Товарищ "Чума"#5

Пролог

Сентябрь 1942 г.

Москва.

НКГБ СССР.

По пребывающей в полутьме лестнице, постукивая тросточкой по источенным многочисленными ногами и неумолимым временем ступеням, тяжело приволакивая правую ногу, взбирался капитан государственной безопасности. С трудом преодолев подъем, он немного постоял на площадке, приводя дыхание в норму, а после неспешно похромал вдоль закрытых дверей такого же, как и лестница, слабоосвещенного коридора.

Возле одной из дверей с табличкой «Начальник 3-го Управления НКГБ СССР[1] старший майор ГБ Горлинский Николай Дмитриевич» он остановился, выпрямил сгорбленную спину и решительно постучал.

- Да! – раздался голос из кабинета.

Капитан госбезопасности открыл массивную дверь и прошел внутрь.

- Товарищ старший май… - произнес он, остановившись в проходе, но хозяин кабинета оборвал его на полуслове:

- Давай без взаимных «расшаркиваний», Фролов! Я и без тебя прекрасно знаю, что я старший майор госбезопасности[2]! Подгребай к столу!

- Слушаюсь, - произнес Лазарь Селиверстович, ковыляя к заветному стулу.

Добравшись до вожделенного предмета мебели, капитан, поскрипывая зубами от боли, но стараясь, чтобы его мучения не отражались на лице, с облегчением упал на жесткое сиденье. Пристроив простенькую трость между ног, он положил ладони на истертую до блеска рукоять и твердо взглянул в лицо высокого начальства.

- Все хорохоришься, Лазарь Селиверстович? – От внимательного взгляда этого самого начальства не укрылись ухищрения капитана, которые он старался лишний раз не афишировать. Но это не особо помогало. – Говорил же тебе – сдавайся в госпиталь! Сдохнешь ведь от своих болячек! Или хотя бы в санаторий для профилактики – я путёвку подпишу…

- Товарищ старший майор… Николай Дмитриевич, ну не могу я в больничке валяться или прохлаждаться в санатории на всём готовеньком, когда такое творится! Наши товарищи на фронте жизней не щадят, бьют фрицев, а я в тылу…

- Ты мне сейчас еще и на фронт попросись! Ждут там таких калек с распростёртыми объятиями, – не сдержавшись, съязвил старший майор. – Хватит с меня уже этих лозунгов, Фролов – у нас с тобой работы за гланды! И не менее тяжелой и опасной, чем на фронте! Сколько наших ребят погибло за последние месяцы? А? В тылу он…

- Так и я о том же, Николай Дмитриевич! А ты всё: лечись, да лечись! У меня уже все давно срослось, да затянулось! Шесть лет прошло - как огурчик я…

- Ага - как соленый бочковой огурчик, - усмехнувшись поправил Фролова старший майор госбезопасности, вглядываясь в изможденное и бледное лицо своего подчиненного. – Как самочувствие, Лазарь Селиверстович? По виду, что-то «не очень». Работать точно сможешь? У нас сейчас совсем не курорт… Да и раньше не санаторные условия были…

- Справлюсь, товарищ старший майор госбезопасности, - с самой серьезной миной на лице отчеканил Фролов. - Какие мои годы?

- Хорошо, - вздохнул старший майор госбезопасности. – Но не взыщи, если несмотря ни на что, запрягу по полной!

- И не думал даже, Николай Дмитриевич! Я уже… как бы, давно в деле… - Фролов хрипло кашлянул в кулак – лёгкое, поврежденное пулей шесть лет назад, до сих пор давало о себе знать.

- За что и ценю, Лазарь Селиверстович. Знаешь, зачем тебя вызвал?

- Никак нет, товарищ старший майор, - мотнул головой Фролов, вопросительно взглянув на старшего майора госбезопасности.

- Взгляни на это, - Николай Дмитриевич протянул капитану госбезопасности несколько фотографических снимков. – Интересна твоя реакция… - Как-то странно усмехнулся старший майор.

Лазарь Селиверстович прислонил трость к столу, освободив руки, и взял протянутые начальником фотографии. На первой, как собственно и на всех остальных, были запечатлены двое: молодой человек лет двадцати пяти-тридцати и пожилой изможденный мужчина за шестьдесят.

Руки Фролова дрогнули – он с первого взгляда узнал этих двоих, хоть за шесть пробежавших лет они основательно изменились. Но перепутать он не мог, с фотографии на него смотрел похищенный немцами профессор Трефилов собственной персоной, которого он уже давно считал покойником.

И молодой был ему прекрасно известен – он был когда-то учеником профессора и участвовал в его опытах. После той аварии, устроенной диверсантами, и последующего расстрела чекистов, Лазарь Селивёрстович неоднократно с ним встречался и беседовал. Правда, уже когда вышел из больницы, в которой пролежал очень длительное время – диверсанты буквально нашпиговали его тело пулями.

К тому же, вскоре, этот паренек стал его сослуживцем по комиссариату госбезопасности – пока Фролов боролся за свою жизнь в госпитале, тот успел поступить в Школу особого назначения НКВД, впоследствии закончив её с отличием. Если бы ничего не изменилось, то сейчас лейтенант госбезопасности Иван Чумаков воевал во фронтовой разведке. Но, судя по фотографиям, что-то всё-таки произошло.

- Узнал? – коротко поинтересовался старший майор госбезопасности.

Хотя, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять по реакции Фролова, что «да» - узнал.

- Еще бы… - взволнованно просипел капитан госбезопасности, вглядываясь в худое лицо профессора. – Трефилов и Ваня Чумаков…

- Это ведь тот студент, с которым профессор Трефилов свою адскую машинку разрабатывать начинал, если я ничего не путаю?

