Товарищ капитан. Часть 2. Суда не будет

Глава 1

- Здравствуй, Дмитрий Иванович, - произнёс Соколовский.

- Приветствую, - сказал я.

Уселся на обитое замшей сидение – оставшийся снаружи Рома Кислый закрыл дверь автомобиля. Значительно тише не стало: в машине были приоткрыты окна. В салоне звучала тихая музыка; её то и дело дополняло рычание и дребезжание, что издавали автомобили, проезжавшие по дороге мимо припаркованного на краю тротуара «BMW 525».

Я вдохнул пропитанный запахом кожи, табачного дыма и мускусным ароматом мужского парфюма воздух. Отметил, что салон автомобиля «BMW» заметно отличался от салона Димкиной «копейки». Примерно так же, как номер в московской гостинице «Космос» отличался от давно не знавшей ремонта комнаты ленинградской коммуналки, где проживали Битковы.

Я посмотрел на сидевшего рядом со мной Лёшу Соколовского. Сейчас тот выглядел солидно: не как Лёша, а как Алексей Михайлович. Наряжен в серые брюки, серый пиджак (несмотря на жару) и в белую рубашку, из-под воротника которой свисал тонкий бордовый галстук. Причёска с глубоким боковым пробором скрывала высокий лоб и визуально сужала Лёшино широкое лицо.

Точный возраст Соколовского я не вспомнил. Знал только, что он был на пять-шесть лет старше меня (Владимира). Выглядел Лёша сейчас лет на сорок. Тёмные круги вокруг глаз, сеточка мимических морщин. Поредевшие волосы на голове, чуть припорошенные крупинками перхоти. Заметная холка в области седьмого позвонка, рубашку оттопыривал уже вполне солидный живот.

Карие глаза Соколовского хищно блестели. Лёша смотрел на меня – будто прицеливался. Большим пальцем левой руки он поглаживал массивный золотой перстень, что красовался на месте обручального кольца (на перстне сверкал похожий на бриллиант камень). На левом запястье Лёшиной руки поблёскивали импортные позолоченные часы.

- Дмитрий Иванович, - произнёс Соколовский, - ты прекрасно справился с работой. Правда. Выше всяких похвал. Поздравляю. Друзья из Ленинграда порекомендовали мне тебя, как профессионала самого высокого уровня. Очень авторитетные люди замолвили за тебя слово. Лишь поэтому я к тебе и обратился. Признаюсь, я поначалу в твои способности не поверил.

Лёшин голос звучал тихо, спокойно, вкрадчиво.

Соколовский взмахнул кистями рук – плавно, будто чуть заторможено.

- Правильно говорят, что нет пророка в своём отечестве, - сказал он. – Кто ж знал, что и в нашем Нижнерыбинске проживают такое таланты, такие… мастера своего дела. Ты приятно меня удивил, Дмитрий Иванович. Правда. Теперь и я с чистой совестью порекомендую тебя своим приятелям, которым понадобятся твои услуги. А может, даже стану между вами посредником.

Лёша хитро сощурил глаза. Он замолчал. Смотрел на меня, словно дожидался моего ответа.

- Благодарю, - сказал я.

Соколовский с прежней медлительностью в движениях прикоснулся к портфелю, который стоял между нами на сиденье. Сунул в портфель руку, медленно вынул из него пухлый белый конверт. Вручил его мне.

- Здесь всё, - сказал Лёша. – За вычетом аванса, разумеется.

Я приоткрыл конверт – увидел внутри него две пачки «павловских» сторублёвок. Те самые пачки, которых недоставало в Димкином тайнике под паркетом. Сунул конверт в карман жилета (которым прикрывал рукоять ПМ).

«Хватит ещё на один хороший холодильник, - подумал я. – Неплохо зарабатываешь, Дима».

- Я на выходных пообщался с друзьями из Сочи, - сообщил Лёша. – Они сказали, что менты не увидели в смерти Васи Седого никакого криминала. Квалифицировали её, как несчастный случай. Ты просто волшебник, Дмитрий Иванович. Сработал быстро и качественно. Не расскажешь мне, как всё прошло? Там, в Сочи. Я имею в виду… он сказал что-то перед тем, как…

Лёша замолчал – посмотрел через моё плечо на дежурившего снаружи у машины Кислого.

Едва слышно добавил:

- …Перед тем, как ты выбросил его из окна.

Я наблюдал за тем, как всё так же медленно Лёша Соколовский вынул из портфеля красно-белую пачку с сигаретами «Marlboro» и металлическую зажигалку. Он сунул сигарету в рот, закурил. К витавшим в воздухе запахам добавился запашок бензина. От кончика сигареты по салону автомобиля зазмеилась серая струя табачного дыма: она взлетела к потолку и поползла к приоткрытому окну.

Мне показалось, что молчание затянулось.

Понимал: сейчас время для моего ответа.

- Нет, - сказал я.

Именно так: коротко и по-военному чётко ответил бы Димка. Я прекрасно помнил, как мой старший брат разговаривал с посторонними. Он выдавал им однозначные ответы, не усложнённые сопутствующей информацией. Я спокойно выдержал пристальный взгляд Соколовского, не отвёл глаза. Помнил, что я теперь – Димка. А Димка всегда сдерживал при посторонних свои эмоции.

- Дмитрий Иванович, - сказал Лёша, - я помню наш с тобой прошлый разговор, когда мы обсуждали условия твоей работы. Ты тогда особенно выделил, что не работаешь в нашем городе. Помню, помню. Ты мне это трижды повторил. С одной стороны, мне это твоё правило нравится. Потому что мои конкуренты не воспользуются твоими услугами. Но с другой…

Лёша затянулся дымом, сжал губы, на две секунды задержал дыхание. Выдохнул в окно, вслед проехавшему мимо «BMW» дребезжащему кузовом грузовику. Снова взглянул на меня и сощурился. Отёки под его глазами слегка разгладились. Соколовский сунул сигарету в рот, зажал её между губами. Вынул из портфеля три пачки сотенных банкнот, показал их мне.

Лёша взял сигарету в левую руку.

- Здесь тридцать тысяч, - сообщил он. – Это только аванс. В три раза больше твоего обычного тарифа. Хочу, чтобы ты сработал здесь, в нашем городе. Один раз. В качестве исключения. Тут особый случай. Очень важный и срочный заказ. Нужен профессионал твоего уровня. Убей этого гада. Он у меня поперёк горла стоит. Хуже, чем Вася Седой.

Соколовский протянул мне деньги, сказал:

- Будет это несчастный случай или самоубийство – мне всё равно. Реши сам. Тебе виднее. Лишь бы только этот гадёныш сдох. И чтобы никто не заподозрил убийство. Иначе сразу подумают на меня. Стапудово! А мне сейчас это ой как не нужно. Только не в этом случае. Дмитрий Иванович, сделай так, чтобы ни одна собака после не подкопалась!

Я не пошевелился.

Смотрел своему собеседнику в лицо и гадал: это я сейчас хотел заехать Лёше кулаком в нос, или это желание досталось мне в наследство от Димки?

Димка бы сдержал свои эмоции…

Соколовский всё ещё держал три пачки денег в руке, приподнятой на уровень груди. Смотрел мне в глаза. Словно давил на меня своим взглядом. Вот так же и в прошлой жизни он однажды уже смотрел мне в лицо. Требовал тогда, чтобы я вернул ему деньги, похищенные из его конторы на городском рынке – случилось это незадолго до того, как убили Надю.

Я ответил:

- Нет.

Мой голос прозвучал спокойно, а «нет» твёрдо – мне так показалось.

Комок сигаретного пепла откололся от кончика сигареты, упал на Лёшину штанину и скатился по ней на пол. Соколовский положил деньги на сиденье около меня. Вынул из портфеля ещё две пачки. Одну за другой он уронил их рядом с первыми тремя. Внимательно следил за моей реакцией на появление денег. Показал на кучку банкнот дымящейся сигаретой.

- Дмитрий, здесь пятьдесят тысяч, - сказал он. – Это только аванс. Ещё сто тысяч ты получишь после завершения дела. Завершить его до середины августа. Пятнадцатое число – это крайний срок. Сработай так же хорошо и чисто, как в Сочи. И сразу станешь очень богатым человеком. Я с уважением отношусь к твоим принципам. Поэтому и заплачу тебе кучу денег за работу в Нижнерыбинске.

Я покачал головой.

Посмотрел Лёше в глаза – отметил, что они сейчас блестели ярче, чем камень на Лёшином перстне. Соколовский затянулся дымом – он не спускал с меня глаз и будто не замечал, как падали куски сигаретного пепла на его штанину. Словно ждал, когда я вспомню и осознаю, кто он такой: сейчас Лёша Соколовский крышевал всех кооператоров города и при этом состоял в городском совете Нижнерыбинска.

Я повторил:

- Нет. Не интересует.

Спросил:

- Будут ещё вопросы?

Отодвинул от своего бедра пачки сотенных банкнот.

Лёша ухмыльнулся – продемонстрировал мне ямочку на щеке. Выбросил недокуренную сигарету в окно. Одну за другой убрал пачки денег в портфель. Лишь теперь он заметил пепел на своих штанах. Небрежно стряхнул его себе под ноги. Я увидел, как нервно дёрнулась жилка у него на шее. Соколовский дохнул на свой перстень, потёр его пальцем. Стрельнул в меня недовольным взглядом.

- Принципиальный… - сказал он.

Хмыкнул и с печальными нотками в голосе добавил:

- Жаль. Очень жаль.

Соколовский щёлкнул пряжкой портфеля. Уронил на неё руку с золотым перстнем.

- Ладно, - произнёс он. – Как скажешь, Дмитрий Иванович. Уважаю твоё решение.

Лёша покачал головой.

Задумчиво посмотрел мне в лицо и сообщил:

- До встречи, Дмитрий Иванович. Найду тебя… когда понадобишься мне снова. Но если ты вдруг передумаешь, то позвони мне сам. Номер моего домашнего телефона у тебя есть. Кто бы у меня дома ни снял трубку, лишнего не говори. Просто скажи, что хочешь со мной встретиться. Я перезвоню тебе и назначу встречу.

***

«…Как больно, милая, как странно…» - всплыли у меня в памяти строки стихотворения, когда я выбрался на улицу из салона «BMW 525». Я мазнул прощальным взглядом по чисто вымытому тёмно-синему кузову немецкого автомобиля. Вспомнил, с какой завистью мы с коллегами в прошлом тысяча девятьсот девяносто первом году посматривали на этот автомобиль Лёши Соколовского. Тогда Лёшин «BMW» виделся нам эдакой недостижимой мечтой на колёсах. Теперь же я оценивал его на твёрдую четвёрку (для нынешних времён): как говорится, видали и получше (пусть и в другой жизни). Я подумал о Димкиной «копейке» - вздохнул.

Кислый удостоил меня хмурого взгляда, рванул к водительской двери. Я вспомнил, что Рома Кислый в конце восьмидесятых годов занимался тяжёлой атлетикой, побеждал на областных соревнованиях. Он стал телохранителем Лёши Соколовского в прошлом году: после того, как на Лёшу покушались конкуренты из Зареченска (рабочего посёлка, отделённого от Нижнерыбинска рекой). Мои коллеги по работе тогда шутили, что Соколовский прятался за широкой спиной Кислого, словно за баррикадой. Спорили, пробьёт ли пуля из табельного пистолета лобную кость на черепе Кислого (тогда никто из нас это так и не проверил).

