Товарищ "Чума"#11

Глава 1

Я висел, ухватившись за рукоять тальвары Афанасия у Каина на спине, пытаясь причинить обезумевшему упырю как можно больше вреда. В идеале, конечно, вообще рассечь его на две половинки, но это, увы, было не в моих силах. Его тело было настолько плотным и крепким, что у меня возникало ощущение, что я кромсаю морёную деревяшку.

Волшебный клинок, словно почувствовав моё сокровенное желание, даже задрожал в моей руке, словно живой, будто тоже больше всего на свете жаждал этой смертельной схватки. Каин замер, ухватившись рукой за лезвие, торчащее из его груди и медленно повернул голову, пытаясь заглянуть себе за спину. Его оставшийся глаз пылал холодным адским светом.

- Ты слишком много на себя взвалил, червь! – прошипел он, сдерживая движение острого лезвия.

- Но почему, Каин? Мы же договорились?! – воскликнул я, пытаясь тянуть время, в надежде, что дедуля с духом-хранителем успеют с решающим ударом.

- Она – моя мать! – с хриплым бульканьем прорычал упырь. – Ты не понимаешь…

Все-таки моя команда умудрилась нанести ему по-настоящему критические повреждения, хоть и не смогли упокоить его окончательно. Но и наши потери были ужасающи – геройски погибли (по крайней мере я так считал) Глория, Афанасий и Черномор.

Совершенно непонятно, что с отцом Евлампием - Глаша с Акулиной умудрились куда-то его на себе утащить. Подальше от нашего противостояния. Я надеялся, что хотя бы батюшка остался жив. Однако скорбеть о потерях верных соратников и друзей в эту самую секунду не было никакой возможности.

- А как же мир, о которым ты так тревожился? – хрипло произнёс я прямо ему в ухо. – Сейчас мы по твоей милости перебьём друг друга, просто подарив этот мир Хаосу и Рааву…

- Ты не понимаешь… ты не «дитя ночи»… - продолжал хрипеть Каин, тягучая кровь которого продолжала медленно струиться из ран. Похоже, что его регенерация основательно сбоила. Но дури у него еще хватало с лихвой. – Я обязан подчиняться «старшему», как и мои птенцы безоговорочно подчинятся мне…

Каин внезапно дёрнулся вперёд, и я почувствовал, как клинок выскальзывает из его тела с противным хлюпающим звуком. Чёрная кровь хлынула из раны сильнее, но упырь, казалось, уже не совершенно не обращал на это внимания. Его лапа с молниеносной скоростью схватила меня за горло, подняв в воздух, как до этого Черномора.

- Ты предал… меня, Каин… - с трудом продавил я воздух сквозь передавленное горло. – У нас был шанс… спасти этот мир… мы могли бы всё обсудить…

- Это – не могли! – рыкнул Каин, и от его голоса стыла кровь в жилах. – Это – необсуждаемо!

Мир вокруг поплыл, когда он начал сжимать свои когтистые пальцы. Я судорожно дёргал ногами, выронив клинок Афанасия и пытаясь разжать его пальцы обеими руками, но его хватка была крепче стали. И вдруг – громкий хруст. К счастью, не моего горла.

Голова Каина дёрнулась в сторону, когда что-то огромное и мохнатое врезалось в него сбоку, сбивая с ног, и вгрызаясь в руку, в которой он меня держал, гигантскими клыками. Пальцы Каина разжались, и я рухнул на пол, кашляя и хватая ртом воздух.

Огромный волк, весь покрытый старыми шрамами и с бешеным огнём в глазах, терзал Каина, мотая его по полу, как тряпичную куклу. Упырь ревел, пытаясь отбиться, но дух-хранитель не отпускал. Не думал, что Пескоройка вообще на такое способна. Похоже, что она воспользовалась способностью кого-то из предков, как бы не самого прародителя.

Каин зарычал, пытаясь стряхнуть волка, но дух-хранитель вцепился в него мертвой хваткой. Их схватка превратилась в жуткий танец — упырь метался из стороны в сторону, пытаясь вырваться, а огромный волк не отпускал его ни на секунду. Я только слышал, как хрустят кости Каина под огромными зубами волка.

Я думал, что зверюга подобного размера играючи отгрызёт руку упырю. Но не тут-то было! Похоже, что чертов вурдалак был вылеплен из очень крутого теста, замешанного Создателем на земном прахе[1]. Невзирая на раны, наносимые ему гигантским волком, он всё еще пытался сопротивляться, даже сумел встать на ноги.

Я поднял с пола оброненный ранее меч, и тальвар вновь вспыхнул в моей руке голубым пламенем. Я еще не успел им взмахнуть, как из темноты выпрыгнул дедуля. В одной руке — старая выщербленная секира, но тоже не простая – просто полыхающая цветными переливами рун в магическом зрении, в другой — свеча, пламя которой горело холодным синим светом. Нахрена моему мёртвому дедуле эта свеча, и куда он её собрался засунуть грёбаному вурдалаку, я так и не понял.

- Довольно! - прогремел голос старика, и в тот же миг свеча в его руках ослепительно вспыхнула.

Каин взвыл, зажимая глаза, и даже дух-хранитель на секунду ослабил хватку, отпрянув от внезапного света. Ну, и мне основательно досталось – я на мгновение ослеп, но особой боли не ощутил. А вот Каину, видимо, основательно зенки-то «пропесочило» - вон как тоскливо подвывает, ублюдок!

Проморгавшись, я увидел, что мой старикан двинулся вперёд, будто сквозь сопротивление невидимой стены, а потом взмахнул секирой. Каин успел только обернуться на свист рассекаемого воздуха (зрение у него так и не восстановилось), но топор уже вошёл ему в шею с влажным чвякающим звуком, будто мясник на рынке рубит сырое мясо.

Я думал, что мертвец наконец-то отчекрыжит голову упырю, но топор дедули вгрызся в шею примерно на треть. Упырь заревел — но теперь его крик звучал уже не злобно, а с какой-то почти человеческой болью. Черная кровь брызнула фонтаном, но Каин лишь упал на колени.

- Ты опять забыл свои клятвы, Каин! – громогласно заявил старикан, силясь выдернуть своё оружие, застрявшее в шее вампира, словно в бревне. Но сил у него на это явно не хватало. – Жду не дождусь, когда же сдохнешь окончательно!

Каин медленно поднялся, его тело дрожало, но теперь уже не от ярости, а от боли. Наконец-то мы его основательно измотали. Он смотрел на Вольгу Богдановича, на меня, на Пескоройку в образе огромного волка, и в его глазах мелькал едва уловимый страх и уважение.

- Я не мог иначе… - просипел Каин, поднимаясь с колен.

Упыря шатало, но он был еще весьма опасен. Возможно, что мы все тут ляжем – рядком. Старик не ответил. Вместо этого он поднял свечу выше, и синий свет разлился по помещению, отбрасывая причудливые тени. Вдруг воздух содрогнулся, и из тьмы начали выступать призрачные силуэты — люди в старинных одеждах и боевых доспехах с бледными лицами и горящими глазами. Духи пришли нам на помощь! Духи моих предков.

Один из них – Лютовлад, шагнул вперёд и протянул руку, указывая на вампира:

- Пришло время за всё ответить! - пророкотал он. – Помогайте, братцы! Зовите на помощь всех, до кого сможете дотянуться.

И развалины зала начали стремительно наполняться многочисленными духами-призраками. Но это уже были не мои предки, а какие-то совершенно незнакомые мне люди… Вернее, те. Кто когда-то был ими. Каин отшатнулся. Впервые за всё это время я увидел в его глазах не безумие, а чистый, животный ужас.

- Нет... вы не можете...

Но духи уже окружили его. Они не нападали — они просто стояли и смотрели на него в упор. И в их молчании было что-то страшнее любой угрозы.

Я перевёл взгляд на деда:

- Кто они?

- Те, про кого он давным-давно забыл, — коротко ответил старик.

Я присмотрелся. И тогда увидел: призраки, которые тянулись к Каину и которых становилось всё больше и больше, не просто окружали его — они словно входили в него, сливаясь в одно целое с упырём.

И тогда до меня дошло.

- Эти духи, дед... Они… они его жертвы?

Старик мрачно кивнул. Каин закричал — но теперь это был уже не боевой рёв, а глас, полный отчаяния. Ведь он ничего не мог сделать тем, кто сейчас терзал его изнутри, буквально сводя его с ума. А жертв у него за тысячелетия накопилось весьма предостаточно.

- Нет! Нет!! Не-е-ет!!!

Но призраки не слушали. Они все плотнее сбивались вокруг него, проваливаясь в его тело, как горячие ножи в мягкое масло. И тогда я понял, что это конец. Конец нашему противостоянию – мы сумели его победить! Вот только какой ценой? Вот как по мне – это по-настоящему Пиррова победа.

Но всё закончилось не так, как я ожидал. Каин не умер. Он просто вновь рухнул на колени. И когда поднял голову, в его глазах уже не было ни безумия, ни ненависти, в них не было ничего. Только глобальная тоска и пустота. Упырь больше не сопротивлялся.

Его черная кровь медленно сочилась из раны на шее, но он словно не чувствовал боли. Его пальцы судорожно сжались, но не для удара — просто в бессилии. Вокруг него стояли призраки, сотни теней, неотступно смотревших на него. И в их глазах читалось одно — они ждали. Чего и

Старикан наконец выдернул секиру из шеи вампира и грузно опустился рядом, тяжело дыша. Его глаза тоже были устремлены на Каина, но в них не было торжества — только усталое, почти жалостливое понимание.

- Всё, — прохрипел дед. — Теперь он не опасен. Ну, покуда эти с ним…

Я хотел возразить, но вдруг понял, что он прав. Даже если Каин всё ещё обладал чудовищной мощью - он был сломлен. Не физически, нет. Гораздо глубже. Я даже представить не мог, что творилось у него внутри.

Каин медленно повернул голову, и его взгляд упал на меня. Его губы дрогнули, будто он пытался что-то сказать. Но вместо слов из его рта вырвался лишь тихий, скрипучий шепот:

- Почему... они… не уходят? Я скоро не выдержу этой муки! – И он схватился руками за голову.

- Чтобы они ушли, ты должен покаяться перед ними, — просто сказал Вольга Богданович. – Но искренне… Лишь после этого они покинут тебя.

- Я… не могу… - Каин зажмурился, будто пытаясь отгородиться от реальности.

Но призраков это не остановило. Они продолжали проходить сквозь него снова и снова, будто возвращая ему каждую минуту и секунду своих мучений, своих несбыточных надежд и планов на будущее, заставляя упыря переживать эти мгновения тысячи и тысячи раз.

- Дело сделано, родичи! – неожиданно произнес Лютовлад, постепенно теряя «плотность». - Мы уходим!

- Спасибо, отцы! – произнес Вольга Богданович, кланяясь духам предков в пояс.

