Тот, кто прятался в темноте

Глава 1

Могила оказалась пустой. Я стоял у края ямы, судорожно сжимая в руках лопату, не зная, что и думать. В Редхилле шел снег с дождем, — комья грязи облепили колени, ботинки, вода ручьями стекала за ворот куртки. Его не было в могиле! Что бы это значило? Я едва не упал и убежал, бросив яму разрытой. Но где же Холден? И кого мы хоронили пять недель назад?

***

Пусть буду я один, совсем один,

Но только не в угрюмой тесноте

Стен городских, а там – среди вершин,

Откуда в первозданной чистоте

Видны кристальность рек и блеск долин;

Пусть мне приютом будут тропы те,

Где лишь олень, прыжком качнув жасмин,

Вспугнёт шмеля, гудящего в кусте.

Джон Китс Сонет «К одиночеству»

Меня зовут Уильям Лейтон. Имя мне досталось от деда: папа не придумал ничего оригинальнее, чем назвать меня в честь него. Дедушка умер, когда мне было семь, и после его смерти меня перестали звать Уилл-младший. Не подумайте плохого, я люблю свою семью. Родители мои — люди уважаемые. Они основатели благотворительного фонда, который так и называется — фонд Лейтона. Родители, а до них бабушки и дедушки, учились в колледже Сент-Джеймс, который находится на северо-востоке Шотландии. Мои кузены, Макс и Джастин, правда, отступились от этого, выбрав другие учебные заведения, но я грезил попасть в Сент-Джеймс. Если верить буклетам, место там было славное. Парнишка скакал верхом, девушка в красной форме улыбалась, а позади виднелось темно-серое здание на фоне белоснежных гор и тенистых лесов. Когда же я приехал туда, то лошадей не обнаружил. Видимо, буклет давно не обновляли. Красивых девушек, правда, хватало, хотя и некрасивых тоже.

В восемьдесят седьмом, когда мне исполнилось восемнадцать, я поступил в колледж. В первой декаде сентября, когда воздух стал прозрачнее, а деревья уже пожелтели и стояли яркими свечками по обочинам, наш водитель, мистер Добсон, отвез меня туда. Лоскутное одеяло вдоль дороги пестрело цветными крышами домов, чёрными квадратами земли и белоснежными горошинами овечек на лугах. Серые холмы, высившиеся над вересковыми пустошами, застилал туман. Колледж находился неподалёку от городка Левенфорд, численностью 3712 человек, о чём оповещала засыпанная жухлыми листьями табличка на въезде. Сент-Джеймс встретил меня мелкой взвесью дождя. Главное здание казалось древним, но добротным. Массивная дверь, украшенная бронзовым кольцом, у центрального входа каменные львы – всё дышало историей. Время клонилось к закату, и у кампуса никого не было. Меньше всего мне хотелось, чтобы мистер Добсон помогал мне с вещами. Я радовался предстоящей свободе и желал поскорее стать независимым.

Через минуту я пожалел, что отослал мистера Добсона, но, делать нечего. Справившись у дежурившего на входе парня о местонахождении комнаты, я быстро нашёл своё общежитие и перетаскал скарб. Сев на кровати, я оперся спиной о стену и замер, оглядываясь вокруг. Комната оказалась уютной: хоть небольшая, но светлая, с крепкой, дубовой мебелью. Жить мне предстояло одному, и я не знал, радоваться или грустить. За окном пейзаж был почти таким, как дома: кусты, заросший тиной пруд и красные крыши соседних общежитий.

Два дня, оставшиеся до занятий, я бродил по окрестностям. Присматривался к бойким девчонкам, гуляющим парочками с книжками в руках, с опаской сторонясь толпы смеющихся парней. Сходился с людьми я трудно. Мне понравилась роща за кампусом. Мокрая от росы, полная света и сонных ос, она очаровала тишиной и умиротворением.

Занятия начались в понедельник. За выходные я ни с кем не познакомился. В столовой, шумной, похожей на птичий базар, обычно сидел в углу с миской овсянки и завистливо посматривал на дружные, весёлые компании. В школе друзей у меня не было, и в колледже я очень хотел с кем-нибудь подружиться. Направлений для обучения было несколько, но я выбрал то, к чему меня тянуло больше всего – английскую литературу. Джордж Байрон, Уильям Шекспир, Джон Китс пленили меня с детских лет. Из событий первого дня я мало запомнил, только то, что сильно волновался, путал кабинеты и сидел за партой тихий и прямой, как Пиноккио. Но я отлично помню первый урок английской литературы. Аудитория оказалась светлой и большой, с рядом натертых локтями до блеска парт и со сводчатым, как в соборе, потолком. Полупрозрачные тюли на окнах вносили в обстановку налёт беззаботности. Когда профессор зашел в класс, тюль затрепетал на осеннем ветру, как светлый флаг, а потом осел, потеряв задор.

Профессор Август Лоуренс — высокий, немолодой человек с подтянутой фигурой и узким, пытливым лицом, посмотрел на нас и улыбнулся. Я немного расслабился.

– Приветствую вас, друзья. Вы стесняетесь, возможно, даже боитесь, и это нормально. – Он остановился у первой парты, за которой замер субтильный парнишка, и наклонился над ним. — «Будьте сами собой; все остальные места уже заняты». Кто это сказал?

– Я не знаю, сэр, – покраснев, пролепетал тот.

Мистер Лоуренс повернулся к классу:

– Кто скажет, чьи это слова?

Я хотел ответить, но парень, сидевший за партой сзади, опередил меня:

– Оскар Уайльд, сэр.

– Верно, – улыбнулся профессор. – Представьтесь.

– Холден Мэйси, сэр, – бойко отрапортовал юноша.

– Отлично, Мэйси. Вы абсолютно правы.

Урок пролетел незаметно. Я исписал три листа, пытаясь уловить важное в речи мистера Лоуренса, и вздрогнул, когда кто-то ткнул пальцем мне в спину.

– Ты знал, правда ведь? – это был Холден Мэйси. Он улыбался так искренне и тепло, что я улыбнулся в ответ.

– Знал.

– Молодец. Хороший мальчик. – Он похвалил меня, как пса, который принёс палку, и похлопал по плечу, но я не обиделся. Так, я познакомился с Холденом.

Это был высокий юноша, с копной пшенично-русых волос и странными серебристо-серыми глазами. Он мог показаться славным парнем, если бы не то насмешливое, ироническое настроение, почти никогда его не покидавшее. Не всегда можно было сказать с уверенностью, смеётся он, или говорит всерьёз. В тот день мы вместе сидели на латыни, философии и лингвистике.

– Неплохой колледж. Гораздо лучше тех двух, из которых меня вытурили, — сообщил Холден по пути в столовую.

– Тебя выгоняли? – ужаснулся я. – Но за что?

– Дважды за прошлый год. По большей части за поведение. – Холден сел за стол, и, нисколько не смущаясь, положил в тарелку почти всё, что там находилось: картофель, горошек, отбивную и салат. Удивительно, как он оставался худым с таким аппетитом. – Я часто спорю с учителями. Не всем это нравится.

– «В споре рождается истина», – парировал я. – Зачем наказывать человека за то, что он имеет своё мнение?

Холден оторвался от тарелки и задумчиво посмотрел на меня.

– Как говоришь, тебя зовут?

– Уильям Лейтон, – чуть порозовев, ответил я.

– В честь Шекспира назвали?

– Нет, в честь дедушки. Хотя, знаешь, не удивлюсь, если окажется, что он был назван в память о великом драматурге.

– Уильям, а ты знаешь, что Сократ вкладывал в эти слова немного иное значение, чем принято считать? Под спорами он имел в виду обмен мнениями. Он призывал не доказывать собственную точку зрения, а внимательно выслушивать собеседника. По сути, философ утверждал, что истина рождается в диалоге. Всё, чего мне не хватает – немного такта.

– Вряд ли это твои слова, – усомнился я.

– Верно, Билли. Так говорит моя мама.

– Лучше Уилл.

– Может быть, лучше, – с набитым ртом сказал Холден, – но Билли мне больше нравится. Итак, мама считает, что мне следует поучиться тактичности. Отчим же говорит, что если меня выгонят и отсюда, он отдаст меня в военную школу, где учился он сам и его отец. – Холден на миг застыл с вилкой у рта. – Но этого не случится. Лучше уж умереть.

То, за что Холден себя корил, мне нравилось. У меня не получалось отстаивать свою позицию в споре, а если со мной не соглашались, мог и заплакать. Ужасная черта. Позже я, как завороженный слушал на уроках рассуждения Холдена, и мечтал, что когда-нибудь тоже так смогу. Очень быстро он завёл друзей. Я нередко видел его в компании парнишки-азиата по имени Шэнли, рыжеволосого скромняги Нила, — на уроках тот был еще тише, чем я и немного заикался, — и двух девушек, Ребекки и Пэнси. Со мной Холден тоже время от времени общался, но в компанию не звал, а я не любил навязываться.

Сентябрь выдался теплым. После учебы студенты ходили по кампусу в футболках и брюках, а то и в шортах. Хоть я и любил новую форму, – темно-синие брюки, рубашка и серый жилет с гербом колледжа, – в свободное время тут же их снимал и облачался в любимую футболку с надписью Metallica, всю в пятнах от кофе, голубые джинсы и чёрные конверсы. Эта одежда была как вторая кожа, и в ней я чувствовал себя уверенно. Первое время я тоже выходил в школьный двор, чтобы посидеть с книжками под деревом, но одиночество в толпе ощущалось гораздо сильнее, и я стал уходить в лес. Там среди гомона птиц и шелеста листьев, я отстранялся от всего мирского и погружался в мир английской поэзии.

В тот день шёл дождь. Суббота, занятий не было, и, переделав всё заданное для самостоятельной работы, я умирал со скуки. Смотрел в окно на мокрые, унылые кусты, на пруд, покрытый дождевой серой рябью, и думал об одиночестве. Джон Китс, к примеру, его любил. В письме брату и его жене он писал:

«Даже если бы самое прекрасное существо ожидало меня, когда я вернусь из путешествия или с прогулки, на полу лежал шелковый персидский ковер, занавеси были сотканы из утренних облаков, мягкие стулья и диван набиты лебяжьим пухом, к столу подавалась манна небесная и вино превосходней бордосского, а из окна моей комнаты открывался вид на Уинандерское озеро — даже тогда я не был бы счастлив, вернее, мое Счастье не было бы столь прекрасно, сколь возвышенно мое Одиночество».

Китсом я не был. Одиночество меня угнетало.

Прекрасно, когда ты настолько целостная личность, что тебе никто не нужен. Потратив на размышления два часа, я пришел к выводу, что мне надоело сидеть в комнате, и решил пойти в библиотеку. Она закрывалась в девять, а на часах было около восьми. Мне нравилась библиотека: запах книг, замшелый, терпкий, запах пыли и дерева. А ещё в библиотеке Сент-Джеймса были потрясающие витражи: огромные от пола до потолка, на солнце они переливались, подобно шкатулке с драгоценностями. Я накинул дождевик, вышел на улицу, и через пару минут вошел в пустое тёмное здание. Там тоже никого не было, даже библиотекаря. Почувствовав себя оставленным на острове моряком, я долго бродил вдоль высоких стеллажей. Вдоволь порывшись на полках и так ничего не выбрав, я собирался уходить, но вдруг услышал голоса в зале философии. Заинтригованный, я тихонько прошёлся по коридору и выглянул в просвет между книгами.

На одном из столов для чтения сидели студенты. Да, прямо на столе. Мало того, они были не обычной одежде, а в чём-то, похожем на римские тоги. Это было так неожиданно и любопытно, что я, пользуясь полутьмой зала, подобрался ближе. Это оказался Холден Мэйси, в компании того же Шэнли, Нила, Ребекки и Пэнси. Они поставили на стол горящие свечи в тонких бронзовых канделябрах, сели в круг и что-то тихо бормотали, взявшись за руки. Загипнотизированный этим зрелищем, я едва не выдал себя, когда стоящая у стены стопка учебников опасно накренилась, но успел придержать ее рукой.

– Перед вами, благородные братья и сестры книголюбия, мы торжественно принимаем священную клятву, – услышал я голос Холдена. – Клянемся быть честными, поскольку честность — основа дружбы.

– Клянемся, – глухо повторили ребята.

– Клянемся быть смелыми, мыслить свободно и на все иметь собственное мнение, – продолжил Холден, и остальные снова пробормотали — клянемся.

– Клянемся не предавать идеалов...

В чём ещё состояли слова клятвы, я так и не узнал, поскольку собрание прервалось появлением библиотекаря. Миссис Миллз казалась почти карикатурным персонажем: именно таким я часто и представлял библиотекаря. Она куталась в серую кашлатую шаль, носила огромные очки и брюзжала, что в библиотеке шуметь нельзя. Иногда мне чудилось, что она часть этой библиотеки, и после смерти просто обязана остаться здесь в виде призрака.

– Что происходит? – взвизгнула она. – Это возмутительно! Я завтра же доложу директору. Простыни, свечи. Устроили здесь оргии.

– Мэм, мы ничего плохо не сделали, – испуганно пробормотал Нил. – Просто читали при свечах.

– В простынях? — Надо сказать, у миссис Миллз была феноменальная память на имена и фамилии, что она и продемонстрировала. Она включила свет и забормотала. – И не вздумайте сбежать, я всех запомнила: Холден Мэйси, Ребекка Харрис, Пэнси Маккаммон, Нил Пэрриш и Шэнли Янг.

Здесь провидение вздумало вмешаться в ситуацию, и учебники, которые я продолжал придерживать, всё же упали. С глухо бьющимся сердцем, вместо того, чтобы убежать, я начал торопливо поднимать их. Конечно, меня обнаружили.

– И Уильям Лейтон, – подытожила миссис Миллз, вытянув меня за руку в освещённый коридор. – Хотел сбежать? Не вышло, дружок.

Я опасливо посмотрел на ребят. Все казались испуганными и потрясёнными. Улыбался лишь Холден Мэйси.

Глава 2

Утром мы явились в директорский кабинет. Воскресное утро миссис Рихтер, пожилая женщина с высокой, похожей на воронье гнездо, причёской, явно собиралась провести более продуктивно. Она хмуро смотрела на нас, постукивая пальцами по столешнице, и осуждающе качала головой.

– Кто бы мог подумать, мистер Лейтон. Я учила ещё вашего отца и дядю, и они никогда подобного не позволяли. Напротив, были гордостью колледжа. Возможно, на вас оказывает пагубное влияние мистер Мэйси, – она посмотрела на Холдена поверх очков. – Репутация у него, прямо скажем, не из лучших. Я не хотела вас брать, мистер Мэйси, да ваш отец так просил.

– Он мне не отец, – тут же вскинулся Холден. – И потом, миссис Рихтер, мы ничего плохо не делали.

– Ничего плохого? – повысила голос миссис Рихтер, швырнув на стол ручку. – Вы так это называете? Миссис Миллз утверждает, что все вы были голыми, и творили в библиотеке невесть что!

– Не были мы голыми, – закатил глаза Холден. – Мы были в тогах.

– В чём?

– На самом деле в простынях, конечно, настоящих-то у нас нет. Бросьте, это была только лишь игра. Мы хотели…

– Разрешите? – В дверь кабинета коротко стукнули, и вошёл мистер Лоуренс. Мы, не сговариваясь, выдохнули. Наш учитель английской литературы внушал спокойствие. Казалось, с его появлением всё разрешится.

Мы расположились на коричневом кожаном диване, близко друг к другу, как сидящие на проводах воробьи. Я так и не сказал директору, что не был с ребятами, а находился в библиотеке сам по себе. Во-первых, я думал, что мне не поверят. Во-вторых…и сам не знал, почему. Пусть вся эта история выглядела странной, но я всё же чувствовал себя частью её, и оттого менее одиноким.

– Мистер Лоуренс? – удивилась директриса. – Вам что-то нужно? Подождите, я закончу разбираться со студентами, и…

– Нет, нет, не беспокойтесь, – поспешно отозвался мистер Лоуренс, присаживаясь в кресло. – Мне довелось стать свидетелем разговора нашего библиотекаря и завхоза. История, случившаяся с ребятами, меня заинтересовала, и я хотел бы послушать, что же там произошло.

Он сложил руки на коленях, и с интересом уставился на нас. Холден неуютно завозился и ответил:

– Э-мм. Ничего особенного не произошло, сэр. В свободное время нам было очень скучно, и мы решили развлечься. Устроили в библиотеке собрание тайного клуба. Ну, знаете, как в старых фильмах — с клятвами и прочим.

– Понимаю, – кивнул мистер Лоуренс. В глазах его зажёгся интерес. – Весьма любопытно. И чем занималось бы общество, не будь его век так недолог? Политика, религия?

– Всё это скучно, – улыбнулся Холден, видимо, почувствовав родственную душу. — Политика, религия… Вечно лишь искусство и книги.

– Но ведь книги и не запрещены, – заметил мистер Лоуренс. – На уроках мы только и делаем, что говорим о литературе, разве нет?

– Да, сэр, безусловно. Но на уроке мы читаем и обсуждаем лишь английскую литературу, лишь классиков, тогда как в мире много и других книг, и их тоже хочется почитать и обсудить.

Миссис Рихтер нетерпеливо махнула рукой.

– Им лишь бы хулиганить, мистер Лоуренс. Что вы его слушаете? Нормальные ученики сидят в комнатах, занимаются. А такие, как мистер Мэйси, — она указала на Холдена пальцем, – не могут сидеть на месте. Им это просто не дано. Они бродят по школе, нарушают дисциплину, и…

– Именно такие, как Холден, и двигают этот мир, миссис Рихтер, – прервал её профессор Лоуренс. Директриса недоуменно посмотрела на него, спустив на нос очки. – Им любопытно, понимаете? Перси Спенсер тестировал магнетрон — устройство, создающее микроволны для военных радаров, — и шоколадка в его кармане растаяла. Другой лишь выкинул бы её, а Спенсер изобрёл микроволновую печь. Жорж де Местраль заметил, что к шерсти его собаки прилип репейник, и решил изучить его под микроскопом. Так были изобретены липучки для одежды. Любопытство правит миром.

– Всё это занятно, мистер Лоуренс, но ведь есть дисциплина, – сухо произнесла миссис Рихтер. – Если каждый наш студент будет шататься по колледжу посреди ночи голый…

– Несомненно, вы правы, – смиренно согласился мистер Лоуренс, и, неожиданно подмигнул мне. – Дисциплина важна. Но и наказывать ребят за стремление к знаниям довольно жестоко. Я хотел бы предложить компромисс.

Миссис Рихтер посмотрела на него с беспокойством. Видимо, она уважала и ценила мистера Лоуренса, но их взгляды на обучение и жизненные устои во многом расходились.

– Компромисс? И в чём же?

Мистер Лоуренс встал.

– «Если ты не можешь предотвратить безобразие, нужно его возглавить». Это сказал не английский классик, а русский полководец Александр Суворов. Хотя должен сказать, есть похожая английская поговорка…

– Мистер Лоуренс, давайте ближе к сути.

– Я предлагаю создать в колледже читательский клуб, – сказал, наконец, мистер Лоуренс, — И, если уж не найдётся более достойной кандидатуры, хотел бы возглавить его. Мы со студентами будем читать книги и обсуждать их. Несомненно, одетыми, и в строго обозначенное время.

Холден радостно вскрикнул. Миссис Рихтер посмотрела на него с осуждением, но ничего не сказала. Некоторое время она с отсутствующим видом глядела в окно, словно решая сложную математическую задачу, затем кивнула.

– Хорошо. Под вашу ответственность, мистер Лоуренс. Вы можете быть свободны. – Она посмотрела на нас, по-прежнему жавшихся друг к другу. Первым подскочил Шэнли, так поспешно, словно у него была пружина в пятой точке.

– Спасибо, мэм. До свидания. – Пятясь и толкаясь, мы вышли из кабинета. Мистер Лоуренс вышел вслед за вами.

– Вы молодец, мистер Лоуренс, – улыбнулся Холден. – Здорово нас выручили.

– Не стоит благодарности, Мэйси. Меня ситуация даже позабавила и развлекла. Итак, я пообещал, что никаких тайных обществ в колледже не будет.

– Так и есть, сэр, — вытянулся в струнку Мэйси, отдав честь. – Так что же, мы и правда создадим клуб для чтения?

– Конечно, я ведь обещал.

– Сэр, по правде говоря, что это будет за тайное общество, если туда будут ходить все кому не лень, – понизил голос Холден, отходя подальше от двери директора. – Может, не будем предавать дело большой огласке, а? Хватит и нас шестерых.

Я не сразу понял, что меня тоже посчитали. Сердце забилось чаще.

– Хорошо, – кивнул мистер Лоуренс, – Пожалуй, вы правы, Мэйси. Большая аудитория убьёт всю романтику. Я позову трёх ребят, знаю, им будет интересно, и также жду всех вас. Когда найду место в своём графике, я сообщу вам дату первого собрания. Всего хорошего, леди и джентльмены.

Мистер Лоуренс поднял над головой невидимый котелок и ушёл. Ребята, прощаясь, начали расходиться, а ещё долго стоял, улыбаясь, как слабоумный.

В понедельник, когда я грустно стоял у зеркала, пытаясь выдавить соскочивший за ночь прыщ на подбородке, в дверь моей комнаты коротко стукнули. Не успел я произнести и слова, как влетел Холден, сияя так, словно каникулы начались на несколько недель раньше.

– Билли, приятель, ты собрался? Завтрак вот-вот начнётся.

– Эм, да, конечно, – растерялся я, поправляя взлохмаченные волосы.

– Не трогай, и так хорошо. – Он поправил мне воротник. – Забыл вчера сказать... Ты молодец.

– С чего бы? – Я попытался принять невозмутимый вид, но выходило плохо. Похвала Холдена была приятна.

– Не знаю, что ты делал в библиотеке, но ты не сдал нас, — Холден хлопнул меня по плечу. – Мог сказать, что был не с нами, но не сказал. Пока ты на хорошем счету у директрисы, и это сослужило службу. Ты теперь в нашей команде. Ждём в столовой.

Так я стал другом Холдена и влился в круг его общения. Компания была разношёрстной, ребята ней были разные, но до странного дополняли друг друга, как цветные карандаши в коробке. Шэнли Янг, как я узнал позднее, был наполовину китайцем, наполовину французом, и проживал с семьей в Лондоне. Он плохо переносил школьную униформу; галстук его вечно болтался из кармана брюк, рубашка расстегнута, вместо ботинок кеды. Он любил музыку. Я тоже любил слушать ее на досуге, но Шэнли просто боготворил. Он мог разговаривать о ней часами, причём ему было не так важно, классическая это музыка, рок или джаз. Из его сумки торчали наушники, вываливались маленькие барабаны, названия которых я не знал, а ещё он мог с ходу начать насвистывать Баха, или что-нибудь из Боба Дилана.

О Ниле Пэррише, лохматом рыжем парне, я толком ничего не знал; выяснил лишь, что с Холденом они знались и до колледжа, учились в одной школе. Нил слыл зубрилой и тихоней, немного заикался и неукоснительно соблюдал правила, что отчасти роднило его со мной.

Пэнси – одна из тех девушек, которых видно издалека. По правде говоря, она не была настолько полной, насколько себя считала, скорее милой пышкой с румяным добродушным лицом и ямочками на щеках. Она так заразительно смеялась, что если начинала хихикать на уроке, то вслед за ней взрывался весь класс. Ребекка являлась её противоположностью. С густыми русыми волосами, стриженными в каре, и тёмными глазами, она напоминала мне Жанну Д’арк.