Я поправил за поясом рукоять пистолета. Одёрнул жилет – полученный от Лёши Соколовского конверт оттягивал левый внутренний карман. «Жизнь Васи Седого стоила тридцать тысяч рублей, - подумал я. – Дешевле, чем два холодильника». Услышал, как сыто зарычал «BMW». Наблюдал за тем, как автомобиль Соколовского плавно тронулся с места. Видел, как он без особого труда догнал только что проехавший мимо него белый «Москвич-2140», легко обогнал его и резво помчался в направлении перекрёстка. Посмотрел на шагавшего ко мне Вовку. Ещё сидя в салоне автомобиля я приметил: Вовка стоял на углу моего дома и посматривал на «BMW».

Брат подошёл ко мне. Мы пожали друг другу руки.

Вовка показал рукой в направлении перекрёстка, где с десяток секунд назад свернул на улицу Комиссарская «BMW 525».

- Димка, - сказал он, – что за дела у тебя с Лёшей Соколовским? Это же он был в машине? Я видел Кислого.

Я снова ощутил, как оттягивали мой карман две пачки сторублёвых купюр.

- У нас с Алексеем Михайловичем чисто деловые отношения, - ответил я. – Они касаются моей работы, Вовчик.

- Какая может быть работа… с Соколовским?

Владимир нахмурился – я сообразил, что на его месте поступил бы так же.

Я хмыкнул.

Сказал:

- У нас не всегда есть выбор с кем работать, Вовчик. Мы работаем с разными людьми. И я. И ты. Разве не так?

Брат посмотрел на меня, неуверенно ответил:

- Наверное.

- Не наверное, а точно, - сказал я, хлопнул брата по плечу. – Работа на сегодня закончена, Вовчик. Идём, я напою тебя чаем.

***

Деньги я вручил брату не те, которые только что получил от Лёши Соколовского (этот конверт я незаметно сунул в шкаф) – пачку сотенных купюр для Вовки я приготовил заранее: положил её посреди стола в комнате. Владимир смущённо взял в руки пачку, взвесил её в руке (будто пересчитал купюры «на вес»). Я прекрасно понимал его реакцию. Подобную сумму в виде наличных денег он ещё ни разу не держал в руках. Такие деньги (в пересчёте на нынешние зарплаты) я впервые получил, когда продал свой автомобиль, отмытый от Надиной крови. Тогда я выглядел столь же смущённым, как теперь Вовка. И так же раздумывал над тем, как унести с собой такую кучу денег: сунуть в карман, или положить в сумку. В тот раз я сунул деньги в карман куртки – Вовка положил пачку купюр в барсетку.

Вместе с деньгами я отдал Владимиру и все найденные в Димкиной квартире талоны (и на продукты, и на сигареты, и на водку). «У меня спецпаёк», - таинственно сообщил я Вовке, отвергшему поначалу моё щедрое пожертвование в виде неровно нарезанных листов бумаги с чёрными типографскими оттисками и с синими печатями. А вот от чашки чая мой младший брат (теперь я называл его так даже мысленно) не отказался. Тем более что чай в Димкиных закромах я нашёл очень даже неплохой чай: индийский (такой у нас в городе сейчас не продавали даже по талонам). К чаю я предложил брату вчерашний белый хлеб и банку сгущённого молока (тоже из Димкиных запасов). Вновь мысленно пообещал себе, что прогуляюсь на городской рынок и затарюсь продуктами у местных кооператоров.

После чаепития Вовка поинтересовался, не наведаюсь ли я к нему сегодня в гости.

Я мысленно представил ямочки на щеках Лизы. Улыбнулся.

Кивнул и ответил:

- С удовольствием.

***

Поймал себя на том, что две секунды задерживал дыхание при виде припаркованной около подъезда Вовкиной машины: красного автомобиля ВАЗ-2106, в котором я ездил семь лет, пока не пересел в инвалидное кресло-коляску. Я больше не считал его своим. Потому что без сожаления продал его много лет назад (продажей занимался Женька Бакаев). Тогда, перед продажей (как и сейчас), этот автомобиль не вызывал у меня приятных эмоций. Я с удовольствием избавился от него. И не только потому, что нам с Лизой нужны были деньги. Цвет этой машины и тогда, и сейчас ассоциировался у меня с Надиной кровью, которая «тогда» забрызгала окна и буквально залила в автомобиле переднее пассажирское сидение и коврик на полу.

- Едешь? – спросил Вовка.

Я вышел из оцепенения, кивнул. Уселся в пассажирское кресло – в то самое кресло, в котором умерла Надя.

«Надя не умерла, - мысленно уточнил я. – И в ближайшее время точно не умрёт».

- Это, конечно, не «BMW», как у Лёши Соколовского, - сказал Вовка. – Но вполне рабочая лошадка. Я только год назад в ней движок перебрал. И новые тормозные колодки в мае поставил.

Я невольно усмехнулся: вспомнил, как намаялся с этими колодками.

- Не знаю, рассказал ли тебе Соколовский… - произнёс Владимир, когда завёл мотор.

Он ухмыльнулся, поправил зеркало заднего вида.

- Зинченко сегодня утром на планёрке назвал Лёшу Соколовского мелким бандитом, - сообщил Вовка. – Представляешь? А ещё Лев Олегович пообещал своему главному инженеру, что тот не досидит на своём месте даже до сентября. Потому что он «дружит не с теми людьми». Эти его слова за пол дня облетели весь город. У нас в отделе их смаковали уже в обед. И все уверены, что Зинченко при помощи своих московских связей раздавит Лёшу, как клопа. Так и говорили, между прочим. Теперь все ждут, когда нашему начальству из столицы пришлют команду устроить Соколовскому травлю. И когда к нам явится подкрепление из столицы…

Я слушал брата и вспоминал, как обсуждал судьбу Лёши Соколовского тогда, в прошлой жизни. Мы с коллегами в тот раз тоже не сомневались, что Лев Олегович Зинченко, директор Нижнерыбинского металлургического завода, Лёше не по зубам. Были уверены, что скоро в Нижнерыбинске высадится десант наших коллег из Москвы. И у нас появится новый председатель Союза кооператоров. Уже представляли Алексея Михайловича Соколовского сидящим в автозаке с блестящими браслетами на руках.

Но жизнь тогда распорядилась иначе: Лев Олегович Зинченко утонул в реке, когда отдыхал в выходные на даче. Главный инженер вскоре занял его место. А председатель у нашего городского Совета кооператоров остался прежний.

«Ты просто волшебник, Дмитрий Иванович», - вспомнил я слова Лёши Соколовского.

ВАЗ-2106 дёрнулся и покатился вдоль дома.

***

Вовка распахнул передо мной калитку.

Я вошёл во двор. Отметил, что всё в этом дворе выглядело хорошо знакомым, родным. Напомнил себе, что явился не домой.

Переступил лежавшие на земле подгнившие вишни. Увидел сидевшую во дворе за столом Лизу.

Лиза была наряжена в бежевый сарафан. Босоногая. Прижимала к груди светловолосую куклу Барби. Она поздоровалась со мной. Говорила тихо, будто бы нерешительно. Словно не обрадовалась моему появлению.

Я удивлённо приподнял брови. Мне показалось, что племянница выглядела растерянной, испуганной.

- Привет, пап, - сказала Лиза.

Она посмотрела на остановившегося рядом со мной Вовку, махнула ему рукой.

Я заметил, что мой брат насторожился при виде дочери (так же, как и я).

- Что случилось? – спросил он.

Лиза кивнула на дом и сообщила:

- Пап… там мама. Она плачет.

Глава 2

- …Вова, ты представляешь, они Фролова ещё неделю назад отпустили! – воскликнула Надя. – Просто закрыли дело! Ты понимаешь?! Недостаточно улик, они говорят! Как такое вообще возможно?!

От звуков её голоса задребезжали оконные стёкла и стёкла на дверях серванта. Надя всплеснула руками. Она нервно прошлась по гостиной от стены до стены. Я отметил: Вовкина жена уже не лила слёзы. Это в очередной раз мне напомнило о том, что теперь я не Владимир Рыков. Потому что я прекрасно помнил: при посторонних Надя никогда не рыдала. «Ты для неё почти посторонний, - мысленно напомнил я сам себе. – Ты сейчас всего лишь брат её мужа. Не муж». О том, что Надя недавно плакала, напоминали сейчас лишь её опухшие веки. Но в её голосе слезливости я не слышал.

- …Пять месяцев работы! – говорила Надя. – Я всё подготовила! Бумажка к бумажке! Не подкопаешься! Ему восемь лет светило, не меньше! И это с учётом всех смягчающих обстоятельств. Там не могло быть разночтений!..

Я сидел на диване в тесной гостиной, следил за мерявшей шагами комнату Вовкиной женой. Мой младший брат уселся рядом со мной. Он изредка задавал Наде вопросы: не из любопытства – так он показывал, что слушал её внимательно. Я смотрел на раскрасневшееся лицо Нади и вспоминал, что в прошлый раз этот разговор проходил не так. Мы тогда с женой вместе сидели на диване напротив телевизора. Надя плакала и едва ли не на ухо шептала мне жалобы. Я гладил её по спине, носовым платком смахивал с её лица капли влаги. Тогда мы в комнате были вдвоём, без Димки.

- …Вова, теперь ты понимаешь, почему меня буквально вынудили уйти в отпуск? – спросила Надя. – И откуда появились вдруг эти путёвки в профилакторий. Ты хорошо поработала, Наденька, говорили они. Ты заслужила хороший отдых…

Я увидел, как Надя в очередной раз разрубила ребром ладони воздух. Подумал о том, что в прошлый раз слышал примерно те же фразы. Но только тогда моя жена произносила их иным тоном: она не возмущалась – жаловалась. Вспомнил я и причину её жалоб. У неё было имя: Виктор Фролов. Надя занималась делом Фролова с начала этого года. Подробностей она мне не рассказывала. Но я и без её рассказов знал, что это Виктор Фролов (племянник бывшего первого секретаря Нижнерыбинского горкома КПСС) подозревался в убийстве своей жены. Надя ещё перед нашим совместным летним отпуском хвасталась, что Фролов «не отвертится»…

В прошлый раз Виктор Фролов тоже «отвертелся». Его освободили из-под стражи, когда мы с Надей плескались в море. А его дело тогда, как и сейчас, закрыли с вердиктом «из-за недостаточности улик». Потрясённая таким поворотом Надя говорила, что все собранные ею материалы «словно испарились». Появились новые отчёты экспертизы, свидетели изменили показания. Никто этого словно и не заметил. Кроме неё. Начальство отмахивалось от её возражений. Ей велели не лезть к Фролову. Отвечали, что у неё не переданных в суд дел предостаточно. Призывали не искать чёрную кошку в тёмной комнате, потому что «её там нет».

- …Нет, я этого так не оставлю, - говорила Надя. – Я снова подниму это дело, чего бы мне это ни стоило! Покажу им, что я не наивная девчонка, которую можно вот так запросто отодвинуть в сторону, как… как…

В прошлый раз Виктора Фролова не осудили. Это я хорошо запомнил. В девяносто втором он стал новым мэром Нижнерыбинска – его былые прегрешения все будто бы позабыли. В девяносто пятом Фролова застрелили во дворе его же дома. Женька Бакаев тогда рассказывал мне о том, как расследовали то резонансное преступление. В убийстве Фролова признался трижды судимый гражданин без определённого места жительства. Он сказал, что застрелил Виктора Фролова «из личной неприязни». Дело быстро передали в суд. Но подсудимый до суда не дожил – он скончался от быстро прогрессировавшего онкологического заболевания.

