было бы очень даже здорово и удобно, если бы хоть немного знаний заиметь о нынешнем мире. Главное, чтобы сам Марочкин вдруг не очнулся.

Вместе с названием пришло и осознание, что с этим устройством делать. Здесь хранится информация, которую можно посмотреть с помощью ноутбука или компьютера. Судя по тому, что флэшки эти хранятся в сейфе, информация там должна быть важная.

Рядом аккуратными кирпичиками лежали пачки красных купюр номиналом в пять тысяч. Вот вы, значит, какие, деньги будущего. Вытащил четыре купюры, положил в карман. Не то чтобы мне дома деньги бы пригодились, но мало ли что, а с деньгами все же как-то спокойнее. Вернул пачку обратно и принялся дальше изучать содержимое сейфа.

Ещё здесь нашёлся выключенный телефон, похожий на мою айфонку. Возможно, запасной, а может, у него было другое предназначение.

Лежал здесь и запечатанный плотный чёрный конверт. Недолго думая, вскрыл его. Внутри оказалось завещание Марочкина, датированное сентябрём двадцать второго года. Принялся его изучать. Итак, половину имущества Марочкин завещал матери, Фернандес Марине Давыдовне, четверть — Гене, остальные части мой предшественник поделил между Галиной Степановной, Стасом и неожиданно — Жданогорским сиротским приютом. Прямо удивил, не совсем потерянная душа получается.

Внизу имелась приписка, что в случае появления кровных родственников, о которых завещателю на данный момент ничего не известно либо они ещё не родились, разделить с этими наследниками часть, завещанную матери.

Эта оговорка заставила меня задуматься. Значит, Марочкин допускал, что у него могут быть внебрачные дети или другие родственники. Или… может быть, он знал о чём-то, что пока скрыто от меня. Попытался порыться в памяти, вдруг сработает, как с флэшкой, но ничего не вышло. Но вообще эта деталь с родственниками добавляла новую интригу в и без того запутанную историю с наследством и покушением.

Кстати, от меня не ускользнуло, что в завещании не было ни слова о Юле. Интересно, знала ли она об этом? Если была в курсе, то её можно смело исключать из списка подозреваемых. А вот все остальные…

В голове сразу возник план, как их можно проверить. Тут даже особо выдумывать ничего не надо. Просто подкинуть какую-нибудь утку про наследство и посмотреть, кто больше всего всполошится и начнёт возмущаться.

Последней меня ждала неоднозначная находка: под конвертом покоился пистолет, завёрнутый в красный шёлковый платок. Осторожно, чтобы не оставить отпечатков, я вытащил его, придерживая платком. Надо же, Тульский Токарев. Интересно, однако.

Но здесь ни документов на оружие, ни патронов рядом не было. Да и то, что он завёрнут в платок, тоже казалось подозрительным.

Хотя, честно говоря, учитывая обстоятельства моего попадания в это тело, пистолет бы мне сейчас не помешал. Надо бы поинтересоваться, есть ли у Марочкина разрешение на оружие. И если нет, неплохо бы заиметь.

Дальше я решил изучить содержимое папок. Развязав шёлковый шнур на первой, я обнаружил финансовые отчёты за последние три года. Цифры кружились перед глазами, мало о чём мне говоря. Ещё какие-то отчёты о закупках, премиях, торгах. Здесь надо предельно и основательно все изучать, но пока непонятно. Одно только точно ясно, если оно здесь спрятано, значит, оно зачем-то нужно.

Во второй папке лежали документы на недвижимость. Здесь оказалась не только дача в Сочи и московская квартира, о которых говорил Стас, но и апартаменты в Нью-Йорке, дом в Испании и на Мальдивах.

Третья папка оказалась самой интересной. Здесь были распечатки переписок, фотографии каких-то людей, копии милицейских, точнее, мать его, полицейских отчётов и свидетельские показания. Похоже, Марочкин-старший копил компромат на многих влиятельных людей города и области. А вот за такое наследство ему прямо-таки большое спасибо.

Тут даже кое-что на Хабарова имелось. Несколько размытых фото, где он принимает конверт от сомнительного типа, и рядом распечатка переписки с намёками на «особые условия» по муниципальным тендерам. Надо бы уточнить, от чего умер Марочкин-старший. Не удивлюсь, если его тот же Хабаров и убрал.

С первого этажа послышались голоса. Решил спуститься и проверить, кто там пожаловал. Засунул обратно все в сейф, код запомнил, а бумажку с цифрами порвал на мелкие кусочки и выбросил. А после спустился вниз.

Разговор вёлся из кухни, и я направился туда.

У дверей чёрного входа суетилась Галина и крепкий, коренастый мужчина лет пятидесяти с пышными усами, в кепке-восьмиклинке. Надо же, такие кепки до сих пор носят. Сразу вспомнился гад Лебедев.

Мужчина сверялся с Галиной по какой-то бумажке, а та в это время озадаченно проверяла содержимое ящиков и сумок, громоздившихся у входа. По всей видимости, это и есть тот самый снабженец Аркадий, о котором упоминал Стас.

— День добрый, — бодро поздоровался я.

Аркадий расплылся в улыбке, пышные усы раздвинулись в стороны.

— А, Евгений, добрый-добрый! Рад видеть вас на ногах. Как здоровичко?

— Всё в порядке, спасибо, — кивнул я и подошёл, заглядывая в ящик. — Что это вы нам привезли?

Аркадий шутливо подмигнул:

— Да вот, по мелочи: кофе, коньяк ваш любимый, винцо, сыр итальянский, трюфели, морепродукты, говядинка. Да всякое что по хозяйству необходимо. — Он протянул мне бумажку. — Да вот, можете сами свериться.

Я пробежался глазами по списку. Помимо чёрной икры, устриц и фуа-гра, которые для советского человека были почти что мифическими продуктами, там значилась куча загадочных названий: «чипсы паприка», «поп-корн карамельный», «моти», «маракуйя», «авокадо», «годжи». Годжи почему-то вдруг вспомнились, вновь отозвалась память предшественника: едва ли вкусные ягоды, и ела их исключительно Юля.

А еще «таблетки для посудомойки», «таблетки кофемашина» — болеет Галина что ли?

Тут же обратил внимание на цену: тридцать восемь тысяч двести сорок шесть рублей. Не до хрена ли для одной закупки?

— Обширный список, — сказал я, возвращая накладную Аркадию. — Прямо целый гастроном привезли.

Аркадий странно усмехнулся, забрал накладную. В этот миг на горизонте замаячил Вовчик. Он с мрачным видом прохаживался по аллее и пинал носком ботинка камушки.

— Вова, тут покупки надо разобрать, — подозвал я его.

Вова сразу как-то приободрился, подскочил, затем задумчиво почесал затылок:

— Так я это, не против, конечно. Но я у вас вообще-то водитель, а сейчас по поручению Гены территорию тут охраняю.

— Без дела ты слоняешься, и камни… пинаешь, а не территорию охраняешь. Разбери покупки, не Галине же это самой таскать. А потом будет еще поручение: надо бы цветами заняться: пополивать для начала.

Вова растерянно открыл рот.

— Так, а это… территорию охранять?

— А ты совмещай, Вова, — ответил я. — Можно и цветочки полить и прополоть, и заодно смотреть, что по территории никто не шастал.

— Ну ладно, — Вова как-то даже расстроился.

Ну, ничего, пусть привыкает. Труд, как говорится, облагораживает человека. Да и без дела слоняться нечего тут. Вон, какой детина вымахал, на нем же только пахать, да пахать.

Вовка подхватил коробку и понес в кладовую. Мне же нужно было решить еще одну проблему:

— Галина Степановна, можно вас на минуточку? — я деликатно взял её под локоть и отвёл в сторону, подальше от посторонних ушей.

Галина вопросительно и слегка встревоженно уставилась на меня.

— Впредь нам стоит быть скромнее, — тихо сказал я. — Нас здесь в доме не так уж много, чтобы тридцать восемь тысяч на одну закупку тратить.

Галина озадаченно округлила глаза:

— Так ведь всегда так было, — всплеснула она руками.

— А теперь будет иначе, — мягко ответил я. — Можно ведь и питаться попроще, и не уверен я, что нам прямо целый снабженец нужен. Мы что, сами в магазин за продуктами съездить не можем? У нас вон, водитель даже есть и транспорт… скоро будет.

Галина Степановна согласно закивала, в её глазах читалось облегчение.

— Я и сама так думаю, мой хороший. Молоко, хлеб, крупа, мясо — что ещё нужно человеку? А эти устрицы, фуа-гра… Тьфу! — она махнула рукой. — Это ж на один зуб, а денег стоит целое состояние. Но, если честно, без Аркадия не уверена, что справимся. У нас теперь и так ни повара, ни горничных… А он знает, где что купить: всё свежее, натуральное. И вы сейчас как выйдете с больничного, тоже не до этого будет. А я сама, мой хороший, уж простите, никак здесь не справлюсь.

— С горничными мы уже со Стасом решили, будут у вас помощницы, — сказал я, подумал и добавил: — Аркадия ладно, давайте пока оставим. Но проследите, чтобы без вот этих всех деликатесов… В общем, надо бы экономней.

Галина затеребила фартук в руках, в глазах вспыхнула тревога.

— У вас какие-то проблемы с деньгами, Евгеша?

— Нет, — успокоил я её, погладив по мягкому плечу. — Просто считаю неразумным так раскидываться деньгами. Вот и всё.

Галина улыбнулась, и в её улыбке промелькнуло что-то теплое, материнское:

— Ох, совсем уже взрослый стали, Евгеша Михалыч. Вас просто как подменили. Но знаете… — она заулыбалась еще шире: — Мне нравятся эти перемены.

В этот миг со стороны входных дверей послышались звуки, и вскоре показался Гена.

— А, Женёк! Вот ты где! — Вид у него был возбуждённый, весёлый и где-то даже безумный. — Мне тут Станиславчик звонил, говорит, у тебя вдруг любовь к отечественному автопрому проснулась?

Я кивнул, а Гена, словно только этого и ждал.

— Ну, идем тогда, хвастаться буду! — радостно, с горящими глазами воскликнул он и кивнул головой в сторону выхода.

Не дожидаясь меня, он выскочил на улицу. Я последовал за ним.

То, что я увидел, увидеть никак не ожидал. У входа, гордо выгнув капот, стояла сияющая «Волга» цвета слоновой кости, с хромированными бамперами и тем самым знаменитым оленем на капоте. Лаковое покрытие блестело так, что казалось, машина только что сошла с конвейера.

Хотя даже в мое время эти автомобили уже нельзя было назвать новинкой — эта «Волга» выглядела так, будто её только что из музея выкатили.

Гена сиял пуще прежнего — того и гляди, рот от улыбки до ушей порвёт. Он обошёл автомобиль кругом, провёл рукой по крылу, словно боялся поверить в реальность происходящего.

— А?! Видал, что я урвал? Раритет. Почти нулячая! — воскликнул он, едва сдерживая восторг. — Это же не просто машина. Это легенда! Гляди-ка. Полностью восстановлена: двигатель, ходовая, салон. Мастера год над ней колдовали.

Он постучал пальцем по хромированной решётке радиатора:

— Представляешь, нашли её в заброшенном гараже под Нижним. В плёнке! Почти ноль пробега. Ну, почти… — он запнулся, но тут же махнул рукой: — Да неважно! Главное же состояние. Ну, ни красота ли?

Я молча разглядывал автомобиль. Линии кузова, форма фар, даже запах в салоне — всё кричало о другой эпохе. О моём времени.

— И ты её купил? — наконец спросил я.

— Агась, — Гена расплылся в улыбке. — Ты бы знал, чего мне это стоило. А теперь — вот она, моя гордость.

Я скептично свел брови к переносице: — Не слишком ли экстравагантно для главы города? — Да не, это понятно, что шибко приметно, — махнул рукой Гена. — Это ж я просто похвастаться. Раз тебе интересно, вот решил показать. Я теперь, можно сказать, коллекционер. Будем иногда кататься с тобой. С ветерком.

Он распахнул дверь, приглашая заглянуть внутрь. Я наклонился: сиденья из светлой кожи, деревянная панель, стрелки приборов — всё сияло первозданной чистотой. — Знаешь, — тихо и загадочно протянул Гена, — в наше время это же не просто машина. Это машина времени.

Я усмехнулся и кивнул.

— Прокатимся с ветерком? — спросил я.

— А то! Разумеется, — с готовностью согласился он. — Давай погоняем здесь по поселку.

— Вообще-то я бы не против город посмотреть и память освежить.

Гена на секунду замер, задумчиво потёр подбородок.

— А, это… — протянул он, явно взвешивая «за» и «против». — Ну, можно, конечно. Только… болтать будут. Скажут, мэр на «Волге» по городу рассекает. Не по статусу вроде.

Он махнул рукой, словно отгоняя сомнения:

— Да ну их, пусть болтают! Пошли в жопу, короче! Но… — он окинул меня критическим взглядом, — ты бы переоделся сначала. Негоже мэру по городу в спортивках нарезать.

— Так, может, так даже лучше? У меня капюшон тут, накину — и никто не узнает, — предположил я и для демонстрации натянул капюшон на голову.

— Да как тебя не узнать-то? — Гена хмыкнул, скрестив руки на груди. — Твоя морда на всех билбордах города. С назначения до сих пор не снимут. Да и машина у нас уж очень приметная.

— Ну, значит, нужна маскировка, — сказал я.

Гена неуверенно улыбнулся, явно не понимая, шучу я или всерьёз.

— Тут вот какое дело, — продолжил я. — Мало приятного ходить по городу, где тебя все узнают. Наверняка ведь сразу будут по струнке выстраиваться, лебезить, прятать всё неприглядное. А я хочу город посмотреть глазами простого жителя. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — медленно кивнул Гена. — Но как ты себе это представляешь? Очки с накладным носом из магазина приколов, что ли, напялишь? — Гена нехорошо усмехнулся, ему эта идея явно не нравилась.

Но я продолжал сверлить его настойчивым, неумолимым взглядом.

— Ладно, — сдался он. — Ща что‑нибудь придумаем. Жди.

Гена торопливо зашагал в дом. Я же сел на водительское сиденье, покрутил ручку радиоприёмника. Из динамиков тут же запело мужским голосом:

— А можно я с тобой! С тобой! Постой! Стой! Можно я с тобой! — бодро зазвучало в салоне. Мне даже где‑то понравилось.

В этот миг вернулся Гена. В руках он держал голубую тряпицу с резинками и две кепки: чёрную и красную.

— Держи, — сказал он и сам натянул такую же голубую тряпицу на лицо. При ближайшем рассмотрении это оказалась медицинская маска.

Я взял протянутые вещи, недоверчиво покрутил в руках и всё же натянул маску и надел черную кепку. Гена, наблюдая за мной, весело хохотнул:

— Ну а как ты хотел? У нас тут не Голливуд, реквизита для маскировки нет. Зато маска — вещь универсальная: после ковида до сих пор нет‑нет да народ в них ходит. Главное, чтобы нас с тобой за грабителей не приняли, — Гена снова засмеялся и тоже натянул кепку, только красную, с надписью «СССР».

— Ладно, — кивнул я. — Тогда поехали.

Я захлопнул дверь и начал пристегиваться.

— Э‑э‑э! Ты чего, Жень?! — возмущённо воскликнул Гена. — Место часом не перепутал? Давай на пассажирское двигай.

— Сегодня я за рулём, а ты — на пассажирское, — твёрдо ответил я.

Гена замер, уставился на меня, словно пытался понять, шучу я или нет.

— Ты же в курсе что это механика? — наконец спросил он, приподняв бровь.

Я кивнул.

— Не автомат, — растягивая гласные, добавил он.

— И не пулемет, — сказал я. — Давай, садись уже. Или я сам поеду.

— Женёк, у тебя права на автомат, — продолжил Гена, не скрывая тревоги. — Ты же никогда на механике не ездил.

— Как не ездил? Ездил. Отец меня в детстве учил, — быстро выкрутился я, а затем вжал сцепление, повернул ключ, мотор мягко заурчал, а я привычно перевёл рычаг на первую передачу.

— Ты вспоминать что-то начал? — обрадовался Гена.

Я кивнул, а Гена, приспустив маску, одарил меня радостной улыбкой, а после торопливо обошел автомобиль и сел рядом на пассажирское.