Время шло. Мы много учились, вечерами сидели в библиотеке, готовясь к занятиям, днём часто сидели под ивой у пруда, проверяя друг друга в знании латыни, и почти не вспоминали о клубе, обещанном нам. Я, обычно нелюдимый и скромный, до странного быстро влился в компанию. Ребята приняли меня хорошо. Пэнси часто забегала ко мне в комнату, одолжить книгу или учебник, с Нилом я любил разговаривать о философии, а с Шэнли о музыке. Ребекка и Холден были для меня недостижимыми идеалами, но и с ними я тоже мог поговорить о чём угодно.

Однажды в пятницу после занятий английской литературой, мистер Лоуренс раздал нам тетради с домашним заданием. Волнуясь, я раскрыл тетрадь – сегодня утром, проснувшись в поту, понял, что неверно ответил на один из вопросов. Оценка стояла В+, что вполне ожидаемо, но не это привлекло моё внимание. В тетради лежал кусок пергамента, самый настоящий. Я перевернул его и прочитал:

«Дорогой мистер Лейтон. Жду вас двадцать четвёртого числа сего месяца на первое собрание нашего тайного клуба. С собой прошу взять книгу Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом». Собрание состоится в преподавательском корпусе. Мансарда, двадцать часов. Всегда ваш, Август Лоуренс».

Это было так здорово и неожиданно, что я едва не расплакался от умиления. Мистер Лоуренс мог оставить нас после уроков, и сообщить о собрании, но он не поленился, и придал обыденному событию налёт загадочности. Я оглянулся на Холдена. Тот счастливо улыбнулся и шепнул:

– Alea jacta est! (лат. жребий брошен) Игра началась, Билли.

Глава 3

В среду пошел дождь. Не просто морось, а ливень такой мощи, словно разверзлись хляби небесные, и мир, без того зыбкий, рисковал исчезнуть во втором Всемирном потопе. Занятия отменили, и я отлично провел день, слушая музыку и перелистывая знакомые книжки. В выходные мы ездили в Левенфорд. Мне и Шэнли захотелось купить новенький экземпляр книги «Над кукушкиным гнездом». Остальные в нашей компании обошлись библиотечными экземплярами. У Холдена уже была эта книга, и ему не терпелось обсудить её с нами в клубе. Машину в нашей компании имел только Шэнли, — Шевроле Импала 1985 года, зеленую, как трава. У Холдена тоже были водительские права, а у его родителей – достаточно денег для покупки автомобиля, но отчим считал, что машина ему ни к чему. Холден иногда ездил за рулем Импалы, а Шэнли сидел рядом. Я с девчонками и Нил размещались позади, хотя место было рассчитано лишь на троих.

Книга мне понравилась. К чтению я подошел основательно — отметил понравившиеся места, а некоторые цитаты выписал в тетрадь. К четвергу дождь немного успокоился, и, отсидев занятия, мы пошли в преподавательский корпус, на первое собрание нашего не очень тайного клуба.

Все держали в руках книжки. Не успели мы перекинутся приветствиями, как подошли еще трое студентов. Одного из них, парня-третьекурсника, я раньше видел. Худой, высокий, с длинными темными волосами, он напоминал Иисуса Христа. С ним пришла девушка с короткой стрижкой, вся увешанная цепочками и кольцами. Последним появился парень из нашего общежития, второкурсник Корвус Блайт. Вот уж кого я никак не ожидал увидеть в числе приглашённых. Не то чтобы я был против Корвуса, но парень он странный. Корвус часто сидел на подоконнике в кухне, загадочный, отрешенный: курил, и ни на кого не обращал внимания. Мне казалось, что он употребляет запрещенные вещества. Холден тоже напрягся:

– Привет, дружище. Тебя тоже позвали в клуб?

– Мистер Лоуренс считает, мне это будет полезно. – Весь вид Корвуса кричал о равнодушии к происходящему, и к жизни в принципе.

Мне ещё не приходилось бывать в этом корпусе. Здесь также находились учебные аудитории, кабинеты преподавателей, научные лаборатории. Кабинет мистера Лоуренса находился в мансарде. Нужно было подняться по скрипучей деревянной лестнице, и это тоже казалось частью приключения. Мы словно шли не книги обсуждать, а проникали в пещеру, полную тайн, — даже странно, что при входе не пришлось говорить «Сезам, откройся».

– Проходите, друзья. Рассаживайтесь, кому где удобно. – Мистер Лоуренс расположился у окна, в потёртом кожаном кресле. В небольшой комнате, светлой и уютной, всё зримое пространство занимали книжные шкафы. Я медленно прошёлся вдоль них, читая названия. Классика, научные труды, энциклопедии: мистер Лоуренс собрал отличную коллекцию книг. На дощатом полу лежал ковер, на него мы все и уместились. Сидеть на стульях никому не захотелось, даже девочкам. Дождь перестал, и в приоткрытое окно доносились запахи травы и мокрой земли.

– Итак, с чего же начнем? Может, для начала дадим название нашему клубу? — спросил мистер Лоуренс, сложив пальцы скобкой. — Мистер Блайт, у вас есть варианты?

Корвус вздрогнул так, словно ему предложили возглавить отряд и пойти в наступление.

– Э-мм. Может «Клуб Шерлока», или «Гостиная Диккенса»? – краснея, предложил он.

– Мрак, – отозвался Холден. – что здесь оригинального? Нужно что-то загадочное и со смыслом. Например, «Знай свою полку» или «Шепот мертвых деревьев».

– «Шепот мертвых деревьев»? – недоуменно переспросил Шэнли, оглянувшись на Холдена.

– А что? Книги ведь делают из бумаги, а бумагу из дерева, – пояснил тот.

– Нужно что-то более прозаичное, но передающее характер большинства, — высказался парень, похожий на Иисуса. — Например, «Безнадежные романтики», кем мы и являемся.

– Отлично, Брукс, – улыбнулся мистер Лоуренс. — Так и оставим.

Холден немного надулся. Он уткнулся в книжку с расстроенным видом, видимо, огорчившись, что взяли не его название.

– Думаю, все прочитали книгу. – Мистер Лоуренс открыл свой экземпляр. – Мисс Маккаммон, можете нам кратко рассказать сюжет?

Пэнси с воодушевлением завозилась, листая книгу и отыскивая нужные пометки.

– Действие происходит в психиатрической больнице. Повествование идет от лица рассказчика Вождя, одного из пациентов. Главный герой — пациент Рэндл Патрик Макмерфи, переведённый в психиатрическую больницу из тюрьмы. Макмерфи противостоит старшей сестре — женщине, работающей в отделении больницы.

– Спасибо, Пэнси, – кивнул мистер Лоренс. – Что ты думаешь о медсестре?

– Ну, она нетерпима к мнению других. У неё есть два мнения: свое и неправильное, – высказалась Пэнси. – Жутко было читать некоторые страницы. Я немного поплакала.

– Я тоже, – вздохнула девушка с короткой стрижкой. Я заметил, что на руке у неё выбита татуировка: сердце в шипах и имя — Нэнси. – Мне вообще казалось, что эта больница словно затеряна в зыбучих песках. Полная власть медсестры очень пугает. Люди беззащитны перед ней. Она в этой больнице и за бога, и за короля.

– В этом и суть книги, – не выдержал Холден, перестав обижаться. – Против системы бесполезно бороться. Но Макмерфи хотя бы пробует. Куда хуже даже не пытаться что-то изменить.

– Ну не знаю, – протянул Шэнли. – Мне больше Вождь понравился. Он умеет при случае схитрить. Например, притвориться, что немой. Куда лучше, чем как Макмерфи, кидаться с открытым забралом, не имея никакого запасного плана.

– Если бы не Макмерфи, – завёлся Холден, – они бы так и жили, как рабы.

– Зато были в безопасности. Раз бороться бесполезно, стоило ли начинать?

Мистер Лоуренс следил за дискуссией с величайшим интересом. Подключились все, даже Ребекка и Нил. Только мы с Корвусом сидели молча. Я боялся высказать своё мнение, а Корвус без тени интереса ковырял пальцем корешок книги.

– А вождь, он…

– Не забывай, что он болен, – спорила Ребекка с Холденом. – Надёжный ли он рассказчик? Вождь — душевнобольной человек, сознание у него искажено.

Я сидел, сложив голову на колени и умиротворенно слушал рассуждения друзей. За окном тьма и холод, а в кабинете тепло и горел абажур. Мне было не так важно обсудить книги, как быть вместе со всеми. По правде говоря, я принимал сторону Шэнли, Ребекки и Нила. Те считали, что Макмерфи не стоило затевать борьбу, заранее обречённую на проигрыш. Слишком открытый и прямолинейный, герой очень уж полагался на то, что люди за ним последуют. В итоге, получив желаемую свободу, смог ли он ею распорядиться? Холден так защищал Макмерфи, что я невольно провёл параллель между ними. Наш Холден был также правдолюбив и упрям.

Под конец собрания нашего клуба мистер Лоуренс тоже высказался о книге. Он провёл аналогию, что эта книга как человечество в миниатюре, и нет единственно правильного мнения, стоит ли бороться с несправедливостью или смириться с участью.

– А ты, Холден, как бы поступил? – спросил он.

– Боролся бы, – упрямился тот. – Просто, возможно, действовал умнее.

Мистер Лоуренс ещё не выбрал книгу для следующих обсуждений. Мы попрощались, и, воодушевлённые и разгорячённые, вышли на улицу. Пахло прелой листвой и яблоками. Вересковые пустоши покрыл плотный туман, в нём вспыхивали и гасли огни, словно в поле бродили неупокоенные духи. Хотя, конечно, это были автомобили на скрытой во мгле дороге.

– Может, поедем, где-нибудь посидим? – предложил Брукс. – Я на машине.

– Давайте, – согласился Шэнли. – Мы тоже возьмём машину.

Спустя сорок минут мы оказались в Левенфорде. Городок затих в вечернем покое. Как на пастельном рисунке, всё было смазанным, размытым, с яркими пятнами клёнов и берёз и серыми — домов. Мы зашли в переполненный бар и сели у окна. Шэнли заказал всем пива, и, хоть Нил и сопротивлялся, сам оплатил счёт за нас пятерых. Шэнли решил не пить, ведь нам предстояло ехать назад. Брукс, Нэнси и Корвус рассчитались сами. Мы немного обсудили собрание и книгу, даже я осмелился что-то сказать, а затем болтали о буднях колледжа: парах, преподавателях и студентах.

– Уилл, а ты чего молчал на собрании клуба? – спросил, подвыпив, Брукс. Мы успели немного познакомиться. Оуэн Брукс оказался славным парнем. Учился на третьем курсе, в свободное время работал на автозаправке и встречался с Нэнси. Та, хоть выглядела смесью хиппи и рокерши, тоже вроде была неплохой девчонкой. – Я думаю, ты умный парень.

– Он умный, но предпочитает помалкивать об этом. – Холден приобнял меня за плечи, вогнав в краску. – Знаешь, говорят, лучше молчать и показаться дураком, чем заговорить и развеять сомнения.

Брукс засмеялся и отстал от меня. Позже к нам подсели ещё знакомые из колледжа: Сэм, Джойс и Марис. Пива я раньше не пил и теперь стал податливым, как талое масло. Корвус рядом со мной, напротив, молча пил бутылку за бутылкой, но нисколько не захмелел.

– Я пойду ещё возьму пива, – сказал Холден вставая.

– Тебя не нужно проводить? – хохотнул Сэм. — А то пропадёшь, как Дик Уоллес.

Холден пожал плечами и направился к стойке.

– Кто такой Дик Уоллес? – переспросил я, особо ни к кому не обращаясь. Мне показалось странным, что никто не поинтересовался. Никакого Дика в нашей компании не было.

Мне не ответили – все обсуждали футбольный матч, который прошёл на прошлой неделе в колледже. Наконец, все засобирались домой. Когда мы садились в машину, от компании Брукса отделился Корвус. Судя по шатающейся походке, он всё же захмелел.

– Эй, Уилл.

Он подошёл ближе, и, наклонившись ближе, прошептал:

– Ты спрашивал про Дика Уоллеса. Я знаю, кто он.

– И кто же? – устало спросил я. Мне уже было не особо интересно. Хотелось скорее попасть в комнату и лечь спать.

– Он был моим другом. Пропал в прошлом учебном году, в мае.

Я уставился на него не мигая, не понимая, шутит ли он, или говорит серьёзно.

– Пропал, в смысле…

– Ушёл в лес и не вернулся, – сказал Корвус громче. Всё равно нас никто не слушал. – В колледже объявили поиски, но Дика так и не нашли. Сейчас он признан погибшим, потому что летом в лесу обнаружили его вещи…Подумали, он утонул в ручье. Возможно, так и есть. Ладно, пока.

– Пока, – повторил я. Шэнли, ворча, втолкнул меня в машину, и мы поехали обратно.

Дик Уоллес не выходил у меня из головы весь остаток вечера.

Глава 4

Я не помню, когда впервые понял, что Ребекка мне нравится. Может, когда в учебные часы смотрел на солнечных зайчиков в ее волосах, а, может, когда она впервые мне улыбнулась.

– У тебя такие милые веснушки, – сказала она как-то. Другому я бы не простил такого, поскольку стеснялся: эти несколько еле заметных пятнышек на носу каждый день портили мне настроение. По утрам я долго вертелся у зеркала, высматривая новые изъяны во внешности. Не появился ли новый прыщ или веснушка? Может, купить какое-то средство и замазать их? Но, раз Ребекка считает их милыми…

Интересно, как ей веснушки Нила, тоже кажутся милыми? У него их было гораздо больше. Порой голова парней забита невесть чем, и я тому подтверждение. На занятиях стало холоднее: из окон дуло, да и отопление еще не включили. Футболки и тонкие рубашки я убрал подальше и ходил на пары в толстых вязаных свитерах. Благо я был не один такой. В комнатах тоже стало прохладнее, и префект выдавал всем желающим грелки.

В один из дней в конце сентября, когда мы стояли вшестером в школьном дворе и обсуждали урок философии, к нам подошла Марис, наша одногруппница.

– Привет. Слыхали, сегодня Сэм устраивает вечеринку для первокурсников. – Марис всегда была в курсе всех студенческих тусовок. – Вроде посвящения. Приходите, будет весело.

– Нас вроде никто не звал, – пожал плечами Холден.

– Пф-ф. Вам что, особое приглашение нужно? – закатила глаза Марис. – Сэм — мой парень, и он сказал, что я могу позвать всех, кого захочу. Если будет желание, приходите. Вот адрес.

Она сунула в руку Холдена бумажку с адресом и убежала, увлекаемая хихикающими подругами.

– Зачем мы ей понадобились? – недоуменно спросил у нас Холден, глядя на листок с адресом так, словно ему в руку положили жука-скарабея. – Вроде мы не производим впечатление безудержных кутил.

– По-моему, это очевидно. – У Ребекки явно испортилось настроение. – Когда мы сидели в баре неделю назад, ее подруга Джойс с тебя глаз не сводила.

– Я даже не помню, как она выглядит.

– Вот заодно и посмотришь.

Холден переглянулся с Шэнли, и они обменялись загадочными улыбками.

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы немного социализироваться. Послушаем музыку, выпьем, повеселимся. Вы как, ребята? – поинтересовался Холден.

Мы с Нилом и Пэнси без радости покивали. Ребекка, перехватив книжки в руках поудобнее, взяла бумажку из руки Холдена:

– Это где, в Левенфорде? Туда еще добраться надо.

– Я пить не буду. Отвезу вас и привезу, – откликнулся Шэнли.

– Как здорово иметь непьющего друга, да еще и с машиной. – Холден хлопнул его по плечу. – Тогда договорились. В семь у главных ворот.

Вечер выдался теплым. Мне особо нечего было надеть, модником я никогда не слыл и просто сменил джинсы и рубашку на те, что почище. Холден, как всегда, облачился в черное, подобно гробовщику. Нил выглядел бледнее, чем обычно: ярко-рыжие волосы и веснушки сильнее выделялись на фоне белой футболки. Он забрался на заднее сиденье первым и замер там, почти не дыша. Один Шэнли, обычно растрепанный и помятый, нынче выглядел как Ричард Гир в фильме «Американский жиголо». Коричневый костюм, белая рубашка, галстук — все это ему шло, хоть и выглядело претенциозно.

Я сел, как обычно, сзади, с Нилом, Пэнси и Ребеккой. Пэнси, которая обычно занимала места больше, чем я и Нил вместе взятые, вжалась в стекло, стараясь казаться незаметнее и меньше. Ребекка надела очень короткую юбку. Я покрылся испариной стыда, стараясь как можно меньше соприкасаться с ней коленями, но, несмотря на то, что Импала была вместительной, избежать этого не удалось.

Наконец, мы добрались до нужного дома. Квартира принадлежала Сэму и сейчас была забита студентами, как банка шпротами. Грязноватые обои сплошь покрыты постерами и фотографиями, по стенам висели гитары, на стеллажах ровными рядами лежали виниловые пластинки. Шэнли, сразу про нас позабыв, завис над ними, как ворон над цыплятами. Здесь были не только первокурсники, хоть Марис и говорила, что вечеринка планировалась для первогодков. Шум, смех и бестолковая возня окружили со всех сторон, и я подавил желание спрятаться в туалете и просидеть там до конца вечера.

– Холден, привет. – Сэм поздоровался с Мэйси. Я, Нил и Пэнси стояли за ним неподвижно, пытаясь обвыкнуться. Ребекка быстро нашла знакомых и влилась в толпу. – Привез всех своих курочек?

Про нас с Нилом почему-то ходили слухи, что мы не по девочкам, и вообще пара. Почему мы, а не Холден с Шэнли, к примеру, так и осталось загадкой. Меня это мало трогало: имея двух задиристых кузенов, поневоле приобретаешь иммунитет на колкости и насмешки, но Нил дергался и переживал. Вот и сейчас он пробормотал что-то бессвязное, и, покраснев до корней волос, спрятался за Пэнси.

– Полегче, Сэм, не обижай моих друзей, – прохладно ответил Холден.

– Никто их не обижает, Мэйси. – Сэм, пьяно хихикнув, поднял ладони. – Проходите, курочки. Сегодня гуляем.

Должен сказать, я терпеть не мог Сэма Хойса. Он учился на третьем курсе и жил в Левенфорде, но часто бывал в моем общежитии – ходил по нему, загадочный, как Дарт Вейдер. Волосы у него вечно казались сальными, рубашки грязными, но, несмотря на это, он считал себя красавцем и любимчиком женщин.

Хорошо, что его кто-то позвал, и он ушел, оставив нас.

– Холден, н-напомни мне, п-почему мы здесь. – Когда Нил волновался или злился, его заикание обострялось.

– Брось, Нил, не обращай на Сэма внимания. Пойдем в кухню, нас зовет Марис, – Холден помахал девчонкам.

– Сам иди. Мы здесь побудем, – поддержал я Нила.

Холден ушел, а нам с Нилом ничего не оставалось, кроме как присоединиться ко всеобщему веселью. Играла C.C. Catch, с ее неизменной Cause You Are Young. Мне нравилась эта песня, но сейчас, глотая чужой сигаретный дым и пробираясь сквозь толпу к Пэнси, я мечтал, чтобы она верещала потише.

– Ребята, я нашла выпить! – Пэнси, с тремя бокалами в руках, протиснулась к подоконнику, поставила их и помахала нам, приглашая сесть. На нем мы втроем и расположились. Пунш оказался отменной гадостью, видимо, на алкоголе сэкономили, но я все равно выпил, в надежде, что он меня немного успокоит.

– П-почему он так себя ведет? – спросил Нил, перекрикивая шум.

– Кто? – Конечно, я знал, о ком речь, но говорить про Холдена не хотелось.

– С-с нами он совсем другой. Но стоит ему оказаться в незнакомом месте, как он в-ведет себя, как придурок.

– Тебе лучше знать, Нил, – отозвалась Пэнси. – Вы ведь знакомы со школы.

Нил вздохнул.

– Т-тогда он тоже таким был. То с-считал меня лучшим другом, то пропадал и тусовался со всяким отребьем. Д-для него всегда было важно, что о нем подумают.

Вскоре мы забыли про Холдена, потому что завязалась драка. Я мало знал этих ребят, но мы здорово повеселились, делая ставки на схватившихся парней. Победил тот, на которого ставил я. Второй, придерживая рукой разбитый нос, поднялся наверх, чтобы застирать рубашку от крови. Проигравший в споре Нил поплелся за пуншем.

Вечер оказался долгим и бестолковым. Пэнси о чем-то повздорила с Ребеккой и надолго заперлась в ванной. Нил на спор выпил кружек пять пунша и куда-то исчез. Холден танцевал то с Джойс, то с Ребеккой. Я же не понимал, как можно двигаться после того, как выпил хоть грамм этого ядовито-розового пойла. Алкоголь я пил второй раз в жизни, и он быстро подействовал, причем не так, как я ожидал. Вскоре я стоял, крепко вцепившись в подоконник, и жмурился, пытаясь остановить кружащиеся перед глазами плакаты на стенах.

– Эй, Уилл, ты не видел Нила? – пыталась докричаться до меня наконец появившаяся Пэнси, но я лишь отрицательно мотал головой. Плакаты, гитары, парни, девушки…плакаты, гитары…

– Идем со мной. – Кто-то твердо взял меня под локоть и поволок к выходу. Я не сопротивлялся.

Дом Сэма находился на краю Левенфорда, у реки. Когда меня вырвало раз в третий, Корвус Блайт — а это был он — усадил меня на влажную от росы траву. Я вытянулся на ней навзничь, глядя на серебристую россыпь звездного неба.

– Лучше?

– Угу, – вяло отозвался я, чувствуя во рту мерзкий привкус рвоты. Голова и впрямь перестала кружиться, но меня еще подташнивало. Пахло тиной, ежился от ветра камыш на берегу, над нами кружили стрекозы, и это было бы даже славно, посидеть вот так у воды, если бы не гадливое чувство внутри меня. Я не мог понять, откуда оно появилось, от выпитого, или от увиденного, и долго крутил в мыслях всплывающие кусками события вечера, пока, наконец не понял, что меня так расстроило.

– Если не умеешь пить, лучше не берись с другой раз, – тоном заботливого папочки проворчал Корвус. Он сидел рядом с отсутствующе-безучастным видом, и ковырял ботинком мокрый песок.

– Кто бы говорил, Блайт.

– Я бросил пить. Пора завязывать. – Корвус лег рядом, закинув руки за голову.

Мы долго лежали, ни о чем друг друга не спрашивая. Нужно было найти Шэнли и спросить, когда мы поедем назад в Сент-Джеймс. Еще неплохо было почистить кроссовки и умыться, но я лежал и смотрел, как на черном бархате неба мерцают рассыпанные кем-то бриллианты.

– Дик любил звезды, – вздохнул Корвус. – Всегда мог сказать, где какая звезда. У него была куча энциклопедий, справочники…А я ничего не помню.

Снова Дик Уоллес. Всю неделю я думал о нем, расспрашивая старших ребят, живущих в общежитии, но не узнал ничего нового. Пропал, и все тут. Тихий был, малозаметный. Дружил с Блайтом, везде с ним таскался. Дик представлялся мне кем-то вроде Нила.

– Скучаешь по нему? – осторожно спросил я у Корвуса.

– Конечно. Каждый день.

Я сел, пытаясь унять подступившую тошноту, и посмотрел на него.

– Может, расскажешь?

– Что именно?