- …Вы понимаете, - говорила Надя, - ведь они же специально меня из города выпроводили…

Её нижняя губа дрогнула – Надя закусила её, умолкла.

Я прикоснулся рукой к плечу брата и сказал:

- Вовчик, кажется, Лиза меня звала. Выйду во двор. Спрошу, чего она хочет.

Вовка кивнул. Но не посмотрел на меня. Он не спускал глаз с лица своей жены.

- …Вова, я ведь столько сил потратила на это дело…

Надя проводила меня взглядом. Её глаза влажно заблестели. Она шагнула к мужу.

Мне показалось, что она всхлипнула, когда я переступил порог кухни.

***

Лизу я застал во дворе.

Она всё так же сидела за столом, в тени от кроны вишни. Возилась с игрушечной Барби. Моя племянница делала это с видимым интересом и с удовольствием. Лиза будто намеренно своими действиями опровергала слова родителей о том, что она «давно переросла игры в куклы».

Лиза заметила меня, радостно встрепенулась.

- Мама ещё кричит? – спросила она.

- Кричит.

Я уселся за стол рядом с племянницей. Спиной к дому.

- Дима, ты правильно сделал, что ушёл от них, - сказала Лиза. – Теперь мама выплачется папе. И успокоится.

Она дёрнула плечами.

- Ты так думаешь? – спросил я.

- Всегда так бывает. Вот увидишь. Скоро будем ужинать.

Лиза улыбнулась – я полюбовался на её ямочки. Отметил, что волосы на голове моей племянницы заплетены в такие же косы, какие были и на голове куклы. Снова почувствовал запах французских духов – сообразил, что Лиза опять воспользовалась невнимательностью матери и добралась до её парфюма.

- Дима, я тут подумала и решила, что не буду следователем, - сообщила Лиза. – Не хочу рыдать как мама.

Она обернулась, бросила взгляд на приоткрытую дверь веранды, вздохнула.

- Лучше я буду писательницей. Как ты и сказал. Напишу книгу про Барби. Или две. Много книг! Интересных.

Лиза мечтательно улыбнулась.

- Получу письма от читателей, - сказала она. – В них меня не будут ругать. Нет. Там напишут, что я молодец. Скажут, что я очень умная и талантливая. А ещё я буду раздавать автографы! Дима, ты когда-нибудь раздавал автографы?

Лиза запрокинула голову, взглянула на меня.

Её глаза блеснули – это в них отразились пробившиеся к нам сквозь листву вишни лучи солнца.

Я кивнул.

- Было дело. Раздавал. Давно.

Махнул рукой.

- Здорово!

Моя племянница мечтательно зажмурилась.

- Придумаю себе красивую подпись, - сказала она. – Как у мамы. Даже лучше. И буду ставить её на своих книжках. Вот так.

Лиза поводила перед собой указательным пальцем, словно его кончиком сделала в воздухе размашистую надпись. Тут же погладила по голове куклу. Снова улыбнулась, будто увидела вокруг себя толпы поклонников и услышала их похвалы.

На стол перед нами упала вишня. Лиза вздрогнула, вернулась из грёз в реальность. Хлопнула себя ладонью по лбу.

Взглянула на меня и заявила:

- Дима, я же главное тебе не показала! Подожди здесь!

Она резво вскочила и устремилась к входу в дом, унесла с собой Барби.

Я услышал, как на веранде, а потом и в доме под её ногами заскрипели половицы.

Вернулась она без куклы. Но с тонкой тетрадью в зелёной обложке. Протянула её мне.

- Вот, - сказала она. – Это я сочинила. Про Барби. Прочти. Потом. Когда вернёшься к себе домой.

Я пролистнул страницы тетради – обнаружил, что все они исписаны Лизиным почерком (сейчас он ещё не превратился в красивые, но непонятные завитушки).

- Это, правда, я написала, - сказала Лиза. – Сама. Ни откуда не списывала. Честно!

Я перевернул тетрадь, увидел на обложке, что в ней двенадцать листов.

Переспросил:

- Ты всё это написала сегодня?

Лиза кивнула.

- Ну да. Папы и мамы не было. Ты не пришёл. Мне было скучно. И вот…

Она показала рукой на тетрадь.

- Я вспомнила твои вчерашние истории. И сочинила свою. Записала её для тебя. Посмотришь? Пожалуйста!

Взяла меня за руку.

Я тряхнул головой.

- Конечно.

- Там могут быть ошибки, - произнесла Лиза тихим голосом. – Димочка, исправь их, пожалуйста. Ладно? Ты же взрослый.

Она взмахнула длинными ресницами.

- Договорились, - сказал я.

Лиза улыбнулась.

Она выпустила мою руку и заявила:

- Я люблю тебя, Дима!

Лиза резко приблизилась ко мне и чмокнула меня в щёку. Она тут же провела по моей щеке пальцем, будто вытерла с моего лица следы от губной помады. Показала рукой на дом.

- Они там, кстати, уже целуются, - сообщила Лиза. – Скоро выйдут к нам. Минут через десять. Поужинаем, наконец.

***

Ужинал я вместе с братом и его семьёй.

У него во дворе. Не у себя.

Сидел за столом под вишней, лицом к Наде (которая на меня почти не смотрела – как обычно, скромно опускала взгляд). Радовался, что звонкий голос Лизы то и дело называл меня по имени («Димочка»). Лиза будто сознательно напоминала мне, кто я теперь такой. Она разместилась за столом рядом со мной. Задавала тон застольной беседе. Потому что её родители сейчас были неразговорчивы.

О работе мы не говорили. Но Лиза посветила папу и маму в свои планы. Объявила им, что «после школы» не пойдёт по их стопам. Сказала, что разочаровалась в маминой профессии. Призналась, что станет знаменитой писательницей. Рассказала, что сегодня уже написала одну историю. «Очень интересную!» Заявила, что не покажет свою «книгу» родителям, «пока её не прочитает Димочка».

- Димочка сказал, что у меня обязательно получится, - сообщила она. – Мои книжки всем понравятся. Мне будут писать письма с благодарностями. Я буду раздавать автографы! Правда, Дима?

Лиза легонько толкнула меня локтем.

Я ответил:

- Обязательно, получится. Я в этом даже не сомневаюсь. Дарья Донцова обзавидуется.

- Кто такая Дарья Донцова? – спросила Надя.

Вовка и Лиза вскинули брови – у них это очень схоже получилось.

Я пожал плечами. Почесал плечо, о которое пару секунд назад разбилась вишня.

- Лет через десять узнаете, - пообещал я.

***

К чтению Лизиного рассказа я приступил, когда вернулся домой. Заварил свежий чай, поставил чашку с чаем на журнальный столик. Уселся в кресло около окна. Взглянул на фотографии родителей, что стояли за стеклянными дверцами серванта. Подумал вдруг, что папа и мама наверняка бы тоже с интересом прочли сочинение своей единственной внучки. Поэтому я отсалютовал им парящей чашкой, сделал глоток горячего напитка и открыл зелёную тетрадь. Вновь с удовольствием полюбовался на пока не испортившийся почерк своей… племянницы. Вернулся взглядом к выведенным вверху страницы словам.

- Елизавета Рыкова, - объявил я. – «Барби и свадьба Кощея Бессмертного». Роман.

После слова «роман» я улыбнулся, сделал очередной глоток из чашки. Вспомнил, что моя уже взрослая дочь тоже упрямо величала свои детективные повести «романами». Взглянул на сервант. Папа и мама внимательно смотрели на меня с чёрно-белых портретов. Они терпеливо дожидались, когда я продолжу чтение. Я почувствовал движение прохладного воздуха, выглянул на улицу – увидел там тёмную крышу дома и почти чёрное небо. Через открытое нараспашку окно в комнату проникали звуки улицы: рычание моторов, голоса проходивших под моими окнами людей, едва различимые звуки музыки.

Вернулся взглядом на страницу тетради, сказал:

- Продолжим. И так…

Откашлялся – прочистил горло.

- В Тёмном-претёмном лесу жил страшный злодей, - прочёл я. – Звали его Кощеем Бессмертный. Он был очень старым. Ему уже исполнилось пятьдесят лет. Но он себя старым не считал. Потому что редко смотрел в зеркало и занимался физкультурой. Кощей жил один. И часто по вечерам скучал. Поэтому он однажды решил жениться…

***

- …И жили они долго и счастливо, - прочёл я.

Коснулся взглядом тщательно выведенного крупными печатными буквами внизу страницы слова «КОНЕЦ». Это слово занимало единственные не заполненные текстом «романа» строки.

Посмотрел на фотографии родителей и от себя добавил:

- Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец.

Закрыл тетрадь, положил её на журнальный стол. Смочил горло остывшим чаем, о котором я позабыл уже после прочтения первой страницы «романа». Усмехнулся, качнул головой.

Пробормотал:

- У Дарьи Донцовой будет серьёзный конкурент. Точно вам говорю.

Прогулялся в уборную. По пути, в прихожей, я заметил мелькнувшее в зеркале Димкино отражение. Отметил, что на лице моего старшего брата застыла ироничная улыбка.

Из уборной я вернулся к висевшему в прихожей зеркалу. Теперь уже внимательно взглянул на своё отражение: отражение моего старшего брата. Димка не улыбался, выглядел серьёзным.

Я почти две минуты рассматривал Димкино лицо. Внимательно изучил пока едва заметную сетку мимических морщин, выпирающие скулы и ямочку на подбородке. Посмотрел брату в глаза.

Сказал:

- Я всегда думал, что ты, брат, офицер КГБ. После того звонка. Помнишь?

Хмыкнул и добавил:

- Теперь оказалось, что ты ещё и наёмный убийца. Мне сказали, это ты убил Васю Седого. Смерть Льва Олеговича Зинченко, директора металлургического завода, тоже твоя работа?

Я покачал головой и спросил у собственного отражения:

- Так может, и тех грабителей в Заречном ты положил? Что ещё я узнаю о тебе, Димка?

***

Утром я, наконец, поехал на городской рынок. В прошлой жизни я бывал там нечасто, если не наведывался туда по работе. Потому что моя зарплата в девяностом и девяносто первом годах ещё не приспособилась к рыночным отношениям. На этот раз меня на рынке в первую очередь поразили не цены (они меня не особенно впечатлили: я пока не привык к современным реалиям). Меня (неприятно) удивила сама атмосфера Нижнерыбинского городского рынка.

В моей памяти ещё не померкли воспоминания о супермаркетах будущего, где всё было чисто и красиво. Вид копошившихся в мусорных контейнерах крыс (всего в десятке метров от рядов с молочной продукцией), не настроили меня на щедрые покупки. Витавший в прохладном утреннем воздухе запах свежего мяса, к которому добавился аромат овощной гнили, не пробудил аппетит. Поэтому я обошёл стороной скоропортящуюся продукцию.

Ситуация с продуктами питания в стране не показалась мне бедственной, после осмотра заполненных товаром рыночных прилавков. Скорее, бедственной выглядела ситуация с заработными платами граждан. Я вспомнил цифру нынешнего Вовкиного оклада – соотнёс её с рыночными ценами. Подумал о том, что моему младшему брату Вовке, его жене и его дочери не помешала бы сейчас помощь со стороны зажиточного дяди Димы, подрабатывавшего убийствами.

Поэтому я закупал на рынке продукты в две сумки. В одну складывал то, чего недоставало в моём холодильнике (но что я хотел бы там найти). В другую складывал печенье, мёд, халву, банки со сгущённым молоком, плитки шоколада, конфеты и пачки с индийским чаем – подарки для племянницы. Ведь она же у меня единственная и любимая, да ещё и перспективная писательница. Продуктовые подарки для Лизиных родителей я не приобрёл: пожалел Вовкину гордость.