— Ты только это, аккуратно, если что, спрашивай, я подскажу, — сказал он, пристегиваясь.

Я плавно отпустил педаль сцепления, машина тронулась мягко, без рывка. Я повернул в сторону ворот, Гена же при этом как-то нервно вцепился в ручку над дверью.

— И всё-таки… Ты правда помнишь, как это делается? — спросил он. — Нам сейчас вторая авария как бы на хрен не нужна. Да и машинку жалко.

— Не ссы, Геннадий Петрович, — усмехнулся я, плавно въезжая в ворота, которые сами собой распахнулись. — У меня всё под контролем.

Гена шумно выдохнул, но руку с ручки так и не убрал.

— Тебе смешно, а мне вот ни хренашеньки, — признался он. — Если что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт, — твердо перебил я, переключая передачу.

Мы выехали на прямую дорогу. Я чуть прибавил скорость, чувствуя, как машина послушно откликается на каждое движение руля. Надо же, столько лет технике, а работает как новая.

Ветер свистел в приоткрытом окне, а по салону тихо разносилась какая-то иностранная незатейливая мелодия. Гена то и дело опасливо поглядывал то на меня, то на дорогу, явно готовясь в любой миг среагировать.

— У меня тут несколько вопросов назрело, — сказал я.

Гена слегка повёл плечом, будто стряхивая напряжение:

— Давай, выкладывай.

— Во-первых, у меня тут дело одно появилось к Корнилычу. Организуешь встречу?

— Что за дело? — заинтересованно уставился на меня Гена.

— Нужно кое-что в милицейских архивах поискать.

— В полицейских, — поправил меня Гена.

— Да нет, там как раз таки в милицейских. Дело давнее, восемьдесят второго года.

— Чего это вдруг тебя такая древность заинтересовала? — удивился Гена.

— А вот это уже второй вопрос, — сказал я. — Тут вот какое дело. Я сегодня сейф у себя дома изучал. Папки там нашёл всякие. И ещё ствол. Тэ-Тэ. Не знаешь о нём часом?

К этому моменту мы подъехали к шлагбауму. Я затормозил и пристально уставился на Гену.

— Про ствол не в курсе, — удивлённо моргнул он. — Твоего бати оружие мы из дома убрали, у тебя разрешение на ношение нет… А в папках там что? У Мишки там компромат всякий лежал, доки на недвижку. Про пистолет — это я чёрт знает. Может, его тоже Корнилычу показать?

— Может, — кивнул я.

В этот миг из сторожки на въезде выскочил пухлый охранник, вовсе не тот подтянутый, что вчера, подбежал к нам и жестом показал, чтобы мы маски сняли.

Гена раздражённо стянул маску и рявкнул на него:

— Ты охренел там, что ли, Васек? Своих не признаёшь?!

— Извините, Геннадий Петрович! — перепуганно вытаращился на нас пухляк. — Я ж в целях безопасности. Мало ли, вдруг вашу машину угнали…

— Открывай уже! — гаркнул Гена.

Васек торопливо засеменил в будку, смешно потряхивая жирным задом. Шлагбаум медленно поднялся. Я тронул машину с места.

— Так я это… не понял, — озадаченно протянул Гена. — А восьмидесятые тут при чём?

— А это как раз про папки и компромат, — сказал я. — Есть там любопытный очерк про некоего Мотова и Барышникова. Они здесь в те времена промышляли: один рынок держал, второй был директором оборонного завода.

— И чего? — непонимающе мотнул головой Гена. — Мы с твоим батей в восемьдесят втором ещё под стол пешком ходили. Я так уж точно. Какой там может быть на хрен компромат?

— А вот это я и хочу выяснить, — продолжил я. — Вряд ли отец оставил бы это в той папке просто так.

— А можно конкретнее, что там было? — заинтересовано спросил Гена, поворачиваясь ко мне.

Я мысленно усмехнулся. У меня даже сомнений не было, что он клюнет.

— Вырезка из газеты по поводу этого дела. Их посадили в восемьдесят втором. Но там в этой заметке от руки сверху было приписано: «Алексей Лебедев — важно». И прямо три таких жирных восклицательных знака. Если важно, я хочу знать, что это значит. Кто такой этот Лебедев и что за дело такое.

— Любопытно, однако, — задумчиво почесал подбородок под маской Гена. — У нас с Мишкой как бы особо секретов не было. Если реально важно, чего он мне тогда не сказал? Может, что-то перед смертью узнал, да сказать не успел?

Я решил его дожимать:

— А вот это как раз‑таки третий вопрос. Расскажи‑ка, Гена, от чего умер отец?

— Сердечный приступ, — непонимающе произнёс он.

— А до этого у него были с сердцем проблемы?

Гена медленно покачал головой:

— Нет. Мишка — бычара здоровый был, на нём только пахать. Но он в тот день лишака дал, — Гена печально уставился в окно. — Там по анализам в крови превышение смертельной дозы спирта в три раза.

Я тяжело вздохнул:

— Есть у меня подозрение, Гена, что отец не просто так умер.

Гена мрачно посмотрел вперёд, какое‑то время напряжённо молчал, глядя на дорогу, а затем сказал:

— И у меня такие подозрения есть.

Глава 10

Гена какое-то время молчал, а после продолжил:

— Честно говоря, странная смерть. Мишка особо не бухал. Мог, конечно, выпить, но так, чтобы в сопли, я такого не припомню. Да и мужик он был крепкий, его ещё постарайся перепить. А тут вдруг… просто нажрался, даже без повода… — Гена тяжело вздохнул, потер виски. — Но тут ведь и прикопаться-то не к чему. Анализы и вскрытие всё подтвердили. И Корнилыч сказал: смерть естественная, копать нечего.

— Есть догадки, кому бы могло быть выгодно его убрать?

— Да кто угодно, — пожал он плечами. — Врагов у твоего бати было немало. И в политике, и в бизнесе, и просто обиженных. — А подумав, Гена предположил: — Ну, может, ты и правда что-то стоящее нарыл. Передам Корнилычу, короче. Назначу встречу. Пусть приедут пальцы с пистолета снимут, да так с ним побеседуешь за эти восьмидесятые.

Мы довольно долго ехали молча. Из динамиков заиграла странная песня. Парень вроде и по-русски пел, но слова так коверкал, то ли гавкал, то ли заикался, что ни черта не разобрать. Тем временем мы свернули на центральную городскую дорогу и приближались к главной улице.

— А ты куда-то конкретно хочешь поехать? Ресторан там? Киношка? Или опять в клубешник намылился? — Гена взглянул на часы. — Хотя, в клубешник еще рано.

— Нет, я не развлекаться, — мотнул я головой. — Я хочу просто осмотреться. На людей посмотреть, послушать, что говорят. Где у нас тут народу побольше? Может, рынок или универмаг?

— Универмаг? — загоготал Гена. — Да вон же гипермаркет. Хочешь, давай туда. Только неясно, что ты там забыл? Тебе Аркашка вроде сегодня всё привёз.

Я решил не отвечать, молча свернул в сторону огромной парковки и направил машину к большому зданию с красной вывеской «Магнит».

Гена покосился на меня, но вопросов больше не задавал. Только шумно выдохнул и откинулся на сиденье, скрестив руки на груди.

Припарковавшись, я заглушил двигатель. Прохожие удивлённо таращились на «Волгу», оглядывались. Один мужик даже остановился, достал телефон и, по всей видимости, начал делать снимок.

— Да уж, очень неприметно получилось, — протянул я.

— Ну, дык, — усмехнулся Гена. — Я предупреждал.

Мы вылезли из машины. У «Волги» уже скапливалось всё больше народу. Какие-то молоденькие девчонки пристроились у капота и вовсю фотографировались, корча забавные рожицы. Одна из них, заметив наш взгляд, смущённо прикрыла лицо рукой, но тут же снова рассмеялась и продолжила позировать.

— Может, ты машину останешься сторожить, а не меня? — усмехнулся я, кивнув Гене в сторону стоянки.

— Да пускай глазеют, — снисходительно протянул он.

Мы тем временем приблизились к большим стеклянным дверям. Они разъехались в стороны, словно по волшебству, впуская нас в ярко освещённое пространство.

Холодный воздух пахнул на нас прямо со входа. Сначала я увидел стойки с продавцами, очереди людей с маленькими корзинами в руках и большими тележками, заваленными покупками. Продавщицы тыкали в покупки какими-то пищащими приборами и скидывали их на край прилавка, где покупатели уже складывали всё в пакеты.

Но ещё тут были какие-то стойки с телевизорами, где покупатели сами тыкали свои покупки в квадратные окошки, а затем складывали в пакеты. Эта приспособа меня особенно заинтересовала.

Если бы мне довелось попасть сюда в первую очередь, а не узнать заранее о торжестве капитализма, я бы решил, что мы всё же достигли коммунизма, и всё это изобилие продуктов — для народа и бесплатно. Даже грустно как-то стало от этой мысли.

Мы пошли дальше, туда, где высились стеллажи, до потолка заваленные товарами. Да, универсамы и в моё время были, но это… это было их невероятное, мутировавшее потомство. Тысячи упаковок, банок, коробок мерцали ярким глянцем похлеще новогодних игрушек на ёлке. И всё это лежало просто так, народ брал и нёс к прилавкам.

— Неужели не воруют? — не удержался я. В наших-то универсамах за таким изобилием нужен был бы глаз да глаз.

— Да воруют, конечно, — усмехнулся Гена. — Но большинство конечно, боятся. Тут же камеры везде, охрана и все дела. Так это? Ты здесь что именно собрался смотреть?

Я не ответил, а направился вглубь магазина, попутно изучая содержимое бесконечных стеллажей.

Я шёл между рядов, рассеянно скользя взглядом по ценникам и разноцветным упаковкам. Мозг упорно не хотел принимать реальность: всё это изобилие, блеск пластика и фольги, аккуратные ряды товаров казались декорацией к какому-то фантастическому фильму.

Гена шагал рядом, засунув руки в карманы, то и дело поглядывая по сторонам.

— Чего ищешь-то? — снова спросил он, заметив, что я то и дело останавливаюсь.

— Мне вот что непонятно, — задумчиво протянул я. — Вот молоко и вот молоко. Здесь литр и здесь литр. Это в пластиковой бутылке, и это тоже. Только это стоит девяносто рублей, а это — сто тридцать. В чём разница?

— Ну дык, производитель же разный, — развёл руками Гена.

— И что, у другого производителя какие-то особенные коровы?

— Да какие там коровы, Женек? Ни здесь, ни здесь настоящего молока нет. Просто у одних бренд больше раскручен, а в дешёвое, поди, воды больше налили.

Я поставил обе упаковки на полку, разглядывая этикетки. Шрифты, названия, обещания «натуральности» и «свежести» — всё это выглядело как игра в поддавки с покупателем.

— То есть человек платит не за продукт, а за название? — подытожил я.

— А ты как думал? — хмыкнул Гена. — Это рынок. Кто громче крикнет, что у него лучше, тот и продаст.

Я покачал головой:

— Но ведь кто-то же должен делать по-настоящему хорошее молоко? Без воды, без добавок…

— Разумеется. Фермерские продукты никто не отменял. Там тоже иногда халтурят, но по крайней мере можно быть уверенным, что натуральный продукт. И ты бы не заморачивался, Аркаша тебе такую дрянь не покупает, это всё вон, для людей.

Как-то уж слишком буднично и цинично прозвучало это из его уст. Вот она грань, разделяющая бедных и богатых. И даже не сам факт денег, а это пренебрежительное отношение к простому народу.

— Они, значит, просто люди, а мы кто тогда, получается? — нехорошо взглянул я на Гену. — Сраные небожители?

Гена замер, явно не ожидая такого тона. Его расслабленная поза сменилась едва уловимой напряжённостью. Он потёр подбородок, поправил маску, словно подбирая слова, потом медленно произнёс:

— Женек, ты чего? Никто тут небожителями себя не мнит. Просто… ну, такова жизнь, так всё устроено. Ничего не поделать.

Я решил промолчать. Уж слишком большой разрыв между нашими ценностями, принципами и мировосприятием. Он — продукт своей эпохи. И как бы всё это меня ни возмущало, другой реальности у этого будущего для меня нет. Значит, придется привыкать.

Мы вышли в просторный зал с холодильными витринами. За стеклом мерцали мясные деликатесы, сыры разных видов и с разными дырками, морепродукты, выложенные на лед как драгоценности. Молодая пара долго стояла перед витриной с красной рыбой, шепталась, но в итоге ушла с одной упаковкой куриного филе.

— Видишь? — Гена явно решил, что разговор не окончен. — Не все могут. Но хотят. И это нормально. Хотеть не вредно, вредно, как говорится, не хотеть.

Он гоготнул, я же решил не отвечать.

Взгляд наткнулся на бабульку, согнувшуюся над нижней полкой и подслеповато изучавшую что-то на ценниках. Она пыталась сравнить две одинаковые пачки гречки, но с разной ценой, видимо, тоже не понимая, в чём разница.

Я подошёл ближе. Бабушка вздрогнула, заметив, что я стою позади, удивлённо взглянула на меня через толстые линзы очков и прижала кошелёк к груди.

— Помочь вам? — спросил я, приседая рядом. — Не разобраться, какая крупа лучше?

Она кивнула, показывая пальцем с распухшими суставами на одну из упаковок:

—Да уж не знаю, какую брать, сынок. Я как-то раз взяла, а в ней столько «камешков» попадалось. У меня хоть зубов уже и нет давно, нечего сломать, но всё ж не хочется такое есть… Хотя с нашими-то пенсиями, скоро вообще будем питаться вершками да корешками. Разве ж на семнадцать тысяч можно прожить весь месяц, сынок? — печально вздохнула она. — А это ещё ведь и коммунальные платежки надо уплатить. А там сейчас такие тарифы!

Я мельком взглянул на её продукты в корзине: молоко в пакете, сахар, морковь, небольшой целлофановый пакетик с картофелем, небольшая упаковка куриных сердец и банка кильки в томате. Бабушка явно очень экономила на еде.

— А давайте-ка, бабуль, сегодня я вам продукты куплю, — сказал я, забирая у неё корзину.

Она испуганно замахала руками:

— Да ты что, сынок? Зачем? Нет-нет, не надо! Это ж я просто, жалуюсь по-стариковски, нормально мне. Не голодаю.

Но я уже развернулся и пошёл вдоль полок. Судя по озвученной пенсии, очень она даже голодает.

— Ты чего, Женек? — рядом оказался Гена. — Благотворительность это конечно хорошо, но надо ж как-то…

— Ты бы не болтал, а лучше помог бы выбрать хорошие продукты, — оборвал я его. — Я в них ни черта не понимаю.

Гена постоял в замешательстве, поправил кепку, взглянул на бабулю, которая стояла, виновато улыбаясь и прижимая кошелёк к груди.

— Ну ладно, — озадаченно протянул Гена. — Только тут видимо тележка понадобится.

Через мгновение Гена вернулся уже с тележкой.

— Ну, давай, пошли, филантроп ты наш, — весело сообщил Гена, и мы направились вдоль прилавков.

В телегу полетели продукты. Генка, похоже, не особо вникал, что берёт, и на цены едва ли смотрел. Ему, по всей видимости, просто хотелось побыстрее закончить.

Но бабуля тоже оказалась не промах: она ловко выуживала из корзины то, что ей не нужно, и складывала то, что надо. Очень быстро тележка заполнилась доверху — последним оказался фруктовый отдел. Тут бабушка прихватила яблок, бананов и слегка зависла напротив ананаса.

— А можно мне и ананас? — она с какой-то детской надеждой уставилась на меня. — Это, конечно, нескромно, но я их никогда-никогда не пробовала, ребятушки.

— Да можно, конечно, мать, — снисходительно ответил ей Гена, водружая на пирамиду из продуктов колючий овальный плод.

А мне подумалось, что и я сам их никогда не пробовал. У нас ананасы можно было достать только где-то по большому блату. А эта старушка, прожившая всю жизнь и при союзе, и после, до сих пор не знает их вкуса, хотя они теперь лежат навалом в обычном магазине.

Мы докатили телегу до кассы, продавщица с усталым взглядом принялась всё пропускать через пищащий аппарат, а Генка складывал всё по пакетам.