- Он… Но как? Ведь шесть лет прошло с того случая… Если он жив, то я… Меня под трибунал отдать надо…

- Хватит рефлексировать и сожалеть о содеяном, товарищ капитан государственной безопасности! – Недовольно сверкнул глазами старший майор. - Эту твою халатную безответственность, Лазарь Селиверстович, мы уже обсуждали… Тогда… В тридцать шестом…– Если бы ты меня заблаговременно поставил в известность… Мы бы тогда этого профессора…

- Товарищ старший майор госбезопасности! – обиженно протянул Фролов. – А вы бы сами во все это поверили, если бы я вам без доказательной базы все это вот так, только на словах и пальцах, вывалил?

- Так я без всего этого и поверил, - возразил ему Николай Дмитриевич.

- А если бы не произошло нападение? – оспорил заявление старшего майора Фролов. - Если бы не было взрыва в квартире Трефилова? Если бы наших парней… - Голос Фролова дрогнул, в носу предательски защипало, но он нашел в себе силы и продавил вставший колом комок в горле – Если бы их не убили?

- Согласен, если бы не это – в жизни бы не поверил! Ну, бред же! Согласись, Лазарь Силиверстович?

- Так точно, полный бред, товарищ старший майор госбезопасности! Но я эту лютую бредятину своими глазами видел! Однако ж, умудрился провалить такую операцию… А! – И он нервно взмахнул рукой. – Мне за это дело и десятки лагерей без права переписки – и то мало…

- Отставить, товарищ капитан госбезопасности! – рыкнул на него старший майор. – Проехали уже! Будет у тебя еще возможно шанс… реабилитироваться…

- Понял, товарищ старший майор! – обрадовано воскликнул Фролов, сверкнув глазами. – А откуда это? – Он тряхнул фотографиями, которые всё еще держал в руке.

- От начальника первого управления старшего майора государственной безопасности Фитина, - сообщил он Лазарю Селиверстовичу.

- Внешняя разведка? – тут же среагировал Фролов. – Значит, я был прав тогда, в тридцать шестом? Это были немцы?

- Да, - подтвердил Николай Дмитриевич. – Немцы. Фотографии сделаны нашим агентом в Берлине. В одном из секретных научных учреждений «Аненербе». Как ты думаешь, Лазарь Селивёрстович, кто возглавляет это учреждение?

- Черт возьми, неужели профессор Хорст? – возбуждённо воскликнул Фролов.

- Угадал, капитан – это Волли Хорст, - криво усмехнувшись, ответил старший майор госбезопасности.

- Как же я себя ненавижу за то, что упустил тогда этого гада! – Хлестко впечатал крепко сжатый кулак в раскрытую ладонь Лазарь Селивёрстович. – Сколько хороших ребят из-за него погибло… - Его лицо свело словно застывшей маской, а левый глаз дёрнулся в нервном тике. – Всё бы сейчас отдал, чтобы его достать!

- Радуйся, что сам уцелел! – ворчливо произнес Горлинский. – Врачам нашим спасибо, что тебя, можно сказать, с того света вынули. И ты еще своей стране пользу приносить можешь.

- Да, - согласно кивнул Фролов, - сам до сих пор диву даюсь, что починили меня медики. Ведь места на мне живого не было… Постой, Николай Дмитриевич, - капитан госбезопасности вновь схватил со стола фотографии, - а как Ванька Чумаков там же, в Берлине, оказался? Да еще и вместе с Трефиловым? Он же в сорок первом на фронт ушёл, после конфликта… с Фитиным же…

- Как ушёл, так и обратно вернули, - с усмешкой ответил старший майор госбезопасности. – Поговаривают, что по распоряжению Самого его с фронта отозвали! За него Пал Анатольевич просил…

- Это Судоплатов, что ли? – изумлённо произнёс Фролов, после подтверждения своего вопроса от начальника. – Неужели всё это из-за того старого дела закрутилось?

- Я подробностей не знаю, - ответил Николай Дмитриевич. – Но, вроде бы, нет. Я, когда с Судоплатовым общался, понял, что сначала Чумакова к немцам по совершенно другому поводу внедрили. А уже после этого он в Берлине у Хорста оказался. А уж когда наш агент эти фотографии добыл, то и на Трефилова вышли, и про эту, еще довоенную диверсию и вспомнили. У меня Фитин дело из архива запросил, и понеслось… Просто… ты же помнишь, Лазарь Селивёрстович, что, в итоге, нам пришлось написать?

- А то! – криво усмехнулся капитан госбезопасности. – Еще как помню, товарищ старший майор.

- Если бы мы с тобой всё, как есть, написали, закрыли бы нас с тобой на Канатчиковой даче[3]. И о дальнейшей службе можно было бы забыть… Понимаешь?

- Понимаю, Николай Дмитриевич. А в чём тогда проблема?

- А проблема в том, Лазарь Селивёрстович… - Старший майор задумчиво «пожевал губами». – Что придётся нам с тобой поведать нашим товарищам, как оно на самом деле тогда было… Иначе… Иначе оценить ценность изобретения профессора Трефилова, раз уж он оказался живым – просто невозможно…

[1] 3-е управление НКГБ - секретно-политическое. В 1943 г. Было включено во 2-е Управление НКГБ, объединившее 2-е (контрразведка) и 3-е (секретно-политическое) управление.

[2] Старший майор государственной безопасности — специальное звание сотрудников начальствующего состава НКВД и НКГБ СССР в период 1935—1943 годов (кроме военнослужащих войск НКВД и сотрудников Рабоче-крестьянской милиции НКВД СССР). 2 ромба в петлицах образца 1937-1943 годов, условно соответствовало воинскому званию комдив РККА. 09.02.1943 года вместо звания старший майор госбезопасности было введено звание комиссар государственной безопасности — примерно соответствующее званию генерал-майор.