Уже с двумя заполненными сумками я прогулялся мимо здания администрации рынка (того самого, которое уже в этот четверг ограбят дерзкие гастролёры). Взглянул на украшенные решётками из металлических прутьев окна и на куривших около главного входа в здание толстошеих охранников. Охранники травили друг другу анекдоты, пускали в воздух клубы дыма, смачно сплёвывали себе под ноги. По сторонам они почти не смотрели. Вели себя спокойно и беспечно.

- С такими сторожами любой дурак справится, - пробормотал я.

Вновь провёл взглядом по решёткам на окнах здания администрации рынка. Покачал головой.

С купленными здесь же на рынке тряпичными сумками в руках, заполненными дефицитными сейчас продуктами, я побрёл к припаркованной на стоянке около рынка «копейке».

***

От городского рынка я направился к дому брата.

Вовка и Надя уже ушли на работу – во дворе дома я застал лишь плескавшуюся около уличного умывальника Лизу.

Племянница обрадовалась моему появлению. Но ещё больше её порадовали мои подарки.

Лиза с заразительным аппетитом жевала шоколадные конфеты. Запивала их лимонадом из стеклянной бутылки. С нескрываемым удовольствием слушала мои вполне искренние хвалебные оды её первому «роману».

- Сегодня я напишу ещё одну книгу, - пообещала Лиза. – Снова про мою Барби, ладно?

Она сунула в лежавший на столе бумажный кулёк руку, зашуршала фантиком конфеты.

- Пиши, - сказал я. – С удовольствием прочту твой новый рассказ.

***

В гостях у племянницы пробыл только полчаса. Не поддался на Лизины уговоры: не остался у неё на завтрак. Потому что на сегодняшний день запланировал ещё одно важное дело. От дома брата я поехал не домой.

На проспекте Ленина я остановил машину у тротуара, напротив массивной двери. Заглушил двигатель «копейки». Поднял взгляд, полюбовался на невзрачную вывеску со словами «Сберегательная касса», что висела над дверью.

У ведущих к двери каменных ступеней уже собрались люди. Я отметил, что сегодня здесь собрались только женщины. Взглянул на циферблат наручных часов – до открытия сберкассы оставалось почти две минуты.

Я окинул взглядом улицу и подумал: «Где же ты, Семён Петрович?»

Глава 3

«Московское время одиннадцать часов», - известил меня приятный женский голос из радиоприёмника. Я наблюдал в приоткрытое окно со стороны пассажира за тем, как распахнулась дверь сберкассы. Видел, как дежурившие у входа женщины (в основном, пенсионного возраста) выстроились в очередь. Зашумели, словно разволновались, и друг за другом ринулись в помещение. Я снова окинул взглядом улицу. Почти минуту внимательно смотрел в направлении ближайшей автобусной остановки.

«…Дорогие россияне! Граждане СССР! Соотечественники! – торжественно вещал из радиоприёмника голос диктора, зачитывавшего «Слово к народу» (обращение группы политиков и деятелей культуры, опубликованное сегодня в газете «Советская Россия»). – Случилось огромное небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое, данное нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнут, ломаются, погружаются в небытие…»

Я выключил радио, потому что доносившийся из него пропитанный тревогой голос давил мне на нервы. Сунул в рот купленную на городском рынке шоколадную конфету, смял и спрятал в карман джинсов фантик. Вспомнил, что в прошлой жизни я читал это «Слово к народу» в газете (её раздобыл Коля Синицын). Мы обсуждали эту статью в отделе с коллегами, когда поступил вызов. Сюда, к сберкассе на проспекте Ленина тогда я поехал вместе с Женькой Бакаевым.

Вызов в тот раз поступил примерно за полчаса до полудня. Я снова взглянул на часы – сберкасса работала уже пять минут. Вынул из кармана жилета сложенные пополам сотенные купюры, сунул их в карман брюк. Снял жилет, положил его рядом с собой на пассажирское сидение. Ладонью смахнул скопившуюся на бровях влагу. Солнце почти взобралось в зенит, нещадно нагревало кузов «копейки», угрожая изжарить меня в салоне автомобиля, будто пирог в печи.

Я бросил взгляд на дорогу, отражавшуюся в зеркале заднего вида, распахнул дверь и выбрался на улицу. Зажмурился от яркого света. Ощутил на спине лёгкое дуновение ветра. Хлопнул дверью автомобиля, прошёл мимо капота своей «копейки». Ступил на тротуар и сразу же прошёл в похожую на островок тень от густой кроны росшего у дороги каштана. Заглянул через запылённое снаружи оконное стекло в сберкассу – суеты там не заметил. Снова огляделся по сторонам.

И тут же хмыкнул. Потому что увидел пожилого мужчину, неспешно шагавшего со стороны автобусной остановки в мою сторону. Мне показалось, что мужчина едва волочил ноги. Он был одет в коричневые сандалии, в мешковатые светло-серые брюки и в такого же цвета пиджак (несмотря на жару). Выглядывавшие из-под кепки на его голове седые волосы ярко блестели в солнечном свете (будто они состояли из серебристых искр). Поблёскивали и орденские планки на его пиджаке.

Мужчина шел ссутулившись. Его правое плечо было заметно выше левого. Смотрел он себе под ноги, словно не находил сил приподнять голову. Нёс длинный тонкий свёрток из старого покрывала. Прижимал его к правому плечу, крепко сжимал свёрток двумя руками. Я наблюдал за мужчиной издали, из тени под каштаном. Мужчина заметил меня не сразу. Он приподнял голову и посмотрел мне в глаза, когда до входа в сберкассу ему осталось пройти не больше двадцати шагов.

Мне показалось, что взгляд мужчины был усталым и в тоже время слегка испуганным. Я издали рассматривал его загорелое исчерченное полосами морщин лицо. Вспомнил, что он пенсионер, ветеран Великой Отечественной войны. И что ему в прошлом году исполнилось восемьдесят лет. Мужчина преодолел ещё пару метров. Он по-прежнему не сводил с меня глаз. Лишь тогда я сошёл с места и двинулся мужчине навстречу. Пенсионер вздрогнул, остановился.

Мне показалось: он затаил дыхание.

- Здравствуйте, Семён Петрович! – сказал я.

Стал у Семёна Петровича на пути. Преградил ему путь к входу в сберегательную кассу. Чуть развернул руки, показал ветерану войны свои пустые ладони. Нас разделяли сейчас примерно три метра исчерченного трещинами тротуара и тот свёрток, который Семён Петрович прижимал к груди. Я прикинул, что окажусь рядом с пенсионером раньше, чем он развернул бы покрывало на своей ноше. Семён Петрович понял это – тревога в его взгляде усилилась.

- Семён Петрович, продайте мне своё ружьё, - предложил я. – Ведь вы давно не ходите на охоту. Ваше ружьё пылится и ржавеет без дела. А мне оно пригодится. Я заплачу вам за него тысячу рублей.

Ветеран Великой Отечественной войны едва заметно пошевелил губами.

Я с трудом, но всё же расслышал его слова. Их до меня донёс изменивший вдруг своё направление ветер. Он подул Семёну Петровичу в спину, будто подтолкнул его ко мне навстречу.

- Какое ружьё?

- Вот это, которое вы держите в руках, - сказал я. – ИЖ-27. Вертикалка. Семьдесят пятого года выпуска. С длиной ствола семьсот тридцать миллиметров. С двумя патронами двенадцатого калибра. На утку.

Я пожал плечами и повторил:

- Оно ведь всё равно вам не нужно, Семён Петрович. А вот деньги вам наверняка пригодятся. Тысяча… нет, полторы тысячи рублей. Отдам вам их прямо сейчас. Они у меня в кармане лежат. Вот здесь.

Я прикоснулся указательным пальцем к правому карману брюк.

- Никакого обмана, Семён Петрович, - заверил я. – Вы сейчас отдадите мне своё ружьё. Возьмёте у меня полторы тысячи рублей новыми «павловскими» сторублёвками. И разойдёмся по домам.

Я улыбнулся – тут же представил, как обезоруживающе выглядела Димкина улыбка.

Сказал:

- Это хорошее предложение, Семён Петрович. Соглашайтесь.

Я сунул два пальца в карман, осторожно (без резких движений) вынул оттуда деньги. Заметил, что ветеран войны всё же опустил свой взгляд. Он посмотрел на зажатые в моей руке новенькие «сотни».

- У меня только два патрона, - тихо произнёс Семён Петрович.

Я снова услышал его слова лишь благодаря порыву ветра.

Я улыбнулся, посмотрел пенсионеру в глаза и заверил:

- Ничего, Семён Петрович. Двух патронов мне вполне достаточно.

Мужчина протянул мне свой свёрток.

Я принял из его рук двуствольное охотничье ружьё, завёрнутое в старое пропахшее нафталином покрывало. Зажал его у себя подмышкой. Отсчитал пятнадцать сотенных банкнот и сунул их в дрожащие руки пенсионера.

- Спасибо, Семён Петрович, - сказал я. – Вы мудрый человек. Желаю вам здоровья. И хорошего дня.

***

Завёл двигатель, махнул стоявшему на тротуаре под каштаном Семёну Петровичу рукой. Ветеран Великой Отечественной войны пристально смотрел на мою «копейку». Он словно не понимал, что только что произошло.

Я пропустил мимо своего автомобиля автобус – тот неторопливо двигался к остановке. Плавно нажал на педаль газа, отпустил сцепление. Послушная «копейка» сдвинулась с места и зашуршала шинами по шоссе.

Я поднёс правую руку к лицу. Почувствовал, что она пахла нафталином (как и та невзрачная старая тряпка, доставшаяся мне от ветерана Великой Отечественной войны в нагрузку к основной покупке). Улыбнулся.

Завёрнутое в покрывало охотничье ружьё теперь лежало в багажнике моей машины (я поместил его между сумкой с продуктами и запасным колесом). Я так и не взглянул на ружьё около сберкассы. Потому что оно меня сейчас почти не интересовало.

Хотя и на счёт его использования в будущем у меня в голове уже появились интересные планы. Вот только те планы родились ещё до покупки ружья; до того, как я обменял резаную бумагу из банка СССР на две человеческие жизни.

***

Этот вторник двадцать второе июля в прошлой жизни стал моим вторым рабочим днём после отпуска. Начался он с раннего завтрака в компании Нади, всё ещё не вернувшей себе хорошее настроение после освобождения из-под стражи Фролова. Продолжился прочтением «громкой» статьи в газете «Советская Россия». А после полудня мы с Женькой Бакаевым допрашивали свидетелей неудавшегося ограбления сберкассы на проспекте Ленина, завершившегося смертью двух человек. Свидетели тогда в один голос твердили, что сберкассу попытался ограбить восьмидесятипятилетний пенсионер, ветеран Великой Отечественной войны Семён Петрович Самойлов.

Они рассказали, что Самойлов вошёл в помещение сберкассы вскоре после начала её работы. Семён Петрович принёс с собой длинный свёрток, из которого уже в помещении достал двуствольное охотничье ружьё. Он направил своё оружие на молодую кассиршу и дрожащим голосом озвучил свои требования. Свидетели мне признались, что поначалу приняли поступок седовласого ветерана войны за шутку. Все, как один твердили, что поначалу они не испугались. Выходка старика некоторым даже показалась забавной. Многие женщины подумали, что при помощи такой нелепой уловки пенсионер попытался пройти к окошку сберкассы без очереди.