Я повторил за ним слова благодарности, тоже низко поклонившись.

-Дед? — Я повернулся к старику, указав на Каина. — А что с ним теперь будет?

- Теперь? — Мертвец усмехнулся. — Теперь он будет помнить каждого, кого убил… А не только родного братца Авеля… Всех каждого до самого своего конца… А Кондрашка[2], уж поверь мне, рано или поздно, любого хватит. Даже такого упыря, как этот…

Каин вдруг вскинул голову и закричал — но не от боли, а словно от внезапного осознания всей той мерзости, которую он сотворил за свою долгую жизнь. Его голос звучал так, будто он наконец увидел что-то, что скрывалось от него всю его долгую жизнь.

- Я... - Он словно захлебнулся собственными словами. - Я не хотел...

- А то мы не знаем, - перебил его старик, - все вы всегда не хотите! А потом…

Договорить он не успел, потому что в поле нашего зрения вновь появилась Пескоройка, всё ещё пребывающая в облике волка. Она глухо рыкнула, волоча в зубах основательно придавленную тушку второго упыря-фрица – археолога Грейса. Огоньки её глаз сверкнули в темноте, когда она положила вяло трепыхающееся тело вампира у ног деда.

Я вздохнул и спросил старика:

- Может, добить его?

- Подожди, внук, - Вольга Богданович мотнул головой, - сначала с его патриархом решим…

Неожиданно Каин вздрогнул, истошно заорал, едва не порвав мне барабанные перепонки, а затем кулем рухнул на пол, царапая когтями разбитый мрамор. Наступила тишина, лишь слабо поскуливал помятый пескоройкой вампирёныш. Регенерация у него была куда хуже, чем у его босса. А потом...

Потом призраки начали неожиданно исчезать. Один за другим, один за другим, один за другим. Они растворялись в воздухе, словно дым, и с каждым исчезнувшим силуэтом в комнате становилось немного легче дышать. Уж слишком напряженную атмосферу они создавали – уныния, безысходности и тоски.

- Это он чего, дед, - с изумлением произнёс я, - Каин покаялся? Искренне покаялся? Да быть такого не может!

- Жить захочешь – еще не так раскорячишься! - философски произнес мертвец, не подозревая, что предвосхитил крылатую цитату Кузьмича из «Особенностей национальной охоты».

- Это что-то для него изменит? – поинтересовался я у деда.

- Для него - да, - вздохнул старик. — Для нас... не уверен…

- Тогда, может, его это… пока не поздно…

- Думаю, что какое-то время он будет паинькой, - произнёс старик. – Но ты прав… - И он вынул откуда-то из-за пазухи металлический ошейник, который защелкнул на шее упыря. – Сдерживающий антимагичекий артефакт! Он, конечно, Каина не удержит… Но учитывая его теперешнее состояние – на пару-тройку дней его хватить должно...

- Слушай, дед, а чего он вообще взбеленился? Ведь могли бы и обсудить… Ну, вопрос о его матери…

- Да не мог он это обсуждать, - просветил меня старик. – У этих тварей настолько жесткая иерархия, что нижестоящий не может противиться своему Мастеру… Ну, тому, кто его обратил – сделал вампиром. Похоже, что у Каина был чёткий приказ от Лилит, который он не мог нарушить. Всё-таки, первой была она…

- А сейчас что мы с ним будем делать? Ведь он не прекратит…

- Вот мы и посмотрим. Никто не знает, как повлияло на него это «испытание душ»?

Каин лежал без движения, лишь слабые судороги время от времени пробегали по его телу. Его глаза были закрыты, но по выражению лица казалось, что он все еще видит призраков — тех самых, которые только что исчезли. Его губы дрожали, словно он шептал что-то, но звука не было.

Следом я взглянул на Грейса, который пришёл в себя и уже сидел на полу, скрючившись, и смотря на нас с животным страхом.

- Пусть живет, — неожиданно сказал Вольга Богданович. — Все-таки ученый… Может, что-то полезное знает.

- Ты сейчас серьезно, дед? — Я уставился на старика. — Он же упырь!

- А Каин — патриарх упырей, и ничего - терпим, - недобро усмехнулся дед. — Да и потом… — Он наклонился к Грейсу, и взгляд его стал ледяным. — Ты понял, что если попытаешься убежать или напасть, Пескоройка тебя догонит?

Грейс быстро закивал, будто боялся, что его тут же прикончат за малейшую задержку с ответом.

- Хорошо, — удовлетворенно кивнул старик.

Немец-вампир сглотнул и снова кивнул, стараясь не отсвечивать клыками, которые он, отчего-то, никак не мог втянуть обратно – я это явственно читал у него в голове. Неожиданно Каин начал шевелиться. Он медленно поднялся на колени, его движения были неуверенными, словно он только что проснулся после долгого сна. Его глаза, когда он наконец открыл их, больше не горели безумием — в них читалось что-то другое. Осознание. Ужас. Боль.

- Я… помню, — прошептал он.

- Что именно? — спросил я, настороженно сжимая рукоять тальвары покойного Афанасия.

- Всех. - Его голос дрогнул. - И каждого.

В комнате повисла тяжелая пауза.

- И что ты чувствуешь? — тихо спросил Вольга Богданович.

Каин закрыл глаза:

- Пустоту.

Он сказал это так, будто это слово могло объяснить все. И, возможно, так оно и было.

- Ну что ж, — вздохнул дед, — теперь тебе предстоит решить, что с этой пустотой делать?

Я посмотрел на Каина, потом на Грейса, потом на Пескоройку… и понял, что эта история еще далека от завершения. Но по крайней мере, бедные замученные Каином призраки, наконец-то обрели покой. А нам оставалось разбираться с живыми…

[1] Согласно библейскому повествованию, Бог создал Адама из праха земного. В книге Бытия (2:7) говорится: "И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою".

[2] Одна из версий связывает выражение с именем Кондратия Булавина, предводителя восстания донских казаков в начале XVIII века. В ходе восстания казаки убили князя Юрия Долгорукова, а депеша об этом якобы начиналась со слов: "Кондрашка Булавин Долгорукова хватил"

Глава 2

Тишина, повисшая после слов Вольги Богдановича, была густой и тягучей, словно древесная смола. Даже сам воздух замер, боясь нарушить хрупкое равновесие, возникшее после горькой победы, невосполнимых потерь и запоздавшего покаяния. В развалинах обеденного зала особняка, где еще недавно кипел ад схватки, теперь царила звенящая пустота — но не потому, что всё закончилось, а потому, что произошло нечто... Что-то, что я никак не мог осознать.

Я опустил тальвару Афанасия, и она скрежетнула острым концом по мраморным плитам, вызывая волну колючих мурашек. Клинок, ещё недавно пылавший голубым магическим пламенем, теперь был тусклым, словно выдохся. Как и я. Как и все мы. В руке он казался тяжелее, чем весил на самом деле.

Ведь это был не просто меч — это было напоминание. Об Афанасии, чья рука последней держала этот клинок до меня. О Глории, что погибла, защищая всех нас. О Черноморе, что, не дрогнув, стоял на пути Каина, как стена, и пал, как герой.

- Выйдем не улицу… - тихо произнёс я, оглядывая разрушенный зал. - Здесь тяжело дышать…

-Здесь пепел надежд, смрад магического перегара и непереносимая боль воспоминаний, - почти поэтически озвучил свои мысли мертвец, с которыми я был полностью согласен. – Идём… тебе не помешает глоток свежего воздуха.

Дед медленно убирал секиру на слово, и она, как по волшебству, исчезла из его рук. Мне показалось, что мёртвое тело Вольги Богдановича искажалось тлением всё сильнее с каждой минутой, как будто сила, державшая его в этом мире, истощилась. Но в его глазах всё ещё горел огонь. Возвращаться в свой склеп мой мертвый дедуля явно не собирался.

Старик посмотрел на главупыря, всё ещё стоящего на коленях, и тоже опустошённого, причём во всех смыслах

- Ты идёшь с нами, Каин, - сказал Вольга Богданович.

Каин медленно поднял голову. В его глазах не было ни гнева, ни страха — только глубокая, всепоглощающая усталость.

- Хорошо… - тихо прошептал он, а я заметил, что бо̀льшая часть его ран уже затянулась.

- Тогда вставай, — приказал дед.

Каин медленно поднялся с колен, его движения были неуверенными, как будто он только сейчас осознал всю тяжесть своего возраста. Он посмотрел на свои руки — те самые, что пролили самую первую кровь на земле, и сжал их в кулаки, словно пытаясь удержать что-то, что уже давно из них ускользнуло.

- И как… мне с этим жить? — спросил упырь, обращаясь не столько к нам, сколько к самому себе.

- А ты сам как думаешь? — огрызнулся я, всё ещё не веря в его метаморфозу из кровавого монстра в святого праведника.

- Живи и помни: каждый твой новый «шаг» — это движение в Бездну! Это движение сквозь тени тех, кого ты погубил и еще погубишь. Ведь твоя природа осталась такой же. И если ты снова начнёшь бежать от них — они вернутся. На этот раз навсегда!

Каин тяжело вздохнул.

- Теперь, когда я... помню... - Он сделал паузу. - Мне тяжело делать то, что я делал раньше… Прежние нерушимые связи… Они разрушены… Они уже не довлеют надо мной…

- Вот как? - Дед скрестил руки на груди, бросив внимательный взгляд на вампира. – Ты даже не попытаешься освободить Лилит? Если вновь появится такая возможность?

- Я… я не знаю... - Каин замер, его лицо исказилось от внутренней борьбы. – Но сейчас у неё нет власти надо мной, как у меня над моими птенцами.

- Вот и славно, — фыркнул мертвец, довольно потерев ладони. — Значит, у нас есть время подумать, обсудить дальнейшие действия, и спасти мир от Хаоса, в конце-то концов!

- Дед! – Моему изумлению не было предела. – После всего, что он натворил… После предательства, стольких смертей и… - Я раздраженно махнул рукой, стараясь на смотреть на окровавленные и искаженные смертью лица своих верных соратников. – После всего ты хочешь опять с ним договариваться?

- Было время, когда я серьёзно изучал вампирские поведенческие реакции и инстинкты, - ответил Вольга Богданович. – С призраками жертв Каина была моя идея - духи предков лишь исполнили мою нижайшую просьбу. Связь с Лилит должна была разорваться, либо существенно ослабнуть… Что, собственно и произошло, - довольно закончил он.

- Вот только я не уверен, что ему стоит доверять, - произнес я.

- Дайте мне один шанс! — Каин стоял, глядя в пустоту. В его глазах было что-то странное, похожее на удивление. Как будто он впервые увидел мир без пелены вечной ярости. – Только один, и я не подведу!

- Думаешь, он действительно изменился? – спросил я старика.

- Да. Но не знаю, на сколько его хватит? — Пожал плечами старик.