– Почему он ушел в лес? С кем-то поссорился?

Корвус тоже сел, недобро взглянув на меня из-под высоких, как у эльфа, бровей.

– Мы с тобой не друзья, Лейтон. Ты ведь тоже со мной не делишься сокровенным.

– Ничего сокровенного у меня нет, – фыркнул я, тяжело вставая. Блайт поднялся следом, стряхивая со штанов песок.

– Ну да. Я вытащил тебя на улицу в тот момент, когда ты, едва не плача, пялился на Мэйси и на ту красотку… Как там ее?

– Ребекка, – еле слышно ответил я.

– Ага, ее. Они целовались. И кого из них ты приревновал?

– Не твоего ума дело, – огрызнулся я.

– Вот и я про тоже. Пока Лейтон.

– Пока.

Только по пути домой, когда злой Шэнли выговаривал Холдену за неподобающее поведение, Пэнси грустно всхлипывала, глядя в окно, а Нил и Ребекка спали, сложив на меня головы, я понял, что даже не поблагодарил Блайта за помощь.

Глава 5

На следующий день после вечеринки была суббота. Она выдалась дождливой и хмурой. До обеда я спал, мучаясь кошмарами, и проснулся, лишь когда Нил, склонившись надо мной, потрогал лоб, проверяя, нет ли у меня жара.

– Я стучался полчаса.

– Ничего. Проходи, – прохрипел я, борясь с тошнотой.

Я уснул прямо в джинсах, зато рубашку снял и аккуратно повесил на стул. Как я вчера укладывался спать, помнилось плохо. Настроение было ужасным: головная боль, тошнота и состояние полной никчемности захватили тело и разум. Я подумал о маме, — о ее горячем, курином супе и теплых руках, растирающих меня мазью во время болезни. Видела бы она любимого сыночка Уилли, или то, во что он превратился.

Я добрел до ванной, где основательно прочистил желудок. Стало немного легче, и я вернулся в постель с намерением провести в ней весь день. Пока я, зарывшись в одеяло, умирал от жалости к себе, Нил принес завтрак.

– Спасибо, Нил, но я не хочу.

– Хоть чаю попей. – Разговаривая один на один, Нил почти никогда не заикался.

Тарелка с овсяной кашей вызвала очередной приступ тошноты. Я вяло смотрел, как из чашки с чаем курится дымок, и думал о вчерашнем вечере. Интересно, Ребекке давно нравится Холден? А он сам как к ней относится? Судя по всему, Холден тоже вчера набрался и вполне может не помнить, как целовался с Ребеккой.

– Нил, не уходи, – попросил я, глядя, как Нил направился к выходу. Чувство одиночества снова прокралось мне в душу. Нил нерешительно замер.

– Мне нужно написать реферат по философии.

– Может, здесь напишешь?

Я понимал, что веду себя, как маленький, и Нил мог посмеяться и уйти, и он действительно вышел, но через пять минут вернулся с печатной машинкой в руках.

– У тебя есть машинка? Не знал.

– Взял у Шэнли.

До вечера я слушал, как барабанит по стеклу дождь и монотонно стучат клавиши под пальцами Нила. Эти звуки были такими умиротворяющими, что я то и дело проваливался в сон. Комната спросонья казалась мне зыбкой, эфемерной, и лишь Нил — вполне живым. Его рыжая шевелюра в свете лампы была единственным светлым пятном в сумрачном пространстве комнаты. Проснулся я, когда почти стемнело. Дверь стукнула, и в нее влетел Холден, занося с собой суету и сквозняк.

– Вот вы где? Почему вас на обеде не было?

– Уилл плохо себя чувствует, — буркнул Нил, продолжая печатать. — А я занят.

Холден скорчил кислую гримасу.

– Понятно. Дуетесь на меня. Ладно, Билли обижается, а ты-то чего, Пэрриш? — Он стукнул пальцами по столешнице.

Нил, откинувшись на стуле, посмотрел на него осуждающе:

– Ничего. В-ведешь себя, как придурок. Ластишься к этому Сэму, будто он твой друг, а не мы. Уилл, скажи.

– Точно. Придурок, – пробормотал я вставая.

К вечеру мне стало гораздо лучше. Тошнота прошла, хотелось есть, и я с воодушевлением посмотрел на остывшую кашу. Придвинул к себе, посмотрел на засохшие куски масла, и тут же отодвинул. Хотелось чего-то горячего и свежесваренного. На Холдена я не злился. Мало того, я понимал Ребекку. Я бы тоже себя не выбрал.

– А ужин уже прошел? – спросил я у Холдена. Сумерки растеклись по комнате, горела лишь лампа на столе. Сколько времени – непонятно.

Холден подскочил, словно его ужалили. Он всегда вел себя импульсивно и резко, и этим мы отличались. Иногда мне казалось, что в заднице у него моторчик, который не дает спокойно сидеть на месте. Я бы сошел с ума, будь у меня такой темперамент.

– Так, я все понял. Нужна еда. Девчонки уехали на какую-то экскурсию, но Шэнли и мы трое вполне могли бы съездить куда-нибудь перекусить. Как считаете?

Нил сменил гнев на милость. Он явно устал целый день сидеть возле меня и делать задания.

– Можно. Только у меня… В общем, мама еще не выслала мне денег.

– Ерунда, у нас есть. Собирайтесь, через двадцать минут у ворот.

Во дворе пахло мокрыми листьями. Дворник с мерным скрипом шаркал метлой, надсадно каркали вороны, и я на миг представил, что мы не в колледже, а где-то на границе мира — живого и мертвого. Природа умирала каждый день, это было закономерно, но грустно. Меланхолическое настроение, вероятно, было вызвано тем же затяжным похмельем. В будние дни, заполненные занятиями и студенческой суматохой, я не был столь поэтичен.

Шэнли, лохматый, как Гаврош, стоял у машины. Холден уже сидел рядом, что-то бодро напевая.

– Садитесь, парни.

– Я пить не буду, – предупредил Нил, забираясь первым.

– А мы и не пить едем, а спасть Уилла от алкогольного отравления.

Шэнли включил радиоприемник. Уютная, как стеганое одеяло, песня «Осенние листья» Фрэнка Синатры снова нагнала на меня сон. «Падающие листья скользят за окном. Осенние листья, красные и золотые...». За окном от желто-красного рябило в глазах. Холмы утопали в тумане, пахло вереском и прелой листвой. Пользуясь тем, что без Ребекки и Пэнси места в машине стало больше, я, недолго думая, лег к Нилу на колени и сразу уснул.

Проснулся я в Левенфорде. Живописный паб, куда нас привез Шэнли, был построен в Викторианские времена. Увитый плющом, с потемневшими от времени серыми стенами, он напоминал средневековую таверну.

– Здесь, наверное, дорого, – усомнился Нил, но Холден уже подталкивал его к двери.

Мы заказали суп из баранины и перловки, так рекомендованный официантом. Холден добавил к заказу мясной пирог и пару кружек эля — себе и Нилу. Тот все же решил, что от одной кружки ему плохо не станет. Я от выпивки отказался, а Шэнли за рулем никогда не пил. По правде говоря, хоть он и говорил, что уже пробовал алкоголь, пьющим я его еще не видел. Для Шэнли всегда было важно быть в форме, и держать контроль над ситуацией. Он бегал по утрам, играл за колледж в футбол и был до того нормальным, что меня иногда терзал вопрос, как он вообще оказался в нашей компании. Холдена не любили за прямолинейность и правдолюбие, меня и Нила — за излишнюю замкнутость, Пэнси травили за лишний вес, и лишь Ребекка и Шэнли слегка выбивались из нашей стаи.

– Ну как, вкусно? – спросил у меня Холден, глядя, как я застыл с ложкой у рта.

– Просто божественно.

Если вам когда-нибудь случится перепить, крайне советую этот суп. Густой, ароматный, посыпанный тимьяном и розмарином, он вернул меня к жизни. Повар также добавил белых грибов, — они перебили специфический вкус баранины и прекрасно с ней гармонировали. Пока я уплетал суп и пирог, Холден и Шэнли стали обсуждать вчерашний вечер.

– Времени ты вчера не терял, Хэл, – скептически заметил Шэнли. Он заказал себе безалкогольный напиток, вроде Айрн-Брю, и когда официант подошел, оплатил весь наш счет. Я вяло запротестовал, а Нил, имевший из нас самый скромный доход, покраснел. – То Джойс, то Ребекка. Ты хоть что-то помнишь?

– Все я помню, – неохотно откликнулся Холден, потягивая эль из бокала. – Я не виноват, они сами на меня вешались.

– А ты такой, значит, слабый духом, и не мог отказать? Ладно, Джойс, но Ребекка — наша подруга.

– Она и не перестанет ею быть, – развел руками Холден. – Подумаешь, поцеловались. Шэн, ты как моя тетушка Корделия, вечно брюзжишь.

– Я не брюзга, просто ты выбери кого-то одного.

– Мне вообще никто не нужен. Не хочу ни к кому привыкать, – бесцветным голосом ответил Холден. Позже я часто вспоминал эти его слова.

Паб назывался «Старый петух». Холдена это позабавило, но Нил сказал, что это вполне распространенное название для подобного заведения.

– Возможно, это отсылка к петушиному элю. Он был распространен в семнадцатом веке. Или к петушиным боям, которые часто проводились в таких местах.

– Как скажешь, Нил. Петухи — не моя слабость. Мало в них смыслю.

Мы здорово провели время. Музыка играла приятная: что-то из джаза и блюза. Шэнли знал все названия песен и исполнителей и сыпал ими с пулеметной очередью. Я же, наевшись, умиротворенно смотрел, как Холден и Нил играют в пинбол. Хорошо бы обошлось без того, чтобы встретить в пабе кого-то из знакомых, но мне не могло так повезти, потому к нам подошли Джойс и Эдна.

Раньше я никогда не упоминал Эдну, и на то были причины. Я ее побаивался. Она входила в компанию Джойс и Марис и была нашей одногруппницей. В отличие от Джойс и Марис, довольно симпатичных, общительных девчонок, миролюбиво относящихся ко всем ребятам в колледже, Эдна была довольно резка в выражениях. Геометрическая прическа, волевой подбородок и цепкий взгляд делали ее похожей на рыцаря. Еще Эдна была о себе довольно высокого мнения, и парни ей нравились исключительно рослые и плечистые. Холден вполне подходил под образ, который она лелеяла, и с ним Эдна была мила. Шэнли — высокий и спортивный, хоть и субтильный, интересовал чуть меньше, а уж мы с Нилом точно находились где-то в конце Эдниной шкалы. Особенно я, со своими пятью футами и шестью дюймами роста.

– Привет, Холден. – Вот опять. Словно один Холден был в пабе. – Играете?

– Ну да, решили выбраться с ребятами, – улыбнулся Холден. – Привет, девочки.

– А Джойс тебя сегодня ждала. Вы ведь договорились о встрече, – взяла его в оборот Эдна, в то время как Джойс смущенно дергала ее за рукав.

– Эдна, перестань…

Глаза у Холдена забегали — от Шэнли к Нилу, потом, посмотрев на меня, он хлопнул себя рукой по лбу.

– Я не смог. Прости, Джойс. Нил заболел. Как заботливый друг, я весь день просидел у его постели. Скажи, Уилл.

Я буркнул что-то утвердительное, заерзав на стуле под пристальным взглядом Эдны.

– Как мило, Холден, – улыбнулась Джойс. – Ладно, увидимся как-нибудь в другой раз. Может, сходим куда-нибудь все вместе. – Она посмотрела на нас. Шэнли улыбнулся, а мы с Нилом смущенно потупили взгляд.

– Вряд ли Этна захочет куда-то с нами идти, – безапелляционным тоном сказал Холден.

– Я Эдна, – ледяным тоном поправила девушка, а я не сдержал смешок. Эдна и впрямь походила на Этну, вулкан в Италии. В любой момент могла извергнуться колкими выражениями. – Ладно, мы, пожалуй, пойдем.

– Пока, – с облегчением ответил Холден. – Увидимся на занятиях.

Когда Джойс, три раза обернувшаяся, чтобы ему улыбнуться, скрылась в дверях, Холден сразу переменился в лице. Он одним глотком допил пиво и с жаром выпалил:

– Черт меня дернул поцеловаться с ней.

– Джойс ничего, – хмыкнул Шэнли. – Может, вас свела судьба?

Короткий тумак в плечо уверил его в обратном. Мы еще немного посидели, а после, усталые, но довольные, поехали обратно.

– Что-то Лоуренс молчит о новой книге для совместных чтений, – прервал тишину Нил, когда мы подъезжали к кампусу. – Первое собрание клуба было неделю назад. Мы могли бы начать читать другую книгу.

– Ну да, – кисло откликнулся Холден. – Знаете, идея с клубом Лоуренса уже не кажется мне такой уж привлекательной.

– Почему? – удивился я.

Холден замялся.

– Я хотел тайный клуб, понимаете? А что тайного в читательском кружке, который внесен в официальные списки внеурочной деятельности колледжа? К нам может присоединиться каждый.

– Ну и что? Пусть больше студентов участвует, – не унимался Нил. – Было бы эгоистично с нашей стороны полностью завладеть лучшим преподавателем и этим кружком.

– Я не против чтения, – уверил его Холден, – и буду продолжать посещать клуб. Просто…

– Просто хочу еще и свой. И чтобы тайн побольше. Ты это хотел сказать? – усмехнулся Шэнли, сворачивая на стоянку.

– Вроде того. Не обязательно обсуждать книжки, – оживился Холден. – Подумаю над этим на досуге.

– Подумай лучше, как разобраться с девчонками, – резюмировал Шэнли и Холден вздохнул.

– Тут ты тоже прав, Шэн. Пока, ребята.

Мы попрощались и разбрелись по комнатам.

Глава 6

Дни в колледже проходили быстро и походили друг на друга. Утром я часто просыпался от скрипа велосипеда: почтальон привозил почту. Пожилой, усатый мужчина в одном и том же плаще мышиного цвета отдавал письма вахтеру и уезжал, гремя корзинкой. Здесь, на севере, осень наступила гораздо быстрее, чем дома, в Бирмингеме, где жила моя семья. Мама писала, что у них еще трава зеленая, и на клумбах стоят георгины, а у нас уже все пожелтело, и по утрам обязательно ложился туман. К обеду он исчезал.

К началу октября я немного обвыкся и меньше скучал по дому. Иногда по выходным я думал о семье: представлял, как папа читает утреннюю газету, а мама печет шарлотку. Несмотря на то что в доме у нас была домработница, мама многое делала сама. Например, всегда готовила ужин в субботу или пекла пироги по воскресеньям. Дом наш находится в пригороде. Родители, как я говорил, имели довольно неплохой доход от фонда и могли позволить гораздо больший дом. Но мы жили в коттедже ныне покойного дедушки Уильяма, в котором не было бассейна или оранжереи, зато был замечательный, хоть и немного заросший сад. Когда у тебя есть замечательная семья, неплохой достаток и крепкое здоровье, поневоле иногда задумываешься, — не слишком ли все хорошо? Может, рано или поздно я заплачу за мирную и сытую жизнь сполна? Не знаю, почему меня посещали такие мысли.

В последнее время меня одолела хандра. Эйфория от поступления в колледж прошла, и я, мечтавший вырваться из-под родительского крыла, сейчас недоумевал, почему меня так тянуло уехать. Только сейчас я понял, какая хорошая у меня семья. Конечно, я сравнивал себя с друзьями. У Шэнли все было неплохо: папа-банкир, мама-домохозяйка и две младшие сестренки-близняшки. По рассказам Шэнли, у них был неплохой особняк в Лондоне. Я иногда представлял Шэнли у бассейна с бокалом сока в руке, или на тусовках с друзьями. Ребекку воспитывал лишь отец. Он держал ферму в пригороде Шорхэма, графства Кент. Сложно представить Ребекку, ухаживающую за лошадьми или коровами. Мать бросила дочку, когда той было всего год. Ребекка любила отца и говорила о нем с теплом.

Пэнси воспитали женщины: мама, тетушка и бабушка. Она не рассказывала, куда подевались все мужчины в семье, я знал лишь, что жила она ближе всех, в Шотландском городе Тейн, который находился от нас лишь в ста пятидесяти милях. Семья Пэнси хотела, чтобы она училась как можно ближе, и часто слали ей не только письма, но и посылки со сладостями, которыми она всегда с удовольствием делилась. Нила воспитывала лишь мама. Он редко рассказывал о жизни до колледжа, но от Холдена, с которым они жили в одном городе, я узнал, что домик у Нила небольшой, а семья довольно бедная. Я полагал, что он учился благодаря дотации, предоставленной ему, как отличнику.

И, наконец, Холден. Как и Нил, он жил в городе Редхилл, неподалеку от Лондона. После смерти отца его мама вновь вышла замуж, второй супруг ее был военным на пенсии. У Холдена был братишка Джимми, и Мэйси, редко упоминавший семью, о Джимми мог говорить сколько угодно. Мне казалось, что младший брат был его отдушиной. Маму Холден любил, хоть и почти не говорил о ней. Но когда я упоминал вскользь, как мама целовала меня на ночь, или как папа подбрасывал в детстве, по лицу Холдена пробегало нечто такое, что я перестал упоминать об этом. Он едко шутил и сыпал колкостями, но почему-то я понимал — Холден мне сильно завидует. Его не интересовали деньги и положение Лейтонов, но то семейное тепло, которым я был напитан весь от макушки до пят, вызывало в нем острое чувство зависти и даже неприязни.

В последние дни сентября я ждал весточку из дома. Мама написала в прошлом письме, что бабушка больна, и я изнывал от беспокойства. Как я говорил, дедушка умер, когда мне было семь, но бабушка до сих пор здравствовала. Родители писали, что беспокоиться не о чем, обычная простуда, но я уже приписал бабуле скрытый недуг и иногда застывал на занятиях, пораженный очередной грустной мыслью. Больше всего мне сочувствовала Пэнси. У нее тоже была добрая, любящая ее бабушка. Пэнс часто уверяла меня, завидев тень на лице, что все будет хорошо. В начале октября письмо, наконец, пришло. Бабушке стало лучше, болезнь ее немного отпустила, но с тех пор я все равно стал часто задумываться о смерти. Я и раньше, конечно, знал, что все мы рано или поздно умрем, но, выращенный в любви и будучи здоровым, редко задумывался всерьез. Смерть — это что-то далекое и не про меня. Я читал «Оливера Твиста» и ронял слезы на книгу, жалея несчастных детишек, умирающих от голода. По ночам я пробирался к родителям в постель и плакал, пытаясь взять с них обещание, что, когда я вырасту, все мое наследство они отдадут бедным голодающим детям. Была, конечно, история с моей сестрой Дейзи, но об этом как-нибудь потом. Я редко говорю о Дейзи. Так уж в нашей семье принято.

После письма из дома, я, терзаемый грустью, забрел в библиотеку. Она завораживала меня высокими стрельчатыми окнами, витражами с танцующими нимфами и лестницами с резными балясинами. Раньше, до основания колледжа, здесь находилась усадьба какой-то титулованной особы, и я любил представлять дам в платьях, спускающихся по лестницам на балы.

В библиотеке я встретил мистера Лоуренса. Мы обрадовались друг другу и поздоровались, хотя я видел его в этот день ранее, на уроках.

– Уилл! Как дела? Ищешь, что почитать на ночь?

– Да, сэр. Самостоятельные задания я уже сделал, хотел найти что-нибудь …– Я замялся. – Про смерть.

– Вот как? И что именно тебя интересует? – оживился мистер Лоуренс, закрывая книгу. Массивный том в зеленом переплете был таким старым, что название стерлось.

Я нерешительно присел рядом с ним на скамью.

– Как думаете, человек умирает совсем? Нет, я знаю, есть религия, а ней все написано про загробный мир и душу, но как знать наверняка?

Мистер Лоуренс улыбнулся.

– Никак, мой мальчик. Все мы тленны и когда-то умрем. Поэтому нужно жить здесь и сейчас. Ценить время. Говорить близким о любви. Узнавать все больше…

– Какой смысл узнавать больше, – уныло протянул я, глядя на блеклое небо в квадрате окна. – Знаю я латынь или нет, будет ли он нее прок на смертном одре?

– Ты задумываешься о замечательных вещах, Уилл. – Моя тревожность никак не передавалась мистеру Лоуренсу, напротив, он сиял, как двадцать пенсов. – Знаешь, большинству не приходят на ум такие мысли. Они живут — и ладно. Человек же разумный, мыслящий, всегда думал о жизни и смерти. В чем смысл жизни, как считаешь?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Наверное, для каждого он уникален. Для кого-то — выполнить все, что задумал, реализовать мечты. Для кого-то — просто быть любимым. А вы как считаете?

Лоуренс смущенно потер подбородок.

– Я и сам не знаю. Но мне интересны твои мысли, потому-то я и пошел в преподаватели. Возможно, смысл моей жизни в том, чтобы разговаривать с тобой. С Холденом Мэйси, Оуэном Бруксом и другими интересными ребятами. Вы чему-то учите меня, а я вас. Если хоть кому-то пригодятся знания для того, чтобы жизнь была насыщеннее, плодотворнее, значит, я прожил ее не зря. – Мистер Лоуренс встал. – Прости, мне нужно идти. Скоро у нас будет новое собрание клуба, и мы еще поговорим.

– Хорошо. Спасибо, сэр.

После того как мистер Лоуренс ушел, я тоже не стал засиживаться и отправился в комнату. Решил лечь спать пораньше.

Проснулся я от непонятного шума снаружи. Комната моя находилась на первом этаже, окнами в сад. Никто за ним толком не ухаживал, и сад стоял заросший: ряд корявых, сморщенных, как изюм, вязов с желто-пурпурными листьями и покрытый тиной пруд. В теплую погоду я открывал окна пошире — мне нравилась тишина и запах деревьев.

Несколько мгновений я не мог понять, что меня разбудило, но вскоре звук повторился — кто-то стучал в окно. Испугавшись, я быстро натянул штаны и всерьез подумывал позвать охранника, но тут снаружи послышался голос Холдена:

– Эй, Уилл. Открывай.

Я открыл щеколду, и вместе с ворохом листьев, приютившихся на карнизе, в комнату забрался Холден.

– Ну ты и спишь. Я еле достучался. Собирайся, – негромко сказал он, отряхивая штаны от лиственного сора.

– Куда? – оторопело спросил я.

Холден улыбнулся и сделал подобие реверанса.

– Мистер Уильям Лейтон. – Холден был одет в темно-серый плащ. Раньше я не видел у него подобного. – Я ищу, с кем бы разделить устраиваемое мной приключение, и очень трудно найти подходящего человека. Поэтому приглашаю тебя посетить совершенно тайное собрание клуба Заядлых Раздолбаев.

– Кого? – засмеялся я. – Холден, что ты задумал?

– Не время для разговоров, мой друг. – Холден сел на подоконник и спрыгнул с окна в сад. – Ждем тебя у нашей ивы.

Сердце мое колотилось, руки дрожали, пока я надевал брюки. Непонятно, почему я так разволновался. Очередная шалость неугомонного друга, не более. Можно было выйти через дверь, но охранник стал бы задавать вопросы, и я, плюнув на приличия, последовал за Холденом в окно, бездумно, как Алиса за кроликом. В саду уже никого не было, но путь мне указали, и я поспешил к иве, под которой мы обычно делали задания в солнечные дни.