Возмущённые женщины ринулись к Самойлову, оттеснили его от кассы. Тогда лишь некоторые заподозрили «неладное» - по «странному» поведению пенсионера. Но и они «не до конца» поверили в серьёзность его намерений, пока не раздался выстрел. В помещении выстрел из ружья прозвучал оглушительно – посетители и служащие сберкассы притихли. Все запомнили, что у них от громкого звука заложило уши. И все как один сообщили: в помещении запахло пороховым дымом – его «кисловатый» запах некоторые сравнили с дымом от горящей хвои. Признались: они не сразу заметили, что заряд дроби угодил в шею пожилой женщины.

Лопухова Виолетта Викторовна до выхода на пенсию вела уроки истории в седьмой школе Нижнерыбинска. В тот день, двадцать второго июля, она пришла в сберкассу, чтобы снять со сберкнижки деньги на подарок для внука. Но не успела: умерла от потери крови, вызванной огнестрельным ранением в шею. Я видел, как много было в помещении сберкассы в тот день крови на том месте, где умерла Виолетта Викторовна. А вот рядом с телом Самойлова тогда крови не было. Свидетели сказали, что Семён Петрович несколько секунд смотрел на истекавшую кровью женщину. Затем он уронил ружьё, устало уселся на пол… и умер от остановки сердца.

В тот же день я выяснил, что Самойлов проживал далеко от той сберкассы, которую пришёл грабить: едва ли не на другом конце города. Двадцать второго июля Семён Петрович добирался до сберкассы на проспекте Ленина почти час, хотя похожие сберкассы были и ближе к его дому. Женя Бакаев тогда предположил, что ветеран войны намеренно отправился так далеко – чтобы его поступок не увидели знакомые, которые все, как один, отзывались о Самойлове, как о честном человеке, как о герое и как о «коммунисте старой закалки». Примерно такую же характеристику Самойлову дал и участковый, с которым я на следующий день побеседовал.

Участковый рассказал мне, что последний год Семён Петрович Самойлов жил впроголодь. Его сын, Олег Самойлов, вернувшийся после очередной «отсидки», забирал у отца все деньги, продал из квартиры отца все ценные предметы. Да ещё и избивал родителя. Об этом участковому не раз сигнализировали соседи Самойловых. Но Семён Петрович на сына в милицию не пожаловался ни разу. «Вы просто не знали Семёна Петровича, - сказал мне тогда бывший однополчанин Самойлова. – Семёну гордыня не позволяла попрошайничать. А жрать он хотел. Вот Сеня и взял в руки ружьё. От безысходности. И с голодухи. Лучше был он тогда своего сына-уркагана пристрелил!»

***

В прошлой жизни я однажды посетил квартиру Семёна Петровича Самойлова (пообщался тогда с Олегом Самойловым).

Запомнил, что жили Самойловы в пятиэтажке на улице Лесная, на третьем этаже.

Теперь я отправился в гости к сыну Семёна Петровича снова (но уже с иными намерениями).

***

В квартире Самойловых не сразу среагировали на щебет звонка. Я простоял на лестничной площадке третьего этажа секунд тридцать, прежде чем в квартире прозвучал топот шагов. Топот смолк так же внезапно, как и возник. Щёлкнули дверные запоры. Дверные петли визгливо скрипнули. Дверь распахнулась резко: внутрь квартиры. В лицо мне дохнуло горьковатым запахом табачного дыма, кислым запашком пота и крепким душком алкогольного перегара. Я услышал бормотание радиоприёмника.

Увидел перед собой опухшее красное лицо Олега Самойлова, украшенное уже почти превратившейся в бороду щетиной. Отметил, что Олег на пару сантиметров выше меня ростом. И явно в полтора раза тяжелее: к своим сорока пяти годам Самойлов уже обзавёлся большим пивным животом, обтянутым сейчас тканью грязно-белой майки-алкоголички. Самойлов сфокусировал на моём лице свой взгляд. Выпятил вперёд тяжёлую нижнюю челюсть, поросшую чёрными и седыми волосами.

- Чё те надо? – пробасил он. – Ты кто?

«…Маленькая букашечка ползёт по земле тихонечко, - звучала из радиоприёмника в квартире песня «Соловей-разбойник» в исполнении группы «На-на». – А я соловей не пташечка, а я Соловей-разбойничек…»

- Привет, - сказал я.

Поставил ногу на порог квартиры и спросил:

- У тебя молоток есть?

- Что?

- Молоток.

- Ну… есть, - ответил Олег Самойлов. – И чё с того?

- Прекрасно, - сказал я. – Просто замечательно.

Ударил Самойлова в горло под кадык. В очередной раз отметил, насколько ловко у меня теперь получался этот приём. Толкнул в грудь вытаращившего глаза и захрипевшего Олега – тот попятился.

«…Немножечко покуражиться позволь Соловью-разбойнику…» - пела группа «На-на».

- Молоток, – произнёс я, – Это то, что нам с тобой сейчас нужно…

Шагнул в квартиру и прикрыл за собой дверь.

***

В скорую помощь я позвонил из таксофона на автобусной остановке (в квартире Самойловых не было телефона): набрал номер «03». Не сразу нашёл рабочий телефон – повезло мне лишь с третей попытки.

- …Улица Лесная, семнадцатый дом, квартира номер восемь, - продиктовал я. – Адрес записали? Примите вызов. Пострадавший Самойлов Олег Семёнович. Сорок шестого года рождения. Переломы рук и ног, сломана челюсть, повреждены лицевые кости, сотрясение мозга… если мозг там есть.

- …

- Баловался с молотком, - ответил я. – Несколько раз неудачно упал…

- …

- Девушка, да какие шутки? – сказал я. – Всё очень серьёзно. Приезжайте и убедитесь сами.

***

В гостях у Олега Самойлова я пробыл сорок пять минут – засёк время по наручным часам, во избежание повторной встречи с Семёном Петровичем.

От улицы Лесная я поехал домой. Выгрузил там сумку с купленными на городском рынке продуктами, пообедал.

Пил кофе, когда позвонил Вовка. Младший брат поинтересовался, наведаюсь ли я сегодня к нему в гости.

- Девчонки обрадуются, если ты появишься, - сказал он.

Добавил:

- У меня сегодня интересные новости появились. Не для телефонного разговора. Они касаются твоего воскресного подарка.

- Загляну, - пообещал я. – Вечером. С удовольствием.

***

После обеда я отправился в родительский гараж. Загнал туда «копейку». Спрятал на полке в навесном шкафу свёрток с охотничьим ружьём (предварительно вынул из вертикалки ИЖ-27 оба патрона). Снял с металлических крюков висевший на стене велосипед «Урал» - до покупки «копейки» это было любимое папино средство передвижения. Мы с Димкой тоже вдоволь покатались на нём в детстве. В прошлой жизни я подарил этот «Урал» Коле Синицыну. Потому что Колин велосипед украли со двора его дома в апреле девяносто второго года, а машину Синицын купил лишь незадолго до своей гибели: в девяносто пятом.

Я прогулялся вдоль гаражей, принёс от колонки ведро воды. Выкатил велосипед за гаражные ворота, вооружился тряпкой. Смыл толстый слой пыли, скопившийся за десяток лет на отцовском велосипеде «повышенной прочности». Папин чёрный железный конь заблестел, как новенький. Ножным насосом я накачал колёса до указанного на покрышке давления, закрутил на вентилях ниппелей колпачки. Подправил положение руля, чуть приподнял сидение. Вспомнил, как свалился с этого велосипеда, когда поехал на нём впервые (тогда я едва доставал ногами до педалей). На этот раз я прокатился вдоль гаражей без проблем.

«Копейку» я закрыл в гараже.

В гости к брату поехал на велосипеде.

***

Первой меня встретила Лиза.

Племянница обняла меня. Виновато посмотрела мне в лицо.

- Димочка, - сказала она, – я не дописала свой новый роман. Не успела. Прости.

Она пожала плечами.

- То мультики по телевизору показывали, - сказала Лиза. – То подружки отвлекали.

Племянница вздохнула.

- Но завтра я его обязательно закончу! – пообещала она. – Вот увидишь! Честное пионерское!

Наши голоса привлекли внимание Лизиных родителей.

Из дома выглянул Вовка. Удивлённо повёл бровями.

- Папин велосипед, - произнёс он. – Давно я его не видел.

Брат улыбнулся, пожал мне руку.

Спросил:

- Твоя «копейка» сломалась?

- Всё с ней нормально, - ответил я. – Она и ядерную войну переживёт.

Похлопал железного коня по раме и сообщил:

- Веду здоровый образ жизни. Совершаю велопрогулки.

Увидел улыбку на лице выглянувшей из дома Нади.

- Молодец, - с сомнением в голосе произнёс Вовчик.

Через полчаса мы уселись во дворе за стол.

Как обычно, я примостился по правую руку от хозяина дома. Надя – по левую сторону от Вовки, ко мне лицом. Лиза сидела рядом со мной, жевала порубленную на мелкие куски халву.

Вовка взглянул в сторону забора (поверх собачьей будки) и сообщил:

- Сегодня был обыск у нашего соседа. Того, что жил в двадцать четвёртом доме. Димка, твоя информация полностью подтвердилась. Мы обнаружили там настоящий оружейный склад. Женька Бакаев до хрипоты спорил с хозяином того оружия, какие из найденных в его доме образцов огнестрела рабочие. Он же у нас любитель всего стреляющего. Они с нашим соседом неплохо подискутировали на тему оружия. Интересный, оказывается, человек на нашей улице жил. Жаль, что он нашёл себе незаконное увлечение.

- В торговле и распространении оружия он не замечен, - сообщила Надя. – Будет только незаконное хранение и незаконное изготовление. До пяти лет. Судимостей у него раньше не было. Думаю, получит год. Самое большее – два.

- Вовремя мы прикрыли его мастерскую, - сказал Вовка. – Если случится так, как ты рассказывал…

- Обязательно случится, Вовчик.

- …Тогда мы запарились бы отлавливать весь этот арсенал по городу.

- Бед бы эти игрушки натворили немало, - сказала Надя.

Она вздохнула, опустила взгляд.

- А что вы узнали о Василии Яновиче Круминьше? – спросил я.

- Нашли мы этого Круминьша, - сказал Вовка. – Через паспортный стол Женька его разыскал. На улице Красных комиссаров живёт. Это за городским рынком. Завтра к нему наведается Коля Синицын. С фотоаппаратом. Сделает пару кадров с ним на фоне городских пейзажей. К себе мы этого Яновича пока не пригласим. Покажу его фотографию потерпевшей гражданке Лосевой. Надеюсь, она его опознает. А послезавтра к нам в город приедет Паша Бондарев. С фотороботом. Покажу этого Круминьша и ему.

- Проводницы его опознают, - заверил я. – Не сомневайся, Вовчик.

Владимир вздохнул.

- Было бы неплохо, - сказал он. – Мы с Пашей договорились, что посидим в четверг вечером у меня дома. О работе поговорим. Вспомним прежние времена. Заглянешь к нам в четверг вечером, Димка?

Я ответил:

- Не смогу, Вовчик. Исчезну на два дня.

Я заметил, как встрепенулась сидевшая рядом со мной Лиза. Она уронила на стол руку с конфетой (не донесла её до рта). Смотрела на меня удивлённо и едва ли не обиженно.

И Лиза, и Вовка вопросительно приподняли брови.