Бабушка вдруг дёрнула меня за рукав и спросила:

— А вы, сынок, волонтёры что ли? Да?

Я на всякий случай кивнул.

— А из какой организации?

— Из организации мэра Марочкина! — вклинившись в разговор, хохотнул Генка. — Знаете такого?

Бабушка как-то резко поменялась в лице, кажется, даже расстроилась.

— Да наслыхана, — буркнула она. — Я за него не голосовала. Я вообще на эти выборы не хожу. Ну их! Все равно все подстроено, все куплено.

— Да конечно не голосовала, мать, — весело сказал Гена. — У нас теперь губернатор глав назначает, а не народ.

— Отож, — поджав губы, закивала бабушка. — Если б народ голосовал, никто бы этого Марочкина не выбрал.

Генка одарил меня многозначительным взглядом, мол, вот так помогай, а благодарности никакой. Но я, в свою очередь, с бабулей был полностью согласен.

— Но если старикам помогает, это, конечно, похвально, — вдруг сменила бабуля гнев на милость. — Хабаров, тот вообще никому не помогал. Ему лишь бы навороваться да карманы набить побольше. Не зря ж его посадили. Может, хоть этот молодой нормальный будет.

Теперь был мой черёд одаривать Гену победоносным взглядом.

— А вы чего в масках ходите, ребятушки? Болеете, что ли? — снова задала вопрос бабушка.

— Это нас минздрав обязал, — ответил Гена.

В этот миг продавщица, не отрывая взгляда от монитора, безразлично озвучила сумму на оплаты:

— Шесть тысяч восемьсот тридцать четыре рубля.

Гена, явно подтрунивая, вопросительно уставился на меня. Видимо, решил, что я без денег и ему еще и покупки предстоит оплачивать. Я же с невозмутимым видом достал из кармана две пятитысячные и вручил продавцу.

— Ничего себе, ты у нас теперь нал с собой носишь? — судя по взгляду, под маской Гена во всю тянул лыбу. — А я уже было решил, ты благотворительностью за чужой, а точнее за мой счёт вздумал заниматься.

— Давай не прибедняйся, — сказал я. — Я сегодня со Стасом общался и знаю, какой там у тебя «чужой счёт».

— Ой, ну что ты сразу?! — обиделся Гена.

Гена спустил на пол четыре забитых под завязку белых пакета с буквой «М» и объявил:

— Ну, принимай, мать!

— Ох, спасибо вам, хорошие мои, — всплеснула руками бабуля. — Вот только как же я сама это донесу?

Гена покосился на меня, тяжко вздохнул.

— Сейчас, мать, вызову тебе такси.

Он достал телефон, что-то быстро там понажимал и, подхватив пакеты, кивнул в сторону выхода.

Мы двинулись к дверям. Бабуля семенила рядом, то и дело оглядываясь на внушительную груду пакетов, словно боялась, что мы передумаем и заберём их.

Мы вышли на улицу, и тут я вдруг увидел уже знакомую мне журналистку Татьяну Малевскую. Она стояла у входа с двумя стариками, тыкая в них свою айфонку и о чём-то расспрашивая. Когда мы уже отошли от входа и остановились дожидаться такси, Малевская прощалась со стариками, а затем вдруг резко переключилась на нашу бабулю.

— Здравствуйте, газета «Вести Жданогорска». Проводим социальный опрос среди населения пенсионного возраста. Если вы не против, могу я вам задать несколько вопросов?

— Здравствуйте-здравствуйте, — радостно и довольно заулыбалась бабуля, которая уже явно предвкушала, как будет хвастать перед соседками, что у неё интервью для газеты брали. — Конечно, задавай, красавица.

Мы с Геной, не сговариваясь, слегка отошли от них, сделав вид, что мы здесь сами по себе.

В это время подъехала белая машина с большой надписью «Яндекс» на дверях, и мы начали грузить пакеты в багажник, а между тем Малевская продолжала опрос:

— Всем известно, что пенсия у среднестатистического пенсионера довольно маленькая. У вас какая?

— Да всего семнадцать тыщ-то.

— Много ли вы можете себе позволить на эти деньги? Нас и наших читателей интересует стоимость продуктовой корзины пенсионера нашего города.

— Да вообще сильно не разгуляешься, — вздохнула бабуля.

Генка то и дело напряжённо косился то на журналистку, то на бабку, то на меня.

Я тем временем подошёл к водителю такси, достал несколько купюр помельче, которые мне выдали на сдачу. Рядом мигом появился Гена:

— У меня карта привязана, платить не надо.

Я отмахнулся и протянул пятьсот рублей водителю:

— Надо бы, чтобы кто-то помог бабушке покупки поднять.

— Да без проблем, — кивнул водитель, ловко забирая деньги.

Тем временем бабуля, всё ещё отвечая Малевской, вдруг восхищённо принялась рассказывать:

— А вот эти ребятушки-волонтёры от мэра Марочкина мне сегодня столько продуктов купили! Представляете?! Мне их и за месяц не съесть, буду с соседками делиться.

Мы с Геной настороженно переглянулись. Я едва заметно кивнул, мол, пора было уходить, иначе назойливая журналистка, как пито дать, от нас не отстанет. Малевская же тем временем уже вперила в нас цепкий взгляд и переспросила:

— Вот эти ребята, говорите, от Марочкина?

— Вы бы поезжали уже, мать, — бросил Гена бабушке, указывая взглядом на машину, а сам попутно пятясь.

Я же увидел, как Малевская собралась уже направиться к нам, но бабуля вдруг цепко ухватила её за руку:

— Вы представляете! — воскликнула она. — Они даже ананас мне купили!

Пока бабуля отвлекала журналистку, мы с Генкой быстро направились к стоянке, растворившись в толпе покупателей.

Первым нарушил молчание Гена:

— Тьфу ты, заноза, — проворчал Гена, явно имея в виду Малевскую. А затем слегка помолчав, вдруг возмутился: — А что это вообще такое было, Женек?!

Его тон мне решительно не понравился.

— Разве это не очевидно? — повернулся я к нему, смерив холодным взглядом. — Только что мы купили продукты пожилой женщине, которой приходится выживать на нищенскую пенсию.

Гена нервно провёл рукой по затылку, затем поправил козырёк кепки.

— Это, конечно, похвально, Женек, но на хрена?

— А разве чтобы сделать доброе дело, нужен повод?

— Да какое к чёрту доброе дело? Ты сейчас помог одной, завтра сотня таких халявщиц припрётся. Это хорошо, что мы в масках были.

— Значит, поможем сотне, — холодно сообщил я. — Разве не такова задача главы города?

— Если каждому давать, поломается кровать, слышал такую поговорку? — плохо скрывая раздражение, спросил Гена.

Я остановился, сурово посмотрел ему в глаза.

— Слышал. Только знаешь, в чём разница, Геннадий? Одному помогать, согласен, это милостыня. А вот создать систему, при которой старикам не придется выживать, это уже ответственность власти. И это не про деньги в первую очередь. Это про человеческое отношение.

— Человеческое отношение, говоришь? — усмехнулся Гена. — Ты что, всерьёз думаешь, что эта бабка прямо-таки голодает? Да им никакой веры, этим бабкам нет. Как новости не послушай: одну развели мошенники на пятнадцать миллионов рублей, вторую — на двадцать. Тут невольно подумаешь, что бабки в нашей стране — самый богатый народ. И у этой наверняка пару миллионов в матрасе зашито.

— Если бы так было, зачем тогда она самые дешёвые продукты брала?

— А затем, что бабки оттого и богатые, что очень прижимистые и экономить любят, — вдруг засмеялся Гена.

— Привычка экономить тоже не от жизни хорошей, — задумчиво ответил я.

К тому времени мы подошли к Волге. Интерес к ней уже сошёл на нет, и мы спокойно, без лишних любопытных глаз, сели в машину. На этот раз за руль сел Гена — я возражать не стал. К тому же я собирался завести разговор о завещании и кое-что выяснить. И здесь мне нужно бы понаблюдать за его реакцией, а следя за дорогой, это сделать не так-то просто.

— Так, ладно, — вздохнул Гена. — Теперь куда твоей душеньке угодно? Ещё на какой народ желаешь посмотреть?

— На сегодня, пожалуй, хватит, — ответил я. — Давай домой.

— Я только за, — весело кивнул Гена.

Гена вставил ключ в замок зажигания, повернул, двигатель заурчал. И «Волга» бесшумно выкатилась со стоянки, а псоле влилась в поток городского движения.

— «Волга», конечно, хороша, — сказал я, — Но подыщи все же на завтра что-то простое, неприметное. И желательно к утру.

— Куда-то утром собрался? — спросил Гена, перестраиваясь в соседний ряд.

Я задумчиво кивнул:

— Пора съездить на работу и проверить, как там без меня идут дела.

— Так у тебя ж ещё день больничного, — Гена серьёзно посмотрел на меня, на секунду оторвав взгляд от дороги. — Может, тебе всё-таки ещё отлежаться, да отоспаться? Работа, как говорится, не волк…

— Хватит с меня отдыха, — покачал я головой. — Работа, может, и не волк, а вот сотрудники администрации, как я уже понял, те ещё хищники.

— Ну, если ты уверен, да ещё и память начал потихоньку возвращаться, может, и правильно, — кивнул Гена. — Так‑то, конечно, неплохо бы показаться, да угомонить их. А то Гринько там уже шушукаться по углам начал, мол, будто пора уже «временного» назначать. Типа, ты надолго выбыл, а дела не ждут.

— Это я знаю, Кристина вчера сообщила. И потому дома сидеть не стоит, — твёрдо ответил я, глядя в окно на проплывающие мимо городские пейзажи.

Гена молча кивнул, сосредоточившись на дороге. Светофор впереди переключился на зелёный, и он плавно нажал на газ.

— Значит, завтра на работу, — наконец произнёс Гена, нарушая молчание. — Как будем действовать?

— На месте разберёмся, — отмахнулся я и решил наконец перейти к разговору о завещании. — Я тут в сейфе ещё кое‑что любопытное нашёл.

— Говори, — кинул Гена.

— Моё завещание.

— Это, конечно, разумно и дальновидно, но в твоём возрасте как‑то рано о завещании думать, — протянул Гена. — Хотя, учитывая последние события…

— Ты не знал о нём? — прямо спросил я.

— Нет, — спокойно ответил он. — А что там в нём? Что‑то тебя насторожило? Надеюсь, ты не на Юльку там всё завещал. Потому что если на неё, тогда и с тормозами…

— Нет, — прервал я его. — Юлии в завещании нет.

— Ну и отлично, — облегчённо выдохнул Гена. Затем скривился, рывком стянул с лица маску: — Задолбала, вся рожа уже от неё чешется.

— Зато в этом завещании есть ты, — после недолгой паузы, добавил я, внимательно наблюдая за его реакцией.

Гена удивлённо вскинул брови, покосился на меня и снова вернул взгляд к дороге.

— Спасибо, конечно, но это лишнее, — кажется, Геннадий даже смутился. — Ты вон лучше бабу себе нормальную найди, да детей заведи. А потом им всё и оставь. А я уж как-нибудь обойдусь.

Значит, о завещании он не знал. Хорошо. Генку можно вычеркнуть из списка подозреваемых. Но нужно было проверить ещё кое-что. Пустить нелепую и возмутительную «утку», чтобы понять, умеет ли Гена держать язык за зубами, и посмотреть, не вызовет ли это реакцию у тех, кто мог быть заинтересован в смерти Марочкина.

— Вообще, я его переписать хочу, — сказал я.

— М-м, ну и правильно, — рассеянно кивнул Гена. К этому моменту мы уже подъезжали к шлагбауму посёлка.

— Хочу сиротскому приюту всё оставить, — добавил я.

Гена притормозил и перевёл на меня мрачный взгляд.

— А не до хрена ли, Женек, столько денег одному приюту? — эта идея явно разозлила Гену не на шутку, как и было задумано. — Ты думаешь, они детям достанутся? Директриса всё хапанет и свалит из страны по тихой грусти.

— Бездумно перечислять я не собирался, — парировал я. — Думаю, Стас придумает, как правильно оформить. Может, фонд создам, который будет выдавать каждому выпускнику приюта определённую сумму.

Гена хмыкнул. В этот миг Васька уже поднял шлагбаум, и мы въехали на территорию посёлка.

— Дело твоё, конечно, но я бы не торопился, — протянул Гена. — Хотя бы пока память не восстановится. А то нагородишь ерунды — сам потом жалеть будешь. Да и насчёт сирот… Ты же понимаешь, какие элементы из приютов выходят?

— И какие же? — с любопытством уставился я на него. Мне и самому довелось пожить в приюте, ещё в послевоенные годы. Так что не понаслышке знал, насколько это тяжело. И всё же было интересно, как сейчас обстоят дела.

Гена нахмурился:

— Да обычные… — буркнул он нехотя. — Большинство на дно ляжет. Ты статистику видать совсем не знаешь? Девяносто процентов выпускников детдомов не доживают и до сорокета. Половина спиваются или снаркоманиваются, вторая половина быстро расходится по зонам. А оставшиеся просто поломанные судьбы, искалеченные души, и от безысходности в петлю лезут.

Я молча смотрел на его сжатые пальцы на руле. Знакомый привкус горечи подкатил к горлу. Свою статистику я тоже помнил, по косточкам сложенную из призрачных лиц и имён. Петька повесился в семнадцать. Саньку зарезали в переулке в потасовке. Борька, Тоха, Свят — просто сбухались. Из всех повезло только мне, я провел всего два года в приюте, потом нашлась тётка. А вот моим товарищам не повезло.

— А теперь представь, — мрачно продолжил Гена, — что будет, когда на этих сирот свалится куча денег. Боюсь, ты их просто быстрее добьёшь.

Конечно, я понимал, что Гена прав. Большие деньги — большая ответственность, и разбрасываться ими я не собирался. Но, слушая вполне разумные доводы Гены, понял: «утку» я задумал боле, чем удачную и самую что ни на есть возмутительную. И когда слухи поползут, если поползут, высказаться здесь захочется многим. А мне только и останется что смотреть, слушать, и делать выводы.

— Всё равно лучше отдам тем, кто в этом нуждается, — твёрдо сказал я. — Так что надо бы пригласить… Кто там занимался у меня завещанием?

В этот миг мы свернули к усадьбе Марочкиных. Гена не ответил, он напряжённо уставился вперёд.

— Этих, мать твою, нам тут еще не хватало.

Я тоже увидел — неподалёку от ворот стояла чёрная квадратная машина.

— Это кто пожаловал? — спросил я.

— Кто-кто? Конь в пальто, — зло процедил Гена. — В нашем случае — кобыла. Павел Кобылянский пожаловал. Вовка, мля… Не мог что ли позвонить и предупредить? Да и эти на камерах, снова в носу ковыряются.

— Кобылянский это хорошо и даже отлично, — спокойно ответил я, отстегиваясь. — Так даже лучше. Быстрее решим проблему с детским садом.

Глава 11

Мы с Геной поснимали кепки, я ещё и маску, и вышли из машины. Он всё ещё хмурился, бросая косые взгляды на чёрные машины. Я же, напротив, был максимально расслабленным — пусть видят, что нас не прошибёшь.

Те, кто сидел внутри автомобилей с наглухо затемнёнными окнами, выходить не спешили. Зато со стороны ворот уже спешил перепуганный Вовчик.

— Они только подъехали, я только собирался звонить, — затараторил он.

— Исчезни, — мрачно отбрил его Гена.

Вовка хотел было что-то сказать, но, поняв, что лучше не нагнетать, кивнул и скрылся за воротами.

Тем временем задняя дверь одного из внедорожников открылась. Тот, кто сидел внутри, явно намекал, что это мы должны подойти. Такой себе жест — решил, видимо, показать, что он здесь хозяин.

Я нарочито громко, не скрывая сарказма, так, чтобы слышали в машине, обратился к Гене:

— А что это мы гостей на пороге держим? Надо бы их в дом, что ли, пригласить.

Гена, не ожидавший, видимо, такого, удивлённо моргнул и вопросительно вскинул брови.

— Гости, конечно, — продолжил я, ещё более язвительно, — стеснительные совсем. Сидят там, выйти никак не могут. Может, им ручку надо подать?