[3] «Канатчикова дача» — народное название Психиатрической клинической больницы № 1 им. Н. А. Алексеева за расположение в местности Канатчиково (Канатчикова дача). (Алексеевская больница, с 1922 по 1994 — имени П. П. Кащенко; также известна в простонародье как Кащенко, Канатчикова дача).

Глава 1

Мотоцикл ровно тарахтел, ходко затягивая меня на небольшой пригорочек, за которым, по моим прикидкам, и должна была находиться Покровка. Я поддал газку, выхлопная труба стрельнула, а моя трехколесная машина прибавила скорости. Пыльная грунтовка послушно стелилась под переднее колесо, исчезая где-то позади.

Моё разгорячённое тело обдувал свежий ветерок, даря хоть какое-то облегчение от полуденного зноя. В своей прошлой жизни мне нечасто доводилось кататься за рулём на подобной технике. Разве что в детстве, на мотоцикле деда – первые азы вождения привил мне именно он.

Я вспомнил старый дедовский «Урал» М-72, являющийся полной копией немецкого тяжелого мотоцикла BMW R71, вспомнил и свои восторженные ощущения, когда первый раз прокатился за рулём на этом аппарате под приглядом деда по тёмным пустынным улицам спящего родного посёлка. От этих воспоминаний у меня потеплело в груди. Держись, дедуля, я уже иду!

С пригорка мне открылся чудесный вид на довольно-таки большой, но весьма уютный посёлок, с аккуратными домиками частного сектора и приусадебными участками, сплошь заросшими плодовыми деревьями. Даже на расстоянии было видно, как гнутся их ветви под тяжестью ярких спелых фруктов. В основном яблок.

Но этот поистине «пасторальный пейзаж» портило большое скопление техники на улицах посёлка и массовая концентрация солдат вермахта, оккупировавших Покровку. Сколько же их здесь? Сдаётся мне, что их стало намного больше после двух моих боевых акций по уменьшению поголовья нацистских ублюдков.

Жаль, что в этот раз мне придётся сдерживаться, чтобы не пустить их в расход – очередное переполнение резерва может оказаться для меня фатальным. Я взглянул магическим зрением на злыдня, вольготно развалившегося в коляске мотоцикла. На этот раз он пребывал в своей материальной форме, только набросил на себя некое подобие морока, чтобы отвести чужой взгляд.

Даже я без применения магического зрения едва мог его рассмотреть – взгляд постоянно соскакивал и уходил в сторону. Хотя я вполне мог это контролировать, отлично зная, что моя коляска совсем не пуста, как кажется. В этом-то и заключалась главная разница между моим мороком и отводящей глаза магией Лихорука.

Если мой морок просто блокировал в мозгу определенные сигналы, поступающие от органов чувств (например, зрение), то воздействие злыдня словно бы «замыливало» взгляд, заставляя отворачиваться, концентрируясь на совершенно других объектах и как бы «забывать» увиденное - то есть моего одноглазого братишку.

А вот поездка на мотоцикле злыдню пришлась весьма по душе. Он лыбился во всю свою огромную акулью пасть, сверкая на солнце острыми игольчатыми зубами. Время от времени Лихорук пытался укусить тугую струю воздуха, надувающую ему щеки словно воздушные шары.

После чего, свесив на бок длинный фиолетовый язык, он, часто-часто дыша, наблюдал за стремительно пролетающими мимо деревьями и кустарниками. Ну, чисто хозяйский барбос, которому разрешили не бежать следом за мотоциклом, а с комфортом прокатиться в люльке. Был у деда такой пес, с которым я в детстве ездил в лес за грибами-ягодами…

От нахлынувших воспоминаний у меня опять предательски защипало в носу. Ведь, если я не смогу вытащить старика, ничего этого в новой альтернативной реальности уже не будет. Хотя, для меня оно, вроде как, уже было. Не будет для того, другого Витьки Чумакова, которого, пока еще даже в дедовских планах нет. Ведь сначала он должен встретить мою бабушку, потом родится отец, а уже потом – я.

А пока еще ни одно из звеньев этой цепочки не нашлось… А ведь есть еще и Акулина, весьма основательно запавшая на моего старика. И просто так с этой мыслью она не расстанется. Я знаю, я сам это чувствовал, когда был под действием печати двойника, «скопировав» внучку ведьмы. Но всё это подождёт до той поры, пока я не вытащу деда из лап фашистов.

Как ни странно, но мои воспоминания помогли отвлечься от наведенных заклинанием «мыслей» убитого фрица, в образе которого я сейчас находился. Хотя ничего такого ужасного, на первый взгляд, он не хотел: побыстрее добраться до дома, в котором расквартировали их мотострелковый взвод, сытно пожрать и выпить, если чего найдётся. А вот на второй…

Чёрт! Чёрт! Чёрт! Ну, и откуда из меня это дерьмо полезло? Как вишенку на торте своих желаний, этот утырок хотел поиметь красивую славянскую юнге фрау, которую уже давно приметил. Его немецкая супруга, «фотокарточка» которой была услужливо предъявлена скопированным участком памяти фрица, оказалась неприятной, худой и сушеной воблой, серой и невзрачной с вечно кислым выражением лица, как у председателя ЕС Урсулы фон дер чего-то там ля-ля, да еще и с огромными лошадиными зубами.

Весьма неприятная на первый взгляд особа, да еще и постоянно пилящая своего муженька, что женился по расчёту на дочке зажиточного бюргера, владеющего колбасной лавкой. Но, после нескольких лет «счастливой жизни», Хайни Богард с таким энтузиазмом рванул на фронт от своей жёнушки, что только пятки сверкали.