- Снова поедешь в командировку? – спросил брат.

Я покачал головой, сказал:

- Нет. Отправлюсь на велопрогулку. На обязательную. Вернусь домой в пятницу днём. Так что пару дней меня не ищи.

Вовка кивнул.

Племянница всплеснула руками.

- Димочка, а как же мой роман? – воскликнула она.

- Заеду к тебе за ним завтра днём, - ответил я. – Как и обещал.

Глава 4

Утром я снова занялся приведением в порядок папиного железного коня. Во время вчерашней поездки к младшему брату я обнаружил, что передвигался на велосипеде очень шумно: дребезжали щитки колёс, тарахтела цепь, жалобно скрипели педали и «потёртое» седло. Прохожие при моём приближении настороженно оборачивались. Поэтому я после завтрака вооружился инструментами и маслёнкой, провёл «Уралу» техническое обслуживание. Совсем бесшумным велосипед «повышенной прочности» не стал. Но после ТО он уже не так громко и многоголосо жаловался на свою несчастную жизнь.

Ещё вчера я решил, что в путь отправлюсь с Димкиным туристическим рюкзаком на спине. Сунул в него заполненную кипячёной водой семилитровую пластмассовую канистру и сухой паёк на двое суток. Положил туда же упакованный в видавший виды футляр бинокль Б-8 (нашёл его среди Димкиных вещей) и чистую футболку. Сверху всех этих предметов примостил в рюкзак завёрнутый в старые штаны от советского спортивного костюма пистолет. Импортные полуботинки я в этот раз оставил дома – нацепил на себя вместо них белые кроссовки «Адидас» (уже заметно потрёпанные, но пока относительно целые).

Выкатил велосипед из подъезда дома ровно в полдень. Солнце нещадно жарило, на небе я не заметил ни единого облака. Листва на росших во дворе деревьях и кустах неподвижно застыла: ветра не было. Три седовласые женщины уже сидели около подъезда в тени от древесных крон. Обсуждали последние новости. При моём появлении они на пару секунд умолкли, проводили меня строгими взглядами. Но вскоре снова заговорили: вслух удивились, что я «куда-то намылился в такую жару». Я лихо взмахнул ногой, уселся в седло. Направил железного скакуна в сторону шоссе.

***

Лиза встретила меня около калитки.

Она всплеснула руками и сказала:

- Димочка, я уже дописала роман. А тебя всё нет!

Мы с племянницей обнялись – на этот раз торопливо, потому что Лизе не терпелось показать мне очередную тетрадь, заполненную рукописным текстом от корки до корки.

Я сунул тетрадь себе за пазуху (под футболку). Пообещал, что прочту Лизино творение уже сегодня. Заверил, что поделюсь с племянницей своими впечатлениями от прочитанного в пятницу.

- Димочка, а куда ты поедешь? – спросила Лиза.

Она сощурила глаза.

- В сторону Зареченского, - ответил я.

Лиза всплеснула руками.

- Так это же далеко! Димочка, подожди минутку.

Племянница рванула к крыльцу дома, в два прыжка взобралась по ступеням, забежала в веранду. Вернулась она через полминуты. Водрузила мне на голову, будто корону, белую панаму с широкими полями.

Полюбовалась на меня.

На её щеках появились ямочки.

- Вот, - сказала Лиза. – Теперь хорошо. Теперь я спокойна.

Она посмотрела мне в глаза и строгим голосом сообщила:

- Мама говорит, что на улице сейчас можно гулять только в головном уборе.

***

Я не обманул Лизу: я действительно поехал в сторону посёлка Зареченский – точнее, в сам посёлок.

Потому что давно решил: ограбление администрации городского рынка состоится и в этой новой реальности.

***

В прошлой моей жизни грабители вломились в здание администрации городского рынка в четверг под вечер. При нападении они застрелили двоих охранников. Унесли с собой две набитые деньгами сумки. Мы с Колей Синицыным выезжали в тот четверг на место преступления (меня «дёрнули» туда уже из дома). Видели тот бедлам, что устроили налётчики: стреляли они в людей Лёши Соколовского из переделанных в обрезы охотничьих ружей. Резиденция Соколовского на рынке (именно Лёшиной резиденцией, по сути, и являлось здание администрации городского рынка) в тот день была залита кровью.

Итог нападения: двое раненных охранников и двое убитых. Грабители во время налёта не пострадали. Зато опустошили большой металлический сейф, что стоял в Лёшином кабинете. Сумму похищенных в его кабинете денежных средств Соколовский сообщил мне дважды. Один раз сказал её для протокола. Второй раз он её назвал, когда потребовал эти деньги у меня. Причем, в приватной беседе Соколовский озвучил на порядок большую сумму, чем та, которой Лёша лишился во время ограбления официально. Тогда мне эта цифра показалась запредельно большой. Не выглядела она несущественной для меня и теперь.

Поиски грабителей «по горячим следам» значительных результатов не принесли. Мы выяснили, что нападавших было трое. Узнали, что преступники уехали с рынка на бежевом автомобиле «Москвич-427» с кузовом «универсал». Известили о приметах автомобиля все милицейские посты на выездах из города и в районе. Но там отчитались, что в четверг вечером похожие машины мимо них не проезжали. Выжившие охранники заявили, что видели налётчиков впервые. А Лёша Соколовский твердил, что его деньги украли не «местные»: «местные», с его слов, на такую «самоубийственную авантюру» не решились бы.

В тот четверг я вернулся домой поздно вечером. А на следующий день в отделении узнал от Женьки Бакаева, что ему домой ночью позвонил неизвестный человек, мужчина. Он сообщил, что видел подозрительных людей в посёлке Зареченский, на острове. Те «чужаки», со слов звонившего, приехали в посёлок вчера на бежевом «Москвиче»: на том самом, который сейчас разыскивала милиция Нижнерыбинска. Своё имя человек не назвал. Утром Бакаев отнёсся к звонку, как к розыгрышу (потому что позвонили не дежурному, а Женьке домой). Сказал, что голос бдительного гражданина походил на голос «всем известного шутника» Коли Синицына.

Но Николай Синицын клятвенно заверил товарища майора, что сегодня ночью спал дома («как младенец») и розыгрышей не устраивал. Он сообщил, что ближайший ещё не изувеченный вандалами таксофон находился в двух кварталах от его дома. Признался, что такие утренние марш-броски совершал нечасто и только по очень веской причине. Женькино утреннее ворчание он такой причиной не признал. Коля напомнил нам, что телефон в его квартиру (как и ко мне домой) пока не провели. Заявил, что он любит пошутить, но придумал бы шутку поинтереснее, чем будить коллегу и пудрить ему мозг ложной рабочей информацией.

В тот день мы всё же поехали в Зареченский.

Нашли там три трупа.

А уже на следующий день мне на работу позвонил Лёша Соколовский. Он обвинил меня в том, что я присвоил украденные у него деньги. Лёша сказал, что «так просто» мне это «не спустит».

***

На велосипеде путь до посёлка Зареченский оказался долгим. Я натёр с непривычки кожу на ягодицах о жёсткое велосипедное седло. Футболка у меня на спине (под рюкзаком) и подмышками пропиталась потом. Но время пути я рассчитал правильно: приехал в посёлок до окончания рабочего дня, когда жители Зареченского поедут с работы (из города) домой.

Проехал через мост – ожидаемо обнаружил, что дневная жара разогнала с берега всех рыбаков. Речка уже обмелела. Выглядела она сейчас вдвое уже, чем весной. В девяносто первом году её берега казались дикими и неухоженными. На месте будущего песчаного пляжа красовались камыши и принесённые сюда в половодье коряги.

Лизина панама прекрасно спасала мою голову от солнечных лучей, а моё лицо от любопытных взглядов. Я представил, как Вовчик с коллегами через пару дней будут опрашивать местных, не появлялись ли в посёлке «незнакомые люди». Те им ответят, что видели тут странного мужика на велосипеде, с большим рюкзаком и в дурацкой белой шапке.

За мостом я уверенно свернул влево. Маршрут на остров я прекрасно помнил. Ещё из прошлой жизни знал, что «островом» зареченские жители называли часть своего посёлка, отделённую от основного скопления домов узким бурным ручьём. Ручей впадал в реку. Он был примерно метровой ширины. Через него дорога на остров шла по деревянному мосту.

На острове стояли всего четыре дома. Они теснились между ручьём и оврагом. Занимали походившую на квадрат площадь. От берега реки до двух ближайших островных домов было примерно два десятка метров. На этой площади (от проходившей у заборов дороги до берега) расположились огороды, которые сейчас выглядели заброшенными, поросшими сорной травой.

Я проехал через мост, преспокойно направил свой велосипед к заборам. Заборы рядом с домами окрасили совсем недавно. Я отметил это ещё в прошлый раз. Прекрасно помнил, что все четыре дома на острове сейчас пустовали. Их хозяева в эти дни отдыхали на морском побережье. Поэтому я преспокойно подкатил к калитке ближайшего дома, слез с велосипеда.

***

Тогда, мы через мост из досок не поехали. Оставили мою «шестёрку» на берегу ручья. Пошли на остров пешком. Втроём: я, Женя Бакаев и Коля Синицын. Прислушивались и приглядывались. Переговаривались в полголоса. Коля не убирал руку с рукояти табельного пистолета. Позже я сообразил, что только Синицын в тот день изначально верил, что утренний анонимный звонок Бакаеву не был розыгрышем. Мы с Женькой воспринимали тот выезд, как прогулку на природу. Наше отношение к той поездке изменилось, когда во дворе дома (смотревшего на речной берег и граничившего с оврагом) мы увидели бежевый «Москвич» с кузовом «универсал».

Коля выразил тогда нашу общую реакцию на находку двумя словами:

- Блин горелый…

***

Место для наблюдательного пункта я придумал, когда писал в прошлой жизни книгу «Суда не будет» (сюжет которой был основан на событиях, произошедших в Нижнерыбинске в июле девяносто первого года). Тогда герой романа поначалу проник не во двор, где стоял автомобиль преступников. Свой пункт наблюдения он расположил в соседнем доме на чердаке. То решение и теперь мне показалось вполне разумным. Хотя цель моего появления в посёлке Зареченский отличалась от целей главного героя книги. Калитка дома со стороны основной части посёлка не просматривалась. Поэтому я не торопился: вскрыл замок на ней за полторы минуты.

Закатил во двор дома велосипед, прикрыл калитку и по-хозяйски огляделся. Отметил, что сарай удачно заслонял двор от чужих взглядов со стороны ручья. Убедился, что кусты малины мешали просматривать этот двор со двора соседей. Прислонил велосипед к забору, отнёс рюкзак на крыльцо дома. Убедился, что сейчас (как и тогда) сарай в этом дворе заперт лишь на металлический крюк. В пропахший гнилыми овощами сарай я спрятал свой велосипед. Вернулся к входу в дом, взглядом отыскал на земле в шаге от крыльца плоский камень – достал из-под него ключ (этот тайник «тогда» обнаружил вездесущий Коля Синицын).

Замок я открыл без проблем. Дом поприветствовал меня скрипом дверных петель, духотой и запахом валерианы. Я громко чихнул, поставил на пол в узкой прихожей рюкзак и подошёл к окну. Примерно пять минут смотрел через щель в тюлевых занавесках в сторону забора и калитки. Никакого движения там не заметил. Как не услышал и «посторонних» звуков в доме. Я заскрипел деревянными половицами – прошёл в гостиную. Отметил, что теперь мне этот дом на острове уже не виделся столь просторным, как в прошлый раз (когда мы наведались сюда с Колей). Я пересёк первый этаж и поднялся по лестнице.