Гена хмыкнул, быстро сообразив, куда я веду.

— А может, им ещё и дорожку красную расстелить? — подхватил он, чуть повысив голос. — Так-то таких важных гостей по-особому положено встречать.

Из машины, кряхтя, неторопливо начал выбираться грузный красномордый мужчина. С цепким и далеко недобрым взглядом.

— Вы чё, клоуны, тут устроили? — раздражённо спросил он.

Я наигранно вскинул брови, повернулся к Гене:

— А гости-то наши ещё и невоспитанные, оказывается.

Гена недовольно покосился на Кобылянского и сердито сплюнул под ноги.

— Это ты нам или себе? — набычившись, бросил он ему в ответ.

С переднего сидения тут же выскочил бугай, явно готовясь защищать своего хозяина.

Я же смерил Кобылянского суровым взглядом и поинтересовался:

— Вы, товарищ, собственно, зачем пожаловали? Проблему решать или сразу перейдём к угрозам?

Кобылянский дёрнул уголком рта, но промолчал. Бугай за его спиной шумно втянул воздух ноздрями, но не двинулся с места — видимо, ждал команды.

Я же продолжил:

— Если решать, то добро пожаловать, давайте обсуждать, — я указал взглядом на ворота. — А если с угрозами, так выкладывайте тогда. Мы послушаем, а потом расскажем, куда вам с ними, собственно, идти.

Кобылянский медленно свёл брови к переносице. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он тут же разжал их, будто опомнившись. Глубоко вдохнул, выдохнул сквозь зубы и наконец произнёс:

— Ну идём, побеседуем, раз ты такой деловой.

Гена махнул кому-то в камеру на воротах, и они медленно поползли в стороны, открывая проезд.

Кобылянский коротко кивнул своему охраннику. Тот молча юркнул обратно в массивный «кирпич». Мы же вернулись в свою «Волгу» и, не дожидаясь, пока они тронутся, плавно въехали на территорию первыми.

Проехав по аллее, мы остановились у парадного крыльца. Гена выключил двигатель, но не спешил выходить. Наблюдал, как позади тормозит внедорожник, как из него неторопливо выбираются Кобылянский и его амбал.

— Ты уверен, что сейчас стоит с ним это обсуждать? — сурово уставился на меня Гена. — Ты как бы раньше вообще не особо в дела вникал, а тут ещё твоя амнезия. Начал ты, конечно, круто. Сразу показал ему, кто тут главный. Но… — Гена запнулся, на лице скользнули сомнения: — …как бы нам сейчас жёстко не обосраться с этим Кобылянским.

— Не дрейфь, он сюда не политические вопросы приехал решать, — ответил я. — Он пришел возмущаться, какого хрена мы ему не даем детский сад за три копейки получить, а по сути, украсть. На нашей стороне правда и закон.

— А на его стороне деньги и связи. А еще он привык, что ему никто не перечит. К тому же он друг Хабарова.

— А разве на нашей стороне тоже не деньги и связи? — изображая удивление, вскинул я брови, а затем добавил: — А то, что он друг Хабарова, так это наоборот, скорее ему минус, чем плюс. Уверен, если там порыться в их махинациях, так там и Кобылянского есть за что привлечь.

— Ты бы это, — замешкался Гена, — поосторожнее там лучше с угрозами. А то вдруг решат, что ты всерьез… Так-то мне тогда весь ЧОП придется на уши поднимать, чтобы тебя охранять. А вообще, ты меня пугаешь после этой аварии, Женек. На кой-хрен ты вообще ввязался в эту муть с детским садом? Там же уже все было решено. Тебе-то и надо было просто сделать вид, что все в порядке.

— А не могу я, Гена, больше делать вид, что все в порядке, когда оно не хрена не в порядке, — отрезал я. — И ты прав, авария меня изменила. Видел я кое-что, пока без сознания был.

Гена настороженно уставился на меня, но при этом явно заинтересовался. А я даже и не сомневался, что он клюнет.

— Можно сказать, эта авария разделила мою жизнь на до и после, — продолжил я. — И знаешь, я уверен, что должен был там умереть в той аварии. Но как видишь, не умер. А если уж я заслужил второй шанс, значит и жить надо по-другому.

— А что ты видел, Женек? — таинственным шепотом произнес Гена. — Свет в конце тоннеля? Или может с тобой ангел говорил?

Я усмехнулся, неодобрительно покачал головой и начал вылезать из машины.

Я прекрасно знал, как общаться с такими как Кобылянский. За годы службы таких, которые возомнили себя пупом земли, я повидал немало. Но и в том, чтобы сходу угрожать, Гена прав. Не в той я ситуации. Да и задачи теперь другие, мне ведь не расколоть его нужно и вывести на чистую воду.

Давление и угрозы здесь ни к чему. Тут придется играть по другим правилам: выяснять, с кем можно сотрудничать, кого перенаправить в нужное русло, а кого попросту использовать. То есть применять другие инструменты: хитрость, знания, дипломатию. Недовольных, это понятно будет немало. Кто-то наверняка будет очень зол. И вот тогда для таких и оставим жесткие методы.

Кобылянский с недовольно рожей со своим мордовортом топтались у входа. Ждать этот прохиндей явно не привык.

Генка жестом указал мордоворту, что надо пистолет скинуть.

— С оружием в дом не пущу, — категорично заявил Гена.

Амбал покосился на хозяина. Кобылянский поджал губы, коротко кивнул. И только после этого бугай неохотно расстегнул куртку, достал пистолет из кобуры и отнёс его в «кирпич» с эмблемой мерседеса.

Пока он ходил, мы с Геной молча переглянулись. Гена чуть расслабил плечи, но взгляд оставался собранным и настороженным.

— Что ж, прошу, — вежливо пригласил я, открывая дверь и заходя в дом.

Кобылянский медлил всего секунду, затем переступил порог, сразу окинув оценивающим взглядом обстановку.

— Предлагаю пройти ко мне в кабинет и переговорить с глазу на глаз, — твёрдо, но вежливо произнёс я, задавая тон беседе и ненавязчиво обозначая, что охрана остаётся снаружи.

Гена тут же напрягся, всем своим видом выказывая, что ему эта идея категорически не нравится. А телохранитель Кобылянского мгновенно напрягся и уставился на хозяина, ожидая указаний.

Кобылянский задержал взгляд на мне, явно ища подвох. После короткой паузы едва заметно кивнул:

— Хорошо. С глазу на глаз так с глазу на глаз.

Мы поднялись на второй этаж, проследовали в кабинет, я присел в кресло во главе стола, и дождался, пока Кобылянский со сдержанным недовольством усадит свою тучную фигуру в кресло напротив.

— Слушаю, — я со всей серьезностью уставился на него, сложив ладони в замке на стол.

— Типа ты не знаешь, почему я здесь, — нехорошо усмехнулся Кобылянский.

— Разумеется, знаю, — коротко кивнул я, вперив в него внимательный взгляд.

Кобылянский по всей видимости не ожидал, что говорить надо будет ему. Наверняка, гад, рассчитывал, что я сейчас оправдываться начну или пущусь в длинные объяснения, расшаркиваясь тут перед ним, почему мне пришлось так поступить. Но нет. Я сидел, сверлил его холодным изучающим взглядом и ждал, когда же он уже, наконец, начнет сам говорить.

— Сколько? — сурово взглянув на меня, вдруг спросил Кобылянский.

Я холодно улыбнулся и вопросительно вскинул брови.

— Сколько ты хочешь? — явно теряя терпение, повторил он.

— Вы что? Взятку мне предлагаете? — нарочито наигранно удивился я, а затем указал взглядом на камеру в углу кабинета.

На самом деле эта камера не работала никогда, Марочкин-старший очевидно держал ее здесь для красоты или вот для таких вот ситуаций. Но это знание так кстати всплыло из воспоминаний предшественника, что грех было не воспользоваться.

Кобылянский оглянулся, увидел камеру и резко отвернулся. Скривился:

— Давай дурачка тут из себя не строй, — недовольно протянул он. — Я видел твое интервью по телеку. Думал, что блефуешь. Типа, ляпнул, чтобы журналюги отстали. А сегодня утром узнал, что сняли здание с торгов. Что вы там проверку какую-то затеяли.

Я удовлетворенно улыбнулся и кивнул. И все же Кристина молодец, оперативно сработала.

— Все верно, — ответил я.

— Ну и? — выпучил глаза Кобылянский. — Сколько ты хочешь? Я же сразу понял, куда ты ведешь. Договоренности у нас были с Игнатом, а ты, видать обиделся, что деньги мимо тебя прошли?

Я нахмурился, какое-то время сверлил его задумчивым взглядом.

— Обидеться, здесь конечно есть на что, — наконец ответил я. — Но далеко не на то, что вы со мной не поделились.

Кобылянский удивленно вскинул брови, непонимающе наклонил голову.

— Дело в том, что здание детского сада необходимо городу, — спокойно пояснил я. — Его продавать никак нельзя. Родители возмущаются, не могут выйти на работу из-за того, что ребенка некуда деть. На самом деле проблема для города довольно масштабная, если вникать.

Я помолчал, какое-то время поизучал его реакцию. Кобылянский начинал потихоньку закипать от злости.

— Во-первых, — непринуждённо продолжил я, — страдает экономика города, родители не работают, во-вторых, страдают семьи, потому что из-за того, что один из родителей не работает, эти семьи недополучают деньги в семейный бюджет.

Кобылянский какое-то время сверлил меня сердитым взглядом, краснее все больше и больше. Я все гадал, взорвется или все же сумеет сдержаться.

— А я не понял, — наконец, ответил Кобылянский, плохо сдерживая гнев. — То есть, я получается проекты все эти, бабки вложенные, усилия, время, все зря потратил и потерял?

— То есть, — с нажимом произнес я, — вас не волнует благополучие нашего города. Я понял. Значит, придётся учитывать, что меня это очень волнует. И нам либо придется искать компромисс, либо…

Я не договорил, задумчиво уставился на него.

— Какой на хрен компромисс?! — взорвался Кобылянский. — Это мое здание! Ты че?

Он вскочил с места.

— Это не твоё здание, это здание города, — холодно и настойчиво сказал я и тоже медленно поднялся, не дав ему занять верховенствующую позицию.

Мы довольно долго сверлили друг друга взглядами. Кобылянский злобно раздувал ноздри, сжимал кулаки — видно было, как внутри него нарастает волна ярости. Я оставался холоден, выдерживал взгляд, ждал, когда он наконец выдаст хоть что‑то осмысленное.

— Зря ты это, — прошипел он сквозь зубы.

— Угрожаешь? — усмехнулся я, не меняя тона.

— Зря, ой, зря, — замотал он головой, тряся красными щеками. В его движениях появилась нервная дёрганость, будто он боролся с желанием броситься вперёд.

— Я же тебе предложил компромисс, — холодно продолжил я, отстранился и выпрямился, продолжая изучать его лицо. — Ты подумай. В любом случае про детсад можешь забыть. Но… — я сделал паузу, на миг изобразив снисходительность, — может, подыщем тебе другое здание, которое не имеет такого значения для города. Только, — многозначительно поднял палец вверх, — уже на моих условиях.

— Ну сука… — Кобылянского явно накрывала истерика. Он опустил голову, закачал ею, не переставая злобно улыбаться, будто пытался сдержать рвущийся наружу крик. — Ты мальчик, не сильно ли много на себя берёшь?

Он поднял глаза исподлобья, уставился на меня с такой ненавистью, что, казалось, взгляд мог прожечь во мне дыру.

Я хмыкнул:

— Беру ровно столько, сколько положено по должности, — холодно сообщил я, поправил документы на столе и ровным, обстоятельным тоном продолжил: — Твой товарищ Хабаров сидит. Его договоренности я соблюдать не намерен. Я не его приемник. Свою позицию я тебе обозначил. И тут у тебя два варианта. Либо принимать мои правила и искать компромиссы, либо вступать в конфронтацию.… — я сделал паузу, поднял на него холодный взгляд. — Но тут тоже на твоем месте очень, очень сильно нужно подумать. Ведь Хабаров сидит наверняка не просто так, но и за ваши совместные схемы. — Я растянул рот в холодной улыбке.

Кобылянский зло рыкнул, подался вперед, на кулаках, упёртых в стол, а затем резко отстранился и рявкнул:

— Ну, это мы еще посмотрим.

— Ну, это ты лучше выдохни, успокойся, и еще хорошенько подумай, — добавил я. — Тебя никто не торопит.

Но Кобылянский уже рванул к выходу из кабинета.

Впервые за эти дни мне захотелось закурить. Но это была больше психологическая привычка, потому что физическую тягу я за эти дни ни разу не почувствовал. По всей видимости, Марочкин не курил, и уж раз так есть, лучше, конечно, и не начинать.

Я уселся обратно в кресло, какое-то время задумчиво таращился на полуоткрытую дверь. Тут, конечно, неясно, как эта ситуация вырулит. Но если у Кобылянского хватит мозгов, ему всё же придётся прогнуться и принять мои условия. А если нет, тогда ему на старости лет придётся греть бока на нарах. Потому что уверен — если хорошенько порыться в делах Хабарова, изучить их схемы, сядет этот придурок на старости лет, как пить дать. Вот только будет ли у меня столько времени?

Я ещё с лестницы слышал тяжёлые, но при этом торопливые шаги Гены, пока он не появился сам в дверном проёме. Он встревоженно уставился на меня, мрачно сведя брови к переносице, а после спросил:

— Ну, как всё прошло?

— Пока неизвестно, — задумчиво протянул я. — Но я ему дал пищи для размышлений. Теперь ему остаётся только сделать правильный выбор.

Гена нахмурился, недоумённо дёрнул головой:

— А подробнее?

— У меня для тебя поручение будет, — проигнорировал я его вопрос. — Мне нужно разрешение на ношение оружия и, разумеется, сам пистолет.

— Ты чего? Серьёзно? — Гена удивлённо моргнул.

— Более чем.

— Погоди, что, настолько всё серьёзно, что ты решил стволом обзавестись?

— Нет, — спокойно ответил я. — Просто мне нужен пистолет. Что-нибудь хорошее и надёжное. Так сказать, на всякий случай.

На самом же деле я настолько привык за годы службы к ношению оружия, что даже сейчас чувствовал себя без него будто голым.

Гена призадумался, а после сказал:

— Ну, так-то вообще месяц ждать, но я могу простучать, где надо, и быстро всё организуем. Только это… тебе бы его хоть держать научиться, в тир, что ли, съездить.

Я кивнул. В тир действительно неплохо бы съездить, но не для того чтобы поучиться, а посмотреть, какое вообще нынче имеется оружие и, так сказать, выбрать и пристреляться.

— Так это… — Гена явно решил вновь вернуться к прежнему разговору. — С Кобылянским-то что? Он с такой мордой от тебя вылетел, весь красный! Ты хоть скажи, к чему готовиться?

— К войне, — холодно усмехнулся я.

— Прямо совсем к войне? — Генка опешил.

— Нет, не прямо. Просто вспомнилось высказывание… Хочешь мира — готовься к войне. Вот и в нашем случае лучше быть ко всему готовым. Нужен нам компромат на Кобылянского, да такой, помощнее. Чтобы он прямо последним аргументом стал.

— Ты его прямо посадить хочешь? — Гена напрягся.

— Вовсе нет, — пожал я плечами. — Только приструнить и, возможно, склонить к сотрудничеству. Худой мир, как ни крути, лучше доброй войны. Но если придётся, то в качестве устранения можно и посадить…

— Ты меня вот теперь реально пугаешь, Женек, — Гена вошёл в кабинет, осторожно усевшись в кресло, при этом не сводя с меня настороженного взгляда.

— А по делу есть что? — сурово поинтересовался я.

— Ну так-то можно что-то нарыть наверняка. Но ты знай, менты против него не пойдут, они прикормленные. Тут надо, чтобы прямо что-то совсем из ряда вон. А у Кобылянского что? Сговоры, взятки?.. Он тут влёгкую штрафом отделается, и будь здоров. Даже если что-то по репутации, девочки там, разврат какой, так этим уже даже никого и не удивишь. К тому же в политику он не лезет.

— И что, у нас в органах вообще своих людей нет? А как же тот же Корнилыч?