А вылезшие из каких-то уголков его памяти редкие случаи их «горячего интима», заставили меня зябко передернуть плечами. Твою дивизию, как же мне теперь всё это развидеть-то? Надеюсь, когда я сброшу шкуру недоделанного колбасного лавочника, у меня не останется ничего из его воспоминаний.

Едва я кое-как умудрился вытрясти из башки семейные «интимные развлечения» Хайни, как в мою голову тут же полезли его потные эротические фантазии о русских юнге фрау. Он уже и представить успел во всех подробностях, как жестко сначильничает славянскую красотку, на которую уже положил глаз. Ведь она настолько непохожа на его обрыдлую жену…

Твою мать! Мне захотелось придушить себя самого за подобные мысли. Какие же они сволочи! Нет, не зря я отправил этого урода прямиком в ад - на земле только чище будет и легче дышать. Как же им промыли мозги нацистской идеологией, что вроде бы обычные с виду люди превратились в настоящих монстров, утративших всё человечное?

Эту заразу надо выжигать под самый корень, чтобы в будущем она вновь не дала свои ядовитые ростки. И я, как ни прискорбно признавать, видел, как это бывает. Семена нацизма, что по какой-то причине не были «преданы огню», проросли через десятилетия. И теперь мы пожинаем их плоды. И это страшно, можете мне поверить. Не знаю как, но я постараюсь сделать всё возможное, чтобы этот ужас больше не повторился!

Наконец я подъехал к контрольно-пропускному пункту, перегораживающему полосатым шлагбаумом одну из второстепенных дорог, ведущих в поселок. Движения здесь практически не было, поэтому охрана исполняла свои обязанности спустя рукава, кемаря одним глазком в тени раскидистой строй яблони, усыпанной яркими желтыми плодами.

Остановив мотоцикл у будки патрульного, я не стал его глушить, а наоборот несколько раз крутанул рукоятку газа. Мощный двигатель взревел и, выдав клуб вонючего дыма, несколько раз громко стрельнул. Именно так постоянно делал шутце Богард, привлекая внимание расслабленной от жары охраны.

- Хайни, ну чего ты опять расшумелся? – недовольно произнёс один из постовых, лениво поднимаясь на ноги с зеленой травы. – Так спокойно было…

- Открывай, Пауль! – Скопированная память дохлого немца услужливо подсказала мне имя подошедшего обер-солдата. – Вы тут прохлаждаетесь, а кто-то носится по жаре и пыли с высунутым от усердия языком! – Вывалил я на постового всё «своё» накопившееся негодование. – Устроили тут себе синекуру… - с нотками весьма определяемой зависти в голосе, произнёс я. А то как же без этого?

- Was man nicht im Kopf hat, muss man in den Beinen haben, - рассмеялся мне в лицо обер-солдат.

[Немецкий аналог русской пословицы/идиомы «дурная голова ногам покоя не даёт. Дословно: «Чего у тебя нет в голове, то должно быть в ногах».]

- Открывай! – не желая больше препираться, я еще раз нетерпеливо рыкнул работающим двигателем. – Времени нет с тобой лясы точить!

- Понимаю, завидуешь, Хайни, - дернув за веревку, удерживающую шлагбаум в горизонтальном положении, произнёс Пауль. – Такой весь голодный и злой…

- Да пошёл ты! – выдохнул я, ожидая, когда проезд откроется.

- Будет еще и на твоей улице праздник, Хайни! – Весело заржал обер-солдат. – Как победим этих русских – тогда и расслабишься! – И он опять заржал, словно конь. - А где Дикман? Вы же, вроде бы, вчера вдвоем на задание выезжали?

- Там остался… - как можно туманнее ответил я. – Траванулся вечером какой-то гадостью… Совсем животом занемог, бедолага, а мне теперь вместо него еще пакет срочно в штаб передать надо…

- Ха, неужели тоже брагу у толстой старухи на рынке брали? – с видом знатока, предположил Пауль.

- А ты откуда знаешь? – Похоже, что об этой старушенции вся Покровская часть знает. Её, старуху эту, похоже, можно к медали представлять, за постоянную травлю фрицев кислой брагой.

- Значит, точно брали! – еще громче загоготал Пауль, а ему вторили остальные солдаты, продолжающие валяться на травке. – Дрищет, небось, непрестанно? – продолжал изгаляться охранник, схватившись за живот.

Неожиданно его нога зацепилась за петлю на веревке, привязанной к шлагбауму. Постовой споткнулся и, не удержав равновесия, рухнул на землю. Пытаясь удержаться на ногах, Пауль рванул на себя первое, что попалось ему под руку – как раз ту самую злополучную веревку, привязанную к концу толстой и тяжелой деревянной стрелы шлагбаума.

Стрела, уже практически поднявшаяся под действием противовеса, резко пошла вниз и «нагнала» упавшего обер-солдата как раз в тот момент, когда он попытался встать на ноги. Бум! Глухой, но громкий звук удара тяжелого бруса стрелы по непокрытой голове фрица услышали даже его подельники, расслабленно лежавшие в тени яблони.

Так и не поднявшийся на ноги Пауль рухнул мордой в придорожную пыль, скоропостижно потеряв сознание от удара. А из его разбитой ударом шлагбаума черепушки в придорожную пыль брызнула струйка алой крови.

«Ну, что, поделом утырку – нечего было над сослуживцем потешаться! – промелькнула в голове мысль. – Тьфу, ты! Ну какой он мне сослуживец? Это ж остатки эмоций убиенного Хайни прорвались поверх моих собственных, поскольку вошли с ними в настоящий резонанс. Но, действительно, поделом гаду! Это его карма настигла… Или не карма?»

Я скосил глаза на злыдня, сидевшего в мотоциклетной коляске. Если смотреть вот так искоса, мельком, не концентрируя взгляда на нечисти, её вполне можно было заметить даже без магического зрения. К тому же, я еще и знал о его местонахождении.