- Я бы не спешил с выводами… Посмотрим… А сейчас на улицу, - попросил я, - совсем нечем дышать… Хотя, кому я об этом говорю….

Каин немного постоял, словно собираясь с силами, а затем пошёл. Медленно, с усилием, но без посторонней поддержки. Его тело всё ещё дрожало, но кровь из ран уже не сочилась. Грейс, съёжившийся у стены, смотрел на всё это с немым ужасом.

- А он? — спросил я у деда, кивнув в сторону немецкого вампира.

- Пусть пока поживёт, - отмахнулся дед. – Хотя, если сказать по правде, он такой же покойник, как и я. Пусть существует… Пока.

Пескоройка, всё ещё пребывая в облике отца волка, тихо рыкнула, отходя в тень и не сводя с Грейса жгучих глаз. Я знал: она не выпустит его из виду. Ни на миг.

- Иди за Каином! – распорядился дедуля. – И смотри у меня!

Пескоройка толкнула Грейса мордой, заставив его вскочить на ноги. Археолог подпрыгнул, как ужаленный, и торопливо закивал, понимая: сопротивление бессмысленно. После чего побежал следом за своим патриархом.

Мы двинулись к выходу — молча, по обломкам былого величии, от которого осталась лишь груда битого камня, перемешанного с обломками изящной некогда мебели. Каин шел посередине, между мной и Матиасом, идущим следом за ним. Я буквально чувствовал затылком его взгляд. Но, когда обернулся, оказалось, что он смотрит не на меня, а «сквозь меня». На мгновение я сумел коснуться с помощью своего дара его закрытого разума – он сейчас «видел» всех, кого сегодня убил.

Когда мы вышли из развалин, в которые превратилась усадьба, рассвет уже начинал серебрить край горизонта. Холодный злой ветер шевелил мои волосы, но также, он позволил сделать полной грудью глоток свежего воздуха. Вдали, у кромки хвойного леса, я увидел темные силуэты своих женщин - Глаша и Акулина с трудом поддерживали грузную фигуру отца Евлампия. Он был жив. Ранен, измождён, но жив.

- Дед, — сказал я, остановившись. — А что теперь? Что будет с нами? С миром?

Старик посмотрел на рассвет, окрасивший серое небо, на дымящуюся усадьбу за нашими спинами, на всех выживших в этой жестокой магической битве.

- Теперь, внук, — медленно произнёс он, — начинается самое трудное… И это только начало... Для него. Для нас. Для всех, кто остался жив.

Он положил руку мне на плечо.

— И да… — добавил он, чуть усмехаясь. — Пока мы живы… ну, вы живы, а я существую - есть шанс. Даже если этот шанс — лишь маленькая искра в темноте.

- Дед, а ты случайно стихи в молодости не писал? – прищурился я, глядя в серое лицо мертвеца.

- А то как же? – подбоченился покойник. – Тогда все писали.

Я посмотрел на Каина. Он смотрел на рассвет. Впервые за тысячу лет — без внутреннего содрогания. Без страха – патриарх упырей, это вам не новообращённый птенец – солнце не приносит ему вреда. Только с тоской. И с чем-то ещё. Чем-то, что я не мог назвать. Возможно - с надеждой.

А мы пошли дальше. От прошлого к будущему. К тому, что еще предстоит совершить. И где-то в душе я знал: это ещё не конец. Это только начало. Мы шли молча, оставляя за собой смерть и разрушения. Как же это все бессмысленно…

Каин держался рядом с дедом, словно стараясь не отставать, но его шаги были увереннее, чем прежде. Грейс по-прежнему ковылял следом, а Пескоройка, зорко следила за ним, то и дело подталкивала его мордой, не давая замедлить шаг.

- Так и будешь его охранять? — спросил я у неё, кивнув на немецкого вампира. Она не ответила — лишь взглянула на меня золотистыми, полными бешеной энергии глазами.

- Можешь его оставить, - произнёс дед.

Огромный волк вопросительно взглянул мне в глаза, оставляя за мной окончательное решение – ведь я сейчас князь. Я кивнул и в этот момент со стороны леса донесся громкий крик.

- Рома!!!

Глаша, передав пошатывающегося отца Евлампия «на руки» Акулины, бросилась ко мне. Её платье было изорвано, лицо исцарапано, но в глазах горело облегчение. Я видел это даже издалека. - Ты… ты жив… - прошептала она, едва не падая мне в объятия.

Я подхватил её, ощущая, как мелко дрожит её тело.

- Конечно, жив! А ты думала, меня так просто убить?

Она засмеялась сквозь слёзы, но тут же нахмурилась, заметив Каина.

- А он… почему он здесь?

- Испытательный срок… - бросил я.

- И вы ему верите? После всего…

- Нет, - ответил вместо меня Вольга Богданович. - Но даём шанс. Хоть он и убил Глорию, Афанасия и Черномора.

Глаша хотела что-то возразить, но тут к нам подошёл отец Евлампий, опираясь на плечо Акулины. Его ряса была пропитана кровью, лицо землистого оттенка, но взгляд оставался твёрдым.

- Ну что, батюшка, живой? — спросил я, намеренно грубовато, чтобы скрыть облегчение, что хотя бы он выжил.

- На том свете меня пока не ждут, — хрипло ответил священник. — А вот его… — Он посмотрел на Каина с неприкрытой ненавистью. — Его точно заждались...

Каин ничего не сказал. Он лишь перевёл взгляд на священника, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на усталую покорность.

- Если бы можно было всё исправить… - тихо проговорил он.

- Не говори ерунды, - резко оборвал его отец Евлампий. — Ты уже сделал свой выбор. Давным-давно. И так много раз...

- Он теперь делает новый, — вмешался дед. — Дай ему время, святой отец.

- Время? — Священник горько усмехнулся. — Время для него — вечность. А для нас?

Дед не стал спорить. Он лишь вздохнул, и в его мертвых глазах отразилась тяжесть прожитых веков – он понимал отца Евлампия лучше, чем кто-либо. Я вот, например, не знал ответа на этот вопрос, хоть мне и доводилось уже и умирать, и возрождаться. Однако, дедуля не дал нам расслабиться и погрузиться в прострацию, принимая на себя роль командующего.

- Людям нужен кров, еда и лечение! – громогласно заявил он. - Вампирам – убежище до заката. А павшим - заслуженные почести и упокоение! Пескоройка, приготовь погибшим достойные места для упокоения!

Пескоройка, услышав приказ старика, вновь подтвержденный мной, медленно трансформировалась из волка обратно в свой привычный и невещественный вид. Я почувствовал, как дух-хранитель, не говоря больше ни слова, скользнул вглубь соснового бора, где начиналась древняя земля нашего семейного кладбища, хранящая память о многих поколениях рода Перовских, и тех, кто отдал свои жизни для его процветания.

Глаша, немного отстранившись от меня, внимательно осмотрела всех присутствующих. Её взгляд остановился на ранах отца Евлампия, наскоро перевязанных обрывками её же одежды.

- Нужно нормально обработать ваши раны, батюшка, — мягко произнесла она. -Нельзя терять время, как бы не было заражения крови. Доча, поможешь довести батюшку до лаборатории? Там найдётся всё необходимое.

Акулина молча кивнула, помогая священнику присесть на уцелевшие ступени крыльца парадного входа в усадьбу - монаху опять стало дурно. Пока женщины занимались отцом Евлампием, дед окинул Каина и его птенца тяжелым взглядом.

- Ошейник мы с тебя не снимем, уж извиняй… - произнёс Вольга Богданович, сейчас нам нужны хоть какие-то гарантии…

Отец Евлампий резко обернулся к упырю и проревел, невзирая на плохое самочувствие:

- Будь ты проклят, Ирод!

- Я не ирод, - спокойно поправил священника вампир. – Я - Каин. Первый рожденный на земле человек. Разве это так сложно запомнить? - иронически осведомился он у монаха, хотя прекрасно понял, что имел ввиду мон

- Ты не человек, - произнес отец Евлампий, - ты – чудовище!

— Батюшка, — осадил священника мертвец, — сейчас не время для эмоций. Он нам нужен, чтобы устоять против Хаоса, чтобы спасти мир!

Священник недовольно поджал губы, с трудом сдерживаясь. Но промолчал. Было видно, что ему тяжело принять такое решение, но он понимал правоту старика.

- А вы, - мертвец повернулся к Каину и его спутнику, - укройтесь на день в винном погребе – он, вроде бы, уцелел. Только смотри мне – без фокусов! – И он погрозил вампирам своим сухоньким кулачком.

- Мне не страшен свет солнца, - возразил Каин, но именно на эти слова дедуля как-то нервно отреагировал:

- А это, чтобы ты рожей своей здесь не отсвечивал, когда мы соратников наших в последний путь…

- Я понял, князь, - кивнул Каин, и через мгновение оба упыря исчезли в дверях разрушенного особняка.

Я подошёл к деду:

— Что думаешь насчёт Каина? Действительно считаешь, что он изменился?

Старик задумчиво потёр подбородок:

— Изменения есть, это очевидно. Но насколько они глубоки и прочны — покажет только время. Сейчас главное — использовать его знания и силу против общего врага. Правда, нам всем придётся восстанавливаться…

Пока мы обсуждали дальнейшие действия, солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые тона. Новый день начинался, принося с собой не только боль утрат, но и надежду на лучшее будущее.

- Но решим это позже, - продолжил мертвец. - Сейчас главное — позаботиться о живых и достойно проводить в последний путь наших павших товарищей.

Похороны прошли в полном молчании – хоронили павших героев в общей братской могиле, подготовленной духом-хранителем. Позже она «выстроит» на этом месте памятный обелиск с описанием их подвига. Каждый из нас понимал, что цена победы над неожиданно взбесившемся упырём оказалась слишком высока. Но в глубине души теплилась надежда, что жертвы не были напрасными.

Глаша и Акулина, несмотря на усталость, держались стойко. Отец Евлампий, хоть и был тяжело ранен, нашёл в себе силы провести последний обряд для усопших. Хотя ни один из них не был христианином. Скорее, наоборот – каждый из них был противником его Веры, обладателем проклятого чёрного дара.

Однако в наших глазах они были настоящими героями, отдавшими свои жизни, чтобы мы жили, боролись и спасали этот мир от уничтожения. И никто не возразил, когда батюшка предложил прочитать заупокойную молитву.

Все понимали, эти жертвы - только начало. Начало долгой и трудной борьбы за спасение мира от надвигающейся Тьмы. И хотя впереди нас ждали новые испытания, в этот момент мы знали одно: пока мы вместе, пока в наших сердцах горит огонь борьбы со злом — у нас есть шанс. Шанс победить и изменить мир к лучшему.

Когда пришло время прощаться, мы по очереди подошли к усопшим, постояли у свежих могил, склонив головы в безмолвном почтении. Глаша положила на могилу Глории букет полевых цветов, собранных ею по пути сюда. Акулина, не проронив ни слезинки, оставила на могиле Черномора его любимый кинжал, рукоять которого она заботливо обернула в чистую ткань.