— Да не станет он на рожон лезть, — скривился Гена. — Он у нас вроде Швейцарии — в нейтралитете. Дружит со всеми. Пока дело не пахнет реально жареным, он и пальцем не пошевелит.

— А чем он у нас, Кобылянский, конкретно занимается? — я слегка наклонился вперёд.

— Ну, птицефабрику он держит, — неторопливо проговорил Гена. — Ещё ресторан у него в центре — «Гранат», помнишь, может? Ты там раньше любил заседать. Вроде бы приличная точка, но ходят слухи, что через неё он часть серого нала прогоняет. Только тут ещё поди докажи…

Он сделал паузу, а после продолжил:

— Сталелитейка на окраине тоже его. У жены его несколько магазинов со шмотьем — бутики на первых этажах в жилых домах, всё чин по чину. А так — последние годы он взял моду здания у города выкупать, ремонтировать, а после в аренду мелким предпринимателям сдавать.

— И много выкупил?

— Да два только успел, пока Хабарова не посадили. Одно — бывший Дом быта на Ленинградской, второе — здание возле автостанции, там раньше гостиница в советское время была, а теперь кафешка, кинотеатр, торговые павильоны. Оба в аварийном состоянии были, а теперь глянец, плитка, стеклопакеты.

И где располагался дом быта, и где была гостиница — я помнил.

— Может, у отца что-то в папках найдётся? — предположил я.

— Это вряд ли, — качнул головой Гена. — Кобылянский развернулся уже после смерти Мишки, а до этого в мелких сошках у Хабарова ходил.

— Ладно, — подумал я. — Надо ещё с Кристиной переговорить. Она с Хабаровым тесно работала, может, что-то сможет подкинуть.

— На крайняк, можем его задолбать проверками со всех инстанций, — предложил Гена. — Прикроем ту же птицефабрику, может, какой птичий грипп там отыщем. По деньгам нормально он потеряет.

— Как вариант, — кивнул я. — Но как-то мелко и пакостно. Да и не в деньгах тут дело. Нам нужно не просто ударить по карману — нужно заставить его нервничать, ошибаться и в итоге сдаться. А для этого нужен рычаг посерьёзнее.

— Ладно, задачу понял. Значит, готовимся, собираем, копаем.

Гена встал, кивнул и зашагал прочь, на ходу доставая телефон. Уже с лестницы я слышал, как он раздаёт распоряжения. У меня же в этот миг внутри зашевелилось некое смутное предчувствие, что-то вроде привычной профессиональной чуйки, но при этом здесь было ещё нечто. Снова о себе давала знать память Марочкина.

Почему-то Кобылянский у меня вдруг начал ассоциироваться с тем телефоном из сейфа. А значит, пришло время его включить.

Глава 12

Я запер дверь в кабинет на замок, открыл сейф и достал телефон. Недолго думая, нажал кнопку сбоку. Но вместо яблока засветилась надпись на английском «Samsung».

Телефон включился без пароля. Первым делом я нашёл галерею и зашёл в фотографии и видео, но там было пусто. Этот телефон вообще отличался от айфонки, всё было по-другому, но я на удивление знал, куда нажимать, и происходило всё будто само собой.

Решил посмотреть историю звонков. Там был всего один номер, подписанный буквой «А». И, судя по истории, этому «А» звонили примерно раз в две-три недели, а вот сам загадочный «А» никогда не звонил.

Почему-то сразу подумалось, что А — это Анжелика, любовница Марочкина. Возможно, он использовал этот телефон, чтобы с ней связываться. Но при чём тут Кобылянский, всплывший в памяти? Нет, я чувствовал, что это важно и связано с Кобылянским. Значит, нужно позвонить.

Довольно долго на том конце никто не брал трубку. Наконец ответил заспанный мужской голос:

— Алё, братик? Как чё? Как дела?

— Всё в порядке, — задумчиво протянул я, предоставив собеседнику продолжать разговор. Сам я не очень понимал, куда вести беседу.

— Чё там тебе? Как обычно? Я сегодня, если честно, не смогу. Хреново. Завтра съезжу к своему барыге с утра. Окей? Тебе чё там надо? Как обычно?

— Как обычно, — согласился я, уже поняв, о чём речь.

— Ну давай, добро, договорились. Пусть тогда твой Вован как обычно к четырём ко мне на работу подскакивает на курилку. Ценник тот же.

— Договорились, — задумчиво протянул я.

На той стороне, даже не попрощавшись, сбросили звонок. Дела, конечно, дерьмовые. Однако при чём тут Кобылянский, мне так и не стало ясно.

Я выключил телефон и положил обратно в сейф. В голове складывалась мутная схема. Вовчик время от времени ездил покупать дурь для Марочкина у этого «А».

Значит, нужен Вова. Я достал айфонку, нашёл в контактах «Вова Водитель» и позвонил.

Вовчик взял трубку почти сразу.

— Слушаю, Жень Михалыч, — готово отозвался он.

— Зайди ко мне в кабинет, разговор есть, — сказал я.

— Уже иду, — сразу ответил он.

Через минуту Вова вошёл в кабинет, напряжённо остановился у порога.

— Закрой дверь. Присядь, — кивнул я, взглядом указав на кресло напротив.

Он вошёл, запер дверь, уселся и уставился на меня с нескрываемым любопытством.

— Я тут вспомнил кое-что, — сказал я. — Ты для меня время от времени ездил и покупал кое-что у некого «А».

— Ага, у Антона, — медленно кивнул Вова. — Что? Опять надо за «посылкой» сгонять? — Он едва заметно нахмурился, поёрзал на месте.

— Пока меня больше интересует, кто ещё об этом знает и кто такой этот Антон.

— А, понял, не совсем значит, вспомнили, — с готовностью кивнул Вова. — Так это, никто, кроме меня, не в курсе. Даже Геннадий Петрович. Да он бы и не позволил. Это, так сказать, наш с вами секрет, — понизив голос, сказал Вова. — Антоха вроде кент ваш какой-то давнишний. Одноклассник, что ли, я, если честно, не в курсе. Ну, вы так, не то чтобы тусовались, только по этим делам. Он на сталелитейке работает.

Я заинтересованно уставился на него.

— На сталелитейке, говоришь? На той самой, которую Кобылянский держит?

— Да, вроде на ней, — неуверенно кивнул Вова. — Она у нас в Жданогорске одна, другой нет.

Вот и начала вырисовываться связь. Теперь бы понять, какая именно. И тут меня вдруг осенило: Антон Кобылянский. Давнишний приятель и одноклассник, с которым Марочкин лет семь уже не общался. Но вот почему — это вопрос. Но главное, что я вспомнил: он младший сын Павла Кобылянского. И это уж точно можно использовать. Но этой информации мало.

— Что-то ещё знаешь про этого Антона? — спросил я Вову.

Тот медленно покачал головой, подумав, добавил:

— Может, Геннадий Петрович…

Я уже его не слушал, а звонил Гене.

— Да, Женёк, — Гена взял трубку почти сразу.

— Вопрос тут у меня возник. Антон Кобылянский мне вдруг вспомнился. Знаешь что-нибудь о нём?

— Да чего тут не знать? — хмыкнул Гена. — Антошка-наркошка. Младший сын и главный позор Кобылянского. Но если ты думаешь как-то это использовать — тут ни хрена не выйдет. Так-то не для кого в городе не новость, что Антоха любитель обдолбаться, вести себя как свинья и чудить. Ты с ним в детстве даже дружил, вроде.

— А почему перестал?

— Ну, видать, потому что тот вёл себя отвратительно. С ним теперь, я так понимаю, вообще мало кто общается. Батенька ведь отстранил непутевого от кормушки. Теперь ни денег, ни понтов, ни веселья, что с него взять?

— А почему отстранил? — решил я уточнить, хотя по контексту можно было догадаться.

— Так это, — хмыкнул Гена, — Кобылянский своего сынишку сам избаловал, вот он и вырос непутевый, привыкший, что ему всё достаётся на блюдечке. И когда спохватился, что сынишка окончательно испортился и тому осталось пару шагов до тюрьмы или передоза, он его сначала по клиникам да по рэхабам тягал, а затем понял, что бестолку, и выгнал того из дома, ну и, разумеется, отрезал от семейных денег. Он столько раз его из задницы вытягивал и от тюрьмы откупал, что я и со счёту сбился. Видимо, терпение лопнуло. Вот и погнал ссаными тряпками из дому. Единственное, чем он ему помог — устроил его на литейку. Только говорят, не делает он там ни хрена, ходит балду пинает, на халяву зарплату получает, а работяги молчат, знают, чей он сынок. Ну и по слухам, продолжает наркоманить, но уже по-тихому.

Пока Генка говорил, кое-что ещё всплыло в памяти: этот Антон как-то стащил у Марочкина золотые цацки, когда напросился в гости. После этого их дружба и прекратилась.

Но при этом Марочкин всё же не оборвал с ним связи, потому что и сам был любителем дряни. Но не только поэтому. Марочкину было жаль этого Антона, некое сожаление о том, что друг был неплохим, перспективным парнем, какое-то время Марочкин даже пытался ему помогать.

А еще мне вспомнились их договорённости. Антон поставляет Марочкину время от времени дурь, но при этом держит язык за зубами. В свою очередь Марочкин никому не рассказывает о делишках Антона. И ещё момент: Антон дурь толкал всей богатенькой молодёжи города, которой было брезгливо и боязно закупаться напрямую у барыг.

И вот это уже кое-что. Это именно то самое слабое место Кобылянского. И это наверняка можно использовать.

— Так чего ты там задумал, Женёк? — послышался из трубки напряжённый голос Генки.

Вовчик всё это время сидел неподвижно, явно пытаясь понять, что происходит и о чем мы говорим.

— Как думаешь, Кобылянский и сейчас готов спасать своего сынишку? — задумчиво спросил я.

— Да хрен его знает, наверное, сын ведь всё-таки, как ни крути, — растерянно протянул Гена, а потом сурово спросил. — Погоди! Я же надеюсь, ты не надумал похитить Антошу и шантажировать Кобылянского?

— Нет, таких идей у меня не было, — отрезал я.

— А что тогда? — растерялся Гена.

— Не по телефону, — отрезал я.

— Понял, подъеду через пару часов.

Генка отключился, я наткнулся на напряжённый взгляд Вовчика.

— Какие-то проблемы, Жень Михалыч?

— Дело у нас с тобой будет на завтра, — сказал я.

Вовчик кивнул и с готовностью уставился на меня.

— Завтра надо будет подъехать к этому Антону и сделать всё как обычно. Единственный нюанс, тебе надо будет как-то незаметно зафиксировать передачу денег и получение наркотиков.

— Типа, заснять на видео, — нахмурился Вова.

— Типа, — задумчиво кивнул я. — Только так, чтобы сам там не светился. И от дряни этой сразу избавься. При себе не носи.

— Понял, — стал крайне серьёзным Вова, а, подумав, спросил: — Я же надеюсь, меня потом к этой хрени никаким боком не приплетут?

— Нет, здесь можешь не бояться, ты под моей защитой, — качнул я головой, — к тому же это видео исключительно для одного человека. Да и вообще, я, скорее всего с тобой поеду.

— Ну ладно, хорошо, — сразу как-то расслабился Вовка.

Я кивнул Вовчику, намекая, что он свободен, сам же полез в интернет искать законы по поводу сбыта и распространения. В итоге выяснил, что светит Антошке от трёх до пятнадцати. Смотря как всё обставить. Вот только не собирался я Антошку сажать. Этого избалованного дурака лечить и перевоспитывать надо, а вот тех, у кого он закупается…

И здесь назревала уже другая, более глобальная проблема: Антон упоминал какого-то барыгу. А значит, распространение шло цепочкой, и этот барыга был следующим звеном. Поймать мелкого сбытника, дело нехитрое, но толку от этого как от козла молока. Ситуация вообще — дрянь.

Сколько лет прошло, а теперь, видимо, с наркотой ещё похлеще стало, чем в моё время. Здесь надо уже конкретно и серьёзно действовать, правоохранительные органы привлекать. Потому что я ни за что не допущу, чтобы эта погань процветала и гробила молодёжь в этом городе.

Вскоре приехал Гена. Я быстро ввёл его в курс дела и объяснил про телефон и Антона.

— Мать твою, Женек! — сходу вспылил Гена. — Ну как так-то? Ещё и Вовку втянул!

— Здесь я с тобой полностью согласен, — спокойно ответил я. — И полностью разделяю твой праведный гнев. Это в прошлом. Но сейчас надо подумать, как нам использовать эту информацию.

Гена успокоился, призадумался:

— Ну-у-у. Так-то может и сработать, — задумчиво предположил он. — Но тут надо понимать, что Антоха этот папашку уже тоже до чертиков задолбал. Может, он вспылит и скажет: «Да сажайте». Где-то забашляет, адвоката лучшего из областного центра припрет. Ну, посидит этот Антоха годика три…

— Нет, план у меня другой, — перебил я Гену, — мы не будем шантажировать Кобылянского и сажать Антона. Только сделаем обличительное видео и покажем отцу, в каком положении сейчас находится его сын. Но сделаем это далеко не сразу…

Гена нахмурился:

— Не совсем понимаю, куда ты ведёшь. Да и Кобылянский, будь уверен, всё равно воспримет это как шантаж.

— Смотря как обставить, — ответил я. — Тут вот какое дело, я собираюсь давить не на старшего, а на младшего. Антон был моим другом, и я знаю способ, как ему помочь… Но проблема здесь куда более глобальная. Меня интересуют распространители. И Антон может в свою очередь помочь нам прижать тех, кто распространяет эту дрянь по городу.

— С этим, ладно, может, даже и понятно, — нахмурился Гена. — Но как это нам поможет с Кобылянским?

— А вот это уже другой вопрос, — я серьёзно посмотрел на Гену. — Он сам к нам придёт. Причём с благодарностями и искренним желанием сотрудничать.

Гена скептично хмыкнул, вопросительно вскинул брови.

— Дело в том, — продолжил я говорить, — что Кобылянский явно любит своего сына и наверняка желает ему лучшей участи. Вот только методы он выбрал едва ли действенные. Выгнал из дома, лишил денег, но при этом устроил на своё предприятие, где он ни черта не делает. То есть, получается, не готов был окончательно от него отказаться и всё равно оставил под присмотром.

— Так, погоди… — Гена непонимающе моргнул. — Кобылянский же Антоху вон и в клиниках, и в других местах лечил, и что толку?

Я холодно улыбнулся.

— А потому что, как ни крути, а уж слишком ласково это всё. Не доходчиво. Знаю я один метод. Весьма жёсткий, но может сработать. Слышал что-нибудь про шокотерапию?

Генка нахмурился, я же быстро обрисовал, как мы поступим, и дал несколько поручений.

— Понял, устроим, — Генке идея явно понравилась, теперь он сидел и тянул лыбу, время от времени что-то набирая в телефоне.

Я же вдруг зачитался открытой на экране ноутбука статьёй из Уголовного кодекса, а затем Гена вдруг сказал:

— Ну, готово, в больничке договорился, Либерман по своим связям подсуетит, если всё выгорит. А ещё, я ж это, «Москвич» шестой тебе нашёл, завтра к утру Вовка пригонит, — Гена вытащил телефон и показал мне фото.

Чёрная глянцевая легковушка, весьма неплохая на вид, и в общем-то похожая на остальные современные автомобили.

— Выглядит ничего, — сказал я. — А по ходовой как?

Генка скривился:

— Ну, ты ж сам отечественное захотел. Посмотрим, — Гена почесал затылок, — надеюсь, что будет работать. А так недовольных, по отзывам, до хрена. Ну а если совсем уж будет ведро с болтами, так-то и пересесть на что-то получше никто ж не мешает.

У Гены резко зазвонил телефон:

— О, Корнилыч звонит! — бодро сообщил он и тут же ответил: — На связи!

По ту сторону трубки ему что-то сказали, Гена какое-то время сидел и кивал, приговаривая:

— Ага, понял, ага.

Затем покосился на меня и сказал:

— Да вот он, рядом сидит, — прикрыл трубку рукой и спросил: — Корнилыч зовёт нас к себе, мол, посидим, проблемы перетрём. Поедем?

— Далеко ехать? — спросил я, взглянув на время. На экране айфонки значилось «19:52».