- Твоя работа, братишка? – мысленно поинтересовался я.

- Лих-хорук помнит, ш-што п-пратиш-шка Ш-шума говорил – нельс-ся утыркоф-ф-ф кош-шмарить, - мгновенно отозвался злыдень.

Я с улыбкой покачал головой – вот ведь, шельма, нахватался от меня словечек. А после следующей фразы я понял, что наша с ним «связь» куда глубже, чем я предполагал, ведь «Бриллиановую руку» он точно никогда не видел:

- Он с-сам х-хрох-хнулся – не ф-финоф-фатая я!

Ну-да, ну-да… Так мы и поверили. Нет, в словах Лихорука я ни капли не сомневался. Но у всех злыдней есть одна интересная особенность, даже если он ничего не будет предпринимать, всё равно его «энергетические эманации» в окружающее пространство, будут так искажать физическую реальность, что находящимся рядом людям всё равно не поздоровиться.

Физиология у него такая, если сказать научным языком. И от его желаний эти самые «вредоносные эманации» абсолютно не зависят. Таким уж его создали. И обычным простакам, не обладающим магическим даром, находиться рядом со злыднем без соответствующего оберега весьма чревато разными проблемами. Да такими, что и помереть внезапно можно.

Я «прислушался» к себе – но, нет, никакой силы мне не капнуло. Хотя, возможно этот приток настолько мал, что почувствовать его совершенно невозможно. Так что это не критично. А ублюдку поделом! Была б возможность – сам бы придушил! Я даже с мотоцикла не слез, чтобы посмотреть, что с этим уродом приключилось. Пусть его дружки разбираются.

Чем они занялись, подорвавшись с травки и метнувшись к своему приятелю:

- Пауль! Пауль! Что с тобой?

Но Пауль лежал тихо, не отсвечивал и дышал через раз, пуская облачка пыли. Приложило его здорово, я даже порадовался. Когда сослуживцы оттащили его в сторону, я крикнул:

- Мне дорогу кто-нибудь откроет? Нет? Я спешу!

- У тебя что, совсем сострадания к товарищу нет? – возмутился один из патрульных, пытаясь привести упавшего обер-солдата в чувство.

Сострадание? Да вы о чём, ребятки? Я бы вам всем глотки зубами перегрыз. Однако, где-то в глубине души завозился какой-то «червячок» сомнений, что надо бы помочь камраду Паулю, хоть до больнички его довезти. Откуда странные такие мысли? На доброхота я совсем не похож. Ага, это отклик скопированной личности Хайни голос подаёт.

А, кстати, неожиданно понял – это ж вполне рабочий вариант! Госпиталь необходимо посетить в первую очередь, если я хочу найти достойного кандидата на отправку в германский тыл. Кого, как не раненых в первую очередь туда отправляю? На побывку и восстановление. А некоторых еще в качестве поощрения за проявленное рвение на фронте. Пусть даже и не в столицу – всё равно! Там придумаю, как быть.

- Какое, к свиньям, сострадание? – воскликнул я. – Его надо срочно в госпиталь везти! Разве вы не видите? – Я указал пальцем на разбитую голову утырка. - Фриц, Гюнтер – давайте его ко мне в коляску! – Я сделал незаметный знак злыдню, и тот быстро растворился в воздухе, перейдя в нематериальную форму. – И один кто-нибудь со мной – придерживать будет…

Патрульные засуетились, схватив ушибленного на голову корефулю за ноги - за руки, засунули его в коляску. Один из них – Готлиб Рау, услужливо подсказала чужая память, запрыгнул в седло позади меня, придерживая расслабленное и бессознательное тело обер-солдата.

Его напарник, опасливо косясь на стрелу шлагбаума, поднял её вверх, и я, наконец-то, сумел проехать этот гребаный пост, окатив его напоследок вонючими клубами сгоревшего топлива. Выкрутив рукоятку газа на максимум, я, как полоумный помчался по деревенской грунтовке, раздолбанной в хлам тяжелой немецкой техникой.

Мотоцикл скакал подо мной как норовистая необъезженная лошадь, норовя выбросить из седла. Но я-то весьма крепко держался за руль, а вот моему пассажиру за спиной приходилось туго. Мало того, что ему приходилось судорожно держаться одной рукой за небольшую круглую ручку, так ему еще и приходилось контролировать другой рукой положение седока в коляске, котогрый всё время норовил из неё вывалиться.

И вот, когда на очередном перекрестке из-за большого сарая неожиданно с громким лязганьем вылетела бронированная самоходка, я едва успел затормозить, чтобы не вписаться с размаху в эту громадину. От резкого торможения рука, которой Готлиб придерживал нашего «умирающего лебедя», соскользнула.

В следующую секунду и без того контуженный обер-солдат со всей дури впечатался лбом в вертикальную металлическую вертлюгу для пулемёта, присобаченную в передней части мотоколяски. Кровища, брызнувшая во все стороны, фонтанировала куда как шибче, чем после удара стрелой шлагбаума.

- Сдурел, Хайни? – истерично завопил за моей спиной Рау, соскакивая с сиденья и бросаясь к уже основательно окровавленному сослуживцу.

- Хотел его побыстрее в госпиталь доставить… - тупо выдавил я. – Ты же сам видел, как этот урод на «Кунице»[1] выскочил!

- Ты его убил, идиот! – заверещал фриц, не зная за что хвататься – вид у обер-солдата Дикмана был еще тот, и краше в гроб кладут.

Не знаю, пробило ему вертлюгой лобешник или нет, но я ни капли не расстроился. Честно говоря, еще бы добавил, чтобы не мучился.

- А так бы нас с тобой с брони бы отдирали! Либо с гусениц бы разматывали! – Я решительно пошёл в наступление, не давая Рау вымолвить ни слова. – Я спас нас, дружище! Лучше бы мне спасибо сказал, а не ругался почём зря!