Я задержался у могилы Афанасия. Его тальвара, которую я держал в руках всё это время, теперь нашла вечный покой рядом с хозяином. Клинок, впитавший столько магии и столько крови, теперь будет охранять его вечный сон.

Подошедшие попрощаться к своему прародителю Глаша и Акулина, по очереди поцеловали его в холодный лоб, орошая горючими слезами его умиротворенное лицо. Не успев даже отойти в сторону, Глаша неожиданно сомлела, чуть не завалившись на покойного прародителя.

Я едва успел подхватить её на руки и усадить на каменную поминальную скамью, расположенную на соседней могиле. Через мгновение она открыла глаза, а на мой вопрос «что произошло?» сослалась на бессонную ночь, нервные потрясения и беременность.

- Сейчас всё нормально, милый, - успокоила она меня, и мы продолжили прощание с павшими.

Вольга Богданович, несмотря на свою нежизнь, выглядел сегодня особенно печальным. Его выцветшие мёртвые глаза, в своё время видевшие столько смертей и потерь, потускнели еще больше, как будто из них совсем ушло даже подобие жизни. Он положил на каждую могилу по горсти земли, взятой с самой древней могилы семейного кладбища, и прошептал слова, которые, возможно, были известны только ему.

- Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху! – пробасил напоследок отец Евлампий. - В надежде на воскресение к жизни вечной через Господа нашего Иисуса Христа. Ты взят от земли и должен снова стать ею. Иисус Христос воскресит тебя в День Страшного Суда. Он будет милостив к тебе на Страшном Суде и проведет тебя к вечной жизни в Царстве Божьем[1]…

[1] Текст традиционной заупокойной молитвы, которую обязательно читают над умершим католиком или протестантом. Но в данном контексте мне показалось уместным использовать её в устах отца Евлампия.

Глава 3

После панихиды, устроенной на кладбище отцом Евлампием, мы вернулись в особняк. Разрушенной оказалась только его центральная часть, а оба крыла – уцелели. Пескоройка уже принялась за восстановление разрушенного здания, но сколько оно продлится – известно только ей и Создателю.

Мы помянули ушедших героев на кухне, где дух-хранитель накрыл нам скромный стол. Да нам сейчас и немного надо – в живых осталось только пятеро: я, Глаша с Акулиной, отец Евлампий и капитан госбезопасности Фролов. Стыдно сказать, но о Лазаре Селивёрстовиче во всём этом кавардаке мы банально забыли.

Он первым встал на пути главного упыря и мгновенно был отправлен в полный нокаут. Затем его завалило обломками стены, но удачно – практически ничего не расплющив и не сломав. Так он и пролежал там, пока о нем не сообщили вампиры, которые и достали Фролова из-под завала.

Сил у меня практически не было – все они остались в отрезанной бороде Черномора. И как вынуть её оттуда, никто из нас не представлял. Поэтому подлечить товарища капитана удалось лишь самой малой толикой сил, которые я сумел собрать обычным способом – из окружающего эфира.

Так что на похоронах Лазарь Селиверстович не присутствовал – он крепко спал, погруженный в некое подобие комы с помощью зелья Глафиры Митрофановны. Вампиры тихо сидели в винном погребе, благоразумно стараясь не попадаться нам на глаза. И правильно делали, хоть мы и зачли им спасение Фролова.

После поминок я отправил моих девушек отдыхать – ночь была тяжелая, и они совершенно вымотались. Оставшись втроём с дедулей и отцом Евлампием, я спросил:

- Может мне кто-нибудь объяснить, почему так легко умерли трое одарённых? И весьма сильных, разменявших не одно столетие? Ведь насколько мне известно, без передачи проклятого дара их переход на «ту сторону» весьма затруднителен. Ведьмы не умирают «тихо и мирно»…

Я ведь прекрасно помнил, как отдавала концы старуха Акулина из моего будущего – дар противится смерти носителя, не даёт ему перейти грань между миром мёртвых и миром живых. Иногда одарённые, не подготовившие преемника могут мучиться неделями и месяцами, пока не отдадут концы.

- А в нашем случае, раз – и готово! – добил я до логического конца свою мысль. - Как-то не верится мне в такой вот исход, товарищи дорогие.

При слове «товарищи» отец Евлампий недовольно поморщился, но возражать не стал, ибо сам временами становился свидетелем мучений умирающих носителей темного дара. Однако, пока никаких предположений он не высказывал, прикидывая в уме вероятности подобного исхода. Я читал его мысли, но ничего путного ему в голову пока не приходило.

- Слушай, дед, - спросил я мертвеца, - а как с тобой быть? Ты же, вроде бы, умер, а от дара тоже не избавился?

- Ну-ну, как же, не избавился, - усмехнулся Вольга Богданович. – Честь по чести свой дар подготовленному преемнику перед смертью передал. А вот когда меня обратно «призвали», выдернув из сладкого вечного сна, так и обратно передали часть сил общего родового эгрегора.

Я сосредоточился, обдумывая его слова. Родовой эгрегор - это сложная энергетическая система, аккумулирующая опыт и силу всех поколений рода Перовских. Получается, Вольга Богданович не просто вернулся, но еще и получил дополнительную подпитку от предков, а не свой дар обратно.

- То есть, ты хочешь сказать, что у каждого из погибших была возможность передать свой дар? - уточнил я.

- Не просто возможность, - вмешался отец Евлампий, - а непреложный факт! Особенно для таких сильных носителей дара, как погибшие. Иначе, не отошли бы они так мирно.

Вольга Богданович кивнул:

- Правильно. И тот факт, что это произошло, а мы не заметили, говорит о чем-то странном…

И куда, интересно, делось сразу три ведьмовских дара? - спросил я. – Не могли же они просто «в воздух» улететь?

- Не, внучек, не могли! – Сразу отмел это предположение мёртвый старикан. – Защитный купол не пропустит такую энергию – он непроницаем! Блокирует истечение силы вовне напрочь!

Вот оно в чем дело! До меня наконец-то начало доходить, почему я во время схватки с упырём никак не мог призвать себе на помощь своего одноглазого братишку – Лихорук меня просто не слышал. Похоже, защитный купол рубит не только силу, но и любую магическую связь!

Повисло молчание. Каждый из нас понимал серьезность ситуации.

- А ведь есть способ проверить! – неожиданно произнёс отец Евлампий. - Ритуал обратной связи с умершими, прости Вседержитель за то, что я это предлагаю! – И священник истово перекрестился. – Я знаю, есть у вас, ведьмаков, такая метода.

Внезапно Вольга Богданович звонко хлопнул себя по колену:

- А ведь прав батюшка! Может получиться! Они ведь новопреставившиеся покойнички! На сорок дён еще могут на этом свете задержаться, если, конечно, «тёмная сторона» на них раньше не выйдет. А она выйдет – тут сами князья ада в очередь выстроятся, кому их души отойдут. Не кажный день такие чины мрут! Но поспрошать можно… Да… Только для этого нужны определенные условия и артефакты.

- Какие именно? - насторожился я.

- Во-первых, место силы. Во-вторых, их кровь, либо кровь ближайших родственников или прямых наследников. В-третьих, личная вещь каждого из погибших.

- С кровью и вещами – проблем нет, - произнёс я. – А вот с местом силы…

- С этим тоже, - успокоил меня дедуля, - Пескоройка строилась именно на таком месте – месте древней хтонической силы. А выход её – на алтаре нашего родового святилища!

- Прости Господи, что не пресекаю эту поганую бесовщину! - отец Евлампий вновь истово перекрестился. – Учитывайте, что риск призыва таких сущностей - огромен. Мы можем потревожить не только духов погибших, но еще и привлечь нежелательное внимание с «другой стороны»…

- Риск оправдан, отец Евлампий, - твердо сказал я. - Мы должны понять, что же произошло на самом деле. Иначе мы рискуем сами лишиться дара также быстро и непонятно.

- Да ладно! – Легко отмахнулся дедуля-метвец от предостережения священника. – Чего мы не видали на «той» стороне?

Я посмотрел на моих товарищей. Несмотря на усталость и потери, в глазах каждого горела решимость. Мы были готовы раскрыть эту тайну, что бы для этого ни потребовалось и чем бы это ни грозило. Даже священник-инквизитор нам больше не противился, и был готов помогать. Ведь от нашей совместной силы зависело будущее всего мира.

- Когда начнём? - подвел я итог нашей весьма продуктивной беседы.

- А чего откладывать? – поднялся со своего места Вольга Богданович. – Прямо сейчас!

- Сейчас? - Я удивленно посмотрел на деда. – Мы вымотались, девчонки отдыхают, товарищ Фролов без сознания...

- А зачем они нам? - отмахнулся Вольга Богданович. – Невестка к тому же беременна, хоть и светлая у неё голова – обойдёмся и без неё… Ты, я и отец Евлампий - этого достаточно. Священник нервно поправил крест на груди:

- Да, я тоже должен пойти с вами. Но не для участия в ритуале, упаси Господи, а для защиты от того, что может прийти «оттуда»…

В очередной раз за этот день мы направились по направлению к родовому кладбищу. Ведь именно там находилось родовое святилище рода Перовских. Вольга Богданович шел впереди, уверенно вышагивая по аллее, посыпанной голубой мраморной крошкой.

- Послушай, дед, - прервал я молчание, - а как мы получим кровь или личные вещи погибших? Ведь они... того... похоронены?

Старик, повернувшись ко мне, хитро усмехнулся:

- Ты думаешь, старый Вольга Богданович не предусмотрел такую возможность? У каждого из мертвецов нашего кладбища в специальном хранилище в лаборатории есть запечатанный флакон с его кровью и волосами. Древняя традиция, понимаешь ли…

- Традиция предосторожности? - уточнил я.

- Правильно, внучек! – довольный моей сообразительностью произнёс старик. – В нашем магическом мире ничего нельзя делать без надлежащего контроля! Мало ли, кто как решит воспользоваться нашими мертвецами против нас же. Наш род, Ромка, славился великими кровезнатцами, а вот некромантов среди нас никогда не было. Но с помощью крови можно решать не только вопросы живых, но и мёртвых! – наставительно произнёс он.

- Так ты сохранил их кровь?

Дед залез в карман своего камзола и извлек оттуда три небольших флакона с темной жидкостью и холщовые мешочки, перевязанные нитями разного цвета.

-Кровь и личные вещи, - пояснил он, заметив мой вопросительный взгляд. – Кусочки одежды. Всё, что нужно для ритуала.

- Наш пострел везде поспел… - проворчал священник и перекрестился в очередной раз.

Холодный ветер кружил над кладбищем, раскачивая ветви старых дубов. Ослабев после схватки и обилия восстановительных задач, Пескоройка перестала следить за климатом внутри защитного купола. И промозглая осень, наконец-то, добралась и в это благословенное место.