— Да он же здесь живёт в посёлке, через две улицы.

— Ну раз так, поехали, — ответил я, вставая из-за стола.

— Будем через пять минут, — ответил Гена Корнилычу, закончил разговор и тоже встал.

Мы погрузились в Генкину «Волгу», проехали две улицы и остановились у большого двухэтажного дома.

— Я так понимаю, и Кобылянский в этом посёлке живёт? — назрел у меня вопрос, пока я смотрел на богатые дома за окном.

— Разумеется, — кивнул Гена. — Иначе как бы он в посёлок попал? Вон там его дом, в конце улицы, — ткнул Гена пальцем, но в вечерних сумерках было сложно что-либо рассмотреть.

Да и не очень-то хотелось. Наверняка его дом мало чем отличается от дома Марочкина или вот хотя бы дома Корнилыча.

Хотя, по сравнению с разухабистым особняком Марочкина, этот дом можно бы даже было назвать скромным. Никакого аляповатого золота, никаких фонтанов с амурами. Но с другой стороны, двухэтажные хоромы выглядели ни хрена не скромно. Скромность не окружает себя таким высоким забором, за которым не видно двора. Хотя уже пора привыкать, что своего положения и денег тут едва ли кто-то стесняется и даже наоборот.

Ворота нам открыли сразу же, стоило только подъехать. Но открылись они не сами по себе, как у Марочкиных, а хозяин сам вышел нас встречать. Причём не похоже было, что визит наш имел хоть какую-то официальную окраску. Корнилыч, грузноватый мужик слегка за пятьдесят, был в белом пушистом халате и сланцах на босую ногу, широко улыбался, сверкая белыми ровными, явно не своими зубами.

— Имя напомни, — шепнул я Генке, пока он загонял «Волгу» на территорию.

— Корней.

— Корней Корнилыч, понятно, — усмехнулся я и начал выбираться из автомобиля.

— Вот он! Герой наш! — весело и явно подтрунивая воскликнул Корнилыч, торопливо подходя и протягивая мне сразу две руки для рукопожатия.

Мою протянутую руку он ухватил в замок мягкими ладонями, но при этом железной хваткой и затряс так, будто хотел проверить, не отвалятся ли у меня конечности.

— Ну, Женек, рад видеть тебя в здравии и на своих двоих, — хохотнул Корнилыч басовито. — Видать, отец твой тебя с того света оберегает. Иначе не объяснить, как ты вообще выжил. Я как тачку твою увидел… Ой, едрить-мадрить! Решил, ну всё, хана пацану. А ты вон какой: бодрый, свежий, красивый! Я там, кстати, баньку растопил, так что идёмте, незачем топтаться на улице.

Я покосился на Гену. В мои планы не входило заседать тут по банькам. Но Гена развёл руками, всем своим видом выказывая, что так заведено у Корнилыча и никуда от этого не деться.

Мы прошли через дом напрямую, через кухню, и вышли в отдельно стоящую бревенчатую баню. Внутри пахло хвоей, жаром и лёгкой духотой. Корнилыч рывком стянул халат, бросил его на лавку и, оставшись в одних семейных трусах, деловито сунул голову в таз с холодной водой.

Генка кивнул мне на висящие на крючке полотенца и простыни и начал сам стягивать одежду. А я же подумал, что в бане уже лет сто не был.

Раздевшись и облачившись в простыни, мы вышли из предбанника в следующее помещение. Оказалось, там был свой бассейн, не такой большой, как в доме Марочкина, а аккуратный, три на три, выложенный по краям голубой плиткой. Вода стояла чистая, пар от неё поднимался лёгкой дымкой.

Рядом, прямо на мокром кафельном полу, стояли два дивана в коричневой коже, а между ними низкий стол. На столе несколько бутылок с заграничными этикетками, стопки, нарезанный лимон и большой свиной окорок. Видно, Корнилыч любил после парилки посидеть с гостями, поговорить, выпить. Но я сюда не отдыхать приехал.

На предложенную выпивку и закуски мы с Геной ответили однозначным «нет». Каждый понимал, что завтра предстоял не простой день, и трезвая голова была нам нужна как никогда. Да и сам я уже давно вообще не пью, и с какой это радости вдруг начинать?

Корнилыч лишь хмыкнул, не настаивая, плеснул себе в стопку и опрокинул её, а после задорно воскликнул:

— Ну, банька уже протопилась! Идёмте!

Мы двинулись за ним в парилку. Воздух здесь был сухой и обжигающий, пахло раскалённым деревом и можжевельником. Мы устроились на полках. Корнилыч же начал что-то колдовать у печи, ворошить угли, подбрасывать ароматные ветки, довольно вздыхать, охать и ахать. А когда он, наконец, умостился на своей полке, отдуваясь и вытирая лоб, я решил, что пора завести разговор.

— Корнилыч, дело у меня к тебе есть, — начал я.

— Да вкурсе уже, — улыбнувшись, на выдохе протянул он. — Генка мне подробно всё объяснил и просветил. Только проблемка тут у нас. Это ведь архивный уже вопрос. А в девяностых у нас там пожар был. Как раз в девяносто третьем я сам только на службу поступил. Хорошо помню. — Он помолчал, глядя в стену, а после продолжил: — Поджог был явно намеренный, все здание сгорело, вот только виновника так и не нашли. Учитывая, сколько там дел было, выгодно это было всем, по кому они числись. А это слишком уж много подозреваемых. Да и бардак там у нас в девяностые такой был… Мама не горюй!

Я мысленно выругался. История, однако, получается, всё сложнее и сложнее.

— Я, кстати, Генка как сказал, вспомнил тут одного, — вдруг сказал Корнилыч. — Правда не знаю, Лебедев он был или нет, да и имя уже не вспомню. Но погремуха у него была «Лебедь». Он старшаком у нас на районе был, когда я ещё в школе учился. ОПГ организовали. О-о-о-х, и чудили они тут, конечно, всех малолеток закошмарили… Мы, пацанва, лишний раз на улицу выходить боялись. Но длилось это недолго. Их вроде приструнили, и они в областной центр перебрались, к банде Субботиных примкнули.

Корнилыч с усилием провёл рукой по лицу, стирая пот.

— Я этого Лебедя один раз видел, запомнился он мне. Не то чтобы сильно страшный, но… авторитет всё-таки. Ходил всегда в кепке, зимой и летом. И взгляд у него был такой жуткий, пустой, как у озёрной рыбы.

— В кепке восьмиклинке? — спросил я, уже поняв, что это именно тот, кто мне нужен.

— Ага, — весело протянул Корнилыч, а затем удивился: — А ты откуда знаешь?

— Угадал, — буркнул я, а после спросил: — А ты дальше не в курсе, что с ним стало?

— А кто ж его знает? — Корнилыч развёл мокрыми ладонями, брызги пота разлетелись в жарком воздухе. — Может, сел. Может, в бизнесмены подался. Тогда многие так, из грязи в князи. А может, уже в земле покоится. Такие редко до седых волос доживают.

Он потянулся за ковшиком, плеснул воды на раскалённые камни. Пар с шипением окутал нас.

— Я, конечно, поспрашиваю своих. Вдруг кто помнит да чего знает. Но ты, Жень, особо не надейся. Время было мутное, такие вот элементы терялись только так. Сегодня есть, завтра нет.

Корнилыч тяжело вздохнул, какое-то время молчал, а после продолжил:

— А вот по поводу дела Мотова-Барышникова, это я кое-что даже сам знаю. Громкое было дело, его, кстати, мой начальник расследовал, царство ему небесное. Вот такой мужик был, — выпятил Корнилыч большой палец вверх. — Он с напарником их и прижучил. Правда, напарник погиб.

Я слегка напрягся, а Корнилыч продолжил:

— Так-то подробностей я особо не знаю. Понятно, что этих посадили, директора оборонки вообще расстреляли. Вот только одно не пойму: какое это вообще к Мишке отношение имеет. Ему тогда, как и мне, лет десять было. Но если надо, можно поискать. Их дело наверняка же выше ушло, и там-то в архивах должно было сохраниться.

— А как говоришь, твоего начальника звали? — спросил я.

— Семён Петрович, — растерялся Корнилыч, явно не ожидая такого вопроса. — Люблин Семён Петрович.

А меня словно током прошибло. Надо же. Люблин, ах ты ж карась! Ай, красавец! До начальников дорос.

Вот тебе и на! Столько информации, а всего-то стоило разок в бане с Корнилычем попариться. Здесь, наверняка, можно у него выведать и что-то про мою смерть. И всё-таки есть своя прелесть в том, что городок небольшой и все друг друга знают, как ни крути.

Я заинтересованно уставился на Корнилыча и сказал:

— А расскажи-ка про своего начальника.

Глава 13

— Ну что тут рассказать? — начал Корнилыч. — В прошлом он оперативником в отделе БХСС был, не местный, из Питера, кажется. С напарником они тут под прикрытием работали, этих Мотова с Барышниковым подсиживали. Упрямый мужик, принципиальный до чёртиков, но справедливый. Никто у него лишней копейки не видел, хотя возможности были. Честный, мать его.

Он помолчал, тяжело вздохнул:

— Ну и влюбился он тут в нашу местную, женился, так и остался в Жданогорске. Хотя, может, не только поэтому. Очень уж он хотел раскрыть дело гибели напарника. Тот в аварию якобы попал и в машине сгорел. А Семён Петрович не верил. Говорил, что в другом месте сожгли его и даже место это он нашёл, но доказательств не было. Вот он с этим и жил. С этой идеей фикс. Ну а так, прожил достойно: дети, внуки, дом сам построил.

— А про напарника что он рассказывал? — спросил я.

— Да не много, если честно. Как-то даже фамилия вылетела из головы. Знаю только, что его наградили посмертно, орденом, и похоронили где-то здесь, у нас, на Западном кладбище. И раз в год, в день его гибели, Люблин ездил туда, цветы ему возил.

— А его семья? — снова спросил я. — Остался кто-то?

— Да я уже и не знаю, если честно, как-то не интересовался, — Корнилыч посмотрел на меня с лёгким подозрением. — А тебе-то что?

— Да так, просто интересно, — изобразил я безразличие на лице. — Вдруг что-то полезное по поводу нашего дела узнаю.

Но зато теперь я знал, где продолжить копать. Нужно найти вдову Люблина, если она ещё жива, или его детей. Возможно, они дадут больше подробностей по этому делу.

На этом разговор закончился. Мы уже выходили из бани, когда я вдруг вспомнил про пистолет из сейфа.

— Корнилыч, чуть не забыл, — остановил я его в предбаннике. — А что по поводу пистолета?

Корнилыч, вытирая шею полотенцем, резко повернулся. Его распаренное лицо снова стало сосредоточенным.

— Мои ребята завтра приедут, заберут, отпечатки снимут, проверят по базе, — пообещал Корнилыч. — Короче, все сделаем как надо.

— Лучше послезавтра и вечером, — сказал я.

— Понял-принял, — кивнул Корнилыч. — Если что, на связи.

Мы вышли на ночной воздух. После бани он казался пьяняще прохладным. Как-то нас так разморило от пара, что даже говорить не хотелось. Молча мы сели с Геной в Волгу и поехали обратно.

Вернувшись в свой-чужой дворец, я поужинал с Галиной Степановной и Вовой. Ещё выяснил, что не только Галина Степановна, но и Вова живут со мной, их комнаты находятся на первом этаже за кухней, именно там, куда я ещё не успел забрести. Галина, как всегда, наготовила на роту. На ужин был борщ с чесночными пампушками, сметанкой и салом. Борщ, к слову, был отменный, наваристый, прямо такой, как когда-то мне готовила Нина.

После ужина я заперся в кабинете. До глубокой ночи я сидел, уткнувшись в экран ноутбука. Первую половину вечера изучал сайт мэрии, устав, регламент и свои обязанности. Информации было море, голова шла кругом от этих современных терминов и бюрократических уловок, но слегка смягчала так кстати время от времени просыпавшаяся память Марочкина. Понемногу картина начала проясняться.

И всё же не настолько. Несколько раз звонил Кристине, уточняя детали, вгрызаясь в суть вопросов. Она отвечала чётко, по делу, но в её голосе я слышал лёгкое недоумение. И это понятно, Марочкин-то раньше такими вопросами не интересовался.

Вторую половину вечера убил на изучение кадров. Принялся мысленно раскидывать своих подчиненных по полочкам. Сразу выделил основных фигурантов, о которых уже был наслышан.

Итак, заноза в заднице номер один и подсиживатель Марочкина: Эдуард Максимович Гринько. Должность — зам по экономике и инвестициям. Фактически хозяин городского кошелька. В соцсетях нарочито прилежный, особо не светит деньгами, никакой показухи, фотографии практически все официальные, представительные. Статейки клепает в соцсети редко и только по делу. Комментарии везде закрыты, хотя я уже понял, что читать комментарии очень даже полезно, даёт более понятную картину.

Вторая заноза в заднице — это неожиданно оказалась вовсе не моей подчинённой. Но это я выяснил, только поняв, как устроен аппарат горвласти. Итак, Эльвира Викторовна Лядова, председатель городской думы.

Эта дама — полная противоположность Гринько, показуха у нее на первом месте. Выкладывать свою роскошную жизнь ни капли не стесняется. Выглядит экстравагантно: короткая стрижка, иссиня-чёрные волосы, пепельная прядь на чёлке. Даме чуть больше сорока, как можно предположить. Любит, как сорока, всё яркое, блестящее, щеголяет в розовых или красных брючных костюмах, обильно обвешавшись золотом.

Трещит, кстати, тоже как сорока. Любит снимать и выкладывать в соцсети обличительные видео: то дороги ей плохие, то больницы старые. Но, по сути, несложно догадаться, что это лишь разговоры и та же самая показуха.

Деятельность там такая, лишь создающая видимость. Но, судя по комментариям под этими видео, народ на эту болтовню ведётся, поддерживает Лядову. И вот выходит, что Лядова, хоть и не моя подчинённая, но её влияние на городскую повестку слишком велико, чтобы его игнорировать. А ещё без её согласия ни один крупный проект не пройдёт.

Дальше, углубившись, выяснил, что не одним замом Гринько я богат. У меня их аж целых три.

Итак, Ирина Владимировна Ермаченко, зам по соцвопросам. Школы, больницы, пенсионеры — это всё по её душеньку. В соцсетях у неё страница на замке, и на единственной открытой фотографии удалось разглядеть сухощавую женщину возрастом за полтинник, с волосами, зализанными назад, и слегка мужиковатым, суровым лицом. Смотрела она буравчиком, будто всех вокруг на вшивость проверяла. Вид довольно строгий, казённый, прямо не женщина, а полковник в юбке.

А между тем в её ведомстве ведь сплошные проблемы: садиков не хватает, оборудования и лекарств в больницах нет. И, по всей видимости, деньги там крутятся немалые. И именно её контора занималась тем самым детсадом, который стал яблоком раздора между мной и Кобылянским. Через её отделы проходили все документы, все согласования. Так что здесь надо выяснять: либо она просто винтик в системе, либо одна из тех, кто крышует эту всю канитель.

И третий зам: Оксана Анатольевна Маловичко, зам по хозяйству. Стройки, ремонты, коммуналка, короче всё, где можно пилить бабки. Абсолютная противоположность Ермаченко: яркая блондинка, дородная, макияж — хоть на карнавал. Одевается броско, в обтяжку, чтоб все достоинства видны были. Вечно на каких-то открытиях торчит, с подрядчиками так обнимается, будто родственников нашла. Сразу видно — хитрая жучка, с подрядчиками на короткой ноге. С такими связями и контрактами без греха явно не обошлось. Через её руки проходят все стройки и ремонты города. И это тоже золотое дно для коррупции.

Надо бы устроить им встряску, расшевелить это змеиное гнездо, пусть засуетятся. В суматохе всегда проще на чистую воду вывести. Хотя есть у меня подозрение, что они и скрываться-то особо не привыкли. Пожалуй, для начала начну со знакомства и сразу покажу, что правила теперь другие и меняю их я.

Проснулся я на рассвете, ещё затемно. Хоть и поспал всего четыре часа, но почувствовал не усталость, а знакомое охотничье возбуждение. Сегодня предстояло выйти на первую в новой жизни настоящую операцию. И пусть вместо пистолета у меня будет папка с документами, но преступники по сути те же: махинаторы, теневики, взяточники и коррупционеры. А значит и борьба по сути всё та же.