Ночь была звездной и удивительно теплой. Глядя на серебристую россыпь созвездий, я почему-то вспомнил Корвуса Блайта и его слова: Дик Уоллес любил звезды и знал о них все. Отогнав грустные мысли, я побежал к иве, где обнаружил всех своих друзей. Одетые в куртки потемнее и восторженно хихикающие, они шепотом поздоровались, и мы потянулись за Холденом в лес.

Мы гуськом перебрались сквозь дыру в проволочной ограде, опоясывающую кампус, и углубились в рощу. Я вспомнил, как всего три недели назад, приехав в колледж, бродил здесь в одиночестве.

– Холден, куда мы все-таки идем? – Шэнли тихо выругался, попав в заросли сухого чертополоха, и вылез из него, весь покрытый колючками.

– Увидишь.

Спустя двадцать минут мы все же достигли цели.

– Вот. Наш тайный штаб, – гордо провозгласил Холден, указывая на небольшой деревянный домик на опушке леса. На мой взгляд, он был ненамного больше собачьей будки: дряхлые доски отваливались кусками от потемневших стен.

– Мне страшно, – пробормотала Пэнси. – А вдруг там кто-то живет? Бродяга, или…

– Там никого нет, я проверял. Забытый богом и людьми домик. Кому он нужен? — Холден, который также как и Нил, держал в руке фонарь, отворил скрипучую дверь. — Не бойтесь.

Хижина внутри казалась больше, чем снаружи. Рассохшаяся кровать, деревянный стол, стул и железная печка: вот и все, что мы увидели. Пол был устлан старой соломой, в углу, сваленные в кучу, лежали рыболовные снасти. Похоже, раньше домик принадлежал егерю или рыбаку, но сейчас не походил на жилое место.

– Ох, Мэйси, не наигрался ты в детстве в пиратов и разбойников, – вздохнул Шэнли. – Зачем мы здесь?

– А где ты хотел провести тайную встречу? – обиделся Холден. – В библиотеке? Мы обещали мистеру Лоуренсу больше не устраивать в колледже никаких встреч.. Не нравится, можешь уйти.

– Да нет, мне все нравится, – поспешно ответил Шэнли. – Так что будем делать? Курить трубку мира?

– Для начала здесь нужно убраться. – Пока Ребекка, сморщив нос, стояла в дверях, Пэнси взялась за дело. Мы с парнями решили разобраться с печкой, а девушки, наломав сухой полыни, принялись мести пол. Пыль стояла столбом.

Печь, хоть и ржавая, работала исправно. Ни я, ни Холден с Шэнли никогда не имели дела с разжиганием очагов, поэтому за дело взялся Нил. Деловито, словно делал это каждый день, он выгреб золу и открыл заслонку. Как заколдованный, я смотрел, как в печке сначала занялась огнем газета, затем тростник. Через пять минут в домике заметно потеплело.

– Ух ты, здорово! – Рабочая печь привела Холдена в восторг.

Девчонки подмели пол и убрали всю солому. Постелив газеты, мы сели в круг, скрестив ноги. По-другому в домике было не поместиться. Подобно волшебнику, вынимающему кролика из шляпы, Холден достал из кармана свечи и поджег их зажигалкой, установив посредине. Мы потушили фонари, и хижина приобрела совершенно иной вид. Это больше не была деревянная развалюха, а нечто более уютное. Нора хоббита, к примеру. Холден кивнул Шэнли, и тот, заметно приободрившись, достал из сумки маленький барабан и стал ритмично стучать.

– Мы собрались здесь не просто так, – начал Холден тоном мастера из игры «Подземелья и драконы». Я любил играть в нее с кузенами. – Прошлое собрание в библиотеке было прервано неприятелем, и варварски уничтожено. Наш сенсей, мистер Лоуренс, взял оборону на себя, организовав прекрасный клуб для чтения. Мы ему очень благодарны. Но он не смог воссоздать главного. — Холден многозначительно оглядел нашу притихшую компанию. – Атмосферу тайны и общности. Мы никто. Винтики в руках родителей. Кусочки мозаики в процессе обучения. Наша оригинальность и свежесть мыслей кому-то нужна? Нет. Мы должны вести себя правильно, ступать в ногу и смотреть друг другу в затылки. Я предлагаю вам, друзья. – Он улыбнулся. – Стать Заядлыми Раздолбаями и, хотя бы здесь быть собой. Долой галстуки, если они наводят скуку. Долой книги, которые нам неинтересны. Долой все, что делает нас серой массой!

Холден взмахнул рукой, как дирижер, и под бой барабана мы крикнули:

– Долой!

– Клуб Раздолбаев объявляю официально открытым, – возвестил Холден. – Для начала мы просто расскажем, чего хотели бы на самом деле, если бы нам все было по плечу.

Воцарилась тишина. Ребекка обменялась взглядом с Пэнси и девчонки фыркнули. Нил, разволновавшись, подобрал под себя ноги. Холден заметил это и уточнил.

– Можно без подробностей, разумеется. Лишь в общих чертах и без фамилий. Если кто-то не готов делиться тайнами, оставим это на будущее. Итак, Шэнли?

Шэнли отложил барабан.

– Так, эм-м, я… Папа хочет, чтобы я стал банкиром и работал в его банке. А я больше всего хочу стать музыкантом. Собрать группу и заниматься только музыкой.

– Отлично, Шэн, – воодушевился Холден. – Теперь ты, Ребекка.

Ребекка помолчала, и я подумал, что она ничего не скажет, но она решилась:

– Я хочу стать актрисой. Не обязательно известной, просто быть ею. Играть в театре… Папе это кажется странным.

Мы похлопали Ребекке. Я мучительно соображал, что же мне сказать, когда дойдет очередь. Пока я, волнуясь, вспоминал, чего хочу, Холден попросил Пэнси поделиться мечтой.

– Я ни о чем таком не мечтаю, – скромно сказала она, – В будущем хотела бы стать женой и матерью. Больше рисовать, если будет время. А в настоящем… мне нравится парень. Но он меня не замечает. Хотелось бы...чтобы что-то изменилось.

Даже в тусклом освещении я заметил, что Пэнси покраснела.

– Прекрасно, Пэнс, – кивнул Холден. – У тебя отличные, здоровые мечты, и, главное, они вполне осуществимы. Все, что тебе нужно — немного решимости.

Я заметил, что ребята никого не критикуют, какой бы ни была мечта, и это придало уверенности. Нил пробормотал, что пока не готов ничем делиться, и Холден благосклонно разрешил ему отмолчаться. Настала моя очередь, а я так и не вспомнил, чего же я хочу. Это было странно. Ребекка, Пэнси, Шэнли, и даже Нил, который не поделился мечтой — все знали, чего хотели. До Холдена очередь еще не дошла, но я был уверен, что уж он-то знает. А чего хотел я?

Под ожидающими взглядами друзей, я, наконец, промямлил:

– Я не знаю. Еще не определился с тем, чего хочу больше всего. – Почему-то снова вспомнился незнакомый парень по имени Дик Уоллес, потом Дейзи…– Мне очень хотелось бы, чтобы юноши и девушки не умирали молодыми. Да и вообще, чтобы близкие люди жили подольше и не покидали нас, пока мы в них еще нуждаемся.

Все это я выпалил одним махом, не успев подумать, и волна жаркого стыда ударила мне в лицо. Но никто не засмеялся. Холден, сидевший рядом, хлопнул меня по плечу:

– Чудесное желание, Уилл. Каждый из нас что-то хочет для себя, а ты, мой самый чистый и честный друг, желаешь нечто для других живущих. Посему, я назначаю тебя Хранителем в нашем обществе. Шэнли — Музыкантом, Ребекку — Мельпоменой, Пэнси — Гестией, богиней семьи и очага, а Нила — Странником. Он еще ищет себя. Шэн, заряди-ка…

Шэнли снова застучал по барабану. Мы еще немного посидели, болтая и смеясь. В какой-то момент я понял, что все мои тревоги куда-то делись и мне так хорошо, как не было уже давно.

— А ты кем будешь, Хол? — спросил Шэнли, когда мы засобирались обратно, и стали тушить печь водой из бутылки.

— Мастером, разумеется, — загадочно улыбнулся Холден. — Я буду тем, кто развеет ваши печали.

Только в комнате, засыпая, я вдруг понял, что Холден, как и Нил, тоже не поделился мечтой.

Глава 7

Оуэн Брукс работал на автозаправке. Когда мы ездили в Левенфорд, по пути всегда заезжали туда: заправить машину и купить содовой. Она находилась неподалеку, около двух миль от Сент-Джеймса. Казалось, что Брукс там ночует, так часто он бывал в смене. Он сросся с этим местом и казался таким же постоянным элементом, как потертый баннер на въезде с призывом посетить озеро Лох-Тей или закусочная Roadside Cafe. Мне нравилось там — почему и сам не знаю. Сухая трава в рост человека по периметру, холмы, поросшие мелким кустарником, и горы вдали, укрытые снежными шапками — все это навевало мысли об осознанной уединенности.

Брукс работал все свободное время. Позже я узнал, что такая работоспособность имела ряд причин. Он был сиротой, и сам зарабатывал на обучение в колледже. На заправку он ездил на стареньком мотоцикле марки Нортон. Когда я пристрастился к дальним прогулкам по выходным, то часто заходил на заправку купить содовой, и, если видел припаркованный у входа мотоцикл, шел искать Брукса.

– Привет, малыш Уилл. – Он всегда был мне рад. Вечно обложенный учебниками и тетрадями, он все же находил время, чтобы поболтать со мной. Часто он копался в мотоцикле, который барахлил, а иногда спал прямо за стойкой, откинувшись на стуле и закрыв лицо журналом Playboy.

Почему меня тянуло к этому странному парню, я понял не сразу. Несмотря на странный вид — длинные, спутанные волосы и одежду в заплатках и кнопках, — он был единственным по-настоящему взрослым среди моих друзей. Ему вряд ли было больше двадцати, но Брукс был из тех ребят, что рождаются мудрыми наставниками. Странно, что он попал в наш клуб «Безнадежных романтиков», да еще и сам предложил название. Ничего романтичного в Бруксе не было. Реалист и скептик, он ни о чем не мечтал и привык всего добиваться трудом. Я не знаю, почему они с Нэнси Смит до сих пор оставались парой. Разные, как скрипка и барабан, они постоянно спорили, не встречались неделями, но затем я снова видел их вместе.

Мне нравилось с ним общаться: Брукс всегда был рад выслушать и дать совет. Имя свое он не очень любил, поэтому почти все звали его по фамилии.

– Брукс, как ты думаешь, что девушки ценят в парнях? Что их привлекает? – спросил я однажды, терзаясь мыслями о Ребекке.

– Смотря какие, Уилл, – ответил он, копаясь в моторе Нортона. – Некоторым подавай богатых, вторым — сильных, третьим — умных. Есть еще те, которым нужно все это сразу. Другое дело, какие девушки нравятся тебе. В отношениях важно найти золотую середину. Нравится, например, тебе красивая. Плохого здесь ничего нет, парень, но будет ли она читать с тобой книги, если ты любишь читать или желать завести детишек, если ты в будущем хотел семью? А есть не такие уж и красивые, но зато добрые. А ты… — Брукс выругался, уронив гаечный ключ. Я подал ему. — Спасибо. А ты, как зашоренная лошадь, смотришь на одну, в то время как мисс «вполне ничего» ходит с тобой рядом.

– Это ты о ком? – переспросил я.

– О ком угодно. Может, и не о тебе вовсе. Просто тут дело такое, брат: можно всю жизнь гоняться за идеалом, а догнав понять, что потерял нечто важное. Себя.

– А Нэнси, она…как? Ничего? – смущенно спросил я. Вопрос был довольно личным, и Брукс мог обидеться, но меня это давно интересовало.

На мгновение из-под мотоцикла показалась цветастая бандана Брукса, вымазанный машинным маслом нос и любопытный взгляд, но вскоре все это исчезло.

– Нэнси классная. Просто мы с ней... как молоток и отвертка. Хороши и полезны, но каждый сам по себе. Молотку нужен гвоздь, а отвертке — винт. Вот это была бы пара. Но пока нет подходящих гвоздей и винтов, почему не быть вместе?

– А что ей в тебе не нравится? – допытывался я, пытаясь понять логику женщин. По мне, Брукс был идеальным парнем. Для девушек, разумеется.

– Подай-ка ключ на двенадцать. Нет, другой. Ага, спасибо. Все нравится, только я не тот человек, что нужен Нэнси. Ей бы, знаешь, парня, что сорвался бы за ней в Лондон, когда она распсихуется и уедет. Или для примирения готов потратить половину зарплаты на ведро цветов. Только это же не про меня, приятель. Я всегда думаю наперед. Потрачу — а жить потом на что?

– Тебя скоро выгонят из «Безнадежных романтиков», – засмеялся я.

– Ага, факт. Я просто безнадежен в этом плане, – хохотнул он. – Мне нравится Лоуренс, он классный учитель. Вы все тоже. Еще я люблю читать, и профессор это знает. Вот и позвал меня.

– Не лучше тогда отпустить Нэнси? – решился спросить я. – Как она найдет свой винтик, если вы вместе?

Брукс долгое время молчал, копаясь во чреве железного коня, и я успел пожалеть о вопросе, но он все же ответил:

– Возможно, ты прав. Нам удобно вместе, вот и встречаемся. Если она кого-то найдет, я не буду против. Счастья ей пожелаю. А пока… как тебе сказать, малыш Уилл. Для своих восемнадцати ты удивительно наивен. Нэнси нравится мое тело, а мне ее. Вот и вся история, понимаешь?

Мне стало жарко, хотя день был промозглым.

– Угу. Понимаю.

– Хотел бы я, чтобы ты сразу нашел нужного человека. И душой, и телом подходящего. Только не всегда так выходит.

В этот момент на заправку приехал грузовик, и я, попрощавшись, ушел.

Кроме мистера Лоуренса, в колледже были и другие хорошие преподаватели. Например, мистер Данлоп, учитель по лингвистике. Он походил на гнома: шапка седых волос, ростом не больше пяти футов; одевался в забавные костюмы разных оттенков зеленого. Еще мистер Данлоп был удивительно рассеян и периодически искал очки, находящиеся в кармане. Но рассказывал он так интересно, что я слушал про этимологические особенности слов открыв рот. Еще мне нравилась латынь, хотя, пожалуй, я был почти единственным в любви к этому предмету.

Но были и те, чьи занятия мы посещали с неохотой. Иногда сам предмет ничего, но то, как преподаватель вел урок, навевало скуку. К таким я причислял философию. Профессор Джек Моррисон был довольно неприметен с виду: средних лет, невысок, с залысинами на продолговатой голове. Такого встретишь на улице и сразу забудешь. Уроки он вел монотонно, скучно, но очень любил переспрашивать, когда видел, что ученик задремал или слушал невнимательно. Если студент терялся с ответом, Моррисон сразу ставил плохую оценку.

Мне неважно давалась философия. Все эти пространные высказывания древних мудрецов действовали на меня, как снотворное. Приходилось перечитывать темы в свободное время, чтобы хоть как-то успевать. Холдену философия нравилась, а учитель — нет. Джек Моррисон был тем преподавателем, с которым спорить — себе дороже, и именно с ним Холден обычно дискутировал почти до пены у рта.

На уроках мы с Нилом часто сидели вместе. За нами — Холден и Шэнли, а впереди — Ребекка и Пэнси. В тот день Нил заболел, а к Шэнли приехала мама, и его не было на занятиях, поэтому мы с Холденом сели вместе. Потом так и повелось, но почему то мне запомнилось, что тогда мы сели рядом впервые. Мистер Моррисон рассказывал о детерминизме. Очередная скучная тема. Согласно этой концепции, все события в мире, включая действия человека, происходили по заранее предопределенным причинам. Физика, биология, социология: все неизбежно решено за нас, богом ли, природой, обществом — неважно. Интересная тема, если бы он не рассказывал ее так, что мухи на лету засыпали. Я клевал носом и рисковал удариться головой о стол, но голос Холдена вывел меня из ступора.

– Простите, профессор. Мне кажется, это очень спорно. – В голосе Холдена не было и намека на скуку. Напротив, он весь подобрался, как петух перед боем.

Пэнси в тревоге оглянулась. Я тоже немного занервничал.

– Простите, мистер Мэйси? – Профессор, дефилирующий от одного конца аудитории в другую, подошел к нашему столу.

– Вы утверждаете, что свобода воли — это иллюзия. Но если мы не обладаем свободой воли, то как можем нести ответственность за свои поступки? Как говорить о морали, если все наши действия предопределены? – спросил Холден.

Мистер Моррисон покачал головой.

– Мэйси, Мэйси…Вы упускаете из виду, что ответственность и мораль — это социальные конструкции. Они существуют не потому, что у нас есть свобода воли, а потому, что общество нуждается в правилах и нормах. Даже если наши действия предопределены, мы все равно можем судить их с точки зрения морали.

Я не понял ровным счетом ничего из сказанного, улавливая лишь часть. Меня немного тревожило, что мистер Моррисон замер у нашего стола, подобно троллю, попавшему под лучи солнца, но я старался сделать вид, будто что-то соображаю и даже записываю. Холден, однако, не думал отступать и гнул свое:

– Но разве не важно, чтобы человек чувствовал, что он сам выбирает свой путь? Разве не это делает нас людьми? Если все предопределено, то зачем вообще пытаться что-то изменить?

Профессор снисходительно улыбнулся:

– Мэйси, вы путаете чувство свободы с реальностью. Чувство свободы — продукт нашего сознания, который помогает нам адаптироваться к миру. Но реальность такова, что все наши действия обусловлены предыдущими событиями и законами природы.

– То есть вы поддерживаете детерминизм? — уточнил Холден.

– Разумеется.

Холдена едва не заколотило от злости. Я смотрел на его сжатые ладони, красноватую кайму ногтей, и понимал, что добром разговор не закончится.

– Холден, перестань, – прошептал я, но того уже несло под гору без тормозов.

– Человеческий дух, вот что делает нас людьми, профессор. Я думаю, мы можем выбирать, даже если выбор ограничен. Именно способность выбирать и делает нас уникальными. Делает людьми разумными, а не тварями бессловесными.

– Вы всего лишь приверженец индетерминизма, молодой человек, – снисходительно улыбнулся профессор, наконец двинувшись дальше вдоль парт. Остальные студенты, радуясь передышке в нудной лекции, возились и перешептывались. Ни у кого больше не возникало желание спорить с Моррисоном. — Такое тоже случается. Дайте угадаю. Любите читать Томаса Рида?

– Довольно странно слышать нотки скептицизма в адрес Томаса Рида. Он основатель шотландской школы философии «здравого смысла», и даже если вы не придерживаетесь его идей, вы должны почитать его, как человека, который оказал большое влияние на философию, как науку, – уперся Холден. – Компетентно ли это?

Профессор на мгновение замер, пораженный этим заявлением:

– Что вы хотите этим сказать, мистер Мэйси? – взвизгнул он. – Вы усомнились в моих профессиональных качествах? Считаете, что я некомпетентен в вопросах философии?

Холден молчал, не подтверждая, но и не опровергая свои слова. Класс притих, чувствуя повисшее напряжение.

– Выйдите вон, – громко сказал профессор. – Вернетесь только с извинениями.

– С извинениями за что? – возмутился Холден. – За то, что у меня есть собственное мнение? Или за то, что оно отличается от вашего?

– Попрошу, мистер Мэйси. – Профессор довольно театрально взметнул руку, указал на дверь.

Холден забрал сумку и вышел.

Глава 8

Нил собирал спортивные карточки. Не знаю, как называется это увлечение, по мне, так оно больше походило на болезнь. В выходные мы выбирались в Левенфорд: купить Холдену сигарет, посетить местный супермаркет. Девчонки ходили по магазинам, торгующим одеждой и обувью, но покупали что-то редко. У каждого из нас были свои сакральные места в лавках городка. Я мог часами бродить по книжному, пристроившемуся на углу между бакалейной и антикварной лавкой, Шэнли перебирал музыкальные пластинки, пытаясь найти редкие записи, а Нил застывал у ларька с карточками. Денег у него чаще всего не было, поэтому он просто смотрел, горестно вздыхая:

– «Ньютон Хит». У меня таких нет.

Когда я или Шэнли предлагали купить ему эти карточки, Нил никогда не соглашался.

– Мама пришлет денег, и я куплю.

К середине октября он, видимо, понял, — мама и так выслала все, что могла, поэтому устроился на работу официантом. Вечером я часто видел, как Нил, одетый в желтый дождевик или серую вязаную кофту, уезжает на велосипеде в туманную морось. Велосипед он одолжил у Сэма.

Холден перестал ходить на философию, и меня это тревожило. Я уговаривал его извиниться перед профессором, но друг уперся как осёл.

– За что мне извиняться-то? Я ничего плохого не сделал, – отвечал он.

– Холден, тебя выгонят, – уверял я. – Не допустят к экзаменам, и что тогда? Неужели ты хочешь вылететь и из этого колледжа?

Нет, Холден не хотел. Я видел, что он переживает, и продолжал давить на него. Это возымело действие, и спустя неделю он все же явился на урок. Я сидел рядом и так волновался, что то и дело вытирал о штаны мокрые ладони. Мистер Моррисон мог выгнать Холдена, или напомнить о ссоре, но он никак не прокомментировал ни присутствие Холдена, ни его отсутствие на предыдущих двух уроках.

В один из дней октября мистер Лоуренс вновь разослал нам приглашение на встречу клуба. В этот раз он выбрал книгу «1984» Джорджа Оруэлла. Собрание намечалось на вторник, третье ноября. До него было еще две недели, чтобы мы могли прочитать книгу. Я ее уже читал, но собирался с удовольствием перечитать.

В пятницу после занятий ко мне подошла Пэнси. Обычно веселая, с румянцем во все щеки, она выглядела бледной и явно нервничала. Стопка книг, которую она держала в руках, рисковала вывалиться на мощеную плиткой дорожку, и я, волнуясь за сохранность учебников, предложил их донести. Так, мы и пошли к ее общежитию, в неловком молчании, непонятно откуда взявшемся.

– Пэнс, у тебя что-то случилось? – поинтересовался я, видя ее смущение.

– Нет, вовсе нет, – пробормотала она. – Знаешь, я так рада, что у Холдена разрешился конфликт с Моррисоном.

– Я тоже рад, – кивнул я, хотя считал, что ничего не разрешилось. Холден посещал занятия, но сидел и молчал, что на него было не похоже. Если он не собирался отвечать на уроках, заработать хорошие оценки ему не светило. – Мне кажется, ему все же стоило извиниться. Не за свое мнение, разумеется, а за то, что вел себя грубо.

– Да, ты прав, – поспешно сказала Пэнси, и у меня возникло чувство, что разговор о Холдене — лишь предлог не молчать. Пэнси хотела поговорить не о нем, но то, о чем хотела, ее смущало.

Я решил подтолкнуть ее:

– Ты хотела поговорить, Пэнси?

Пэнси едва не споткнулась о край плитки. Я поддержал ее за локоть.

– Спасибо, Уилл. Да, хотела. Не подумай ничего плохого…То есть, тут думать не о чем, строго говоря… По-дружески, так сказать. – Она покраснела так, что сравнялась цветом с ягодами калины, у куста которой мы остановились.

Я не понял ровным счетом ничего.

– Пэнс, я не понимаю…Тебе нужна помощь?

– Нет-нет, никакой помощи. Просто я…подумала, что мы могли бы погулять вечером.

Последнее предложение она протараторила очень быстро, и мне понадобилась минута, чтобы вникнуть. Погулять? Мы и так вроде гуляли.