- Но Пауль… Он… - растеряно пробормотал Готлиб, конкретно потерявшийся от моего напора.

- Так чего мы ушами тут хлопаем! Прыгай в седло! До госпиталя рукой подать! Может, всё еще обойдётся…

[1] САУ «Marder» II (в переводе - «куница») - немецкая лёгкая противотанковая самоходная артиллерийская установка периода Второй мировой войны. Германия первая в мире развернула массовое производство самоходных орудий. Базой для них служили устаревшие или трофейные образцы бронетехники.

Глава 2

Военный госпиталь в Покровке оказался не таким уж маленьким, как я себе представлял. В памяти Хайни отчего-то не нашлось о нём никакой информации, кроме того, что он здесь есть. То ли не болел этот утырок совсем, и не ранило его за год боёв ни разу. Похоже, что он был везучим гадёнышем, этот Хайни Богер, пока не повстречался с настоящим ведьмаком. Тут уж никакая везучесть ему не помогла.

Медсанчасть занимала несколько больших зданий, принадлежащих до оккупации местному совхозу «Красный Сеятель». Его название до сих пор еще можно было разобрать над широкими воротами.

Зажиточный, по всей видимости, был совхоз – вон, какие хоромы с амбарами, да сараями себе отгрохали! Причем, все помещения были отстроены не так давно – пару-тройку лет назад, даже древесина еще толком не потемнела. А в этот госпиталь, похоже, со всей округи раненных фрицев свозят.

Здесь-то, по сравнению с фронтом – настоящая тишь, да благодать. И партизаны, похоже, не особо беспокоят. Отряд товарища Сурового от этих мест далековато находится. У них же нет волшебной тропки, чтобы десятки километров одним махом преодолевать. Вот и расслабились, твари.

Эх, если я только мог, я бы всех их тут и похоронил. Руки так и чешутся хлестануть гребаных фашистов каким-нибудь убойным заклинанием из веды, изученным мною не так давно. Да даже и старой «дриснёй» по ним пройтись. Но тогда мой резерв снова на дыбки встанет, и сгорю я синим… вернее чёрным пламенем. А этого я себе позволить, ну, не могу.

Мотоцикл, тарахтя, влетел на широкий двор бывшего совхоза. Я быстро осмотрелся: по двору, в основном, ковыляли раненные фрицы, перемотанные бинтами и похожие на египетских мумий. Заметив группу врачей в белых халатах, что-то перетирающих возле большого амбара, превращенного в импровизированные медицинские палаты (благо на улице тепло и отапливать их не нужно), направил свой трёхколёсный агрегат прямиком к немецким эскулапам.

Мы еще не остановились, как мой пассажир заголосил во всю глотку, перекрыв даже рев движка:

- Помогите! Помогите! У нас раненный! Сюда!

Я лихо подлетел к врачам и резко затормозил. На этот раз Готлиб сумел удержать расслабленное тело своего командира, чтобы он в очередной раз не разбил себе башку о какую-нибудь выступающую часть мотоцикла. О ту же металлическую ручку коляски, например. Но, не срослось.

Нас с Рау тут же обступили люди в белых халатах, закидав сотней вопросов: от «что с ним?», до «как так получилось?». В общем, сбор анамнеза[1] попер полным ходом. Один из врачей тут же метнулся в амбар, выскочив через мгновение с узкими брезентовыми носилками. Прошла еще пара мгновений, а обер-солдата Дикмана уже положили на носилки и со всей осторожностью занесли помещение.

А лихо у них тут всё налажено! Никакой суеты, каждый знает, что ему делать и куда бежать в случае чего. Вот, что значит пресловутый немецкий орднунг. Нам бы в этом у них поучиться. Хорошее всегда нужно перенимать, особенно у заклятых врагов. Готлиб тоже убежал внутрь амбара, видимо, «показания» давать.

А я, тем временем, потихоньку выехал со двора и загнал мотоцикл в придорожные кусты по соседству с медсанчастью. Если мне повезет, то трёхколёсный агрегат мне больше не понадобится – в Германию я поеду уже на другом транспортном средстве. Накинув на мотоцикл заклинание «пустой глаз» - некое подобие морока, только попроще. Энергии меньше жрет, и действия на дольше хватает.

Так что в случае чего, его не скоро тут обнаружат. И левый кипишь мне не грозит - я к тому моменту уже далече буду. Накинув морок теперь уже на себя, я вышел из кустов и направился к зданию совхозной конторы, где, как я предполагал, должна находиться канцелярия госпиталя.

Если где и знают, кого будут отправлять «на выписку» в Берлин, так это там. А шататься по всему госпиталю, подслушивая и вынюхивать, совсем непродуктивно. Надо в бумагах пошуровать, авось, и повезёт. Ну, а если не повезет, придётся взять «языка» и допросить его, как следует.

Я даже без рукоприкладства могу это провернуть. Было у меня в закромах пара разученных печатей ментального внушения «лучший друг» и «язык без костей», дающие при совместном применении потрясающий эффект. Там другая проблема возникала - заткнуть фонтан красноречия после их активирования было просто невозможно.

Я, правда, их так и не опробовал. Никого под рукой не оказалось, а использовать печати на моих девчонках после испытания «доппеля», я опасался. Как в тот раз пронесло, ума не приложу? А если бы я их все тайны (хотя, чего им от меня скрывать?) таким способом бы выведал, спокойной жизни бы мне оставалось сущие мгновения. Ведь они, как ни крути, те еще ведьмы, пусть и без колдовского дара.