В комнате на втором этаже я переодел футболку, натянул трико. Там же я оставил рюкзак – лишь вынул из него футляр с биноклем и повесил его себе на шею. На чердак взобрался уже в образе обнищавшего спортсмена (на правом колене штанов обнаружилась дыра). Дверь чердака нашёл не запертой. Ссутулившись, пробрался под низкой притолокой. Вдохнул запах мышиной шерсти и мышиного помёта. Окинул взглядом наклонные стены, соединявшиеся у меня над головой. Снова чихнул от пыли: на чердаке хозяева дома если и делали уборку, то в прошлый раз это случалось ещё в восьмидесятых годах.

Сознательно сегодня не взял с собой фонарь: чтобы не «засветиться» на чердаке. Поэтому дверь на чердак я оставил приоткрытой. Свет сюда поступал лишь со стороны ведущей на второй этаж дома лестницы, да из двух чердачных окон. К одному такому окошку я и направился. Посматривал под ноги, переступал разбросанные на полу предметы и уклонялся от встреч с пересекавшими чердак деревянными балками. Доски под ногами скрипели и слегка пружинили. Из тёмных чердачных углов доносились шорохи. Я всё же добрался до окна без приключений. По пути меня лишь слегка припорошило пылью.

Я подобрался к стене, повернул защёлку на оконных рамах и приоткрыл створки. В помещение чердака хлынул яркий солнечный свет. Я поприветствовал его очередным чихом. Лишь сейчас оценил тот слой пыли, что покрывал на чердачном окне стёкла. Подумал, что через такие стёкла не сразу и разглядишь, день на улице или ночь. Сквозь щель между створками я выглянул на улицу. Убедился, что не ошибся: из того окошка хорошо просматривался соседский двор, где мы с коллегами в той, в прошлой моей жизни в пятницу двадцать шестого июля нашли бежевый автомобиль «Москвич-427».

- Прекрасно, - пробормотал я. – Всё, как на ладони.

Почти пять минут я через бинокль изучал соседский двор и окна соседского дома. Следов пребывания гастролёров их Белгородской области (пока несостоявшихся налётчиков на резиденцию Лёши Соколовского) там не заметил. Поставил футляр с биноклем на балку около окна. Оконные створки оставил приоткрытыми. По собственным следам на пыльном полу чердака я вернулся к двери. Сделал в уме пометку, что перед уходом все эти отпечатки моих ног размажу по полу веником. Спустился в комнату на втором этаже, которую выбрал в качестве своей временной берлоги.

***

В прошлый раз мы так и не выяснили, когда гастролёры появились в посёлке. Мы с коллегами опросили многих жителей Зареченского – никто из опрошенных нами тогда граждан не видел автомобиль налётчиков в посёлке ни в среду, ни в четверг (словно тот перемещался по улицам Зареченского в шапке-невидимке).

Наши мнения тогда разделились. Коля Синицын твердил, что преступники подыскали место для своего укрытия в посёлке заранее. Говорил, что они прибыли к нам из своей Белгородской области ещё в среду вечером. Переночевали уже на острове. И в четверг днём, со свежими силами отправились «на дело».

Женька Бакаев склонялся к тому, что гости из белгородщины прибыли в наш район утром. Именно поэтому уже рванувшие на работу жители посёлка не обратили на их машину внимания. Он же первый и предположил, что преступники выбрали в посёлке дом не случайно – им помог проживавший в нашем городе сообщник.

Я тоже поддержал тогда версию Женьки о наводчике из местных жителей. Потому что по действиям грабителей на рынке видел: преступники явно понимали, куда приехали. Пальбу они открыли сразу же на входе в здание. К кабинету с сейфом налётчики шли целенаправленно, будто бывали в резиденции Лёши Соколовского неоднократно.

Я выдвинул версию, что в Зареченский бандиты впервые приехали уже после налёта на администрацию рынка: в четверг под вечер. Предположил, что тут они пережидали милицейские облавы. А может, ещё и дожидались встречи со своим подельником, который явно жил в нашем городе (или в Зареченском) и был вхож в резиденцию Соколовского.

***

Кто из нас был прав – это я тогда не выяснил.

Поэтому я и прибыл на свой наблюдательный пост в среду днём. Не для того, чтобы узнать время прибытия гастролёров в посёлок. А потому что так я гарантированно занимал свой пост в доме до их появления.

В комнате на втором этаже я развесил свою одежду: джинсы, футболку. В центре стола поместил канистру с водой. Разложил на покрытой скатертью столешнице продукты.

Света в комнате было мало – я взглянул на покрытую матрасом кровать, зевнул. Но всё же пересилил сонливость. Прихватил с собой Лизину тетрадь, спустился на первый этаж.

Снова прогулялся к окну в прихожей. Пару минут смотрел в сторону забора. Не заметил там никакого движения. В очередной раз отметил, что убежище на острове – неплохая идея.

Подумал: «Вряд ли гастролёры сами до этого догадались». Вернулся в гостиную, уселся на диване около окна. Раскрыл тетрадь, полюбовался на Лизин почерк.

Вслух прочёл:

- Елизавета Рыкова. «Барби против космических пиратов». Роман.

Хмыкнул и продолжил чтение:

- В один прекрасный летний день над городом Ленинград появился космический корабль. Он был очень красивым. Серебристым. Ярко блестел на солнце. Походил на огромную летающую тарелку…

***

Небо на улице уже окрасилось в цвета заката, когда я в очередной раз поднялся на чердак и в бинокль осмотрел двор соседнего дома.

Бежевый автомобиль «Москвич-427» я там снова не увидел.

- Вечером они не приехали, - пробормотал я. – Коля ошибался.

Сунул бинокль в футляр.

Зевнул.

Подумал: «Явятся ночью? Нагрянут утром, как говорил Женька? Или впервые приедут сюда уже после того, как обчистят сейф в кабинете Лёши Соколовского?»

Глава 5

Ночью я на чердак не поднимался.

Уснул в комнате на втором этаже ещё до того, как на улице стемнело.

Ночью мне снилось, что я вместе с Вовкой, Надей, Лизой и Сашей Лебедевой гонял по улицам Ленинграда космических пиратов.

Открыл глаза – увидел, что за окном рассвело. Посмотрел на циферблат наручных часов и прикинул, что примерно через десять часов гастролёры из Белгородской области ворвутся в здание администрации Нижнерыбинского городского рынка и расстреляют там из обрезов четверых подручных Лёши Соколовского.

Вспомнил, как Саша Лебедева у меня спросила: «Дмитрий, но ведь ты же предотвратишь это преступление? Ты же не позволишь, чтобы те два охранника на рынке погибли?»

***

Александра Лебедева задала мне этот вопрос в поезде, когда мы ехали в Москву. Вечером. Через десять часов после того, как я убил Ларионовского мучителя.

Я посмотрел тогда Саше в глаза и ответил:

- Позволю. Они умрут. Как и в прошлый раз.

- Но… почему?

Саша приподняла правую бровь.

- Такие изменения будущего я не планирую.

- Дмитрий, я… не понимаю, - сказала Лебедева.

Она пожала плечами, скрестила на груди руки.

Вагон покачнулся – Саша ударилась плечом о стену.

- Всё очень просто, - сказал я. – Считаю, что эти парни сами выбрали свою судьбу, когда примкнули к банде Соколовского. Они не белые и пушистые. Они обученные бойцы, каких под началом Лёши сейчас ходит примерно три десятка. Вполне возможно, что это именно они в девяностом году расстреляли в ресторане «Кавказ» Лёшиных зареченских конкурентов.

- И что с того?

- В посадке, в трёх километрах от посёлка Зареченский, в девяносто седьмом году милиционеры нашли целое кладбище безымянных могил. Там люди Соколовского хоронили тела своих жертв. Об этом рассказали подручные Соколовского на суде. Были на том кладбище и захоронения конца восьмидесятых годов, и свежие, сделанные в середине девяностых.

Я покачал головой.

- Девяностые только начались, Саша. Бандитских разборок в ближайшем будущем будет много. В том числе и у нас в Нижнерыбинске. Сколько, по-твоему, человек убьют те два бойца из бригады Лёши Соколовского, которых я спасу на рынке? Чем жизнь этих людей ценнее тех жизней, которые эти охранники с рынка отнимут в будущем?

- А если они никого не убьют? – спросила Александра. – Такое ведь возможно.

Она прикоснулась пальцем к родинке над своей губой, словно скрыла её от моего взгляда.

- Возможно и такое, - сказал я. – Признаю. Вот только те события на рынке напрямую связаны с убийством Нади. Я так считаю. Поэтому я не вмешаюсь в них. Иначе всё запутаю в известном мне будущем. Сейчас я знаю, что и когда произойдёт. Подготовлюсь к тем событиям. Тут важно расставить приоритеты. Я их для себя расставил. Понимаешь?

- Не уверена, - ответила Александра.

Я покачал головой и сообщил:

- Саша, я не вмешаюсь в судьбы тех охранников с рынка. Я так решил. И не передумаю.

***

Утром я бежевый автомобиль из чердачного окна снова не увидел. Хотя рассмотрел в бинокль все места перед соседним домом, где тот автомобиль могли спрятать. Сделал это скорее от безделья, чем из необходимости. Потому что прекрасно помнил: в прошлый раз «Москвич-427» не прятали – он преспокойно стоял по центру двора, когда мы с Колей и Женькой явились сюда, на остров.

В своей книге «Суда не будет» я рассказал, как троица доблестных милиционеров ворвалась в занятый преступниками дом – с криками и с предупредительной стрельбой в воздух, как и полагалось положительным героям. Троица преступников встретила милиционеров выстрелами из обрезов. Преступники промахнулись. И были наказаны за неповиновение: всех троих милиционеры арестовали.

В реальности же всё случилось иначе. Мы проникли в тот двор тихо, по-кошачьи. С табельными пистолетами наизготовку. Но не выстрелили ни разу. Обнаружили, что преступников убили до нашего появления на острове. Всех троих. Из пистолета Макарова. Эксперты сообщили, что гастролёры умерли рано утром: примерно через час после того, как неизвестный позвонил Женьке Бакаеву.

Именно это обстоятельство тогда нас спасло от обвинений в убийстве подозреваемых. Хотя подозрений в расстреле налётчиков с нас оно полностью не сняло. В рапортах мы все трое едва ли не поминутно описывали, чем занимались в то утро до появления в отделении. Как это часто делали герои моих романов, состоявшие в законспирированном отряде по борьбе с преступностью «Белая стрела».

Ещё тогда мы доказывали начальству, что никаких денег в доме на острове не нашли. Пропажа денег, мне тогда показалось, всех взволновала больше, чем убийство пятерых человек за неполные сутки. О тех деньгах мы писали в рапортах. О них нас расспрашивали сослуживцы (парней из отдела волновало, какую именно сумму мы прикарманили). В пропаже денег меня обвинил Соколовский.

В моём романе сумки с деньгами милиционеры нашли в багажнике автомобиля. Какая там была сумма, они не узнали: не снизошли до подсчёта. Благородные советские милиционеры не присвоили бандитские деньги. Они разожгли из найденной у гастролёров наличности большой костёр – я смаковал в своей книге его описание: в деталях рассказал читателям, как горели те «кровавые» деньги.

***

Днём я снова взял в руки Лизину тетрадь. Отыскал в доме карандаш, подправил в «романе» орфографию и пунктуацию. Не без удивления отметил, что при первом прочтении не заметил множество ошибок.