– Где, здесь в кампусе? – спросил я, чтобы не молчать.

– Можно в кампусе, а можно поехать в Левенфорд, – улыбнулась Пэнси. – В шестом часу мимо проходит автобус. Нужно выйти на остановку. Знаешь, я видела на углу Дэвенли-Стрит такое уютное кафе…

Она явно испытала облегчение, я же озадаченно смотрел на нее, не понимая, почему мы должны гулять вдвоем, а не все вместе, как обычно.

– Давай поговорим об этом позднее, Пэнс, – промямлил я, наконец. – Мне нужно забежать в библиотеку. Реферат по истории…

– Хорошо. – Она огорчилась, хоть и старалась не подавать виду.

В комнате я в полном смятении лег на кровать прямо в рубашке и брюках, хотя не имел такой привычки. Мне нужно было подумать. Глядя на медово-золотистых солнечных зайчиков на полу, я догадался, наконец, и понял, что непроходимый болван. Вспомнилась хижина в лесу, отблески свечей на наших взволнованных, покрытых пылью и сажей лицах, и робкий голос Пэнси. Я и был тем парнем, что нравился Пэнс. Это все осложняло.

Ребекка и Холден после вечеринки у Сэма так и не стали встречаться. Они не упоминали тот случай с поцелуями. Не знаю, может, Ребекка и пыталась поговорить с Холденом, но нам об этом известно не было. Мне она по-прежнему нравилась. На занятиях я часто отвлекался, когда она сидела передо мной. Поворот головы, точеный профиль, печальный взгляд из-под опущенных ресниц… Мне хотелось писать ей стихи, но, слава богу, я не умел.

Мне было жаль Пэнси. Милая, веселая, добрая — отличный друг и прекрасный собеседник. Но не мог же я встречаться с ней из жалости? Или мог бы? До вечера я лежал, предполагая разные варианты событий, даже не пошел на ужин, но ничего не придумал.

Три коротких стука в дверь вывели меня из ступора: Нил таким образом звал меня поиграть в настольный футбол. Помятый, словно меня постирали, я выполз в коридорчик между кухней и душевой, где стоял игральный стол.

– Разве ты сегодня не работаешь? – спросил я у друга, еще более хмурого и помятого, чем я.

– Хозяин сократил часть персонала, – уныло ответил Нил. Он судорожно дергал рычаги на игральном столе, и его футболисты зашлись в неистовой пляске. – Теперь мне снова предстоит искать работу.

Честно говоря, работа официантом была не для Нила. Не такой заботливый и милый, как его коллеги, он почти не получал чаевых, а еще часто ронял подносы. Я подозревал, что никакого сокращения хозяин не делал, Нила просто попросили уйти. Конечно, ему нужны были деньги, и я с большим удовольствием просто отдавал бы ему часть тех денег, что присылали родители, но знал — Нил не возьмет их. Повинуясь душевному порыву, я рассказал ему о разговоре с Пэнси.

– Нужно обязательно ей сказать. – Для Нила все казалось очевидным. – Ты ведь уважаешь Пэнс как человека?

– Конечно, – возмущенно ответил я. Мой синий игрок только что ловким ударом забил Нилу гол. — Уважаю и по-своему люблю…Как друга.

– Тогда так и скажи ей, – уверенно сказал Нил. – Не за чем ее обманывать. Ты погуляешь с ней раз или два, тем самым подкармливая надеждой, а потом бросишь. Так будет гораздо хуже, поверь.

Нил был абсолютно прав. Осталось набраться храбрости и поговорить с Пэнси. Я не стал тянуть. Когда я постучался к ней в комнату и вошел, лицо ее вспыхнуло такой неподдельной радостью, что я едва не ушел обратно. Пэнси попросила соседку выйти, и я сбивчиво объяснил ей, что погулять вместе не получится.

– Понимаешь, Пэнс, ты просто чудесная, – уверял я, сминая носовой платок в кармане. Проверенный способ, когда волнуешься. – Но мне нравится Ребекка. Я понимаю, довольно глупо ждать, что она обратит на меня внимание, но встречаться с тобой было бы нечестно.

– Понимаю. – Пэнси заметно сникла. – Знаешь, ты мне всегда нравился, с первого дня. Ты умный и добрый. А еще, хороший друг.

– Я и не перестану им быть, – успокоил я Пэнс. – Да и умных парней в колледже хватает. Тебе нужно лишь, как там… – Я попытался вспомнить слова Брукса. – Смотреть шире. На самом деле парень я так себе. Никому такого не посоветую.

Пэнси засмеялась, и я почувствовал себя лучше. Не такой сволочью.

– Скажешь тоже. Спасибо, что сказал, Уилл.

– Прости, если расстроил. Увидимся на занятиях.

Засыпая, я думал о том, как несправедлива жизнь. Пэнси нужен я. Мне нужна Ребекка. Ребекке — Холден. И только Холдену не нужен никто. Он предпочитал ни к кому не привыкать.

Глава 9

Все любили футбол, кроме меня. Возможно, еще кто-то не любил, я не спрашивал, но впечатление складывалось такое. В дни, когда наш колледж играл между собой, команда на команду, Сент-Джеймс накрывал флер легкого возбуждения: обсуждение игроков, тренера, группы поддержки. Имели место и ставки. Когда же наши футболисты вышли в четвертьфинал, и намечалась игра с Тейнским Инженерным Колледжем, всем снесло крышу. Во дворе, столовой, на парковке только и разговоров было, что о футболе.

Шэнли играл в футбол. Мало того, его взяли в сборную, которой предстояло играть в Тейне, и мы им, безусловно, гордились, но вместе с тем почти перестали видеть. Шэн вечерами пропадал на тренировках, а по ночам переписывал мои конспекты. Тяжело ему приходилось. Зато он стал популярнее среди девчонок. В столовой нас окружали стайки хихикающих поклонниц футобола, желающих взять у Шэнли автограф или сфотографироваться с ним.

– Ладно бы я играл в рок-группе, – недоумевал Шэнли, – но так сходить с ума из-за футбола…

Для футболиста он был удивительно не азартен. Он быстро бегал и точно подавал мячи, что и решило его судьбу. Прячась за широкую спину Холдена, Шэнли тяжело вздыхал:

– Еще одни идут. Холден, напугай их.

– Сдурел? Как я их напугаю?

– Не знаю. Придумай. Я хочу есть. – Слава, похоже, Шэнли не прельщала. Он положил в тарелку жареную курицу, и с опаской смотрел на очередных поклонниц, приближающихся неизбежно, как цунами.

Холден повернулся к двум девушкам, подходящим к нам с застывшими улыбками. В руках у них были блокнотики с розовыми сердечками. Одинаково милые и светловолосые, они закивали как китайские болванчики, и почти синхронно проговорили:

– Прости. Это ведь ты Шэнли Янг? – Одна из них указала розовым карандашом на сгорбившегося над тарелкой Шэна.

– Это я, – улыбнулся Холден с набитым ртом, загораживая Шэнли. – Чего вам, девочки.

Поклонницы переглянулись:

– А разве не твой друг играет…

– Обман зрения. Мы ведь так похожи, разве нет?

– Мм-м. Да, наверное…– Светленький, сероглазый Холден и черноволосый Шэнли были похожи примерно как шлагбаум и пылесос.

– На самом деле вы действительно могли видеть моего друга на поле, – невозмутимо продолжал Холден, впиваясь в куриную ножку. – Он меня подменял. В тот день меня полиция забрала. Пьянство, разбой. Обычное дело среди нас, спортсменов.

Девчонок как ветром сдуло.

– Может, не стоило так, – усомнился я. – Пойдут еще слухи, что вы бандиты.

– Брось, Уилл. Когда нас пугали слухи.

В выходные мы погрузились в большой синий автобус и отправились в Тейн. Футболисты уехали раньше, едва начало светать. В автобусе стоял гвалт. Парни бросались бумагой и жвачкой, девушки бурно обсуждали предстоящий матч. Я, Нил и Пэнси забрались в самый конец салона, а Холден и Ребекка сели на передние сиденья. Там же разместились Брукс, Нэнси, Марис, Джойс и остальные знакомые мне ребята, но мне не хотелось ни компании, ни разговоров.

Солнечные лучи мелькали сквозь туман, мимолетные, как надежда. Осень бросала в окна пригоршни листьев и мелкие капли. Пэнси радостно щебетала рядом: в Тейне жила ее семья, и Пэнс хотела совместить поездку на матч и встречу с родными. Странно, но после того, как я отказал ей, отношения наши ничуть не ухудшились. Напротив, мы стали ближе друг другу, словно все неясности разрешились и можно общаться, ничего не скрывая. Нил прикорнул у меня на плече и сразу уснул. Под рассказы Пэнс о бабушкином пироге и запасах на зиму я тоже задремал.

Тейн оказался небольшим городком, но очень красивым. Мистер Лоуренс, который ехал с нами в качестве сопровождающего, немного рассказал о нем, пока мы колесили по узким улочкам.

– О более ранних событиях нам известно совсем немного, однако одно имя неизменно звучит в наших рассказах — это святой Дутак, – рассказывал он, – Святой Дутак был выдающимся христианским деятелем, жившим предположительно в восьмом или девятом столетиях. Его влияние было настолько велико, что уже к 1066 году вокруг места, связанного с ним, возникло важное религиозное святилище. По преданиям, именно там, у живописного устья реки, стояла некогда разрушенная часовня, возведенная будто бы на месте его рождения.

Мистер Лоуренс рассказывал увлеченно, с воодушевлением. Он не обращал внимания на то, что слушают его немногие. Уставшие от четырехчасовой поездки студенты возились, смеялись, передавали друг другу бутылки с водой, а профессор продолжал:

– В 1419 году он был официально канонизирован католической церковью. А какое огромное количество паломников стекалось сюда в Средние века, стремясь прикоснуться к чудотворному месту! Сам король Яков четвертый, правивший Шотландией, ежегодно приезжал сюда. Для него посещение святыни было не просто актом веры, но и способом укрепить власть и влиять на политические процессы…

Я обожал места с историей. Казалось, что вот-вот из подворотни появится рыцарский отряд, или промчится шестерка лошадей с королевской каретой. Холден, скучающий рядом с мистером Лоуренсом, оживился лишь раз, когда профессор упомянул, что Тейн — родина шотландского виски Гленморанджи.

Колледж находился в пригороде. Мы проехали вдоль залива, затем мимо ферм с милыми хайлендскими пони в загонах, и, наконец, свернули в лес, где в сумраке еловых лап спрятался Тейнский колледж. Он показался мне небольшим и уютным. Разминая затекшие ноги, я с интересом поглядывал на местных девушек, а они с неменьшим — на меня. Матч должен был состояться совсем скоро, и мы пошли занимать места на трибуне. Организаторы побеспокоились о студентах: возле стадиона стояли лотки с едой и напитками. Я взял колу себе и Нилу. Он замешкался, но взял протянутый стакан.

Матч я помню плохо: крики и шум трибун меня немного оглушили. Вопящая толпа с размалеванными лицами с изображением барсука — символа нашей команды, одинаково бурно реагировала как на голы, забитые нашими ребятами, так и на голы соперников. Увидев Шэнли, Ребекка и Пэнси завизжали и замахали руками. Я покрылся испариной, потому что на нас обернулась половина стадиона, но обрадовался, когда Шэнли помахал нам и улыбнулся.

– Полузащитник у них слабый, – комментировал Холден, поглощая хот-дог. – Должен центр охранять, а он носится по всему полю.

Хорошо, что с нами был Нил, который хоть как-то разбирался в футболе, и мне не приходилось отвечать. После первого тайма счет был 3:2, в пользу соперника. Холден и Брукс едва не сорвали голос, ругая нашего вратаря, пропустившего последний гол. Во втором тайме я чуть не заснул, но быстро проснулся, когда мяч чуть не убил меня, сбив с головы шапку. Самым интересным, пожалуй, было выступление девушек-чирлидеров. Яркие, веселые, они сразу подняли настроение зажигательным танцем.

– Здорово танцуют! – восхитился я, поворачиваясь к Пэнси.

– Ну да, красиво, – кисло ответила Пэнси. Ее выступление почему-то не увлекло.

Закончился матч победой Сент-Джеймса. И хоть я и плохо следил за игрой, тоже поддался волне ликования на нашей трибуне: махал шапкой, пел гимн и прыгал, как одержимый. Шэнли, стоявший в ряду футболистов, радостно махал нам и успел крикнуть:

– Встретимся у главного входа через полчаса!

Вскоре Шэн, переодетый и умытый, но все еще с красным после долгой беготни лицом, нашел нас у входа. Мы обсудили матч и выход в полуфинал. Команде предстояло через несколько недель ехать в Эдинбург, но город находился далеко, и везти туда болельщиков колледж, скорее всего, не планировал. Нас привезли в центральную часть Тейна, чтобы мы часок погуляли перед дорогой домой. Пэнси встретилась с мамой и бабушкой. Они подошли к нам у ратуши.

– Ребята, познакомьтесь, это моя мама Мария и бабушка Пенелопа, – сияя, Пэнс представила нам родных. Все трое были похожи, как святые на образах: румяные, со светлыми волосами и голубыми глазами. Глядя на них, я заскучал по своей семье. Никогда еще так надолго я не разлучался с ними. Холден тоже заметно сник.

– Пэнс, ты тут…Вы общайтесь, а мы с ребятами зайдем перекусить, – громко сказал он и потянул меня за рукав.

– Хорошо. Встретимся у автобуса, – улыбнулась Пэнси.

Мы зашли в оживленный паб, где гулко звучала традиционная музыка. Нил, который шел за мной, стал притормаживать.

– Ребят, я, пожалуй, на улице вас подожду, – пробормотал он, но Шэнли решительно подтолкнул его к одному из столиков.

– Не глупи, Нил. Ты что же, не отпразднуешь с нами победу?

Нил сел, но я заметил, что он чувствует себя неловко. Денег у него не было, значит, за него снова заплатим мы. Проголодавшись и замерзнув, мы выбрали рагу и мясной рулет. Рагу было горячим и сытным. Ничто так не разжигает аппетит, как день, проведенный на свежем воздухе. Принесли пиво в забавных глиняных кружках в форме гномов, и мы, стукнувшись ими, провозгласили:

– За победу!

– За Сент-Джеймс!

Нил едва ковырялся ложкой в рагу, и Холден, вздохнув, сказал ему:

– Что ты так паришься по поводу денег, Нил? Мы же не загоняем тебя в долги, просто угощаем.

Нил опустил рыжую голову и пробормотал:

– Легко вам говорить.

– Ты о чем? – не понял Шэнли.

Нил отставил тарелку и поднял глаза. Увидев, что он едва сдерживает слезы, я напрягся и расстроился.

– Легко говорить, что деньги не главное, когда ты никогда не нуждался, Шэн. Вы все классные ребята, правда. Но мы…– он шмыгнул носом, – по разные стороны баррикад. Никто из вас не делил картошку на три дня, чтобы до маминой зарплаты хватило. И не мыл по вечерам подъезды, чтобы купить зимние ботинки. Мама продала машину, чтобы я мог учиться!

Последние слова он почти выкрикнул. Мы молчали. До этого момента я и не подозревал, что можно жить так плохо. Нил прав: я никогда не голодал и не испытывал мук холода. Одетый и обутый в брендовые вещи, я мало ценил те блага, что получал по праву рождения в богатой семье. Шэнли тоже не нуждался. Холден, Ребекка и Пэнси хоть и не принадлежали к элите, точно не острой нужды не испытывали.

– Я думал, ты учишься благодаря стипендии, – пробормотал Холден. – Ты ведь подавал…

– Стипендию отдали другому студенту, – бесцветным голосом ответил Нил. – Я учусь без дотации. Мама продала машину и сказала, что подкопит денег для оплаты следующего года, но я…Мне так жаль ее. Если бы я нашел хорошую работу, то сам скопил бы денег. Не хочу, чтобы она ограничивала себя еще больше.

Настроение наше заметно упало. Мы не знали, чем помочь другу, поэтому доели рагу и допили пиво, почти не разговаривая. Когда мы ехали обратно, пошел первый снег. Не пушистые хлопья, а острая, неприятная крупка. В автобусе было тепло и уютно. Большинство ребят уснули, убаюканные мерным рокотом мотора. Нил и Холден тоже спали. Шэнли поехал в автобусе со спортсменами, а Пэнси села с Ребеккой. Они оживленно что-то обсуждали на первом сиденьи. Пару раз они украдкой смотрели в мою сторону, и я неловко заерзал — девчонки явно обсуждали меня. Отвернувшись, я стал смотреть в окно на метель, которая неслась наперегонки с автобусом.

– …еще и сели рядом. Они и думать забыли об этом Дике Уоллесе, – послышалось с соседнего места. Я напрягся. Впереди сидели девушки-второкурсницы. Я почти их не знал. Мне стало интересно, про кого идет речь и кто забыл о Дике. Осторожно выглянув, я заметил, что они смотрят на Корвуса и Нэнси, сидевших через три ряда от меня. Я впервые видел, чтобы они общались.

– Он ведь из-за них погиб! – громко прошептала одна из девушек.

– Может, и не погиб, – возразила вторая. – Тело ведь так и не нашли.

– Не будь наивной, Пэм, – фыркнула первая. – Конечно, Дик умер. И, кто знает, может, эти двое убили его…

– Тише, Кэт, – испугалась вторая.

Девчонки замолчали, а я пораженно уставился на Корвуса и Нэнси. Убили? Нет, этого не могло быть. Корвус так тоскует по Дику… Но знаю ли я его достаточно хорошо? Что, если его печаль по пропавшему другу — муки совести?

Глава 10

Рисование было моей тайной страстью. С детства я рисовал все подряд: кошек, собак, родителей, птиц за окном. Мама покупала мелки, цветные карандаши, акварель, и часть рисунков действительно были цветными, но чаще всего я просто делал наброски простым карандашом. Иногда, увидев интересного персонажа, вроде бродяги с щенком за пазухой, или малыша с бумажным корабликом, я застывал, как парализованный, пытаясь запомнить детали и потом перенести образ на бумагу. На уроках я часто рисовал — как мистер Лоуренс читает книгу или Пэнси пишет письмо. Но чаще всего в моем блокноте была Ребекка. Фас, профиль, задумчивая, смешная — десятки набросков. Рисунки я никому не показывал. Мало ли, смеяться будут.

Как-то вечером я зашел к Холдену отдать конспект. Он жил в соседнем общежитии, похожем на мое, как близнец. Холдена я обнаружил на кухне. Он сидел на подоконнике, с книгой в одной руке и сигаретой в другой. Общежития строились еще в сороковых, и окна здесь были высокими, с крепкими деревянными рамами и широкими подоконниками. Со двора часто виднелись силуэты студентов в желтом квадрате окна, — сидящих на подоконниках, стоящих у плиты. Иногда целующиеся парочки.

– Привет, – поздоровался я. – Я тебе конспект принес. Ты просил занести.

Холден, не отрываясь от книги, пробормотал что-то, похожее на «спасибо». Я никуда не торопился и сел напротив. За окном остывал мир: почти голые деревья, мглистый холод и посвист поземки. Мне представилось, что мы с Холденом в Шире: спрятались в хоббичьей норе, уютной и безопасной, а снаружи — враждебные орки. Холден в лучах заходящего солнца казался таким загадочным и увлеченным, что я не выдержал — достал из кармана блокнот, карандаш и стал рисовать.

Отросшие, давно не стриженные светлые волосы. Свитер крупной вязки темно-серого цвета. Тонкие кисти рук и обкусанные ногти. Сбитые костяшки; запекшиеся губы с застарелыми ранками. Раньше я не замечал, каким бледным и дерганным он стал. Где он так ранится? Сигаретный дым, под ногами жестяная баночка из-под консервированного супа, полная пепла и окурков. Серое, в чернильных пятнах трико и — единственное яркое пятно — красные кеды. Цветных карандашей я с собой не захватил, но решил обязательно раскрасить позже эту деталь. Я рисовал, пытаясь ухватить главное. Заострившиеся скулы, тонкие черты лица, блеск странных, серебристых глаз — увлеченный чтением, он не замечал ничего вокруг.

– Уилл, слушай, как тебе? – Холден зачитал отрывок из книги. – «Правящая группа теряет власть по четырем причинам. Либо ее победил внешний враг, либо она правила так неумело, что массы поднимают восстание, либо она позволила образоваться сильной и недовольной группе средних, либо потеряла уверенность в себе и желание править».

– Неплохо, – кивнул я. – Это что, Джордж Оруэлл?

– Ага, он. Что думаешь об этом?

По правде говоря, я был крайне равнодушным к политике человеком, о чем и сообщил другу.

– Жаль. – Холден посмотрел на меня исподлобья, увидел блокнот и карандаш, но по поводу рисунка ничего не сказал. – Знаю, у тебя есть другие увлечения.

– Что ты имеешь в виду? – смутился я.

Холден кинул окурок в банку и подвинул ближе ко мне длинные ноги. Носки наших кед соприкоснулись.

– Я вижу, что она тебе нравится.

И больше ничего. Он мог сказать, что Ребекка нравится и ему, или, напротив, не нравится. Мог дать совет или напутствие, но Холден молчал, и я тоже не стал развивать эту тему. Попрощался и ушел.

Приближался Хэллоуин. В колледже намечался праздник: театральное представление, а после него — костюмированный бал. Меня звали в театральный кружок, но я открещивался, как мог. Зато Холден играл в постановке: то ли оборотня, то ли вампира. Честно говоря, меня больше интересовал бал. В коридорах обсуждались костюмы и возможные пары, старосты раздавали приглашения. Ярко-оранжевые листовки с приглашениями были условностью, на бал приглашались все студенты. Дня за три до праздника столовую украсили: под потолком появились стайки бумажных летучих мышей, яркие картонные тыквы, горели свечи-гирлянды. Я понятия не имел, в чем идти и с кем.

– Нил, ты в чем пойдешь? – не выдержав, спросил я, и тот, оглянувшись по сторонам, ответил:

– Не знаю. Хорошо бы нам всем собраться и обсудить это мероприятие.

Холден сказал, что это отличный повод для собрания нашего супертайного клуба Заядлых Раздолбаев. Посовещавшись, решили не идти в холодную лесную хижину и собрались у меня в комнате. Пэнси принесла горячий чай в термосе, сэндвичи и крекеры.

– У меня спортивная диета, – простонал Шэнли, но видя, как исчезает разложенная на газете еда, решил не отставать и схватил сэндвич с сыром.

– Ммм, как вкусно, – восхитился Холден, поглощая крекеры, смазанные джемом. – Пэнс, не зря мы назвали тебя Гестией. Своим теплом ты согрела нашу сегодняшнюю встречу.

– Так уж и теплом, – усомнилась Пэнс. Сама она почти не ела, лишь пила чай.

– Еда тоже тепло, ведь приготовив для нас сэндвичи, ты вложила в них душу, – не сомневался Холден.

– Жаль, я не взял барабан, – с набитым ртом проговорил Шэнли. – Торжественного марша не будет. Уилл, у тебя найдется какая-нибудь музыка?

Я пожал плечами:

– Только радио.

– Включай.

Я щелкнул радиоприемником. Дэвид Боуи пел про синие джинсы.

– Так что с балом? Кто в чем идет? – потер ладони Холден. – Идеи, деньги — Всё на бочку, господа.

Все молчали. Пэнси убирала обертки от сэндвичей и пластиковые стаканы, Ребекка, сложив голову на колени, сидела на моей кровати, остальные разместились на ковре, задумчивые и притихшие.