Спокойно дойдя до канцелярии, я огляделся по сторонам и, не заметив никого постороннего поблизости, открыл дверь и зашел внутрь. Можно было бы наплевать на то, что кто-то заметит, как дверь открывается сама собой, но я в своём деле привык перестраховываться даже вот в таких мелочах. Только так я могу считать, что сделал всё возможное для спасения своего старика.

Внутри конторы сновали туда-сюда военные в белых халатах, наброшенных поверх мундиров. В основном офицеры. Скорее всего, врачи, работающие в этом госпитале. Куда же мне идти? Но и тут меня выручил тот же самый немецкий орднунг – на каждой двери висела соответствующая табличка.

Для начала я решил проверить «кабинет» начальника военного госпиталя. Должен же он визировать соответствующие бумаги на выписку своих пациентов? Думаю, что должен. И какая-никакая информация на этот счет у него должна быть. Хотя, я не очень-то в таких делах разбираюсь – никогда начальником не был, ну, разве что, разведротой командовал.

На этот раз я заранее запустил в кабинет командира госпиталя своего одноглазого братишку. Пусть посмотрит, есть там кто, или нет? В нематериальном состоянии Лихорук легко проходил сквозь стены, поэтому, проделать подобный фокус и в этот раз ему большого труда не составило.

Уже через мгновение я уже знал, что кабинет пуст – местное медицинское начальство где-то отсутствовало. Мне это было на руку. Но кабинет ожидаемо оказался запертым. Но этот факт меня совершенно не смутил. Я же готовился. В ход пошла еще одна не слишком сложная в исполнении печать под условным названием «не ждали?».

Вообще, основатель ведьмовского рода Афанасий Никитин обладал неплохим чувством юмора. Отдельные названия заклинаний вызывали если не истерический смех, то непременно заставляли улыбнуться. Вот и в этот раз было точно так же. Ну, скажите на милость, ждут вас здесь или нет, если вы собираетесь вскрывать замки?

Печать я с легкостью изобразил на дверном полотне, прямо поверх личинки замка. Не прошло и трех секунд, в сердцевине замка щелкнул механизм, втягивая запорный язычок. Вуаля! Дверь открыта! На этот раз я оглядываться не стал, а набросил отводящее глаза заклинание на часть стены с дверным полотном, и свободно прошел внутрь.

Теперь, даже проходящие мимо этой двери фрицы не будут обращать на неё внимания, как будто она вообще не существует. Удобно, не правда ли? Мне стало смешно, когда я представил, как хозяин этого кабинета пройдет мимо, так и не обнаружив его. А, возможно, вообще забыв о его наличии после действия моей печати.

В кабинете меня встретила весьма довольная рожа Лихорука, улыбающаяся во все стопицот (или сколько у него их там?) зубов. Лихорук поднял свою огромную пятерню, по которой я звонко хлопнул своей ладонью.

- Отлично сработано, напарник! – похвалил я злыдня. – А теперь не отсвечивай, чтобы местное окружение от твоего присутствия умом не двинулись. Мне тут лишний шум сейчас совершенно не нужен. - И одноглазый братишка мгновенно испарился.

Я быстро пробежался по бумагам и папкам, лежащим на столе и находящихся в полках в образцовом порядке. Было видно, что начальник госпиталя тот еще педант, даже все письменные принадлежности на столе были расставлены и разложены едва ли не по линеечке.

Перьевые ручки бережно хранились в специальной многоярусной шкатулке, чернильница из зеленого камня, похожего на малахит (хотя я в камнях слабо разбираюсь) вообще выглядела настоящим произведением искусства. Медицинские карты пациентов были разложены аккуратными стопками: недавно поступившие, на лечении, готовящиеся к выписке.

Вот именно эти медкарты в первую очередь и привлекли моё внимание. Ведь в них и должна содержаться необходимая мне информация о потенциальных объектах копирования. Я уселся на место начальника за столом, положил перед собой стопку «историй болезни» и погрузился в их изучение.

- Я не поняла… Ты еще кто такой?

Женский голос, неожиданно раздавшийся в кабинете главрача, оторвал меня от «увлекательнейшего» занятия по поиску необходимого мне фрица. Я настолько погрузился в бумаги, что не заметил появления…

Стоп! Какого появления? Я же там на двери морок повесил? Пусть эта печать у меня и не совершенна, но она не должна была так быстро развеяться. Поэтому я гостей и не ждал. Я поднял голову и столкнулся с жестким взглядом прищуренных глаз довольно-таки симпатичной особы лет сорока-сорока пяти, чем-то неуловимо похожей на Глафиру Митрофановну.

Только моя Глаша была простым человеком, а эта фурия, разъярённая моим наглым проникновением в её кабинет, оказалась настоящей ведьмой! И это, увы, не фигуры речи – стоявшая перед мной женщина в офицерском мундире со знаками различия военного медика и наброшенном на плечи белым халатом обладала колдовским даром. Причём, довольно высокого чина – шестого, как и у меня самого! Только вот её энергетические каналы были вполне себе развиты, не то что у меня.

- Повторяю свой вопрос, - ведьма уперла руки в боки и воинственно выставила вперед свою довольно-таки немаленькую грудь, - ты кто такой, солдат? И что забыл в моём кабинете?

Ха, вот кто оказывается тут главным врачом подвизался – ведьма! Интересное кино, а она меня что, не раскусила? Судя по её поведению – нет. Но быть такого не может, я же её прекрасно вижу. И что ведьма она, и чин её… И морок, наведенный на дверь, на неё поэтому и не подействовал – он только простаков безотказно отваживает, и тех одаренных, кто ниже меня в ведовской иерархии.

А с этой «строгой фройляйн-врачом» мы в колдовских чинах равны, если не брать в расчет «сопутствующую периферию» - меридианы и резерв. Так что должна она, по идее, меня тоже видеть… Или нет? Может, это я чего-то не знаю, или не понимаю. Что с меня взять? Я ведь еще в колдовской профессии без году неделя, хоть и довольно высоко забрался. Повезло мне.