По собственному опыту я знал: обычно подобное случалось, когда читатель увлекался рассказанной ему историей. Я снова от корки до корки прочёл Лизин рассказ. Вновь, как и при первом прочтении, часто улыбался.

Взглянул на слово «КОНЕЦ» на последней странице тетради. Ухмыльнулся и покачал головой. Подумал о том, что новая история у моей племянницы получилась даже лучше, чем её же рассказ о Кощее Бессмертном.

***

За три часа до нападения на резиденцию Лёши Соколовского я в очередной раз поднялся на чердак.

Простоял у приоткрытых створок окна почти три четверти часа. По десятому разу рассмотрел все закоулки соседнего двора.

Понаблюдал и за окнами дома. Признаков пребывания в доме людей не обнаружил.

В бинокль я разглядел, что замок на соседских воротах по-прежнему не взломан. Вспомнил, что его (как и дверной замок) в прошлый раз гости из Белгородской области безжалостно раскурочили.

Взглянул на часы.

Вновь упаковал бинокль в футляр.

Подумал, что был прав, когда ещё в прошлой жизни предположил: гастролёры впервые появились на острове уже после вторжения в здание администрации Нижнерыбинского городского рынка.

***

Бежевый автомобиль «Москвич-427» подъехал к воротам соседей ровно в шесть часов вечера.

Я дожидался его, стоя у приоткрытого чердачного окна; с биноклем в руках. Видел, как почти одновременно распахнулись три двери автомобиля. Из них появились люди – я в бинокль хорошо разглядел их лица. Вспомнил всех троих. Память даже чётко подсказала, в какой позе и где именно мы нашли их тела в прошлый раз.

Всех троих тогда убили в доме. Двоим выстрелили в грудь: точно в сердце. Третьему сперва продырявили живот. И только потом уже ему пробили пулей сердце. Всем этим гостям из Белгородской области тогда сделали контрольные выстрелы в голову: точно промеж глаз. Восьмой патрон убийца унёс вместе с пистолетом.

Пока все трое были живы; и веселы. Они шумно переговаривались.

Мужчины извлекли из багажника машины большой, похожий на кувалду молоток. Разбили им замок на воротах – проделали они это, не таясь. Двое стазу же устремились к веранде дома. Третий вернулся к машине, уселся за руль и загнал автомобиль во двор. Он поставил «Москвич-427» на то самое место, где мы эту машину в прошлый раз и обнаружили.

Я наблюдал за тем, как явившиеся в соседний двор мужчины достали из салона автомобиля две сумки (тяжёлые, как мне показалось). Они обменялись громкими восклицаниями. Один из мужчин понёс эти сумки к крыльцу дома – в бинокль я разглядел на его лице счастливую улыбку. Двое других задержались около автомобиля.

Они вынули из багажника машины ещё две сумки – даже я на чердаке услышал, как звякнули стеклянные бутылки. «Пиво и водка», - вспомнил я. Рядом с мёртвыми телами мы «тогда» нашли пивные бутылки и пять пустых бутылок из-под водки «Столичная». Эксперты говорили, что в крови всех троих убитых гастролёров обнаружили большое содержание алкоголя.

- Поработали, - пробормотал я. – И тут же отметили это дело. Молодцы, мужики.

Будто в ответ на мои слова мужчины во дворе напротив моего наблюдательного поста громко захохотали.

В тёмных углах чердака зашуршали напуганные человеческим смехом мыши.

Я опустил бинокль и произнёс:

- Гуляйте, мужики. Веселитесь. Жить вам осталось чуть больше одиннадцати часов.

***

Я снова приложил к глазам бинокль и снова взглянул на ворота соседнего дома. Сместил взгляд чуть в сторону, посмотрел на калитку. За время моего вечернего почти непрерывного наблюдения в соседский двор никто не входил (после того, как там появились гости из Белгородской области). Хотя я всё ещё надеялся: сообщник белгородских гастролёров всё же появится и покажет мне своё лицо.

Около чердачного окна я стоял, не шевелясь – словно изображал манекен. А вот обосновавшиеся по соседству со мной гастролёры не скрывали своё присутствие. В доме напротив моего наблюдательного поста горел свет, в сгущавшихся сумерках всё ярче светились его окна. Мужчины, не таясь, бродили по двору: то наведывались к своей машине, то ходили в стоявшую около сарая будку-туалет.

Я то и дело слышал их голоса. Хотя ничего интересного так и не подслушал. Всё меньше обращал на обосновавшихся рядом со мной мужчин внимания. Всё больше следил за подступами к входам в их двор. Две сумки денег в прошлой жизни мне казались подходящим мотивом для убийства. Другие мотивы мы тогда и не рассматривали. Разве только предполагали месть со стороны Лёши Соколовского.

Но Соколовский тогда лишь усмехнулся в ответ на это предположение. Он всерьёз потребовал, чтобы я вернул ему похищенные двадцать пятого июля в его резиденции деньги – те самые, которые сейчас находились в доме на острове. «В пятницу утром этих денег там уже не будет, - подумал я. – Интересно, сумки с деньгами унесли убийцы? Или деньги забрал тот, кто явился сюда уже после них?»

***

На этот раз я не улёгся спать, когда стемнело. Поужинал в комнате на втором этаже (в темноте). За сутки я хорошо изучил маршрут от чердачного окна до двери – теперь уверенно ходил по чердаку без света. Вновь и вновь отмечал, что занявшие соседний дом гости из Белгородской области не скрывали своё присутствие на острове. Они даже не занавесили окна в комнатах, где расположились: я то и дело замечал из своего наблюдательного пункта мелькавшие там человеческие фигуры.

Зарево заката ещё не погасло, но я уже понял: лица бродивших по двору людей я в темноте не разгляжу даже в бинокль. Сообразил, что с чердака дома я ночью мало что увижу, даже если таинственный сообщник гастролёров всё же появится. Замерший во дворе автомобиль «Москвич-427» не походил на куст или на холм лишь потому, что в его окнах отражался лунный свет. Но марку этого автомобиля я бы сейчас точно не определил. Разве что сообразил бы: у него кузов «универсал».

Понял, что ночью в темноте и без помощи фонаря я вряд ли отличу «Москвич» от «Запорожца». На чём бы ни приехали убийцы илисообщник гастролёров, я с чердака рассмотрю лишь форму фар автомобиля. Пойму (быть может) количество приехавших в нём людей – да и то лишь по голосам и по хлопкам дверей. Поэтому я теперь смотрел не только во двор соседей. Я всё чаще рассматривал с высоты чердака и двор того дома, где притаился в засаде. Прикидывал, как проберусь ночью к забору.

Пришёл к выводу, что мне повезло: двор не захламлён и хорошо скрыт от взоров соседей густыми кустами малинника. Проблемой будет лишь быстро пройти внутри дома. Первый и второй этажи (как я помнил) заставлены мебелью – в спешке я могу устроить там настоящий погром. Поэтому уже в полночь я аккуратно поставил футляр с биноклем на деревянную балку. Спустился с чердака и отправился на разведку. Едва ли не на ощупь знакомился с преобразившимся во мраке маршрутом.

***

Обитатели соседнего дома всё не успокаивались.

Ближе к трём часам ночи я пришёл к выводу, что гастролёры точно не готовились к утреннему побегу из посёлка. Они не спали, то и дело выходили во двор. Я слышал их громкие голоса – мужчины вели себя шумно: перекрикивались, смеялись, ругались. Они разве что не запускали фейерверки, чтобы сообщить всему посёлку о своём присутствии.

Я в очередной раз подумал, что остров очень удачная локация для ночёвки таких шумных гостей. Здесь даже они в итоге не привлекли к себе внимание жителей Зареченска. Во время опроса местных жителей (тогда) ни один из них не пожаловался милиционерам на шум с острова и не сообщил, что видел или слышал ночью в посёлке посторонних людей.

***

Ночью я в очередной раз взглянул на циферблат наручных часов – в это время из-за облака выглянула луна. Я почувствовал, как вдруг развеялась моя сонливость. Потому что примерно десять минут назад неизвестный мужчина позвонил домой Жене Бакаеву и сообщил тому, где сейчас находились ограбившие Лёшу Соколовского гастролёры. Я улыбнулся, взглянул на окна соседнего дома. Те по-прежнему светились. Расположившиеся в том доме мужчины не спали: я пару минут назад видел всех троих – они выходили на крыльцо (теперь они уже ленились идти через весь двор до туалета).

Я снова приложил к глазам бинокль и посмотрел в темноту около соседского забора. Рассмотрел там очертания приоткрытых ворот. Подумал о том, что время моего ожидания подошло к концу. Напомнил себе, что веселившимся сейчас в доме по соседству мужчинам жить осталось недолго. Тот, кто их тогда убил… и убьёт теперь… появится с минуты на минуту: в течение ближайших сорока минут. Я опустил бинокль, потёр глаза. Беззвучно зевнул и посмотрел на небо. Отметил, что луна нырнула за очередную тучу (будто спряталась в засаду) – на улице вновь сгустилась ночная тьма.

***

Приближение автомобиля я не услышал. Я заметил свет фар – он разрезал темноту: будто выстрелила световая пушка со стороны ручья. Свет даже отразился в стекле чердачного окна. Я в очередной раз чихнул (теперь я делал это совершенно беззвучно). Сместился вправо, плечом прижался к стене. Пальцем прикоснулся к оконной створке, сдвинул её примерно на сантиметр. Прижал к глазам холодный бинокль. Взглядом сквозь линзы бинокля отыскал острые верхушки на штакетнике забора. Увидел, что свет за забором становился всё ярче: его источник приближался – я уже не сомневался, что на остров заехал автомобиль.

«Вот и всё, вот и кончилось тёплое лето…» - мысленно пропел я строки из песни Андрея Державина. Опустил бинокль, взглянул на окна соседнего дома. Там всё ещё горел свет. Судя по положению мёртвых тел, «тогда» гастролёры при встрече со своим убийцей не спали – сидели в одной из комнат за столом. Женька тогда предположил, что они кого-то ждали: кого-то, кто должен был явиться под утро. Уж очень странным ему показался тот факт, что гастролёры не улеглись спать, даже когда допили всё спиртное. Чёткого подтверждения этой его версии мы не нашли – поэтому она так и осталась лишь предположением.

Я расслышал шуршание, что издавали колёса приближавшегося автомобиля. Источник света проехал мимо забора дома, в котором я устроил свой наблюдательный пункт. Добрался до соседского. Замер около приоткрытых ворот, и… свет погас. Пространство за забором снова погрузилось во тьму. Я видел лишь верхушки штакетника, что выделялись на фоне тёмной поверхности реки. А теперь ещё и угадывал очертания замершего за забором автомобиля – легковушка с кузовом типа «седан». Услышал, как дважды хлопнули двери автомобиля. Скорее вообразил, а не рассмотрел две появившиеся из машины человеческие фигуры.

- Двое, - тихо произнёс я.

Опустил бесполезный пока бинокль. Заметил, как тёмные фигуры беззвучно вошли во двор через приоткрытые ворота. То ли представил, то ли действительно проследил за их передвижением до самого крыльца дома. С высоты чердака не определил рост и габариты вторгнувшихся на соседний двор людей. Даже не был пока уверен, что оба визитёра – мужчины. Заметил, как человеческие фигуры мелькнули под окнами около крыльца. В бинокль рассмотрел их со спины: прикрытые головными уборами головы, широкие плечи, обтянутые тёмной тканью одежды. Походка замыкавшего шествие человека мне показалась знакомой.