– Так, я все понял, нужны костюмы, желательно не требующие больших затрат. – Холден встал и подошел к полкам с книгами. Я немного заволновался. Кроме книг, на стеллаже хранились семейные фотографии, альбомы и блокноты с рисунками и прочие вещи, которые мне не хотелось обнародовать. Но Холден не стал копаться в ворохе бумажек и стал зачитывать названия на корешках книг.

– Так, эм-м. Уильям Шекспир, собрание сочинений. Прекрасный образ! Уилл, ты, как носитель этого гордого имени воплотишь в себе великого драматурга. Как считаешь, хороший выбор?

– Выбор-то хороший, только как я его воплощу? – задумался я. – Нужен крутой костюм, шляпа…

– Пф-ф, легко! – Холден замахал руками, представляя мой будущий образ. – Гофрированный воротник можно сделать из бумаги. Пэнси все умеет, вот увидишь. Вместо штанов — трико. Ну а что, если такая была мода. Рубашка с рукавами…Как там, Бекки?

– Фонариками? – Ребекка и Пэнс хохотали, представляя наряд.

Я кисло улыбался. Перспектива выглядеть клоуном мало прельщала. Спустя полчаса костюм был готов: картонный воротник, синее трико и рубашка Ребекки, за которой она спешно сбегала. Рубаха оказалась вполне обычной серой, только рукава чуть пышнее. Образ мне понравился.

Ребекка захотела быть Джейн Остин.

– Платье классического кроя у меня есть. Прическу повыше, какие-нибудь кружева нашью. – Глаза ее горели. – А если не поймут задумку костюма, можно сказать что угодно. Джен Эйр или…

– Гувернантка, – подсказал Шэнли, щелкнув пальцами, но этот вариант ей не очень понравился.

Нил сказал, что с его костюмом можно не заморачиваться. Пожалуй, он не пойдет.

– Ерунда, Нил, сейчас сообразим. – Холден пролистал первую попавшуюся книгу. – Робинзон Крузо! А что? Шорты, футболка, а поверх какой-нибудь мех. Девочки, что у нас есть?

– У меня только искусственный, – подскочила Пэнс. – Воротник от пальто. Сейчас принесу.

– А у меня есть шляпа-треуголка. После прошлого представления осталась, – вспомнил Холден.

Как ни странно, Нилу шел состряпанный нами образ. Рыжие волосы мы взлохматили, прицепили на старую толстовку искусственный рыжий мех и надели на голову черную треуголку. Нил сотрясал шваброй-копьем, а мы покатывались со смеху.

– Если Нил Робинзон Крузо, то я буду Пятницей, – решил Шэнли.

На создание Пятницы сил ушло немного. У Ребекки были ракушки, из которых мы соорудили ожерелье на шею. Это было изюминкой образа, потому что в остальном Шэн не заморочился — снял футболку и остался в трико.

– Чем меньше на Пятнице одежды — тем лучше, – уверенно произнес Шэнли. – Он ведь просто дикарь.

Пока мы работали над созданием Пятницы, Холден придумал, в кого он хотел бы перевоплотиться.

– Макмерфи, вот кем хочу быть! Для этого много не надо, он ведь пациент психушки. Может, странная пижама. У меня есть полосатая.

Без костюма осталась лишь Пэнси. После того как все определились, она притихла и бродила возле стеллажа с книгами. Художественных там было немного: не более двадцати. Стемнело, и я включил настольную лампу. Верхний свет у меня горел редко, яркое освещение утомляло. Полутона, тени — вот что любят художники и мечтатели.

– Я буду Пышкой Ги де Мопассана.

Мы с Холденом переглянулись. Нил и Шэнли пожали плечами, книгу они не читали.

– Но, Пэнс, ты уверена? – усомнилась Ребекка. – Героиня ведь…

– Проститутка? Ну и что же? Зато она добрая и честная. Не стесняется полноты, да и вообще… – подбирала слова Пэнс. – Пышка самоотверженна. Провела ночь с прусским офицером, чтобы помочь Отчизне. Она чиста душой и нравится мне. Конечно, это не значит, – порозовела Пэнс, – что я готова на похожие поступки. Скорее, она симпатична мне, как персонаж.

– Ну а что? Нравится, значит, нужно делать, – оживился Холден. – Правда, Пэнс, учти, что это все же приличное мероприятие. Пусть голый торс Шэнли будет единственным сексуальным объектом вожделения на балу.

– Придурок, – фыркнул Шэнли. – Кому я сдался?

– Не скромничай, друг мой. Так вот, Пэнс, что там с костюмом? Вот бы платье с корсетом и декольте… Было бы здорово.

– У моей соседки по комнате было похожее, – вспомнила Пэнси. – Она играла Офелию в театральной постановке. Я спрошу. Правда, его нужно будет переделать немного, расшить.

– Я тебе помогу. – Ребекка взяла подругу за руку. – Поверь, ты будешь самой красивой, Пэнси.

– Спасибо, Бекки. – Девушки обнялись. Я увидел, как Пэнси украдкой смахнула слезу.

Мы смыли импровизированный макияж, который успели нанести, репетируя образы, сложили вещи и еще немного поболтали о предстоящем празднике. До него было еще три дня, Хэллоуин выпал на субботу. Днем мы собирались пойти на театральное представление — поддержать Холдена. Пусть роль его была небольшой, но все же, куда без нас. Когда Шэн вспомнил, что на бал, вообще-то, ходят парами, Холден пожал плечами:

– Велика беда. Я могу пойти с Ребеккой, Уилл с Пэнси, а Нил…

– А Нил, видимо, со мной, я ведь его Пятница, – засмеялся Шэнли. – Брось, Нил, я шучу. Не дуйся.

– С чего ты взял, что мне не с кем пойти? – обиделась Ребекка. Она скрестила руки на груди и посмотрела на Холдена так воинственно, что мне стало не по себе. Тот, однако, ничуть не смутился.

– И с кем же ты идешь?

– Это уже мое дело. Пэнс тоже сама решает, с кем ей идти на бал, правда, Пэнс?

– Ну да, – неуверенно протянула та. Похоже, перспектива пойти со мной Пэнс вполне устроила, но не поддержать подругу она не могла.

– Ладно, тогда там и увидимся, – ухмыльнулся Холден.

Укладываясь спать, я думал о Пэнси. То, как она выбрала образ… Меня удивило и обрадовало. Желание быть собой и не зависеть от чужого мнения — вот то, к чему я стремился. Пока я только собирался духом, она действовала. Жаль только, что наши однокурсники не все были добрыми и милыми ребятами. Ее вполне могли осмеять.

Глава 11

Мир утратил краски: туман стер очертания домов, вершины гор; главные ворота чернели сквозь молочную пелену и казались входом в Вальхаллу. Близился снегопад. Ждали его тридцатого: об этом сообщало и мое радио, и ноющие кости мистера Данлопа, нашего учителя по лингвистике.

– Я вам точно говорю, ребята, раз уж заныли кости — жди снега. Вы еще молодые, а вот поживете с мое…

– Сэр, так мы, может, и не проживем столько, – усмехнулся Холден. Многие подхватили и тоже посмеялись, но не я, меня такие шутки тревожили.

Снег все же пошел. С утра небо было свинцово-серым, а к обеду запорхали, засуетились снежинки. Вроде мелочь, случается каждый год, но все равно, при виде снега у меня словно душа очистилась.

– Ребята, смотрите, снег! – крикнул кто-то в классе, словно эта не замерзшая вода с неба сыпалась, а манна небесная. Я порадовался, что не один такой.

Оказалось, далеко не один. Все кинулись к окнам чтобы самим взглянуть на крупные, искрящиеся хлопья. Как по-волшебству исчезли горы и лес, снег быстро укрыл двор и крыши общежитий. До конца урока оставалось несколько минут. Мистер Данлоп взглянул на часы и вздохнул:

– Ладно, ступайте, поиграйте. Только не шумите в коридоре.

Долго уговаривать нас не пришлось. Не одеваясь, как есть в свитерах и рубашках, мы высыпали во двор. Он наполнился хохотом, снежками и радостными криками. Шэнли попытался скатать снеговика. Некое его подобие долго топорщилось у ивы, кривое и косое, как пугало. Я быстро вымок, получил пару холодных порций за шиворот и ушел в комнату. Остальные возились еще долго.

На ужин многие пришли переодетыми в сухие вещи, но все еще румяными и взлохмаченными. Холден, потирая замерзшие уши, рассказал:

– Я говорю Сэму Хойсу, мол, шел бы ты, приятель, опасно здесь. Гремлины напали на город, и теперь их может остановить только чудо.

– Да-да, а от воды и снега они еще быстрей размножаются, – засмеялся Нил.

– А он что? – улыбнулся я, наливая кипяток из чайника.

Холден состроил скорбную мину.

– К сожалению, спастись Сэму Хойсу не удалось. Гремлины закопали его целиком.

Наутро снегопад прекратился. Такого Хэллоуина у меня еще не было: у нас в Бирмингеме снег выпадал позже, в начале декабря, а то и к Рождеству. Утром я долго спал, радуясь долгожданному выходному, а когда проснулся, то увидел Нила, сгорбившегося за письменным столом. Он печатал на машинке.

– Нил, ты чего?

Нил обернулся, смущенно улыбнувшись.

– Прости, если разбудил. У меня в комнате…Словом, Холден попросил выйти, у него дела. А мне нужно дописать кое-что.

Холден и Нил жили в одной комнате. У меня внутри как-то нехорошо ёкнуло, и я уже собирался спросить, зачем Холдену комната, и что у него за дела, но не стал. Иногда не знать, пожалуй, лучше. Может, ему нужно отрепетировать роль для спектакля.

За завтраком Холдена не было. Увидел я его только к вечеру, перед спектаклем. Облаченный в серую дерюгу, обшитую подобием меха, с ушками на голове, он носился по коридорам, извещая о том, что спектакль скоро начнется.

– Уилл! Как дела, старик? Садись вон там, возле Нила. Я выбил вам лучшие места, – успел сказать он, и скрылся за кулисами.

Спектакль прошел отлично. В начале, когда на затемненную сцену вышел Холден со свечой в руке, мне стало не по себе. Пьеса рассказывала о тьме в человеческой душе: как люди, словно оборотни, годами скрывают звериную сущность от близких и друзей. Актеры брызгали на зрителей теплой водой, вереща, что проливается кровь. Смешение звуков, пятен света, мельтешение людей, — всё это действительно напоминало сатанинскую оргию, и я, испугавшись, схватил Пэнси за руку. Правда, быстро одернул смутившись. Не хотел, чтобы она считала меня трусом.

Холден играл отлично. На полтора часа я забыл, что на сцене мой друг. Его персонаж, помешанный убийца Дикий Пес, так неистово дрался, яростно выл и дико терзал муляж оленьей туши, что у меня по спине бегали неуютные мурашки. В финале его поймали и решили казнить через повешение. Слава богу, никаких казней нам не показали, но перед смертью Дикий Пес прочитал такой проникновенный монолог, что зал долго хлопал стоя после того, как занавес закрылся.

Хэллоуинский Бал начинался в семь вечера. После спектакля я вернулся в комнату и облачился в свой скромный наряд. Нарисовал карандашом усики и бородку и с волнением стал ждать семи. На время Бала из столовой убрали столы, лишь по стенам оставили несколько: для закусок и пунша. Напиток был безалкогольным, чему я порадовался. Мне хватило вечеринки у Сэма. Он, кстати, пришел одним из первых — в странном костюме, напоминающем фекалии. Пока я недоумевал, что могло заставить его так обрядиться, пришли Холден и Нил. Холден со смешком ткнул меня в бок:

– Видел Сэма Хойса? Он утверждает, что нарядился в хот-дог. Бедолага, может, он обкурился, когда покупал его?

Макмерфи из Холдена вышел неплохой. Он напоминал Джека Николсона из экранизации «Над кукушкиным гнездом»: серо-белая пижама, вязаная шапочка и, несомненно, улыбка. Улыбаться уж Мэйси умел. Девушки пришли позднее, и я с изумлением затих, на несколько мгновений потеряв способность мыслить. Пэнс была шикарна, но Ребекка… Не знаю, как выглядела Джейн Остин, образ которой она хотела воплотить, — мне казалось, что писательница была воспитана в пуританском стиле и носила строгую одежду. Бекки скорее напомнила Скарлетт О Хару, готовую стоять до за Тару до победы. Темно-зеленое пышное платье, собранные наверх волосы…Я мало смыслю в женских нарядах, но кое-что понимаю в красоте, а Ребекка была прекрасна, как нимфа. Мне снова захотелось ее нарисовать.

Большую часть вечера мы глупо хихикали, обсуждая наряды. Клоуны, вампиры и джедаи выплясывали под зажигательные песни группы ABBA, и это порой выглядело комично. Но вскоре мы сами присоединились к веселью. Танцевать я не умел, хотя здесь умения не требовалось, — нужно было лишь дергаться в ритм, что я и делал, позабыв про стеснение.

Сумятицу внес Сэм. Он пронес в зал несколько бутылок виски, и предлагал его желающим, тайком доставая пластиковый стакан из недр своего экстравагантного костюма.

– Эй, Хэл, выпить не хочешь? – Сэм Хойс, оглянувшись по сторонам, протянул стакан Холдену. – Моменто море, или как вы там, зубрилы, говорите.

– Если тебе уж так приспичило сказать тост на латыни, тогда Carpe diem лучше подходит к ситуации, – вздохнул Холден, принимая подношение.

Я бы поспорил, честно сказать. О смерти тоже стоило помнить. Вряд ли Сэм купил качественный алкоголь.

– Холден, тебе не обязательно с ним пить, – громко зашептала рассерженная Ребекка.

– Твоя девчонка — чисто кобра, шагу не дает ступить, – покачал головой Сэм. – Детка, я и тебе могу налить. И толстушке, и курочкам. Эй, парень в костюме шута, налить тебе?

Он указал на меня. Еще возмущенный, что Ребекку назвали девчонкой Холдена, я не сразу понял, но сообразив, помотал головой:

– Нет, не надо. Я не пью.

– Ну разумеется, – скривил губы Сэм, чем страшно взбесил меня. Зная, что потом пожалею, я сказал:

– Хотя давай.

– Нет, Уилл! – Пэнси взяла меня за руку, пытаясь оттащить в сторону, но я вырвался.

– Постой, Пэнс. Ничего страшного, всего один стакан.

– Вас поймают и выгонят, – убеждала нас Пэнси. – Нельзя пить в колледже!

– Так уж и выгонят, – фыркнул Сэм. – Давай, Уилл. Не слушай их. Девчонки вечно мешают веселиться.

То, что он назвал меня по имени, немного приободрило. Я принял стаканчик, выуженный из нутра его фекального костюма (видимо, там находился карман) и, боясь передумать, выпил одним махом.

Я услышал предупреждающий писк Нила и понял — пунш и виски не одно и то же. Перед глазами у меня заплясали черти. Гортань обожгло, и я закашлялся так, что чуть не выкашлял виски обратно.

– Молодец, Уилл! Мужик! – обрадовался Сэм, стукнув меня по спине.

Мы немного постояли, беседуя с Хойсом. По правде говоря, разговаривал с ним только Холден. Шэнли не было, девушки на нас обиделись, а Нил смотрел на меня, как на умирающего.

– Всё в порядке? – периодически спрашивал он.

– Угу, – сипел я, пытаясь навести резкость. Бал теперь казался мне слишком ярким, просто угрожающе ярким.

От Сэма мы узнали, что с Марис они пока в ссоре и он понятия не имеет, где ее носит. Пьяно икая, он делился с Холденом, обняв его за плечи:

– Наверное, она с Джойс или этой… Эдной, кажется. Да пускай повеселится. Прибежит потом, куда денется, – уверял Сэм. – Бросила меня, слышь, Хэл? Типа, я недостоин ее… Да это она недостойна меня! Мартышка сраная. У меня таких, как она….Ребят, еще будете?

Начался медленный танец: пары кружились, кружились, кружились… В какой-то момент, сфокусировавшись, я увидел, как танцуют Корвус и Нэнси, а Брукс стоит со стаканом пунша в руке. По тому, как он морщился, было ясно: пунш он сдобрил чем-то горячительным. Я вспомнил разговор девушек в автобусе. Корвус и Нэнси… Выходит, в прошлом году они общались, а потом перестали. Теперь помирились и, возможно, даже стали встречаться, не сообщив Бруксу. Тот хоть и говорил, что с Нэнси он лишь временно, все же выглядел расстроенным.

Я не заметил, как Нил куда-то ушел, Пэнси и Ребекку пригласили на танец, а мне снова сунули в руку стакан. Затем еще, и еще… Слава богам, на пятом стакане Сэм нас покинул, увидев других знакомых, и мы с Холденом остались вдвоем.

– Гляди-ка, Бекки танцует с этим, как его… – кивнул Холден и на танцующую пару рядом.

Ребекка танцевала с Юргеном Хольтом. Я знал его, наши комнаты находились рядом. Каждый день я здоровался с ним, болтал о погоде, занимал очередь в душ…

– Эй, Конни, сейчас я иду мыться, а за мной Юрген! – обычно кричал я.

Мы часто по очереди носили вещи в прачечную, и я знал про него совсем уж интимные вещи: например, какого цвета он носит трусы. Теперь Юрген танцевал с девушкой, которая мне нравилась.

– Это она мне назло, – сказал, наконец, Холден. Шапка сбилась на макушку, руки он сунул в карманы. Не хватало только сигареты для полноты образа. – Бекки не хотела, чтобы я пил. Она считает, мне не стоит общаться с Сэмом. А по мне, он нормальный парень, хоть и хамоват. Зато всегда говорит правду. Как считаешь, Уилл?

– Не хотела, чтобы ты пил? – пробормотал я. – Ты ведь ей не парень, почему ее волнует…

Сформулировать мысль я не мог, но Холден понял. Он хотел мне ответить, но тут подошел мистер Моррисон. Я заволновался. Мистер Моррисон был дежурным учителем на балу и отвечал за порядок. Если бы мы не таращились на Ребекку, как два придурка, то заметили бы его раньше.

– Что за наряд, Мэйси? – профессор оглядел Холдена. – Дайте угадаю. Рэндл Макмерфи?

– Угу. – Холден всеми силами пытался казаться трезвым, поэтому разговаривать ему не хотелось.

– Так вы бунтарь, мистер Мэйси? – усмехнулся Моррисон. – Знаете, бунтари обычно долго не живут.

– Что вы хотите сказать? – огрызнулся Холден, хотя я тянул его за рукав.

– Ничего, просто если хотите и дальше учиться в этом колледже, советую быть осмотрительнее. – Мистер Моррисон повернулся на каблуках и ушел, оставив нас в неведении, выдали мы себя или нет.

– Идем, Уилл, провожу тебя до общежития. – Холден взял меня под руку. Ноги мои вели себя хуже, чем голова. Та оставалась почти ясной, но туфли цеплялись одна за другую.

– Знаешь, этот Моррисон… Что он о себе возомнил? – возмущался Холден, когда мы шли по снежной слякоти в кампус. – Я ему еще покажу!

– Ну и зачем? Он ведь не сказал тебе ничего плохого, – недоумевал я.

Но Холден молчал. Похоже, мысленно он уже опустил забрало, взял поудобнее копье и приготовился к бою. Я не знал, что этих двоих так раздражало друг в друге, но ясно чувствовал — добром это не кончится.

Глава 12

Наутро, проснувшись расхристанным, в костюме Шекспира и с жуткой головной болью, я твердо решил больше никогда не пить. Пытаясь смыть с себя скверну мыслей и размазанную тушь — остатки вчерашнего образа, — я помылся, переоделся в чистое и, несмотря на плохое самочувствие, стал прибираться в комнате. Выбросил старые газеты, пустые упаковки из-под печенья и крекеров, прикорнувшие под кроватью, и вымыл пол. На улице немного распогодилось — виднелись горы, и снег перестал сыпать. Не было ни единой причины чувствовать себя одиноким, но я чувствовал.

На кухне возился с посудой Юрген Хольт. Я порадовался, ведь он ночевал в комнате, а не у Ребекки, и тут же устыдился этих мыслей — с чего я вообще решил, что после одного-единственного танца он должен с ней ночевать? Ребекка никогда не была легкомысленной.

– Привет, Уилл, – улыбнулся Юрген. Мне захотелось окунуть его в тазик с грязной водой. Двуличный подонок. – Как дела? Тебе понравился вечер?

– Угу.

– И мне понравился. Столько классных костюмов…

Пока Юрген болтал, делясь впечатлениями, я открыл грустно дребезжащий холодильник и вынул банку колы. Мне повезло, что ее никто не выпил. Тот же Сэм, хоть и жил в Левенфорде, не гнушался, приходя к Марис, таскать еду из общего холодильника. Вспомнив, что Сэм и Марис расстались, я немного приободрился. Теперь за колу и сэндвичи можно было не беспокоиться.

– Я даже удивился, когда она предложила потанцевать. Слышь, Уилл? – продолжал Юрген, бодрый, как майский ветер. Он-то, поди, не хлестал с Сэмом виски. Я снова угукнул и впился в банку, глотая прохладный напиток жадно, как заплутавший путник в пустыне.

– Правда, после танца она ушла с подругой и даже не попрощалась, – грустно закончил рассказ Юрген. – Знаешь, мне показалось, она танцевала со мной лишь затем, чтобы кто-то из парней приревновал. Конечно, такая девушка… Куда уж мне.

Юрген вымыл, наконец, посуду, а я, перестав обижаться, помог вытереть тарелки. Я вспомнил о Бруксе и Нэнси. Странно все это. У меня мелькнула мысль пойти к Корвусу, — он жил недалеко, через пару комнат, — но я подавил это желание. Корвус не обязан передо мной отчитываться, и может встречаться, с кем захочет. И потом он мог быть с Нэнси.

Представив, как они курят в постели и обсуждают убийство Дика Уоллеса, я тряхнул головой. Нужно выбросить эту чушь из головы. Корвус хороший парень. Возился со мной, когда я впервые напился... И вообще, будь он причастен к пропаже Дика, стал бы он сам о нем заговаривать? Вероятно, нет. В его интересах, чтобы о Дике поскорее забыли. А что, если поговорить с Бруксом? Не хотелось лезть ему в душу, но мне было неспокойно, и хотелось, наконец, узнать подробности прошлогоднего происшествия. Брукс был здесь в прошлом году. Он точно должен что-то знать.

Справившись у соседа, я узнал, что Брукс на работе. Отлично. Мне хотелось прогуляться, и я пошел на заправку. Солнце едва виднелось в землисто-сером небе. Словно ребенок, дорвавшийся до игры, я крошил ногами ледяные хрустящие корочки и неплохо провел время, зарисовывая в блокнот воробьев. Они писали лапками письма на снегу. Дорога петляла по склону, внизу виднелась деревенька — совсем маленькая, в несколько улиц. Магазинов там не было, и у студентов она не пользовалась популярностью. Зато там была красивая церковь. В утреннем хмуром небе она утопала в туманной дымке и была почти невидима, зато нестройный перезвон колоколов далеко разносился по округе, тревожный, но красивый.

Брукс снова возился с мотоциклом. Я был уверен, что с Нортоном все в порядке, просто Оуэну нечем было занять себя. Не то чтобы он мне сильно обрадовался, но и не прогнал.

– Привет, малыш Уилл.

– Привет, Брукс.

Мы долго молчали, но не так чтобы молчание это было неловким, а, скорее, мирным и теплым, как если бы все друг про друга всё знали, и слова были ни к чему. Я подавал ключи, пил содовую и чувствовал, как тревога и одиночество покидают меня. Сам я ничего не спрашивал у Брукса — захочет, сам расскажет. Не захочет, лучше и не лезть.