Времени до девяти было достаточно, и я решил, что неплохо бы заняться телом. Сначала сделал зарядку: короткую, но интенсивнуя, потом был бассейн. Тело ныло, нехотя отзывалось на нагрузку, слабые мышцы плохо слушались, да и последствия аварии ещё давали о себе знать. Я смотрел на своё отражение в зеркале: молодое, бледноватое худощавое лицо. Да уж, как ни крути, но привыкнуть и принять эту новую реальность всё ещё было тяжеловато.

Затем я облачился в костюм, снова провозился с галстуком, чтоб он был неладен, а после отправился на кухню, где Галина что-то весело напевая под нос, уже готовила омлет.

Галя стояла у плиты. От сковороды поднимался ароматный пар, на столе уже ждали тосты и ваза с ягодами.

— Доброе утро, — кивнул я, усаживаясь. — Как всегда, создаёте волшебство?

— А как же, — улыбнулась она, ловко выкладывая омлет на тарелку. — Без волшебства вкусного завтрака не получится. Кофе?

Я кивнул.

Денёк выдался ясный. Яркий солнечный свет заливал белоснежную кухню. За окном шелестели листья, где‑то вдалеке перекликались птицы. Я вдохнул насыщенный запах свежезаваренного кофе и омлета с зеленью, а после принялся есть. Тишина, нарушаемая лишь уютными домашними звуками: тиканьем больших настенных часов, постукиванием чашки о блюдце.

И только я доел омлет, как во дворе раздался приглушённый звук подъезжающей машины. Поднявшись, подошёл к окну. На территорию к парадному входу подъехал тот самый, шестой Москвич, о котором мы говорили вчера с Геной.

Из машины вышел Вова. Вид у него был хмурый: брови насуплены, плечи напряжены. Прежде чем направиться к дому, он с нескрываемым неодобрением окинул взглядом автомобиль, будто тот его чем-то обидел. Заметил, что я наблюдаю за ним из окна, тут же растянул рот в широкой, нарочито бодрой улыбке, приветственно кивнул и помахал рукой.

Я приподнял чашку с кофе, жестом пригласил внутрь, мол, давай сюда, кофе пить будем.

Вовка живо зашагал к чёрному входу. Через минуту он уже стоял на пороге кухни, слегка запыхавшийся, но с прежним напускным весельем в глазах.

— Ну, Жень Михалыч, машина, конечно… — протянул он с явным осуждением, подходя к кофе‑машине. Подставил чашку, принялся нажимать на светящиеся кнопки. — Это же не транспорт, а… — замешкал, оглядывая кухню, словно искал подходящее слово, а затем в сердцах выпалил: — недоразумение какое‑то!

— Что так? — усмехнулся я. — Вроде выглядит прилично и явно на ходу.

— На ходу — да. Но как‑то… боком, — фыркнул он. — Вы бы видели, как она в повороте кренится! Я уж думал на бок лягу. И подвеска… будто на телеге.

— Ты, наверное, просто не привык ещё, — попыталась сгладить углы Галина.

Он сделал глоток кофе, поморщился, вздохнул, опустился на стул, поставив чашку.

— Ладно, — буркнул он, — Салон, вроде ничего. Не Мерс, конечно, но сидеть можно. Пластик хотя бы не воняет, как в некоторых китайцах. И экран большой. Выглядит солидно.

Вова снова вздохнул, во взгляде промелькнуло что‑то вроде смирения.

Вскоре приехал Гена, и мы погрузились в «Москвич». Машина тронулась плавно, и мы отправились через весь город к зданию городской администрации.

Где‑то сразу после выезда из посёлка за нами пристроился чёрный внедорожник. Я кивнул Гене:

— Я так понимаю, Кобылянский за мной слежку устроил?

— А, не, — отмахнулся Гена. — Это наши. Я ж говорил, что приставлю ребят.

Вова посмотрел в зеркало на внедорожник и печально вздохнул.

Гена тем временем достал телефон, принялся что‑то изучать, затем поморщился:

— Ох и коза-дереза, конечно, эта Малевская, — нехорошо усмехнулся он. — Нет, ну надо же! Ты погляди, как перевернула, а?

Он протянул мне телефон, на экране статья Татьяны Малевской. В материале живописали, как мэр Марочкин пытается «задабривать» жителей бесплатными продуктами после скандального ДТП.

— Вот так, Женек, и помогай, — скривился Гена. — Ты им помощь, а они тебе свое фи. Ишь какая? Пиар, показуха…

Я вчитался в текст. Статья и правда была довольно язвительной. Но при этом Малевская не давала точной оценки моим действиям, скорее задавалась вопросом, пытаюсь ли я так задобрить народ. Ещё здесь было приведено интервью той самой нашей бабули, оставленное практически без изменений.

Но не это меня зацепило. Больше понравились комментарии под статьёй. Народ разделился на два лагеря: кто‑то, как и Таня, считал, что это чистой воды пиар и задабривание; кто‑то возмущался — «вам сколько ни делай, везде говно увидите!»; а некоторые даже хвалили: «Новый мэр хоть что‑то делает, может, не такой будет пропащий, как прошлый».

— Ну, всех убедить в моей корысти ей всё же не удалось, — усмехнулся я, возвращая Гене телефон.

Гена озадаченно полистал комментарии, затем с нескрываемым сарказмом протянул: — Она тут ещё волонтёрское движение упомянула, которое, типа, раздачу организует. А у нас такого даже близко нет. — Значит, надо организовать, — отрезал я. — Кто у нас такими вопросами занимается?

Гена хмыкнул: — Да видимо Ермаченко, она ж по социалке. Только хрен она будет этим заниматься. Да и где денег на такую благотворительность брать? Бюджет на этот год уже утрясли.

— Нет, Ермаченко отставить, — возразил я. — Есть у меня предчувствие, что стоит только подпустить этих прохиндеев к деньгам, как они тут же начнут растаскивать. Здесь нужен другой подход. Надо подумать.

Мы быстро добрались до места. Перед нами выросло четырёхэтажное здание из тусклого песочного кирпича, эдакая типичная «советская крепость». Этот монументальный фасад я хорошо помнил: ещё при Союзе здесь размещался горком и исполком. Широкая лестница вела к главному входу, над которым теперь гордо красовалась надпись: «Администрация города Жданогорска». Первый этаж, как мне уже было известно, отведён под городскую администрацию, второй целиком заняла Дума.

Площадь перед зданием заметно преобразилась: выложили новую дорожную плитку, расставили аккуратные скамейки. Некогда крохотные ели вымахали до пятнадцати метров и теперь переросли монумент со старым-добрым Лениным. А монумент вообще не изменился. Надо же советское наследие в наши дни всё‑таки чтят.

В этот час на площади было немноголюдно: пара мам с колясками устроилась на скамейках, да школьники с тяжёлыми рюкзаками торопились на уроки.

Мы объехали здание, приближаясь к закрытой парковке. Наш Москвич въехал на территорию, а ребята на внедорожнике притормозили неподалёку, у администрации.

И только мы припарковались, как рядом резко затормозила ярко-красная иномарка. Из неё выпорхнула полноватая брюнетка с короткой стрижкой, седой прядью на челке, в ярко-красном брючном костюме и хищным, цепким взглядом. А вот и та самая Лядова. Увидев меня, она опешила, застыв с одной ногой на асфальте в приоткрытой двери авто.

— Евгений Михайлович! — её голос прозвучал язвительно-сладко. — А что это вы вдруг на работу явились? Я слышала, будто вы ещё день болеть будете… Или боитесь, что в ваше отсутствие кресло главы кто-то займёт?

Я холодно улыбнулся. Ну и стервозина, конечно.

— Неужели вам моё кресло приглянулось? — нарочито удивился я. — Могу одолжить на часок. Проверите, удобно ли? — А потом, сменив тон, холодно добавил: — Но уверен, удобно вам там не будет. Потому что работать придётся не языком, а мозгами. А у вас это явно не в почёте.

Лицо Лядовой исказилось: то ли от гнева, то ли от растерянности. Она приоткрыла рот, явно подыскивая колкий ответ, но слова будто застряли в горле. Я не стал дожидаться реакции. Кивнув Гене, двинулся к массивным дверям администрации.

Гена, шагая рядом, едва заметно ухмыльнулся:

— Ну ты и выдал.Только ты это, смотри, она баба мстительная, поверь, еще ни раз тебе это припомнит.

— Пусть. Главное, чтобы про работу не забывала.

В холле администрации при нашем появлении воцарилась мгновенная тишина. Охранник у турникета вскочил, едва ли не отдавая честь. Сотрудники, за секунду до этого бесцельно сновавшие по коридору, замерли, как тараканы при включённом свете.

Откуда-то из-за массивной колонны появилась Кристина. Как всегда безупречная: идеальная причёска, строгий костюм, уверенный шаг и проницательный взгляд.

— Доброе утро, Евгений Михайлович, — сдержанно кивнула она. — Рада вас видеть.

— Доброе, — приветствовал я её и, помедлив, добавил: — Смотрю, все тут расслабились, пока начальства нет.

Кристина деликатно промолчала, зато не смог удержаться Генка:

— А тут особо никто и не напрягался, — фыркнул он.

— С чего бы вы хотели начать сегодняшний день? — вежливо поинтересовалась Кристина. — В вашем графике на сегодня… — она чуть замявшись, добавила: — всё свободно.

— А давай-ка планерку, — сказал я.

— Планерку? — Кристина удивлённо подняла брови.

— Именно, совещание с замами, — пояснил я. — Обсудим текущие вопросы и заодно я заново познакомлюсь с коллективом.

— Хорошо, — кивнула она и, тут же доставая телефон, принялась что-то набирать. — Отправлю уведомление в рабочий чат. Готово! Назначила на десять утра. Вам нужно время для подготовки. У меня есть краткие справки по основным проектам, но некоторые моменты требуют дополнения.

Мы прошли по длинному коридору в самый конец, где на дверях висела золотая вывеска с чёрными буквами: «Глава администрации Марочкин Е.М». В памяти и без того всплыло, что здесь мой кабинет.

Приемная главы состояла из двух комнат. В первой, поменьше, располагалось рабочее место Кристины: стол с компьютером, стационарный телефон. В углу столик с такой же кофемашиной, как дома, и небольшой бар с хрустальным графином и стаканами. У стены стояли кожаный диван и журнальный столик. На диван тут же привычно плюхнулся Гена и, достав телефон, принялся в нем что-то выискивать.

Затем я вошёл в свой кабинет: массивный стол стоял у окна, за ним непривычные мне флаг и герб на стене. Рядом висели два портрета. Первого я уже хорошо знал — это президент. А вот второй был незнакомцем: пожилой мужчина с такой огромной ряхой, что казалось, щёки лежат на плечах, а глаза были настолько светлыми, что казались прозрачными и пустыми.

Память Марочкина подсказала: это губернатор Князев.

Присев в кресло, я машинально провёл рукой по гладкой поверхности стола.

Из соседней комнаты пискнул телефоны Гены, а затем последовало его громкое возмущение:

— Не, ну что за гады!

— Что там? — спросил я.

— Да вот же заразы, — протянул он, заходя в кабинет и показывая экран. — Уже в рабочих чатах вовсю обсуждают твоё внезапное появление. В одном даже ставки делают, сколько продержишься до следующего больничного. Знали бы эти крысеныши, что у меня все их чаты и переписки как на ладони…

Гена недоговорил, зло скривился и ушёл обратно к дивану. В этот миг в кабинет вошла Кристина и разложила передо мной несколько папок разных цветов.

— Все эти папки по текущим делам. Здесь вопросы, стоящие на повестке дня, — чётко отчеканила она, привычно держа спину прямо.

Я отодвинул папки в сторону:

— Пока у нас на повестке дня только один вопрос — детский сад на Ленина.

Кристина коротко кивнула:

— Сейчас принесу материалы по объекту.

Вскоре стали собираться сотрудники. Первой пришла Ирина Ермаченко. Она шуршаще поприветствовала, села в дальнее кресло и с прямой спиной застыла, уставив взгляд…

А затем в кабинете вдруг нарисовалась Лядова. Она демонстративно устроилась напротив, достала бутылку воды, с грохотом поставила её на стол, развалилась фривольно в кресле.

— Эльвира Викторовна, — бросил я холодно, — вы ошиблись кабинетом. Заседание Думы проходит этажом выше.

Она изобразила удивление, затем язвительно протянула:

— Вообще‑то я имею право проследить, как проходят ваши совещания.

Ну уж здесь эта наглая стерлядь не угадала. Устав я вчера внимательно и вдумчиво изучал.

— Сегодня у нас закрытое совещание с заместителями, — строго ответил я. — Вас не приглашали. Покиньте мой кабинет.

Она застыла, не зная, что мне сказать.

— Может, мне вам помочь найти выход? — строго поинтересовался я.

И тут Лядова вспыхнула, её растерянность сменилась яростью, щёки запылали.

Лядова вскочила с места, смерила меня испепеляющим взглядом и, мерно цокая каблуками, вышла, громко хлопнув дверью.

Ермаченко едва заметно усмехнулась уголками губ, продолжая сохранять ледяную неподвижность.

Затем в кабинет впорхнула Оксана Маловичко: пёстрая, сладко-приторно пахнущая духами, с сияющей улыбкой до ушей.

— Ой, Евгений Михайлович, вы так прекрасно выглядите! — сразу начала она с откровенной лести.

Последним, не спеша, осторожно вошёл Гринько, опоздав минут на пять. Его глаза-щёлочки сонно щурились. Он растянул губы в пакостной улыбке.

— Утро доброе всем, — протянул он неприятным горловым голосом, поправил пиджак и уселся в кресло.

Я обвёл собравшихся холодным, хищным взглядом.

— Коллеги, на повестке дня у нас серьёзные проблемы, — начал я, чеканя каждое слово. — Начнём с самого больного вопроса. — Я сделал паузу, окинул всех суровым взглядом, а после продолжил: — А именно с детского сада на Ленина. Будем разбираться, почему муниципальное имущество вдруг стало аварийным и кто из вас так рвался его продать.

Глава 14

Повисла гробовая тишина. Сначала все трое недоуменно переглянулись. Ермаченко снисходительно усмехнулась.

По всей видимости, эта троица решила, что на Марочкина нашла какая-то блажь, и он это, в общем-то, не всерьёз.

— Евгений Михайлович, — в голосе Маловичко слышались снисходительные нотки, она растянула губы в елейной улыбке, — этот вопрос ведь уже давно решён. Зачем ворошить прошлое?

Остальные двое, явно поддерживая зама по хозяйству, тоже снисходительно заулыбались, глядя на меня как на несмышлёного дитяти, который вдруг решил учить жизни взрослых.

Ну что ж, я к этому был готов. Ещё вчера Кристина сообщила, что фактическая независимая экспертиза проведена, и документы будут к утру. Для официальной проверки потребовался бы месяц. Слишком много бюрократических проволочек.

С невозмутимым видом я открыл папку. Передо мной лежали два заключения: одно настоящее, которое мы провели неофициально, и второе официальное, но по сути липовое и абсолютно лживое.

— Итак, — начал я, обведя троицу холодным взглядом, затем принялся читать документ вслух: — Экспертное заключение о техническом состоянии… Так-с. Здание муниципального бюджетного дошкольного образовательного учреждения «Колосок». Адрес объекта: город Жданогорск, улица Ленина, дом сорок два. — Я поднял на них глаза, какое-то время исподлобья буровя взглядом Гринько, а после продолжил: — Фундамент: неравномерная просадка, трещины шириной до восьми миллиметров, локальные вывалы кладки. Ох, мама! Как оно ещё только не рухнуло? — наигранно ужаснулся я, ясно давая понять, что это сарказм.

Помолчал, глядя на замов. Маловичко нервно заёрзала на стуле, покосилась на Гринько. Тот сохранял маску равнодушия, но его правая рука непроизвольно сжала подлокотник кресла.