Солнце, скрывшееся за пеленой серых и низких туч, оставило лишь тусклый отсвет на мраморных крестах и обветшалых могильных плитах семейного кладбища. Родовое святилище Перовских виднелось в конце аллеи. Я видел в магическом зрении, что его древние стены покрывали многочисленные руны, словно выжженные в камне.

Мы прошли внутрь, правда, дедуля заблаговременно вручил какой-то оберег священнику, мотивируя тем, что без него он не сможет войти в храм. Батюшка покочевряжился немного, затем перекрестил небольшую костяную безделушку (думается мне, что она тоже была вырезана из кости прародителя Перовских) в виде волка.

Помещение храма, окутанное привычным полумраком, пропускало сквозь витражи лучи света, наполнявшие пространство призрачными бликами — кроваво-алыми, потускневше-золотыми и ледяной синевой. По стенам, испещрённым затейливыми фресками, пробегали тени давних сказаний: сражений, канувших в Лету, и подвигов, о которых помнили лишь древние камни. Казалось, время здесь остановилось, запертое в этих изображениях.

Под массивными, давящими сводами рядами стояли саркофаги — бледный камень, испещрённый узорами и полустёртыми знаками, значение которых, возможно, навсегда утрачено. Густой воздух пах пылью веков и забытым величием, а тишина была такой глубокой, будто само здание внимательно следило за каждым звуком, решая: достоин ли пришелец ступать по этим древним плитам. А к батюшке оно присматривалось с удвоенным подозрением.

Хорошо, что дедуля снабдил его оберегом, иначе священника бы натурально размазало по стенам. Я не сомневался, что так бы и было. Незваным гостям сюда дороги не было. А для нас Перовских, и родичей наших, в этом торжественном молчании, под суровым взглядом вечности, даже тревога угасала, сменяясь странным, почти болезненным умиротворением, будто душа подчинялась незримому шёпоту этого священного места.

- Вот и место силы, — пробормотал Вольга Богданович, останавливаясь перед алтарём. - Здесь хтонические энергии выходят на поверхность, как лава из вулкана.

Отец Евлампий нервно одёрнул рясу:

- В последний раз предостерегаю: мы не знаем, какие существа могут воспользоваться вашим ритуалом. Они могут притвориться душами погибших, а потом... — священник умолк, глядя на нас осуждающе.

- Мы и сами с усами! – хохотнул дедуля, заставив монаха поморщиться.

- Прости Господи! – прошептал священник. – Вы еще те исчадия…

- Мы будем осторожны, отец Евлампий, - пообещал я монаху и повернулся к деду. - Что дальше?

Старик разложил флаконы с кровью на алтаре, аккуратно расстелил холщовые мешочки и достал из складок одежды нож с костяной рукоятью. На этот раз он воспользовался каким-то другим клинком, не тем, что хранился в нише за алтарём.

- Кровь — проводник души, - проскрипел он, - а личная вещь — якорь, чтобы приманить дух. Но сначала нужно активировать алтарь. Дай руку князь Перовский…

Я протянул ему руку, и он провёл лезвием по ладони, и тёмные капли упали на камень. – Еще твоя кровь усилит связь, — прошипел он, смешивая мою кровь с содержимым флаконов.

Отец Евлампий отступил к краю ротонды, чертя в воздухе кресты и шепча молитвы. Стены святилища поглотили шёпот священника, словно древние камни жадно впитывали любое проявление человеческой активности. Кровь на алтаре заструилась, как живая, переливаясь в лучах витражного света, и вдруг вспыхнула густым багровым пламенем.

- Услышьте, мертвые! — прохрипел дед, и его голос прозвучал странно — будто не только он его произнёс, а ещё кто-то, вторя его словам.

Пламя алтаря рванулось вверх, осветив своды храма чудовищными тенями, и вдруг резко наступила тишина. Огонь сначала опал, а затем и вовсе погас, но на его месте осталось дрожащее «марево», словно мерцающая пелена горячего воздуха, разделяющего миры – живых и мёртвых. Воздух сгустился, наполнившись запахом прелых листьев, мокрой земли и свежей крови, которой я основательно окропил алтарь.

И тут я услышал шорох. Почти неслышный. Как будто кто-то осторожно провёл пальцами по камню стены за моей спиной. Я резко обернулся. Из темноты между саркофагами медленно выползла чья-то неясная тень. Форма её была почти человеческой, но слишком угловатой, неестественной, будто кости под кожей ломались и срастались заново. Она двигалась прерывисто, рывками, как будто её тянули за невидимые нити.

- Кто ты?.. – вырвалось у меня, но дед резко сжал мою руку:

- Молчи!

Я резко заткнулся, а тень замерла. Потом её голова медленно повернулась ко мне, и в темноте засветились два бледных огонька. Как глаза.

- Ты звал мёртвых. Я тоже их зову… - прошелестело в воздухе.

Голос звучал так, будто раздавался из ржавой металлической бочки. Священник за спиной изумлённо ахнул, но дедуля погрозил ему своим сухоньким кулачком, и он замолчал. Дед выпустил мою руку и шагнул вперед, костяной нож подрагивал в его пальцах.

- Мы звали не тебя, Перевозчик!

Колючие мурашки побежали по моей спине: вот оказывается, кто это – вечно старый Харон, перевозчик душ на тот свет. А батюшка-то оказался прав в своих опасениях – на наш зов откликнулся совсем не тот, кого мы ожидали увидеть. Тень медленно качнулась, будто рассматривала нас.

- Меня не надо звать – я сам прихожу. Я не мог не воспользоваться случаем попасть в вашу вотчину. Что-то вы все - Перовские, не спешите уйти за Грань жизни, как-то подзадержалась ваша семейка на этом свете…

Тень расплылась в широкой ухмылке, и вдруг её контуры стали чёткими, словно кто-то прорисовал её углем на фоне полумрака. Перед нами стоял высокий, сгорбленный старик в лохмотьях, с шелудивой и покрытой гнойными язвами кожей. В его руках была длинное черное весло, кривенькое и неказистое – явно ручной работы, а за спиной – полуразвалившаяся лодка, будто вросшая в каменные плиты пола родового святилища.

- Лодка? – не выдержал я, усмехнулся я. – И где же твоя река, Харон?

Перевозчик тоже усмехнулся, и его крепкие, но отчего-то абсолютно серые зубы блеснули, как мокрые речные камешки.

- Река? Да она везде, юнец! Раскрой глаза пошире и обязательно её узришь.

Он стукнул веслом о камень, и вдруг пол под ногами стал влажным. Я посмотрел вниз – из щелей между плитами сочилась черная вода, явственно отдающая тиной и тухлятиной. Она медленно поднималась, уже скрывая наши ступни. Отец Евлампий заерзал, пытаясь отступить, но позади него тоже плескалась эта дурнопахнущая жижа.

- Чувствуете тяжёлый стоячий дух Стигийского болота[1]? – визгливо рассмеялся лодочник, шумно втянув носом воздух. – А я вот нет – принюхался за столько-то веков… или тысячелетий… не помню уже…

- Дед... - я шепотом позвал старика, но тот стоял неподвижно, не спуская глаз с Харона.

- Почему пришёл ты, а не Смерть?

- Слишком много работы у моего нынешнего Хозяина – смертные истребляют друг друга уже не сотнями и тысячами, а десятками и сотнями тысяч! - проскрипел Харон. – Продохнуть некогда! А души трёх настолько сильных ведьмаков так или иначе придётся перевозить в ад. Так почему бы не совместить приятное с полезным? И вот я здесь, у ваших ног… – Гнусаво напел он строчки какого-то смутно знакомого романса, после чего опять мерзко захихикал, брызжа слюной во все стороны.

- Ну что, Перовские, готовы отдать долги?

- Чего ты хочешь, Старый[2]? Какую плату? – резко спросил Вольга Богданович.

Перевозчик склонил голову набок, будто к чему-то прислушиваясь.

- Не торопись, мертвец. Я не за тобой пришел. - Его горящие глаза медленно переползли на меня. – Ведь это ты призывал мертвых... тебе и платить…

[1] В древнегреческой мифологии Стикс - это одновременно и река, и болото, и персонификация этих понятий. Стикс является одной из пяти рек подземного мира, через которую Харон перевозит души умерших в царство Аида.

[2] В греческой мифологии Харон изображается как старик, потому что он перевозчик душ умерших в царство Аида. Его вечная старость символизирует неизбежность смерти и переход из мира живых в мир мертвых. Харон не может умереть, так как он сам является частью загробного мира. Он даже родился стариком.

Глава 4

Я судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна. Что же хочет от меня получить этот безумный лодочник?

- Мне платить? – невозмутимо произнёс я. - Но я тебя не звал, Харон! С чего это ты решил потребовать с меня какую-то плату? Я не в твоей власти, Лодочник!

- Ритуал, - прошипел перевозчик, - это прежде всего зов… Зов мёртвых. А я — тот, кто всегда приходит за мертвыми душами. Тот, кто отвечает за их переправку в Мрачные чертоги! Даже, если призывают не меня – я всегда могу прийти, и проверить: всё ли соответствует законам, установленным богами.

- Языческие боги – суть бесы Лукавого! – не сдержался отец Евлампий и зашептал молитву.

Вольга Богданович резко вскинул руку, призывая священника к молчанию. Лодочник недовольно зыркнул на инквизитора, едва не испепелив его на месте своим горящим взглядом. Я чувствовал, что мерзкий старикан весьма напряжен, просто как натянутая тетива лука, готовая вот-вот сорваться. Батюшка резко замолчал, и лодочник вновь повернулся ко мне.

- Ты пролил свою кровь на этот алтарь, - продолжил скрипеть своим мерзким голосом Перевозчик, - ты открыл врата, ты нарушил покой мёртвых! И, даже если ты не звал меня – я имею право явиться и всё проверить… И я оказался прав: вы, жалкие ведьмаки, попираете все Законы мироздания!

- Чего ты хочешь? — повторил я, стараясь держать голос ровным – спорить с Лодочником не хотелось. – Ты, вроде бы, берешь плату монетами? Оболами[1], если я ничего не путаю. Я могу заплатить золотом, только скажи – сколько?

- О, золото… - Харон закашлял, будто что-то застряло у него в горле. - Оно давно не ходит по моим берегам. Монеты давно не в чести… - Он сделал шаг вперед. Вонючая вода под его голыми ступнями всколыхнулась, обдав нас еще большим смрадом. Я чувствовал, как от этой мерзости сбивается само дыхание.

— Я давно не отдыхал, ведьмак, - тих прошелестел он, подойдя вплотную и обдав смрадом изо рта. Мне нужна одна ночь из твоей жизни. Одна ночь, когда ты не будешь спать, не будешь жить, не будешь радоваться… А я… я проведу ее наслаждаясь всеми благами жизни...