– И зачем ей, спрашивается, Корвус, вот скажи? – начал он, наконец, и глухо высморкался где-то под мотоциклом. Я от души понадеялся, что он не плачет. – В прошлом году Нэнс ему порядком нервы вытрепала. Ему и Дику.

– Дику Уоллесу? — переспросил я замирая. – Они ведь были друзья?

– Да, точно. Были. Весь год почти дружили, пока Нэнси не решила замутить с ними обоими. — Брукс высунулся из-под мотоцикла и сел со мной рядом на скамью. Плакать он и не думал. – С первого дня, как они заселились в общагу, Корвус начал клинья подбивать к Нэнс, но она смотрела только на Дика. Дик-то, Дик это. Тот, кстати, не сразу с ней стал ходить. Видимо, у них с Корвусом был какой-то уговор. Но потом все же стали встречаться. Корвус сначала вроде ничего, а после, ну знаешь, сторониться Дика стал. Я часто слышал, как они ссорятся в комнате. Мы были соседями.

– А Нэнси? Она, выходит, Дика любила? – уточнил я, и Брукс посмотрел на меня с сожалением. Так, наверное, смотрят на пожилую тетушку, которая в весьма посредственном, пошленьком сериале умудрилась найти что-то чистое и светлое.

– Наверное, Уилл. Не знаю я, кого она там любила. Дрянь она. Зря я пожалел ее в сентябре. Думал, парень у нее погиб, бедная, страдает. Слово за слово, и понеслось. Про Корвуса она и не вспоминала. Косилась на него, да и он тоже, но, наверное, оба винили себя в смерти Дика.

– С чего им винить себя? – не понял я.

– Так, он из-за них в лес-то ушел, – пояснил Брукс. – Мутила что-то Нэнс, крутила, но официально встречалась она все же с Диком. А он как-то пришел в комнату и застал их… Ну, ты понимаешь. Психанул и убежал куда-то. Больше его никто живым не видел. Мертвым, впрочем, тоже.

Я молчал, печально ковыряя носком ботинка корки на луже. С каждым надрывным хрустом мысли уходили все дальше — от Корвуса, Нэнси и Дика ко мне, Ребекке и Холдену. Обвинял ли я Корвуса в предательстве друга? Да. Жалел ли? Несомненно. Как бы я поступил на его месте? Прельстился бы девушкой приятеля, если бы любил ее, как люблю Ребекку?

И все же в мыслях мелькало: конечно, нет! Не стал бы я пытаться что-то строить на несчастье другого, никогда бы не стал. Выкинул бы девушку из головы и жил дальше, а Нэнси-Ребекке сказал:

– Перестань. Он ведь мой друг. Никогда больше не предлагай мне этого.

Боже, я и сам понимал, до чего глуп и наивен. Мама часто говорила, что честь и совесть родились вперед меня, и сетовала на то, что в жизни мне будет тяжеловато. Но я был рад: и тому, что родители меня воспитали так, и разговору с Бруксом, ведь он прочистил мне мозги. Главное, я был рад тому, что перестал подозревать Корвуса в чем-то уж совсем ужасном. Он предал друга, но, конечно, не убивал его. Зачем ему это делать? Дик застал их, и Корвус наверняка не побежал за ним вслед, — поплачет и вернется.

Но Дик не вернулся.

Попрощавшись с Бруксом, я возвратился в общежитие. Вечер воскресенья — как день перед Новым годом. Думаешь, как же, ведь только была пятница, и все, завтра новая неделя, где нужно снова учиться, маяться, тревожиться. Мы поиграли с Юргеном в настольный футбол, затем я пошел в комнату и постелил свежее, только с прачечной, белье. Пару часов перед сном я листал стихи Руперта Брука. Это было так здорово, что я несколько раз перечитал одно из стихотворений:

Теперь, когда расстались мы познавши

Всё лучшее и худшее, я б так

Настроил ум (не сердце!), чтоб без фальши

Считать: Любовь, что в книжках, – не пустяк.

Вот темы: женщины с детьми и старцы,

И пашни влажные, готовые к весне,

И плач детей, забытых ради танцев,

И неба синь после дождя в окне,

И тихий вечер в теплом доме отчем,

И Песни зов, и Мудрость бытия…

Мы – смертны, она – вечна. В общем

О тысяче вещей бы думал я,

Как лакомство вкушают, по одной…

Занять мне сердце надо тишиной.

Вот именно. Шли бы они лесом, все девушки мира. Занять сердце тишиной и учиться — вот чего требовала душа. Но судьба думала иначе и постучала в дверь. Я в недоумении, поскольку никого не ждал, отложил книжку и открыл. Как есть, в трусах, так как никого, кроме Нила, пришедшего за тетрадью, или Юргена, желающего сообщить о наличии горячей воды, увидеть не чаял.

Я до сих пор не знаю, зачем тогда приходила Ребекка. Как полный осёл я с минуту таращился на нее, а после закрыл дверь. Можно было меня осудить, но я запаниковал, поскольку не ожидал ее увидеть. Когда утром на занятиях я извинился, промямлив, что спал и плохо помню, но спросил, зачем она все же приходила, Ребекка лишь махнула рукой:

– Да забей, Уилл. Все хорошо.

Может, у Ребекки и было все хорошо, но Холден не разговаривал со мной весь остаток дня.

Глава 13

Во вторник первым в расписании стояла философия. Серое ноябрьское утро клевало носом: глухое карканье ворон, мглистый туман и снотворная тишина. Я смотрел в окно, не потому, что там было что-то интересное, а затем, чтобы не смотреть на мистера Моррисона. Тот остановился возле нашей парты и нудно рассказывал об онтологическом аргументе. Все, что я уловил — речь идет о существовании бога, остальное попадало в мой мозг и растворялось, как чернильная клякса под дождем.

– Иммануил Кант в «Критике чистого разума» утверждал, что онтологический аргумент несостоятелен из-за опоры на неявное предположение, и «существование» — это предикат. – Мистер Моррисон, казалось, издевался над нами, говоря все тише и тише. – Кант рассуждал, что если ничего не сказано о причине существования, то оно не является предикатом, и, таким образом, «высшее совершенное» существо может и не существовать…

– А вы сами, как считаете, сэр? Есть ли бог? – услышал я голос Холдена и сразу вынырнул на поверхность из полусонной дремы.

Профессор Моррисон посмотрел на него непонимающе, словно только заметил, что не один в аудитории.

– Мистер Мэйси, вас не должно касаться, верю я в бога или нет. Это мое личное дело, – рассердился профессор.

– Но, сэр, – не унимался Холден, – как же рассказывать об онтологическом аргументе, не выказав своей позиции?

– Мы здесь обсуждаем часть теоретическую, Мэйси. Не обязательно переболеть сифилисом для того, чтобы научиться лечить его.

По классу прокатился смешок. Студенты, уставшие от скучной лекции, с удовольствием от нее отвлеклись. Мне, положим, было не смешно. Я дернул Холдена за рукав, но этот мерзавец даже не взглянул на меня.

– Иммануил Кант, к слову, верил в бога, – продолжил Холден. – Он сформулировал нравственное доказательство существования Творца. Пришёл к выводу, что справедливость существует, если Творец существует. Иначе не объяснить того, что большинство людей рано или поздно получают по заслугам.

Профессор Моррисон навис надо мной. Смотрел он на Холдена, но все же приятного было мало.

– Что лишний раз доказывает, Мэйси — не обязательно верить или не верить, чтобы рассказывать об этом. Закончим эту дискуссию. Она совершенно глупа.

– Хорошо, – кивнул Холден. Я смотрел на его пальцы, сжатые до белых костяшек. Тон же его по-прежнему был благожелательным. – Хотя все-таки жаль, что вы не выражаете своей позиции по каждому вопросу. Выучить тему, знаете ли, каждый может, а вот интересно преподнести…

Я осторожно взглянул на профессора. Лицо его нехорошо позеленело.

– По-прежнему считаешь, что я некомпетентен, верно, Мэйси? Да кто ты, собственно такой, чтобы я отчитывался перед тобой, как мне вести уроки?

Честно говоря, я был на стороне профессора. Холден постоянно подзуживал мистера Моррисона, пытаясь поймать на незнании предмета. Какому же преподавателю это понравится? Сам я не сомневался, что профессор отлично знает философию, а уж как он преподносит тему, лишь его дело.

– Позвоню-ка я твоему отчиму, Мэйси, – сказал вдруг мистер Моррисон. – Пусть он мне расскажет, есть ли бог. Хотя мне больше интересно, какого дьявола он записал тебя в этот колледж. Знал же… Ладно. Мистер Пэрриш, встаньте, пожалуйста.

Испуганный Нил встал. Мистер Моррисон заставил его читать учебник, пока сам он весь остаток урока простоял у окна с сигаретой в руке. Это было сущим мучением как для Нила, так и для остальных учеников. Разволновавшись, он запинался на каждом слове. Кажется, мистер Моррисон специально выбрал его, доказывая, что сам он далеко не худший рассказчик. У меня к Холдену скопилось десяток вопросов, но до конца урока я не смел открыть рта. Наконец, прозвенел звонок. Студенты, вздохнув с облегчением, стали собирать сумки. Нил захлопнул учебник и, кинув на учительский стол, выскочил в коридор. Я собрал свои вещи и Нила, а после, уже выйдя из аудитории, окликнул Холдена.

Задор его пропал. Бледный, взъерошенный, он шагал быстро, словно опаздывал, хотя можно было не спешить. Мы оделись и вышли во двор — следующий урок по расписанию был в другом корпусе. Нил куда-то исчез, а девчонки нас догонять не торопились: они шли позади, встревоженно переговариваясь.

– Да погоди ты, – рассердился я. Холден остановился, мрачно рассматривая черные лужи. – Мистер Моррисон, он… Выходит, ты знал его раньше? До Сент-Джеймса?

Холден кивнул.

– Знал. Раньше он служил вместе с отчимом. Не знаю где, не спрашивай. Потом они оба уволились. Папенька мой названный стал шинами торговать, а мистер Моррисон переучился, – Холден поставил невидимые кавычки, – и стал преподавать. Только знаешь, не больно он учился. Дружок какой-то помог сюда устроиться.

– А что он имел в виду, когда…– я с трудом вспомнил имя отчима Холдена. Он упоминал его пару раз, – осудил мистера Дафта за то, что отправил тебя именно в Сент-Джеймс?

– Мистер Моррисон часто приходил к нам. Папенька жаловался на меня, мол, сил нет с мальчишкой, рассказывал нехорошие истории. И тот заведомо невзлюбил меня. Поступая в Сент-Джеймс, я знал, что мы с ним сцепимся.

– Знаешь, не то чтобы он цеплялся к тебе, – заметил я. – И ты мог бы не трогать его. Учит как может. Тебе-то главное — доучиться, диплом получить. Холден, не задевай его больше, пожалуйста. Мистер Моррисон не так плох, как тебе кажется.

Холден сел на мокрую лавку. Я стоял рядом, держа в охапку и свою сумку, и сумку Нила.

– Давай вещи, я передам ему. – Холден забрал вещи Нила. – Ты говоришь, не так плох, Уилл? А как тебе это?

– Что именно?

– То, как он заставил Нила читать учебник. Знал же, что заикается.

Вздохнув, я сел рядом, предварительно положив на скамью свитер.

– Холден, Нил не маленький, сам разберется. Подумай лучше о себе. Сейчас мистер Моррисон позвонит твоему отчиму, и тот разозлится. У тебя будут неприятности.

– Конечно, будут, – фыркнул Холден.

– Подойди к Моррисону, извинись. Попроси не звонить.

– Ну нет, Уилл. Ничего ты не понимаешь. Ладно, следующее занятие скоро, идем. Может, Нил уже там.

Остаток дня прошел спокойно. Нил, хоть и с красными глазами, был на месте, и на мои вопросы махнул рукой:

– Все в порядке, не переживай.

Вечером у нас намечалось собрание читательского клуба, и я его ждал с нетерпением: хотелось немного расслабиться, обсудить книгу в приятном обществе. Мистер Лоуренс вновь решил собрать нас в своем кабинете. С момента первого собрания прошло немного времени, едва ли недели три, но, казалось, что минула вечность. Я и забыл, что помимо нас в клуб придут Брукс, Корвус и Нэнси, и неловко заерзал, увидев, что Корвус и Нэнси пришли вместе. Однако Брукс никакого волнения не выказал, и я успокоился. В кабинете было жарко, и Пэнси попросила приоткрыть форточку.

– Не стоит, Пэнси, – забеспокоился профессор Лоуренс. – Вы молоды и здоровы, а мне сквозняк так просто не сойдет с рук.

– Сэр, а проигрыватель можно включить? – оживился Шэнли, увидев пластинки.

– Можно, мистер Янг.

Выбор Шэнли пал на пятую симфонию Шостаковича. Я слышал ее и раньше, но сейчас она отлично подходила к атмосфере: сумерки за окном, притихший сад, мелкая, сыпучая пурга и все мы, устроившиеся на ковре так близко, что упирались коленями. И музыка: удивительное творение человека, теперь не живущего, но написавшего нечто вечное.

– Итак, друзья, Джордж Оруэлл, – провозгласил профессор. – За свою жизнь писатель написал сотни статей и эссе, а также шесть романов и три документальные книги. Но запомнился он прежде всего этим романом. «1984». Написана книга в сорок восьмом, выпущена в сорок девятом. Автор описывает некую версию тоталитарного будущего… Для нас восемьдесят четвертый — уже не будущее. Надо же. Когда я читал ее мальчишкой, все думал, как же оно все будет в восемьдесят четвертом. Хорошо, что это будущее…

– Почти настоящее, – вставил Холден. — Я не про время, профессор.

– Понимаю, Холден, – мягко сказал профессор. – Как тебе книга? Понравилась?

– Еще бы, – улыбнулся Холден. – Оруэлл здорово пишет. Конечно, описанное в книге ничего общего с действительностью не имеет, но мысли там хорошие. Заставляют подумать.

– Не знаю. Я чуть не запил, читая ее, – мрачно сказал Брукс. Нэнси не оглянулась на него, но неуютно повела плечами. Корвус сжал ее руку. – Она такая… Ну вроде, меньше знаешь, крепче спишь. Да, может, и заставляет задуматься. Но оно мне надо было — задумываться? А все, уже не забыть. Как-то так.

– Да, текст довольно тяжелый, – согласился мистер Лоуренс. – Но все же, Оуэн, я рад, что ты прочитал книгу и пришел сегодня. Книги часто делятся на те, что нам нравятся, или на те, что нет. А еще на те, что оставляют отпечаток в душе, даже если не нравятся. Описанное общество утрировано тоталитарно. Возможно, автор даже перегибает с драматизмом. Вместе с тем, Оруэлл в чем-то оказался пророком.

Мы какое-то время молчали, листая книги в руках. Так бывает. Вроде хорошая книга, но рассказывать о ней не очень хочется. Власть ради власти. Беспощадная, вездесущая, ничего не прощающая. В книге не было места оптимизму.

– И все же, книга классная, – сказал, наконец Холден. – Можно представить, что может быть с нами. Альтернативная версия мира, так сказать.

– Да, Холден, но заметь, – подал голос Шэнли. – Еще одна история, где мятежникам приходится туго. И лучше бы Уинстону Смиту не то, чтобы говорить, даже не помышлять спорить.

– Возможно. – Холден так быстро согласился, что мы с Нилом переглянулись. Не похоже на него. Уж мы-то ожидали, что в любимой своей теме он сейчас развернется так, что всех замучает, но, видно, настроение у нашего друга для споров было неподходящее.

– Мне понравилась Джулия. – Пэнси, расположившаяся по правую руку от меня, листала страницы, выискивая понравившиеся места. – Она живая, искренняя. Любит Уинстона, несмотря ни на что.

Нил улыбнулся:

– Пэнси, любовь в этом романе не главное.

– Для тебя не главное, а для меня да, – не согласилась Пэнс. – А за что еще цепляться, когда мир сходит с ума? Стать ближе, любить друг друга…

– Больно помогла им любовь-то, – пробормотал Брукс, закрывая книгу.

– Пусть и не помогла, но ты бы хотел, чтобы они даже не стали пытаться? Да, они разные, – спорила Пэнси. – В то время как Уинстон думает, как свергнуть власть, Джулия ищет кофе на черном рынке. Каждый из них по-своему хорош.

Честно говоря, мне тоже понравилась Джулия. А еще нравилось, как Ребекка морщит нос, и как закусывает губу. Сама она в спор не вступала, как и я, впрочем. Революции не были моей излюбленной темой, но мне нравилось слушать рассуждения друзей. Однако без меня не обошлось.

– А ты как думаешь, Уилл? – спросил вдруг меня Корвус, хотя он тоже в основном помалкивал. Он не мог не заметить, что я избегаю встречаться с ним взглядом, и решил обратить на себя внимание.

– Думаю о чем? – спросил я, так и не посмотрев на него. Я рассматривал носки, связанные бабушкой так, словно впервые их видел.

– Было ли будущее у их любви, если мир против? – уточнил Корвус.

Вот как, значит. Любовь. Предал Дика, а затем и Брукса, лишь бы только быть с Нэнси. Здравый смысл подсказывал мне, что с Бруксом они друзьями никогда и не были, но упрямец внутри уже пробудился, и остановить его оказалось трудно.

– Это сложная тема, Корвус. Если эта их любовь никому зла не доставляла, ну, кроме партии, конечно, тогда пусть. Тогда нужно бороться, потому как любовь — лучшее, что случается с человеком. А если от решения быть вместе страдают близкие… Хорошо, что у Уинстона и Джулии не было семьи и детей. Они ни за кого не боялись, лишь друг за друга.

– А если эти близкие и не близкие вовсе? – завелся Корвус, – и вообще…

– Корвус. – Мистер Лоуренс постучал карандашом по лакированному подлокотнику. – Не нужно так бурно реагировать.

Корвус сразу успокоился, словно из него выпустили воздух. Ребята еще долго обсуждали книгу, и комментарии мистера Лоуренса были самой интересной частью дискуссии. Оказывается, имя главному герою Оруэлл дал в честь Уинстона Черчилля. А имя О’ Брайена, одного из героев, носил и актер, сыгравший Уинстона в экранизации. Поэтому в кино имя героя сменили на О’ Коннор.

– Холден, знаешь, не все, что описано в книгах, нужно переносить в жизнь, – сказал напоследок мистер Лоуренс. – Прочитав «Девяносто третий год» Гюго, мы не бежим на баррикады, равно как и эта книга не должна заставлять нас отстаивать права там, где это неуместно.

Мы с Нилом снова переглянулись. Похоже, мистер Лоуренс знал о сегодняшней стычке Холдена и мистера Моррисона.

– Может, она должна научить нас и думать потише, – кисло улыбнулся Холден. – Не переживайте, профессор. У меня все хорошо.

– Я бы очень хотел верить, – вздохнул мистер Лоуренс, захлопывая книгу. – Так что же, какую книгу выберем для следующих обсуждений? Может, «Заводной апельсин»?

– Нет, не надо, – покачал головой Холден. Все мы уже стояли в коридорчике, надевая куртки и шапки. – Пожалуй, хватит с нас антиутопий. Давайте что-нибудь попроще почитаем. Может «Эммануэль».

Я почувствовал, что щеки мои вспыхнули. Холден…Книгу эту я читал, как почти все мои знакомые. Кузен Макс тайком от родителей подарил ее на прошлое Рождество. Никогда не приходилось мне читать ничего более постыдного. Все-таки домучив ее, я вернул книгу кузену. Тот и по сей день, считает меня мямлей и маменькиным сынком. Хорошо, что мистер Лоуренс лишь усмехнулся и предложил другую книгу:

– Ну, хорошо, раз все устали от антиутопий, можем обсудить книгу Стивена Кинга, «Кэрри».

Никто пока эту книгу не читал, и мы согласились.

Глава 14

В тот день я опоздал на первый урок. Горячую воду отключили, и я домывался холодной, ругаясь и посылая в пустоту негодование. Можно быть сколько угодно благообразным, но когда дело доходит до ледяного душа, даже самый воспитанный парень превращается в портового грузчика. Хотя бы мысленно. Подхватив сверток с мылом и бритвой, я обмотался полотенцем и пошел в комнату. Дома в Бирмингеме я очень стеснялся: родителей, бабушку, и даже собаку. Два месяца в общежитии меня изрядно закалили.

Поиск чистой рубашки, возня с носками. Я и сам толком не понял, куда девались полчаса жизни, но факт неоспорим — я ужасно опаздывал. Наконец, собравшись, я побежал на урок, поскальзываясь на затоптанном снежном насте. В коридоре филологического корпуса стояла тишина, урок уже начался. Пока я собирался духом, чтобы постучать и попросить прощения у мистера Данлопа за опоздание, слух выхватил знакомый голос. Холден. Он тоже был не на уроке, а где-то неподалеку, за углом. Конечно, мне стало интересно, почему он тоже опоздал, и я бодро направился искать его, но потом остановился.

Холден плакал. Это событие так поразило меня, что я замер, так и не обнаружив себя. С Холденом кто-то был: мужской голос грубо выговаривал, а Холден оправдывался.

– Ты бессовестный лгун. Говорил, что в последний раз, уверял мать…

– Сэр, я не хотел, простите меня.

– Когда ты научишься думать, Холден? Отвечать за свои поступки, предполагать последствия? Тебя выгонят, в очередной раз выгонят, и что же? Приедешь домой, усядешься мне на шею?

– Никак нет, сэр, – всхлипнул Холден.

Едва я хотел убраться и предоставить Холдену возможность разобраться с отчимом — а это, очевидно, был он — как произошло то, что заставило меня остановиться и в ужасе замереть. Послышался звук удара. Затем еще, и еще один. Вместо того чтобы убежать, я поспешил на помощь другу.

Меня никогда не били. Конечно, случались тычки и тумаки от кузенов, или дружеские похлопывания по щекам, которыми бабушка встречала меня, лежа в постели, когда я навещал ее в болезни. Но никто никогда не бил меня всерьез. В школе хулиганы обходили меня стороной: я был чудиком, но из богатой и влиятельной семьи, а с такими связываться боялись. И когда я услышал вскрики Холдена и звонкие удары, то побежал на помощь лишь потому, что никогда не подвергался опасности быть битым.

Я выбежал из-за угла и сразу накинулся на мистера Дафта, потеряв контроль над собой. Он не ожидал нападения, и в страхе попятился, но когда увидел перед собой всего лишь меня — мелкого, щуплого мальчишку — то подхватил за шиворот, как расшалившегося щенка:

– Ты кто такой, малец? Совсем оборзел? Ну и колледж, одно хулиганье.

Увидев, что неприятель больше меня раза в два, я испуганно притих. Мистер Дафт отпустил меня, и я встал рядом с Холденом, переводя дух:

– Сэр, вы его ударили. Вы не смеете.

Мистер Дафт высился надо мной, как Гулливер над лилипутом. Мне казалось, что он футов семи роста, не меньше.

– Уилл, иди на урок. – Лохматый и встрепанный Холден смотрел на меня со страхом и сожалением. – Я сейчас приду, обещаю.

– А вдруг тебя снова станет бить… этот человек? Я должен позвать на помощь, – промямлил я.

Отчим Холдена толкнул меня в плечо.

– Ступай, малец, не до тебя сейчас. Я поди без тебя разберусь с пасынком.