— Продолжаем. Несущие стены: сквозные трещины в кирпичной кладке, отклонение от вертикали на сто двадцать миллиметров. — Я вскинул брови. — Перекрытия: прогибы железобетонных плит до одной сотой пролёта, коррозия арматуры, отслоение защитного слоя бетона. Такое, конечно, никуда не годится. Кровля: частичное обрушение стропильной системы, протечки на семьдесят процентов площади. — Я снова взглянул на них и воскликнул: — Это что ж получается? Выходит, там вообще крыши нет! Бедные, конечно, дети. И последнее, просто гвоздь программы: инженерные системы. И здесь — просто полный комплект. Аварийное состояние электропроводки! Утечка в системе отопления! Отсутствие вентиляции! Непонятно, зачем родители так возмущаются? Кто в своём уме отведёт в такое здание родную кровиночку? Ну не сумасшедшие ли?

Я снова обвёл замов испепеляющим взглядом и холодно добавил:

— Это официальная экспертиза, которая признала здание аварийным.

— Всё верно, здание действительно аварийное, — даже глазом не моргнув, уверенно заявила Ермаченко.

Я усмехнулся, перевернул заключение так, чтобы видели все.

— А теперь смотрим, чьи подписи здесь стоят. Инициатор проверки: Ермаченко. Заключение профильного заместителя: Маловичко. И что тут у нас ещё? — я вытащил ещё один документ. — Постановление о выставлении на торги — Гринько.

— Всё правильно, Евгений Михайлович, — затараторила Маловичко. — Процедура выполнена без нарушений, все как полагается, все подписи на месте. В том числе и Тарасова.

Я кивнул и достал второе заключение. Наше. Молча положил его на стол поверх постановления о торгах.

Вся троица склонилась над листком. Первым поменялся в лице Гринько, бросив на меня короткий, но обеспокоенный взгляд. Я не дал им дочитать, забрав документ.

— А это уже моя личная независимая экспертиза, — отчеканил я. — И она установила, что эксплуатация детского сада возможна без ограничений. Дефекты носят исключительно косметический характер и не влияют на несущую способность. Никаких ужасов с провалившейся крышей или неисправной проводкой не имеется.

Я замолчал. Замы застыли.

Я же наблюдал, как маски равнодушия и снисходительности разом сползли с их лиц, обнажив напряжённую настороженность. Воздух в кабинете застыл, густой и недвижимый.

Первой не выдержала Маловичко, истерично хохотнув:

— Это какая-то шутка?

— Вам смешно? — я вперил в неё суровый, бескомпромиссный взгляд.

Маловичко нервно провела рукой по горлу, её взгляд метнулся к Гринько, ища поддержки.

— Евгений Михайлович, — деликатно обратился Гринько и, слегка понизив голос, добавил: — Вы сейчас серьёзно? Вы действительно не знаете… — он почти перешёл на шёпот, растянул рот в мерзкой улыбке, — как у нас здесь всё устроено?

Я холодно улыбнулся. Ну и жук, намекать он мне тут вздумал.

— В том-то и дело, Эдуард Максимович, что очень даже знаю и понимаю.

— И? Что вы хотите? — Маловичко подалась вперёд, в глазах мелькнула надежда и где-то даже облегчение.

Ну, разумеется, её блондинистую голову посетила та же мысль, что и Кобылянского: будто я возмущён тем, что со мной никто не поделился.

— Хочу, чтобы наша администрация работала честно и не нарушала закон, — я широко улыбнулся, откинулся на спинку кресла, с удовольствием наблюдая, как все трое меняются в лицах. Как рушится их привычный порядок.

Гринько вдруг изобразил оскорбление и возмутился:

— Ну знаете, Евгений Михайлович, если вы хотите нас в чём-то обвинить!.. — он вскочил с места с крайне оскорблённым видом.

Ну и артист, конечно. А Гринько тем временем продолжал возмущаться:

— Если вы не в курсе, мы люди подневольные и подчинялись вашему предшественнику. Игнат Макарович имел договорённости по этому зданию, и это его инициатива…

— Сядь и угомонись, — резко велел я.

Гринько едва не поперхнулся словами, даже рот приоткрыл растерянно.

— Знаю, что схема принадлежит Хабарову, — спокойно продолжил я, а Гринько медленно опустился на место. — Но не надо мне заливать, что вы никаким образом к этому не причастны и что вас, бедных-несчастных, заставил Хабаров. Уверен, свою выгоду вы со всего этого тоже поимели.

Ермаченко, до этого хранившая ледяное молчание, вдруг заговорила. Её голос был тихим, но каждое слово она чеканила:

— И что вы собираетесь делать с этой экспертизой, Евгений Михайлович? Говорите прямо. Вы собираетесь направить её в прокуратуру? — в её глазах читался открытый вызов.

В глазах Маловичко тут же вспыхнул страх. Гринько поджал губы и бросил недовольный взгляд в сторону Ермаченко. А мне в какой-то миг показалось, что она мне даже где-то подыгрывает.

— По-хорошему, стоило бы, — медленно протянул я.

— Сделаете это, и встанет весь аппарат, — Гринько вдруг взял себя в руки и теперь говорил уверенно и спокойно. — Начнутся проверки, многие начнут увольняться из страха, что их могут привлечь. Некоторые и вовсе быстро испарятся из страны.

Я холодно улыбнулся.

— Что ж, — резко перешёл я к деловому тону, — раз мы с вами здесь говорим откровенно, то и я скажу как есть. Детский сад мы не продаём. И он продолжит работать в прежнем режиме. Но!.. — я многозначительно вскинул указательный палец. — Зданию требуется косметический ремонт, как я уже упомянул.

Маловичко и Гринько переглянулись, а слово взяла Ермаченко:

— Бюджет уже распределён. У нас нет на это денег.

— Нет в бюджете, значит, сделайте за свой счёт. Уверен, откат вы получили за это дельце хороший.

У всех троих на лицах вспыхнуло такое возмущение, будто я им предложил пройтись маршем голышом по площади.

— Евгений Михайлович, я, конечно, всё понимаю, — возмущённо, по нарастающей, как сирена оповещения воздушной тревоги, начала вопить Маловичко, — но! Вы вообще знаете, какие это деньги?! Это не меньше пяти миллионов! Где мы, по-вашему, их должны взять?!

— Отставить вопли, — строго велел я и поморщился. От её крика аж в ушах зазвенело.

— Евгений Михайлович, — осторожно начал Гринько, — если вы думаете, что мы от Павла Кобылянского много получили, то это совсем не так. К тому же, учитывая, что сделка не состоится… Уверен, он потребует свои деньги обратно. А ещё… — он сделал театральную паузу, — у нас могут начаться серьёзные проблемы. Особенно у вас. — Последнюю фразу он произнёс с особым удовольствием.

Да и Маловичко тут же успокоилась и стала веселее от этой идеи.

— Мне не интересно, сколько вы и за что получили до того, как меня назначили, — категорично сказал я. — Но это ваша ошибка, и вам за неё расплачиваться. Собирайте консилиум, привлекайте того же Тарасова или кто ещё участвовал в этой афере, выясняйте, кто сколько наворовал, и скидывайтесь. Но через месяц сад должен быть с ремонтом и работать в прежнем режиме. А с Кобылянским я уж как-нибудь сам разберусь.

И снова удивление. Та же Маловичко и вовсе впала в ступор. Зато Ермаченко странно усмехалась. То ли что-то задумала, то ли её эта ситуация откровенно веселила.

— Но ведь есть процедура, нужно создать фонд, составить смету… — начала что-то мямлить Маловичко.

— Вот и отлично, — перебил я её. — Значит, работы у вас немало, так что не смею отвлекать. Всем спасибо, все свободны.

Замы какое-то время мешкали, явно пребывая в шоке, а затем молча и нерешительно поднялись. Гринько покраснел, внутри он явно весь кипел от возмущения и моей наглости. Он, как-то странно скукожившись, первым направился к выходу, стараясь не смотреть в мою сторону. Маловичко, всё ещё не пришедшая в себя, неуверенно последовала за ним, пошатываясь на высоких каблуках.

Последней зашагала прочь Ермаченко. У самой двери она обернулась, и на её губах промелькнула странная, почти одобрительная улыбка. Кивнула мне коротко и чётко, будто говоря: «Наконец-то». Затем бесшумно вышла, прикрыв за собой дверь.

Что ж, первый удар я нанёс. Шороху я им навёл знатного, тут сомневаться не стоит. Ткнул палкой, так сказать, в змеиное гнездо. И теперь оставалось только ждать, что они предпримут.

Возможно, как намекнул Гринько, структура управления действительно может посыпаться, и крысы побегут с корабля. Но в таком случае — туда им и дорога. А если они действительно держатся за свои места, а я почему-то уверен, что держатся, тогда им придётся исправляться.

Не прошло и минуты, как в кабинет влетел Гена, за ним на пороге появилась Кристина.

— Ну? Как прошло, Женёк? — Гена озадаченно оглядел меня, будто проверяя на наличие повреждений. — Что ты им такого наговорил? Они с такими мордами повыскакивали! Оксанка чего верещала?

— Прошло достаточно интересно, — уклончиво ответил я.

Кристина, не в силах сдержаться, сделала шаг вперёд.

— И каков результат, Евгений Михайлович?

— Думаю, они сделают ремонт в детсаду за свой счёт. Ну, или мы больше их не увидим, — я откинулся на спинку кресла и позволил себе улыбнуться.

Наступила короткая пауза, которую нарушил Гена, сдержанно присвистнув.

— Ничего себе ты мочишь!

В этот миг телефон, который он держал в руке, пискнул, а после ещё раз пискнул. Генка взглянул на экран, затем хохотнул и сказал:

— Оксанка собирает срочно собрание. Гринько тоже в двенадцать собирает своих. Ишь как засуетились, когда жопы подгорать начали, — и, не сдержавшись, он громко заржал.

Кристина едва заметно усмехнулась, покосившись на Гену, затем перевела взгляд на меня. В её глазах читалось одобрение.

— Пригласи мне ещё Тарасова, — сказал я Кристине. — И пусть прихватит с собой все документы по аварийным зданиям города. И ты мне тоже понадобишься.

Кристина коротко кивнула и ушла выполнять поручение.

— Что ты ещё задумал? — усмехнулся Гена и, хохотнув, спросил: — Заставишь их все здания в городе ремонтировать?

Я задумчиво покачал головой. Гена, поняв, что к шуткам я не расположен, снова уткнулся в телефон и ушёл обратно к дивану.

Тарасов Дмитрий Николаевич являлся начальником управления муниципального имущества и земельных отношений. Он отвечал за аренду и приватизацию городской собственности и, по сути, был ключевой фигурой в любой сделке с муниципальным имуществом.

Пришёл он довольно быстро, осторожно втиснулся в кабинет. Невысокий, коренастый, седой, в коричневом костюме в клетку. В руках внушительных размеров папка, которую он прижимал к груди. Взгляд настороженный, да и сам он какой-то весь зажатый. Даже поздоровался как-то торопливо.

Следом вошла Кристина и бесшумно встала за моей спиной, замерев.

— Садитесь, Дмитрий Николаевич, — кивнул я, наблюдая, как он аккуратно устраивается на краешке кресла.

— Я великодушно прошу прощения, — моргнув, сказал Тарасов, — но тут у меня накладка выходит, Оксана Анатольевна внеплановое совещание решила устроить…

— Я ненадолго вас задержу, — ответил я. — Мне необходимо, чтобы вы предоставили перечень зданий, которые находятся на территории центрального района города и которые находятся в аварийном состоянии. Только, Дмитрий Николаевич, действительно аварийных.

Кристина, которая уже была в курсе задач, добавила:

— Здание должно подходить под застройку.

— Какую? — сощурившись, уставился на неё Тарасов.

— Территория должна быть не менее трёх тысяч квадратных метров.

Тарасов кинул папку на стол и принялся судорожно листать.

— А вот тут у нас дом, уже почти расселён, — затараторил он, — а здесь уже всё рухнуло, это как раз недалеко от центрального парка. А тут у нас вообще пустырь…

— То есть, — перебил я его, — таких вот свободных и проблемных участков у нас предостаточно?

— Разумеется, Евгений Михайлович, — моргнул и одновременно кивнул Тарасов.

— Сможете подготовить мне документы на эти участки до трёх часов дня?

— Если совещание не затянется, через два часа документы будут у вас на столе, — с готовностью сообщил он.

После этого Тарасов ушёл.

Какое-то время мы с Кристиной ещё обсудили текущие дела. Чем больше она вводила меня в курс дела, тем больше я понимал. И тут уже память Марочкина мало чем помогала. По всей видимости, этот дуралей и сам ни черта не знал.

В два часа дня Тарасов принёс необходимые документы. Мы с Генкой и Кристиной просмотрели их и выбрали три участка подходящих под наш запрос.

Затем Генка сгонял в столовую, которая находилась здесь же в здании администрации, только в другом крыле, и мы все вместе пообедали.

В три часа дня мы с Геной покинули кабинет. В коридорах было как-то подозрительно пусто и тихо. То ли все крысы с перепугу попрятались, то ли уже сбежали.

— А где все? — всё же решил я спросить.

— Так это, время уже три часа, — хмыкнул Генка. — Многие свалили по домам. А те, кто работают, документами занимаются. Так-то приём граждан у нас в первой половине дня.

В этот миг из кабинета выскочила маленькая блондинка с куцым хвостиком и в белом платьице в горошек. Увидев нас, она перепуганно округлила глаза и, резко отступив назад, скрылась, захлопнув за собой дверь.

— Это кто был? — спросил я, прокручивая в голове всех сотрудников.

— Да это Софья. Киреева. Помощница Светловой.

Светлову я помнил как начальницу управления информационной политики и пресс-службы. А ещё я помнил, что на следующий день после того, как Марочкин попал в аварию, она укатила в отпуск. Может, она это заранее планировала, но что-то мне подсказывало, что нет.

Мы вышли из здания администрации, на стоянке нас уже ждал Вова. У Генки уже была готова специальная камера для скрытой съёмки — такая малюсенькая, что оставалось только диву даваться. Генка её примостырил. Сумел встроить вместо верхней пуговицы на пиджаке Вовки. Камера была стилизована под черный перламутр, с почти невидимым отверстием объектива в центре.

Я думал, Вова будет нервничать, но он, наоборот, куражился, явно войдя в азарт. Поправил пиджак, деланно важной походкой направился к машине, залихватски подмигнул нам:

— Теперь я, мать его, как Джеймс Бонд! — хохотнул и уселся за руль.

Затем мы с Геной тоже погрузились в «Москвич» и выдвинулись в сторону сталелитейного цеха, принадлежащего Кобылянскому.

Довольно быстро мы приехали на окраину города. Туда, где когда-то были свинофермы, а дальше — и склад, где меня убили. Теперь же тут стоял сталелитейный цех. Массивное здание из металла и стекла. Из труб поднимался пар и дым, за арочными окнами мерцало багровое свечение печей. У входа тяжёлые ворота, рядом эстакада с конвейерами и штабели металлических заготовок.

За цехом открылась неприметная площадка: покосившийся металлический навес с облезлой краской, пара чугунных пепельниц на ножках и обшарпанная скамейка. Рядом сетчатый забор, за ним густая лесополоса. У навеса дымил одинокий рабочий в промасленной, закопченной робе, рассеянно глядя в телефон.

— Это не он, — глухо сообщил Вовка.

Рабочий докурил и ушёл. Ровно в четыре появился Антошка. Я сразу понял: это он. Худой, высокий, с дикими отросшими космами — пряди белёсых волос падали на лицо. Форма на нём, в отличие от рабочего, была чистая, аккуратно заправленная.

— Я пошёл, — бросил Вовка, шумно выдохнул, будто собирался опрокинуть стопку водки, и выскочил наружу.

Мы с Геной остались в машине. За затемнёнными окнами нас было невозможно увидеть.

На всё про всё ушло не больше двух минут. Вовка отдал ему деньги, Антон, опасливо, где-то даже воровито озираясь, вручил ему свёрток. Затем Вова быстро зашагал к машине, попутно, как я и велел, рассыпав и выкинув дурь. Антон же стоял, уставившись в телефон, достал сигарету и закурил.

Генка тем временем смотрел на своём телефоне запись, полученную со скрытой камеры. — Всё получилось, отлично видно, — коротко кивнул он.

Как только Вова подошёл к машине и заглянул в салон, я кивнул. — Все получилось. Молодец. А теперь веди его сюда.