- Что это значит, старик? – настороженно спросил я – слова костлявого Лодочника мне совершенно не понравились.

- Я хочу, чтобы ты одну ночь побыл в моей шкуре, — усмехнулся Харон. — Одну коротенькую ночь провёл на борту моего утлого челна, перевозя души умерших туда, куда им необходимо попасть. А я свободным выйду из этого храма. Погуляю по твоему миру. Посмотрю, как живут живые. Потрогаю, понюхаю, попробую… - Его язык, слишком длинный и серый, медленно вылез изо рта и коснулся верхней губы. – А то и… - Его глаза сально бленули. - Я слишком долго был лишён этих радостей. А утром ты вернёшься домой, ведьмак! – продолжал убалтывать меня Лодочник. - И ты даже не заметишь…

- Нет! — сказал я твёрдо, чувствуя в этом «щедром предложении» какой-то подвох. - Это чересчур! Я не хочу...

— Тогда ваш ритуал яйца выеденного не стоит! – злобно прошипел Харон. — И вы так и не узнаете то, что хотели узнать. А вам ведь это важно… Вы никогда не узнаете, - продолжал стращать нас грёбаный Лодочник, - почему ваши мертвецы «ушли» так легко. И не узнаете, что ждёт вас в следующий раз, когда смерть придёт за вами!

Я посмотрел на деда. Он молчал, но в его глазах читалась тревога. Он знал, что Харон не блефует. Да, это был примитивный шантаж, но нам нужны были ответы на вопросы.

- А если… если я соглашусь… - медленно начал я, — ты дашь нам ответы?

- Нет, - покачав головой, сказал Харон. — Я не дам. Я не хозяин душ. Я только перевозчик.

- Но ты позволишь поговорить с душами погибших? – тут же добавил я.

- Если ты заплатишь, я позволю им говорить… Нет, не так, - неожиданно передумал Лодочник, – ты сам переправишь их души через воды поземного мира! – И он в который раз визгливо рассмеялся. - А уж говорить или нет — они решат сами.

- Допустим, я соглашусь… - А вдруг ты меня обманешь и не вернёшься?

- Клянусь водами Стикса[2]! — донельзя серьёзно прошептал он, и вода у его ног заклокотала, как будто сама река услышала клятву. — Одна ночь! Ни мгновением больше!

Я посмотрел на отца Евлампия. Тот побледнел, но не возразил:

- Делай, что должно, князь, — прошептал он. — Господь… - начал, но затем резко замолчал батюшка.

Но я легко прочел в его мыслях, что он хотел по привычке произнести. Да, я хотел бы, чтобы Господь не оставил меня в своей милости, но пока до этого далеко… Хотя, что я вообще знаю о Господе? Может, он действительно никогда не оставлял меня своей милостью, невзирая на мой проклятый дар.

- Я буду молиться за тебя, Роман! – произнес, наконец, священник.

Вольга Богданович положил руку мне на плечо.

- Держись, внучек. И помни: даже если он обманет, я постараюсь тебя вытащить из той дыры.

Я глубоко вздохнул, успокаивая расшалившиеся нервишки, и сказал:

- Хорошо! Я принимаю.

Харон широко улыбнулся. И эта улыбка его преобразила удивительным образом. Его серое морщинистое лицо, покрытое гнойными струпьями и окруженное пегой неопрятной бородой, вдруг прояснилось и разгладилось. Словно он разом сбросил со своих костлявых плеч целые тысячелетия.

Вода под моими ногами вскипела. Алтарь вспыхнул снова - на этот раз не багровым, а зеленоватым огнем гнилушек. В глазах померкло, а голова закружилась. В ушах гулко зашумело, как от мощного морского прибоя.

- Одна ночь… - услышал я удаляющийся дребезжащий голос Лодочника. — Только одна ночь…

И тут всё «погасло» окончательно.

Когда я пришел в себя, оказалось, что я стою на краю реки. Храм пропал, так же, как и Харон, отец Евлампий и дедуля. Я был здесь один. Только тёмная вода, тянущаяся во мрак, и тяжёлый запах гнили, висящий в воздухе, как пелена. Небо было низким, серым и без лишних сложностей и заморочек со звездами. Всё вокруг — неподвижное, застывшее, будто само время здесь замерло в ожидании.

Над черными водами Стикса стелился густой, ядовитый туман, от которого у меня сразу же заслезились глаза. Он клубился над рекой, окутывая всё в мрачное марево, скрывая её истинные глубины и течения.

Сама река текла медленно, с густой вязкостью, словно кровь одряхлевшего мира. Её воды были мутными, чёрными, будто наполнеными сажей и пеплом забвения. Но, если приглядеться, можно было разглядеть мерцающие в глубине, едва видимые бледные огоньки — души-потеряшки, обречённые вечно блуждать в её тёмных пучинах.

А за рекой простиралось Стигийское болото — царство непереносимого смрада и гниения. Оно было огромным, бескрайним, уходящим в темноту, где даже тени казались живыми. Вода здесь была густой, как смола, и окрашена в цвет разложения — зеленовато-чёрный, с плёнкой жёлтой плесени на поверхности. Она непрестанно пузырилась, искажаясь от движений кого-то невидимого под толщей гниющей ряски.

Болото кишмя кишело тенями — полуразложившимися душами, которые медленно брели по колено в топи, скуля и шепча проклятия на забытых языках. Их тела были полупрозрачными, источенными временем, с пустыми глазами, полными вечной тоски и муки. Иногда из воды высовывались склизкие щупальца и хватали одну из них, утаскивая вглубь с тихим плеском.

Деревья здесь были чахлыми, низкорослыми и, вдобавок, еще и мёртвыми, как, впрочем, и всё вокруг. Их корявые ветви тянулись к потустороннему небу, как скрюченные пальцы, а из растрескавшейся черной коры сочилась ядовито-желтая смола - словно даже мёртвые деревья плакали, истекая ядом.

Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гнили, плесени и чего-то прокисшего, словно давно нестиранные мокрые носки. Он обжигал лёгкие, как будто старался разъесть мою плоть, словно с каждым вдохом я вдыхал смертельный газ.

Я стоял в одиночестве на самом краю этого мёртвого мира, ощущая ледяное прикосновение загробного ветра. Харон припахал меня всего на одну ночь — но здесь, в этом месте, где само время потеряло смысл, одна ночь могла продлиться целую вечность. И где-то впереди, за туманом и мраком, меня ждали те, кого я пришёл найти в этом скорбном месте.

Возле берега я обнаружил лодку. Ту самую, которую уже видел в нашем святилище. Несмотря на неказистый вид, прорехи и щели, она и не думала тонуть и не пропускала воду. Дерево было чёрным, как смоль, и ветхим – казалось ткни её пальцем, и пробьешь еще одну дыру.

Но чертов старикан плавал на этой посудине не одну тысячу лет. Думаю, что за одну ночь с ней тоже ничего плохого не случится. Весло лежало внутри утлого судёнышка - то самое, кривое, с выщербленной лопастью. Я подошёл, подтянул посудину поближе. Лодка не скрипнула. Мне даже показалось, что она, как бы, ждала именно меня.

- Ну что, ведьмак, — раздался скрипучий голос у меня в голове, — садись. Это моё последнее наставление…

Я вздрогнул, хотя мысленное общение не было для меня чем-то из ряда вон выходящим.

- Харон?

- Да, Харон-Харон! Я уже несколько тысячелетий Харон, - язвительно прозвучало в ответ. - Садись в кимбий[3] - души уже заждались!

Я слегка неуверенно залез в лодку. Она мягко покачалась, но не ушла под воду. Я взял в руки весло и вспомнил, что читал когда-то, что орудие старого Лодочника – шест. Но на деле это оказалось именно весло.

- Куда грести?

- Никуда, — прозвучал голос Харона. — Всё, что тебе нужно - грести. Мой кимбий сам тебя приведет, куда надо. Всё, до утра, ведьмак!

И я бездумно погрёб куда глаза глядят. Когда берег скрылся в тумане, что-то под водой шевельнулось. Что-то большое. Тёмное. Я замер, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине. Весло застыло в руках. Вода перед лодкой вдруг заклокотала, словно изнутри ее рвалось что-то чудовищное, древнее, не поддающееся пониманию.

Лодка дёрнулась, едва не перевернувшись. Я вцепился в борта, чувствуя, как что-то огромное скользит под днищем. Лодка вдруг зацепила килем что-то «мягкое и живое». А из мрака бездонных глубин Стигийского болота медленно проступила огромная тень. Я замер, вслушиваясь в тишину, стараясь понять, что мне делать, если это чудовище вздумает напасть на меня.

Пузыри лопались вокруг утлого челна Харона с мокрым чавканьем, выпуская запах гниющего мяса, смешанного с сырной плесенью и «медным» духом свежей крови. А поверхность воды вдруг покрыла маслянистая плёнка, переливающаяся сине-зелёными оттенками.

Я осторожно шевельнул веслом, оттолкнувшись от невидимой туши. Лодка качнулась, и тварь резко ушла в глубину, будто ее и не было. Но я знал — она всё ещё там. Подо мной. Но лодка её не заинтересовала. Я в полную силу заработал веслом, стараясь удалиться подальше от этого места.

Кимбий легко скользил по чёрной воде, оставляя за собой едва заметные волны, которые тут же смыкались, будто болото желало скрыть от чужих глаз даже жалкие следы моего присутствия. Я разошёлся, разгоняя посудину и хватая раскрытым ртом смердящий воздух древнего болота. Каждый вдох обжигал горло, словно я вдыхал не воздух, а ядовитый туман.

Разогнавшаяся лодка плыла сама по себе, будто ведомая невидимой рукой. Я почти совсем перестал работать веслом, но скорость движения всё равно не падала. Вода вокруг в очередной раз начала пузыриться сильнее, и вдруг из неё медленно поднялась рука.

Не скелет, не призрак - рука из плоти, но мертвенно-бледная, с длинными ногтями и сплошь покрытая чёрной грязью. Пальцы судорожно сжимались, словно пытаясь что-то ухватить. Я замер и напрягся, крепче сжимая весло. Затем из воды вынырнула вторая рука. Третья…

Они вырастали на поверхности, как грибы после дождя, тянулись к лодке, царапали борта своими длинными ногтями. Я ударил веслом по ближайшей руке. Та схватила его с нечеловеческой силой, и я едва не выпустил свое единственное оружие. Кожа на пальцах руки лопнула, обнажив чёрные кости, но хватка так и не ослабла.

- Отцепись, тля! - рявкнул я, рванув весло на себя, а затем крепко и витиевато выругался.