Пока я размышлял над этой загадкой, немка неожиданно тряхнула головой и потерла кулаками глаза, словно пытаясь убрать с глаз невидимую пелену. И когда она взглянула на меня вновь, её лицо исказила злобная гримаса, скоропостижно запустившая процесс жуткой трансформации её внешнего облика.

Нос стремительно вытянулся и загнулся натуральным крючком, едва не достав до самого подбородка, который тоже неимоверно удлинился и заострился. А на самом кончике носа выпрыгнула огромная и отвратительная бородавка, сплошь поросшая мелкими, но отлично заметными волосками. Я даже плечами незаметно передёрнул, настолько отвратительными было это зрелище.

Бывшие ранее румяными и гладкими щечки ведьмы неожиданно сдулись, посерели и покрылись глубокими морщинами. Пухлые алые и такие манящие ранее губы посинели и истончились, разъехавшись в кровожадную ухмылку, ощетинившуюся острыми длинными клыками. До «акульих» челюстей злыдня ей, конечно, далеко, но как она себе пасть с таким набором зубов не раздирает?

Для меня это большая загадка. Я, вон, даже обычными нет-нет, да умудряюсь то щеку, то язык до крови прикусить. А будь у меня такой частокол… Блин, страшно даже представить. И вообще, мне пока не ясно, а в веде и лете я до этого момента как-то не добрался, либо «зевнул», но отчего ведьм так корёжит?

Ведь все они (и бабка Акулины, и вот эта немка-дохтурша) превращаются в настоящих страхолюдин, а мне пока хоть бы что. Ну, по крайней мере настолько серьёзных изменений в своём организме совершенно не ощущаю. И нос не растёт, и зубы не заострились, да и рожа пока еще (если не под печатью «доппеля») тоже, несильно-то изменилась. Это если в расчет не брать стремительное старение, когда злыдня своего спасал.

Глаза ведьмы немки загорелись двумя красными угольками, когда она полностью закончила свою мерзкую трансформацию. И куда только подевалась её стать, длинные ноги, шикарная задница и выдающаяся грудь? Сейчас передо мной стояла согбенная горбатая старуха, да еще и страшнючая, как смертный грех или баба Яга, только без костяной ноги.

И военный мундир, который несколько минут назад ладно сидел на её аппетитной фигурке, теперь болтался на ведьме, как на вешалке, настолько усохли её габариты. Старушенция, кольнув меня кровавым горящим взглядом, шумно втянула воздух своим безобразным длинным носом.

- Чу… - гортанно произнесла она, шумно выдохнув. – Никак собрата по промыслу ко мне занесло? Давненько я ведьмаков по жизни не встречала, да еще и ровни мне по чину… - визгливо проскрипела она, словно кто пенопластом по стеклу повозил.

У меня тут же мурашки по всему телу пошли – ненавижу такое насилие над своим музыкальным слухом. Но с такой отвратной рожей и зубами невозможно серебряным колокольчиком заливаться. Издержки профессии, можно сказать, профессиональное заболевания. Хрен его знает, может и я таким же уродцем через некоторое время стану. Вот тогда мы с одноглазым братишкой точно будем как два брата-акробата-молодца одинаковых с лица.

- Какого дьявола притащился, ведьмак? – Оскалилась ведьма. - Я тебя в гости не приглашала! Аль ты на уложения ковена[2] решил свой прибор положить? – И она мерзко затряслась с каким-то булькающим звуком. Похоже, что это она так смеётся.

- И тебе не хворать, сестрёнка! – как можно добродушнее произнёс я, но внутренне собрался.

Вот, не нравится мне её поведение. Понять старушку, конечно, можно – какой-то хрен с горы без спроса залез в её логово. И непонятно, чего он там себе замыслил? Может, нехорошее что?

- Вот шёл-шёл, дай, думаю, в гости к сестрёнке загляну… - продолжал я гнать пургу, мучительно размышляя, что же предпринять. Как назло, в голову ничего путного не приходило. – Это у вас там, в Европах, уложения, да ковены, и лишний раз сморкнуться без спросу нельзя… Мы из России - народ простой, - произнёс я по-русски. - Я тебе сразу скажу «здарова»! А ты, улыбнёшься и скажешь мне: я так ждала тебя[3]…

Ведьма ничего на это не ответила, но красные глаза старухи вспыхнули еще сильнее. Она что-то злобно гортанно проскрежетала, настолько невнятно (похоже, зубы мешают), что я даже ничего не смог распознать из этой белиберды. Однако, я абсолютно точно почувствовал, как колыхнулась сила в её резерве, расползаясь по меридианам с поразительной быстротой и «плотностью».

А уродливая бабка угрожающе вскинула правую руку, вокруг которой стала сгущаться непроницаемая тьма. Хех, вот оказывается, как выглядит это всё со стороны! А ведь и я так умею… Вернее умел… А эта сморщенная, словно сухой урюк, мадама, явно готовит какую-то гадость. И если я сейчас срочно что-то не предприму – мне, похоже, непоздоровится…

[1] Ана́мнез (от греч. «воспоминание») — совокупность сведений, получаемых при медицинском обследовании путём расспроса самого обследуемого и знающих его лиц. Изучение анамнеза (как и расспрос в целом) — не просто перечень вопросов и ответов на них. От стиля беседы врача и больного зависит та психологическая совместимость, которая во многом определяет конечную цель — облегчение состояния пациента.

[2] Ко́вен (англ. coven) — в английском языке традиционное обозначение сообщества ведьм, регулярно собирающихся для отправления обрядов на ночной шабаш.

[3] Строчка из песни «Ума Турман» группы «Ума Турман».