С глухим чавкающим звуком рука отпустила весло и с плеском шлёпнулась обратно в воду, после чего я резко ударил веслом по плавающей ряске. Остальные руки на мгновение замерли, будто оценивая ситуацию. Потом нырнули. После их исчезновения воцарилась поистине мёртвая тишина. Только пузыри на поверхности…

А затем раздался вой — нечеловеческий, полный боли и ярости. Вода вскипела, и на мгновение я увидел лицо в глубине - бледное, с пустыми глазницами, с разинутым ртом, полным гнилых обломков зубов. Потом оно исчезло, и лодка снова поплыла плавно и неторопливо.

Я не знал, куда держу путь, лишь знал, что обратной дороги нет. Берег давно растворился в серой дымке, и если я попробую вернуться, то уплыву еще глубже в эти топи. Поэтому я медленно грёб куда глаза глядят, не пытаясь даже управлять этой посудиной. Харон сказал, что она сама приведёт меня туда, куда нужно.

Туман постепенно сгущался, и в нем зазвучали странные шепотки - обрывки слов, фраз, даже мое собственное имя – то, настоящее, из моего будущего. Но ведь в этом времени его никто не мог знать.

- Ты уже мертвец… - продолжали шептать голоса.

- Скоро ты будешь с нами…

- Мы тебя ждем…

Я стиснул зубы и принялся грести быстрее, но лодка будто отяжелела, и напрочь отказывалась разгоняться. Сквозь пелену тумана стали проглядывать огоньки — бледные, зеленоватые, как свет гнилушек. Они мерцали то тут, то там, словно приглашая следовать за ними.

Заиграла музыка. Глухая, монотонная — то ли дудка, то ли скрип несмазанных колес. Я оглянулся и увидел в тумане силуэт — высокий, сгорбленный, с длинными руками, которые почти касались воды. Это существо громко шлёпая ногами, шло по трясине и не думало тонуть. Не обратив на меня никакого внимания, вскоре оно сгинуло в тумане.

Лодка внезапно остановилась. Передо мной возвышались древние, почерневшие деревянные сваи — остатки чего-то огромного, давно затопленного. Между ними болтались обрывки гниющих сетей, на которых сидели мертвые птицы с пустыми глазницами.

Вода заколебалась, и из-под свай выползли какие-то мерзкие твари. У них были человеческие фигуры, но… они не были людьми. Их кожа была белесой, покрытой слизью и водорослями, пальцы — слишком длинные, с перепонками. Лица — пустые, без глаз, но с широкими ртами, полными мелких, острых зубов.

Они схватили лодку своими лапами и стали тянуть ее вглубь своего «свайного лабиринта». Я ударил веслом по ближайшему чудовищу. Раздался хруст (не весла), но оно даже не вздрогнуло. И тут раздался истошный крик — не мой, нет, а одного из существ. Какая-то огромная тень пронеслось над водой, и твари мгновенно исчезли, скрывшись в глубине.

Я постарался отплыть подальше от этого места, и на этот раз у меня всё получилось. И буквально через пять минут, впереди по курсу появились они… Души… Сотни, тысячи, сотни тысяч. Бледные, полупрозрачные, с пустыми глазами. Без криков, без слёз. Только тишина. И ожидание.

Одна из них, в первом ряду, медленно подняла руку, указывая на меня своему спутнику – бородатому коротышке. Я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло – это были они, те кого я искал – Глория и Черномор. И они тоже узнали меня. Вот только Афанасия с ними не было.

[1] Харон, перевозчик душ умерших в подземное царство в греческой мифологии, берет плату за свои услуги. Обычно это монета, которую кладут под язык покойнику, чтобы он мог заплатить Харону за перевоз через реку Стикс (или Ахеронт). Эта монета называется обол Харона. Она была обычно серебряной, но иногда могли использовать и более дешевые медные монеты.

[2] В древнегреческой мифологии воды реки Стикс использовались богами для произнесения клятв, которые считались нерушимыми. Нарушение клятвы, данной на водах Стикса, влекло за собой суровое наказание для богов.

[3] В некоторых источниках лодка Харона называется "кимбий" (лат. cymba), что может переводиться как "лодка" или "судно". Это слово также использовалось для обозначения различных видов чаш, в том числе вытянутых, похожих на лодки.

Глава 5

Они стояли на краю болота, словно призраки, вырезанные из густого тумана — Глория и Черномор, мои погибшие боевые товарищи, те, кого я мог считать настоящими героями. И, если Черномор в посмертии остался почти таким же, каким я его знал, то ведьма существенно изменилась.

Глория теперь была высокой, очень высокой молодой дамой с длинными белыми волосами, словно выцветшими от времени, и глазами, полными ледяного света. Черномор — приземистый, едва достающий до её пояса, с длинной бородой, заплетённой в косу. Они не двигались, но я прямо физически чувствовал их тяжёлые и полные сожаления взгляды.

- Вы двое – в лодку! – поспешно распорядился я, когда толпа духов, скопившаяся на берегу, в едином порыве шагнула к воде.

Эти души явно томились здесь в ожидании Перевозчика. Но, как бы я не хотел облегчить их страдания, в первую очередь мне нужно было поговорить с моими погибшими друзьями. И, желательно, сделать это наедине – в «приватной» обстановке. А чем суденышко старого Харона не место для переговоров?

- Прости, командир, что всё так вышло… - виновато прошелестел Черномор, залезая в челн. – Но ты не должен был приходить сюда…

- Но вы пришли, Месер… - звонко произнесла ведьма. – Нашли меня даже в загробном мире… Для меня это наивысшая награда, Господин…

- Нет, это вы простите меня, друзья… - Горло перехватило спазмом, так что мне пришлось приложить усилия, чтобы произнести следующую фразу. – Я не могу вас отсюда забрать в обычный мир… Но я должен… - Я протянул руку Глории, помогая ведьме залезть в лодку. - Должен узнать, почему вы ушли так «легко»? Ведь ваш дар… не должен был вам этого позволить… - Я оттолкнулся веслом, и лодка легко отчалила от берега.

Лодка скользила по мутной воде, оставляя за собой мерцающий след. Туман сгущался, обретая зловещие очертания, и вскоре берег, заполненный многочисленными фигурами душ, исчез из виду. Вокруг воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими всплесками весла в чёрной воде.

- Вы правы, Месер, - наконец заговорила Глория, её голос звучал безучастно. - Мой дар… Он не дал бы мне уйти так легко… Но в момент моей смерти его у меня уже не было…

Её пальцы сжали край лодки так, что старая древесина возмущенно затрещала.

- Как, не было?

Черномор мрачно кивнул, поправляя свою бороду, заплетённую в косу. Хотя и он сам, и его борода были всего лишь призраками. И не имело никакого значения, как она сейчас расположилась.

- Мне тоже помогли «уйти», - произнёс он, сплюнув призрачным плевком на дно лодки, - предварительно лишив дара…

- Но как? – Я откровенно не понимал, как такое вообще возможно.

- Не знаю, командир, - покачал головой карлик. - Возможно, это происки пришлого ведьмака – Афанасия, раз его нет здесь, с нами…

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но в этот момент вода взбурлила. Из глубины поднялось что-то. Сначала я подумал, что это гнилая коряга – длинная, скрюченная, покрытая чёрной слизью. Но потом она шевельнулась.

- Смотрите! - резко вскрикнула Глория, указывая на «корягу», но было уже поздно.

Тварь рванулась вперёд, и я успел разглядеть лишь мелькающие в темноте многочисленные и мелкие зубы, «обрамляющие» круглую пасть, прежде чем её щупальце впилось в борт лодки.

- Адская пиявка! - Черномор выхватил их моих рук весло и рубанул торцом лопасти по скользкой упругой плоти.

Тварь взвыла, но хватку не ослабила. Вместо этого из тумана выползли её товарки. Они были похожи на уродливые гибриды червей и спрутов – бесформенные, с открытыми пастями, мерцающими тусклым багровым светом.

- Они питаются страхом, – прошептала Глория, - чем больше боишься – тем сильнее они становятся.

- Да кто их, нахрен, боится? – презрительно фыркнул Черномор, размахнувшись сильней и, наконец, перерубая щупальце пиявки.

Оторванный кусок щупальца забился у наших ног, испуская тошнотворный запах гнили. Кровь – если это можно было назвать кровью – сочилась из раны густой чёрной слизью, но тварь даже не дрогнула. Остальные пиявки продолжили окружать лодку, их пасти хлопали, издавая противный чавкающий звук.

- Держись, командир! - Черномор уже готовился к новой атаке, раскручивая весло над головой.

Я быстро оценил ситуацию: лодка трещала под натиском чудовищ, вода вокруг кипела от их тел, а туман, казалось, сжимался на наших шеях, словно живая петля.

- Они ведь не просто так появились... - Глория вдруг резко повернулась ко мне. – В таком-то количестве. - Её глаза, безучастные ко всему всего лишь мгновение назад, теперь горели неподдельной тревогой. - Кто-то направляет их. Они пришли за вами, Месер!

- За мной? - Я сжал кулаки. Без магических сил, которых у меня совсем не осталось после схватки с Каином, я был почти беззащитен, но отступать было некуда.

- Значит, кто-то очень не хочет, чтобы ты присоединился к нам, - прошипел Черномор, отбивая атаку очередного щупальца.

Лодка дёрнулась, и я едва удержал равновесие. Одна из пиявок ухватилась за корму, резко накренив утлое судёнышко. Вода хлынула внутрь. Глория вскрикнула, схватившись за мою руку. Она не хотела превратиться в одну из душ-потеряшек, что временами скользили под нами в мутной воде Стигийского болота. Истонченные до неузнаваемости, давным-давно потерявшие самих себя, они были вынуждены вечно скитаться в пучинах подземных вод.

- Не корми их страхом, Глория! - крикнул я, пытаясь заглушить и собственный ужас. – Нашу смелость можно обратить против них!

Карлик оскалился и внезапно разразился хриплым смехом:

- Чего это я, старый дурак, испугался? Был бы жив – надергал бы этих пиявок «на уху»… Или засушил - под пиво бы отлично пошли!

И, словно в ответ на его слова, одна из тварей вдруг дёрнулась и отпрянула, словно почуяв что-то неладное. Пиявки, казалось, не ожидали такого сопротивления. Их щупальца замерли, дрогнули, а затем рванулись вновь, но уже с меньшим напором.

Глория, увидев это, резко выпрямилась и отпустила мою руку.

- Вы правы, Месер! - Её голос зазвучал намного твёрже. – Это они нас боятся!

Она протянула руку к ближайшей пиявке, и её пальцы вдруг вспыхнули слабым серебристым светом. Тварь завизжала и откатилась, словно обожжённая.

- Но как...? — начал было я, но Черномор меня обогнал:

- Ты же сказала, что твой дар исчез?

- А это не дар… - прошептала Глория. – Это… сила воли… Я приказала себе не бояться этих милых зверушек… Или рыбок… Не знаю, что будет точнее.

- Но почему мы видим эту «силу»? – Карлик задумчиво почесал затылок. Скорее всего он это сделал в силу привычки, ведь у призраков ничего не чешется… Ну, кроме собственного ущемлённого самолюбия, что пришлось так рано умереть.

Туман внезапно разорвался. Над водой повисло тяжёлое молчание. Пиявки замерли, а затем, одна за другой, начали погружаться обратно в пучину.

Лодка содрогалась от последних конвульсий чудовищ, их щупальца скользили по бортам, оставляя липкие следы, прежде чем окончательно скрыться в черной воде. Вода вокруг успокоилась, лишь легкая рябь расходилась от места, где еще мгновение назад кипела битва.

Я стоял, тяжело дыша и сжимая весло, возвращенное Черномором так, что костяшки пальцев побелели. Лодка всё ещё кренилась, вода плескалась внутри, но, к счастью, дыры, пробитые щупальцами, оказались не слишком глубокими - кимбий, как и прежде, упрямо держался на плаву, будто чувствовал, что его время еще не пришло.

Глория опустила руку, и серебристое свечение погасло, оставив после себя лишь слабый отблеск в ее глазах — как бы в них вспыхнул и тут же угас огонь давно забытой веры в себя.

- Не похоже это на обычную силу воли… - медленно произнес я, глядя на нее. – Хотя, что мы знаем о мире мертвых? И о проявлениях, присущих мятежной душе? Ничего…

- Я вытащила эту силу из памяти… — прошептала она. - Из боли и страданий. Я не хотел так умирать, Месер! Я не согласна быть просто тенью!

Ну что я мог на это сказать? Я не Господь Бог, и не умею воскрешать из мёртвых. Даже мой «воскресший» дедуля – лишь живой мертвец, жизнедеятельность которого поддерживается нашим родовым эгрегором. Предложить такое Глории я не могу.

Черномор фыркнул, вновь перехватывая у меня весло:

- Отдохни, командир! Я вот тоже не согласен быть мёртвым, - продолжил он, обращаясь к ведьме, - но, видишь ли, ничего с этим поделать не могу.

Внезапно воздух содрогнулся от низкого, леденящего душу гула — словно где-то в глубине болота проснулся древний великан и потянулся, сотрясая землю.

Глория замерла, её глаза расширились:

- Вы слышали?

Я кивнул, ощущая, как по спине пробежал ледяной холод, а кожа покрылась колючими мурашками

- Что, чёрт возьми, это было? - прошипел Черномор, цепляясь за моё плечо.

Туман внезапно потемнел, приобретя грязно-серый оттенок, и в нем замерцали бледные огни. Потом туман разорвался. Даже Адские пиявки, еще минуту назад казавшиеся ужасом Стигийского болота, теперь выглядели жалкими червячками по сравнению с тем, что медленно выплывало из тумана. Из серой пелены выступали очертания чего-то огромного, с пугающими и изломанными контурами.

Сперва я подумал, что это скала, но, по мере её приближения, стало ясно: это не так - туман расступился, как гнилая завеса, и я различил изъеденные временем высокие борта огромного судна, чёрные от влаги и гниения. Перед нами предстал гигантский уродливый корабль, бороздящий, как и наша лодка, тягучие воды подземного мира мертвых.

- Нагльфар[1]… - пораженно прошептал Черномор, когда корабль полностью показался в поле нашего зрения.

Я даже не успел спросить, откуда он это знает, как гигантский корабль-призрак навис над нашей посудиной. Мне удалось рассмотреть, что вместо киля использовалась гребенка позвоночника какого-то титанического монстра. А вот сам корпус судна, теперь я это отчетливо видел, был собран из досок, изготовленных из тысяч и тысяч ногтей мертвецов - желтых и почерневших от времени, изуродованных веками разложения. Сами же доски были скрепленные не железом, а окаменевшими жилами, которые громко трещали под чудовищной нагрузкой.

«Чьё больное воображение создало весь этот ужас? Кто сращивал и прессовал эту мерзкую мёртвую плоть в доски, из которых собрали этот корабль?» – Как обычно в самые ответственные моменты мою голову посещали странные мысли.

Я запрокинул голову, пытаясь рассмотреть, что там, наверху? Мачты, собранные из костей, тянулись к небу, как руки утопленников, а вместо парусов на них болтались клочья бледной кожи. Это были лоскуты человеческой кожи – растянутые до невозможности и сшитые меж собой грубыми сухожилиями.

Основательно пропитанные жиром, видимо для эластичности, они матово поблескивали в тусклом свете загробного мира. И колыхались они не от ветра, а от какого-то внутреннего трепета, словно каждый лоскут сохранил остатки боли своих прежних хозяев.

Завидев нас, тени на палубе Нагльфара зашевелились. Сперва я подумал, что это просто игра тусклого света, но нет – фигуры двигались. Очертания их были размыты, словно увиденные сквозь мутное стекло, но по мере приближения корабля я начал различать детали.

Высокие, сгорбленные силуэты в рваных плащах, сотканных из болотного тумана. Лица – вернее, то, что осталось от лиц – серые, обтянутые высохшей кожей, с пустыми глазницами, в которых мерцали бледно-голубые огоньки. Они не шагали, а «скользили» по палубе, словно их ноги отсутствовали вовсе, а вместо них были лишь клубы болотного тумана.

Неожиданно в борт лодки ударила сильная волна, отбросив утлое судёнышко Харона к самому борту корабля. От Нагльфара исходило зловоние — смесь запаха гниющей плоти, старой протухшей крови и мокрого пепелища. С корабля в воду упали цепи — не простые, а словно живые, извивающиеся, с крюками на концах.

Они обвили лодку со скрипучим шорохом, словно голодные змеи и ,прежде чем мы успели что-то предпринять, резко дернули наше судёнышко вверх.

- Черт! — вырвалось у меня, когда лодка с грохотом ударилась о борт корабля мертвецов.

Мы едва удержались, чтобы не свалиться в болото. А лодка, опасно потрескивая старыми досками, тем временем поднималась всё выше и выше. На палубу Нагльфара неожиданно поднялся откуда-то из глубины корабля огромный звероватый великан, закутанный в покрытый инеем плащ.

- Ётун Хрюм[2]… - Тут же опознал переростка Черномор, скорчив на лице презрительную гримасу.

- Ты его знаешь? – удивленно спросил я, поглядывая на великана, который, наклонившись над бортом, наблюдал за подъёмом на борт нашей лодки.

От когда-то могучего исполинского инеистого великана осталась лишь тень былого величия. Его тело, некогда огромное и мощное, сплошь обмерзло черным инеем, а зеленоватая кожа, покрытая трещинами, теперь напоминала лед, лопнувший от перепадов температур.

Нос великана был кем-то обрублен, щеки провалились, обнажая почерневшие зубы сквозь трещины в коже. Впалые глазницы, казалось, были пусты, но в их глубине до сих пор тлел тусклый синеватый огонь, словно отблеск далеких ледяных пустошей – его негостеприимной родины.

- Хрюм - капитан этого проклятого богами судна, - ответил Черномор, забросив бороду за спину, чтобы она не путалась под ногами. – И мы, вроде как родня… - Поморщился от нахлынувших воспоминаний коротышка. – Даже встречались несколько раз…

Ах, да! Я запоздало припомнил трагическую историю карлика, родившегося в семье великанов. Теперь мне стало понятна осведомлённость Черномора. Только вот что этому новоявленному родственничку от нас нужно?

Хрюм продолжал пялиться на нас своими светящимся буркалами. Его борода, в былые времена густая и белоснежная, как поведал мне Черномор, теперь свисала скудными сосульками, которые, сталкиваясь друг с другом, издавали мелодичный перезвон.

От него веяло не просто холодом, а леденящей душу смертью. Стылый ветер гудел сквозь пустоты в его рёбрах, а каждое движение, каждый шаг, сопровождался треском ломающегося льда. А вокруг него витал запах мороза и тления, как будто сама Зима сдохла на этом корабле, но отказалась уходить. Только одно близкое присутствие ётуна заставляло замерзать кровь в жилах.

Великан отошел от борта, когда наша лодка поднялась выше него. Глория вскрикнула, когда один полуразложившийся мертвец из команды, заступивший на место капитана, наклонился к ней и шумно втянул носом воздух.

- Добыча… - тихо прошелестел он.

Тени экипажа тоже начали двигаться, приближаясь к борту, напротив которого зависла наша лохань. Они накатывали медленно, как неторопливый прилив, и в их пустых глазах читалось одно - жажда. Но не крови, не плоти… а чего-то другого…

Глория вдруг резко сжала мою руку:

- Это не просто мертвецы, Месер! Они - голодные духи. Они, их капитан, да и сам корабль кормятся душами таких как мы…

- Я не дам тебя в обиду, Глория! – пообещал я мёртвой ведьме, прижав её к своей груди.

- А ну-ка, назад, псы! – Расколол стоялый воздух болота разгневанный рёв капитана Нагльфара, который резко ударил громадным кулачищем себе в грудь.

От доспехов – ржавых обломков металла, вмёрзших в плоть Хрюма, осыпалась на палубу толстая ледяная корка, а на плечах затрепетали обрывки свалявшегося мехового плаща, ставшего частью его застывшего, но всё равно продолжающего разлагаться тела.

Мертвяки резко отпрянули от борта и побежали к своему грозному капитану, выстраиваясь рядами за его спиной. Очень похоже повадками на обычную корабельную команду. Только неживые, но и не совсем мёртвые. То, что когда-то было людьми, теперь стало чудовищами в обрывках сгнившей одежды.

И эти чудовища поглядывали на нас с явным гастрономическим интересом. А нам и деваться-то было некуда – без лодки Харона нам в этом болоте не выжить. Черномор и Глория превратятся в блуждающие неприкаянные души, а я меня просто сожрут местные уродцы. Ведь я здесь – особо изысканный деликатес! Единственный живой человек в мире мертвых…

[1] Нагльфар (норв. Naglfar) — в германо-скандинавской мифологии — корабль, чьё основание целиком сделано из ногтей мертвецов. В Рагнарёк он выплывет из царства мертвых Хель, освобождённый из земного плена потопом. На нём армия ётунов под предводительством великана Хрюма (Hrymr; по версии Младшей Эдды, см. Видение Гюльви, 51) или Локи (по версии Старшей Эдды, см. Прорицание вёльвы, 50), поплывёт на поле Вигрид для последней битвы против асов.

[2] Ётуны, или йо́туны (др.-сканд. Jötunn — обжора) в германо-скандинавской мифологии, — великаны (турсы) семейства хримтурсов (инеистых великанов), правнуки Имира. Ётуны жили в Ётунхейме и Нифльхейме, отличались силой и ростом и были противниками асов и людей. С одной стороны, ётуны — это древние исполины, первые обитатели мира, по времени предшествующие богам и людям. С другой — это жители холодной каменистой страны на северной и восточной окраинах земли (Ётунхейм, Утгард), представители стихийных демонических природных сил, враги асов.