На щеках Холдена алели пятна от ударов, губа треснула, и капли крови замарали ворот рубашки. Я послушался и пошел в класс. Скрипучий деревянный пол долго разносил мои шаги, прежде чем я добрался до кабинета, постучал, и на негнущихся ногах сел за парту. Урока я не помню. Спустя несколько минут в аудиторию зашел Холден. Мистер Данлоп и ему разрешил сесть. Милый мистер Данлоп, спустя года я часто вспоминаю его. Он всегда был добр, и никогда не повышал голоса, ни на меня, ни на других ребят. Холден до конца урока был тих и угрожающе спокоен. Остыв, я решил, что вел себя глупо, и сконфуженно прошептал Холдену:

– Прости. Я испугался за тебя.

– Ничего, Уилл. Давай потом поговорим, – тихо сказал Холден, и я замер, дожидаясь окончания урока.

Нил и Шэнли встревоженно оборачивались, глядя на Холдена, который выглядел, как потрепанный кошкой птенец, но тот лишь качал головой, не желая обсуждать внешний вид. Когда урок закончился, он прошептал мне:

– Идем со мной. Скорее.

И я пошел, хотя понимал, что до следующего урока времени всего ничего, и мы его пропустим. Я не мог его бросить. К тому же мне хотелось услышать объяснения произошедшего. Мы взяли куртки в гардеробе и вышли во двор. Холден, оглядываясь по сторонам, направился к беседкам — я следовал за ним, как привязанный.

– Будешь? – предложил он сигарету, умостившись на каменной балюстраде.

– Нет, что ты. Ведь знаешь, что не курю.

– Ага, молодец, Билли. И не кури никогда. – Руки его тряслись.

У меня не укладывалось в голове. Холден, такой высокий и сильный, боялся отчима?

– Ты ведь тоже мог ударить его, – сказал, наконец, я. Скамейки в беседке были ледяными, и садиться я не стал, облокотился рядом, скорбно сгорбившись.

– Мог бы, наверное, – согласился Холден. – Самое страшное, Уилл, что я привык. Отец умер, когда мне было восемь. Мама вышла замуж быстро, и полгода не прошло. Родила второго сына, Джимми. Сейчас ему тоже восемь. Знаешь, Джимми — единственный, кто рад мне дома.

– А мама? – осторожно спросил я. Холден так редко рассказывал о себе, что я боялся спугнуть его. Но Холдену, видимо, хотелось выговориться.

– С мамой все сложно. Я думаю, она любит меня, но так привыкла слушать мужа, что почти с ним не спорит. И потом он зверски убедителен. Говорит, мол, парень твой распоясался, его нужно воспитывать, а то он сядет на шею… А, может, я и распоясался потому, что никому до меня дела нет. Семья воспринимает меня, как источник неприятностей. Когда отчима нет дома, мама могла быть поласковей со мной… Но она словно боится. Вдруг она погладит меня, а я откушу ей руку.

– Глупости. – Я был убежден, что он преувеличивает. Для меня априори не могло существовать ситуации, где мама не защитила бы ребенка. – Наверняка есть причины. Тебе нужно просто поговорить с ней, один на один.

– О чем, Уилл? Ты разве не понял? Я никогда не буду хорошим для него, потому как я чье-то отродье, которое в доме лишь мешает. Корми меня, одевай, учи. Ладно бы мой отец бросил семью и высылал денег на содержание, но нет, он умер. А мама ничего не зарабатывает. Она и при отце не работала. Привыкла зависеть от мужчины. Ей легче согласиться, что я плохой, и что меня нужно время от времени поколачивать, чем признать: ее сына с малых лет превратили в боксерскую грушу.

Это было несправедливо, и я понимал Холдена, впервые понимал. Если тебе постоянно говорят, что ты бестолочь и хулиган, легче уж действительно стать таким, чем пытаться доказать правоту. Легче, но не правильнее.

– Чем закончился ваш разговор с мистером Дафтом? – спросил я после длительного молчания и очередной Холденовской сигареты.

– Да ничем. Дружок его, Моррисон, все же позвонил, пожаловался. Мне нужно извиниться перед профессором, и больше не высовываться.

– Ты ведь так и сделаешь? – с тревогой спросил я.

– Не знаю, Уилл. Мне нужно подумать.

Холден на уроках больше не появился, я же, пропустив один, вернулся. Рассказав Нилу и Шэнли об увиденном, я словно снял с себя часть ответственности. Не я один теперь знаю, что Холдена избивают в семье. Наш разговор я все же не стал упоминать.

– Так было и в школе, – печально сказал Нил. – Мне всегда казалось, что добром это не кончится. Либо Холден вырастет и убьет отчима, либо сбежит из дома. Сейчас же я думаю, что ничего не случится, раз не случилось до сих пор. Холден просто выучится, уедет и никогда больше не вернется.

Я молчал и дул на замерзшее стекло. Мы сидели под лестницей, на деревянных ящиках, — уборщица хранила в них инвентарь. Здесь имелось окошко, выходящее на задний двор. Рамы были старыми, рассохшимися, и дуло там нещадно, но место пользовалось популярностью у студентов: можно покурить и обсудить что-либо без свидетелей.

– А если сказать полиции? Или мистеру Лоуренсу? – спорил я. Несправедливость ситуации и беззащитность Холдена не давали успокоиться.

– Уилл, а куда он пойдет-то? Кому он нужен, в девятнадцать лет? – вздохнул Шэнли. – Взрослый уже. Может уйти из колледжа и пойти работать. Вон, как Брукс. Тот и учится, и работает. Раз Холден терпит, значит, еще не прижало.

– Легко тебе говорить, Шэн, – рассердился Нил. – Думаешь, так легко найти работу, которую можно совместить с учебой? Я что только не перепробовал. Сейчас, правда, нашел. Вроде ничего. На кафедре работаю, мне мистер Лоуренс помог. Но это так, подработка. На эти деньги не проживешь, и за колледж не заплатишь. Хорошо бы Холден просто извинился, и все. Не так уж и плох мистер Моррисон.

В тот вечер я долго сидел в комнате, перебирая письма родителей. Хранил я их в коробке из-под обуви, и было в них какое-то таинство: нечто, дающее силу. Когда мне казалось, что мир опасно накренился, вышел из берегов и я дрейфую на льдине, я перечитывал строчки из дома и успокаивался. Мама не писала ничего особенного: рассказывала о делах фонда, о дрязгах с соседкой, и о здоровье бабушки, но я питался этой энергией, как цветок водой. В конце она обязательно рисовала милые поцелуйчики и писала, что скучает. «Люблю. Мама» — так заканчивались письма, и я прижимал палец к ее поцелуйчикам, роняя слёзы на страницы, хоть и понимал, как глупо выгляжу.

На уроках мы много читали о любви. К женщине, родителям, родине… Но понимал ли я, вчитываясь в мелодичность строк, как действительно важно быть любимым? С детства принимая любовь, как данность, я не задумывался о том, что станет со мной, если не будет этих сердечек, вырисованных перьевой ручкой, бабушкиных носков и папиных добродушных наставлений. Долго ли я прожил бы, если, подобно Холдену, большую часть жизни страдал от одиночества и несправедливости? Каким вырастает человек, живущий без любви?

На последний вопрос я вскоре получил ответ. Оползень уже дрогнул где-то на вершине горы и потихоньку покатился вниз.

Глава 15

Раньше я никогда не рассказывал о Дейзи. Не потому, что не хотел или забыл — я часто о ней думал и думаю по сей день: какой бы выросла, был бы у нее муж или дети. Так устроено в нашей семье, что о Дейзи не говорят. Бывало, на званых вечерах, которые устраивал фонд для очередного сбора денег, кто-то подходил к родителям, и ко мне, скромно стоящему за ними, и спрашивал:

– Мистер Лейтон, большая честь. Это ваш младший? А как же дочка? Она-то, поди, уже замуж выскочила.

Ужасно неловко. У мамы обычно вечер был испорчен, да и у отца тоже. Первое время я не мог молчать о Дейзи. Часто за завтраком, спрашивал маму:

– А почему ты больше не готовишь банановые оладьи? Потому что их Дейзи любила?

Мне было шесть, когда она умерла, что с меня взять? Я и смерть ее плохо помню, а на похороны меня и вовсе не брали. Поэтому для меня Дейзи навсегда осталась одиннадцатилетней девчонкой, — любимой сестрой, которая всегда знала, как меня рассмешить. Я, пожалуй, как-нибудь расскажу о ее смерти. Но не сейчас.

В тот день, пятого ноября, я вспомнил о ней. Это был день ее рождения, Дейзи могло исполниться двадцать три. У меня не было настроения шутить, и на все тычки и подколы Холдена я отвечал вежливым равнодушием. Холден так и не извинился перед Моррисоном. Возникло впечатление, что он, как опоссум, решил притвориться мертвым при виде опасности. Напрасно я так думал.

После уроков и ужина, когда я устало вытянулся на кровати и решил совсем ничего не делать, быть может, только позже написать маме письмо, как в щель под дверью что-то скользнуло. Записка. Выглянув за дверь, я никого не обнаружил, но, мне показалось, что щелкнула дверь Юргена. Видимо, Холден попросил его передать мне послание. Да, письмо было от него, и оно известило о новом собрании в хижине. В назначенное время, десять вечера, я должен был прийти туда, предпринимая все меры предосторожности, разумеется.

Никакого настроения тащиться в заснеженную рощу и холодную хижину у меня не было. Если Холден хотел поговорить с нами, почему было не собраться у меня, или в их с Нилом комнате? Но, разумеется, я поплелся вечером в лес. Возле дыры в изгороди я встретил Нила, такого же хмурого и озадаченного.

– А Холден где? – спросил я.

– Не знаю. После уроков он куда-то исчез. Уилл, он что-то задумал.

– Факт.

Набрав полные ботинки снега, мы добрались до хижины вовремя. Из трубы уже струился дымок. В домике успели собраться все, кроме нас. Пэнси принесла чай, Ребекка — бутерброды. Казалось бы, ужин был не так давно, но почему-то от бутербродов никто не отказался. Шэнли, растрепанный больше обычного, дергал Холдена и зудел:

– Хэл, зачем сюда тащиться, а? У меня вот уже где твоя романтика. – Он провел по горлу ребром ладони. – Поиграли, и хватит.

– Жуй давай. Поговорить надо.

Мы перестали спорить и сонно жевали сэндвичи с сыром, запивая чаем из пластиковых стаканчиков. В лесу беспокойно шумели птицы: то ли вороны, то ли галки. Хижина не протопилась за такое короткое время: мерзли руки, ноги и хотелось спать. Я снова вспомнил о Дейзи. Наверняка она бы училась в Сент-Джеймсе, как и вся наша семья. Танцевала бы в группе поддержки, болела за футбольную команду, ездила на экскурсии...

– Так что же, Хэл, может, скажешь, зачем мы здесь? – вновь спросил Шэнли, вытирая руки о штаны. – У меня завтра утром тренировка. Неплохо бы выспаться.

Холден скривился.

– Думаешь только о себе, Шэн. Ладно, скажу. Я позвал вас сюда, затем… Это место здорово нас сближает, делает не компанией приятелей из колледжа, а друзьями.

– Мы и так д-друзья, – возразил Нил. – Б-без домика в лесу. Говори, что случилось.

Холден закусил губу, глядя на нас исподлобья.

– Помогите мне с Моррисоном. Я хочу убрать его из колледжа.

Мы переглянулись. Нил сел поближе ко мне, отодвинувшись от Холдена.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Ребекка. – Он обычный учитель, и не делает ничего противозаконного.

– Да, но мы можем подвести его к тому, что сделает, – намекнул Холден. – Или докажем директрисе, что уже сделал.

Мне идея не понравилась. Я не хотел нарушать закон, что бы там Холден ни придумал, и подставлять преподавателя тоже.

– Холден, но виноват ты, – убежденно сказал я. – Извинись и учись, как все учатся. Мистер Моррисон ни разу не оскорбил тебя, лишь пару раз выгнал с урока.

– Уилл, я не хочу находиться с ним в одном колледже, – упрямился Холден. – Либо он, либо я. Слишком уж он напоминает мне отчима, и вообще… Так что, кто за, поднимите руки.

Никто не пошевелился. Повисло тягостное, неуютное молчание. Холден посмотрел на нас с обидой и стал собираться:

– Ну и ладно, я сам все устрою. А вы живите как знаете. Я думал, мы друзья.

– Мы действительно друзья, – уверил его Шэнли. – Просто не хотим участвовать в сомнительном деле, и тебе не советуем. Помирись с профессором, извинись, и пусть все будет, как было.

Холден тушил огонь в печи водой из бутылки и не отвечал. Пэнси смотрела на него с сожалением. Мы завозились, снова надевая шапки и шарфы. Холден, злой, как черт, обернулся и указал на меня.

– Это все ты, Лейтон. Ты, слышишь? У нас все было хорошо, пока ты не появился! Ты всегда был слишком правильным, совестливым. Такой мальчик с золотой ложечкой во рту.

– С чем? – не понял я, но, наверное, это не имело значения. Холден говорил то, что было понятно мне с самого начала. Я не принадлежал к этой компании, никогда не принадлежал. Все совместные посиделки, чтения в клубе, Хэллоуин… Мне лишь позволили на время стать частью этого, но всему приходит конец.

– Погоди, Холден, что ты несешь? – вступился Нил. – К-когда это совесть стала п-пороком? Ч-чем-то неугодным? М-мне н-нравится, что Уилл такой, и ничего здесь плохого нет!

– Значит, дружи с ним, а я пошел. – Холден вышел из домика первым.

Из леса я шел один. Нил что-то крикнул вслед, но мне не хотелось ни с кем разговаривать. Стало плевать на снег и мокрые ботинки; я шел, не разбирая дороги. В какой-то момент захотелось свернуть с тропы и углубиться в чащу, и я, поддавшись порыву, действительно так сделал. Добрел до стылого, покрытого ледяной коркой ручья, и долго стоял на краю обрыва, рыдая так, как никогда раньше. Не знаю, что я оплакивал. Глупая ссора, бессмысленная. Завтра наверняка кто-нибудь из нас подойдет и извинится. Главное: я так и не понял причины. Чем я стал неугоден Мэйси? Тем, что слишком хорошо себя веду? Что же, выходит, нужно быть безрассудным, чтобы иметь друзей?

«Может, не быть занудой» — подсказал усталый мозг.

Я сильно замерз и промочил ноги. Лес вдруг показался мне враждебным существом. Деревья клонились от ветра, каркало воронье, и вода, которая в середине ручья не замерзла, чернела, как вход в преисподнюю. Мне стало страшно. Кто знает, как пропал Дик Уоллес? Может, также стоял и плакал на берегу ручья, а потом некто жуткий, с топором и в набедренной повязке, появился из-за сосен и уволок Дика, в дань лесным богам. Возможно, звучит как бред, и, скорее всего, так и было, но все выглядит иначе, когда стоишь ночью в зимнем лесу в одиночестве. Страх как плесень — стоит только проявиться, избавиться трудно.

Я побрел обратно, и с испуга немного заблудился, петляя между одинаковых сосен, но к полуночи все-таки вышел к ограде кампуса. Маме нельзя потерять еще одного ребенка, никак нельзя. Меня поймут те, у кого в семье случилось несчастье, и кто остался последним ребенком. Отныне, как бы ты ни жил — страдая, мучаясь, разочаровываясь и обжигаясь в любви — ты должен беречь себя. Это правило в нашей семье никогда не произносилось вслух, но для меня оно было единственно верным, неукоснительным. Возможно, оттого я и стал занудой, а хорошим другом — нет.

Я забыл, что в одиннадцать в общежитии наступает комендантский час: нужно было оставить открытым окно в комнате и залезть через него. Я со слезами на глазах постучался в дверь. Пожилой охранник отругал меня за опоздание, но, видя, что я трезвый и заплаканный, смягчился:

– Душ прими, и ноги хорошо попарь. Вот возьми, ментоловая мазь. Хорошо согревает.

– Что вы, сэр, не стоит, – бормотал я, но он все же всучил мне баночку с мазью.

Охранника я не послушал, и к утру проснулся разбитым и больным. Нужно было остаться в постели, выпить лекарство и отлежаться, вместо этого я поплелся на уроки — нужно было сдать зачет. Первое изменение я обнаружил, едва вошел в класс — Холден пересел от меня подальше. От меня, и всех остальных. Это был урок мистера Лоуренса, и я, обычно увлеченно слушающий, совсем не следил за рассказом о Джоне Китсе.

Мистера Лоуренса кто-то позвал, и он вышел. Класс сразу монотонно зажужжал, как попавшая между рам муха. Приближался полуфинальный матч, и, казалось, для большинства студентов ничего важнее не было. Я смотрел в спину Холдена, который теперь сидел с Майком Чейни, и думал, не плюнуть ли в него жеваной бумагой. Не хочет со мной общаться — пусть не общается. Но не садиться же с Чейни? Тот был просто жутким занудой и не давал списывать. А еще вечно ковырял в носу или обкусывал ногти.

В столовой я сел поодаль от всех. Нил махнул мне рукой, Пэнси вымученно улыбнулась, но никто и не думал подойти и поговорить. Я и сам мог поболтать с Нилом, с ним-то мы не ссорились, но мазутные пятна собственного ничтожества уже разливались в душе, все больше и больше. Кашель и насморк тоже не добавляли хорошего настроения, и я месил в тарелке кашу без какого-либо интереса, а после ушел в комнату.

Почему-то спорили с Холденом все, а изгоем стал лишь я один. Удивительно. Вечером, мучаясь от головной боли, я выбрался из комнаты, и в сумерках побрел в соседнее общежитие. У Марис всегда можно было разжиться лекарствами, и, хоть мы и не были друзьями, я подумал, что вряд ли она откажет мне в таблетке аспирина. Марис, конечно, не отказала. Возвращаясь, я услышал голос Холдена, он с кем-то разговаривал на кухне. С удивлением я узнал мистера Лоуренса. Мучимый непонятной ревностью — что-то не припомню, чтобы профессор посещал кого-то из нас в общежитии — я подошел поближе, послушать из-за угла.

– … не так страшно, как ты думаешь, Холден.

– Конечно, профессор. – Тон Холдена не выражал ничего. Он был бесцветен, как мои карандашные наброски.

– Не ради себя, так ради друзей или мамы. Меня, в конце концов. Ты хороший ученик, Холден Мэйси. Мне жаль, когда таких учеников выгоняют.

– Да, профессор, я понял. Завтра извинюсь перед мистером Моррисоном.

Больше я не стал слушать — голова болела до тошноты противно. Несмотря на ссору, я был рад, что мистеру Лоуренсу удалось убедить Холдена.

Глава 16

Все выходные я провалялся с простудой. Лечили меня Пэнси, Нил и Юрген. Я все еще обижался, но этим троим было все равно: горькое лекарство от кашля и таблетки впихивались в меня беспощадно. Ментоловая мазь охранника тоже пошла в ход. Словно сговорившись, друзья не вспоминали о Холдене. Нил рассказывал о работе на кафедре, Пэнси — о предстоящей поездке домой на день рождения мамы, Юрген — о новой девчонке, с которой он познакомился в шахматном кружке. Я и не знал, что в колледже есть такой кружок. Вроде все было как обычно, но Пэнси и Нил явно что-то скрывали, и я это чувствовал. Когда они думали, что я сплю, то тихо перешептывались, и мое имя точно упоминалось.

Пэнси принесла вязание, Нил — печатную машинку. Весь день они то приходили, то уходили, но не оставляли меня одного, и я был им благодарен. Я спросил у Нила, как дела у Шэнли и Ребекки. Тот помялся и ответил, что Шэнли уехал с футбольной командой на полуфинальную игру. Про Ребекку он так и не сказал, из чего я сделал вывод, что Ребекка и Холден тоже уехали — поддержать Шэнли.

Наступило морозное утро понедельника. Территория кампуса опустела: из-за промозглого северного ветра никому не хотелось долго находиться снаружи. На уроке мировой культуры царило оживление. Преподаватель, миссис Грейстоун, была глуховата, чем студенты вовсю пользовались. Пока она проверяла домашнее задание, все обсуждали матч. Наши футболисты вновь выиграли, и в декабре должны были играть в финале. Про победу я, разумеется, уже знал — довольный Нил прибежал в воскресенье вечером и принес от Шэнли глинтвейн. Мы немного выпили за ребят, и, хоть напиток был совсем не крепким, спал я лучше обычного.

Холден по-прежнему сидел с Майком Чейни, но часто оглядывался на меня во время уроков. В конце занятия по лингвистике мне в лоб прилетел лист бумаги, свернутый самолетиком. В записке размашистым почерком Холдена было написано всего пару слов: «Надо поговорить». Я посмотрел на него из-за спины Пэнси и пожал плечами соглашаясь. Надо так надо. На перемене мы с Холденом в полном молчании спустились под лестницу и сели на ящики:

– Признаю, что я осел, – провозгласил он, вычерчивая ботинком рисунки на грязном полу. – Зря на тебя накинулся тогда в хижине. Ни в чем ты не виноват, Уилл.

Надо было что-то сказать, но слова не шли: в горле встал комок, и я боялся разреветься. Поэтому спустя пару минут просто кивнул.

– Я извинился перед Моррисоном, – сказал Холден, косясь на меня. – Не то чтобы это было приятно, но все же. Не пошел бы он… В смысле, не хочется, чтобы меня из-за него отчислили.

– Ну и хорошо, – кивнул я. – Рад за тебя. А в выходные ты что же, уезжал на футбольный матч?

Холден замялся. Вытащил сигарету, затем убрал, затем снова вытащил и подкурил. Наконец, он пробормотал:

– Нет, я был с Бекки. Гуляли, и все такое.

Вот как. Сердце мое забилось часто и гулко, как колокольный набат при пожаре. Значит, Холден и Ребекка все же начали встречаться. Стоило ожидать, что это рано или поздно произойдет.

– Понятно, – промямлил я деревянным голосом и устыдился сам себя. Ребекка мне ничего не обещала, она всегда относилась ко мне по-дружески. Почему они должны скрываться? А именно это они и делали все выходные, чтобы не расстраивать меня. Еще и ребят попросили не рассказывать, отсюда шепотки и недомолвки. – Ну и хорошо. В твоей ситуации, Холден, близкий человек просто необходим.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, раз в семье у тебя не очень, то хорошо бы создать что-то вроде ее альтернативной версии, – улыбнулся я. – Найти человека, который выслушает, пожалеет, поможет советом.

Холден заметно порозовел.

– Знаешь, в твоих глазах я всегда куда лучше, чем на самом деле. Идем, Уилл. Обед скоро.

За ужином Ребекка и Холден сели вместе, а после, не стесняясь никого, целовались в холле. Отбивная мне показалась жесткой, как картон. Нил позвал меня поиграть в настольный футбол, и я с радостью согласился. В общежитии было тихо и прохладно. Девчонки на кухне курили, кто-то раскладывал пасьянс на гладильной доске, в комнате Юргена еле слышно бормотало радио.

– И что же, Нил, давно они встречаются? – спросил я невзначай, пропустив пару мячей в свои ворота. Кого я имел в виду, можно было не объяснять.

Нил посмотрел на меня с жалостью.

– Уилл, если честно, я бы не назвал это отношениями. Ребекка — хороший друг, но… Лучше бы они не начинали спать друг с другом.

– Что значит, спать? – тупо переспросил я. Игра не шла, я не мог сосредоточиться. – Погоди, ты хочешь сказать, что они… ночуют вместе?

– Я перебрался к Шэнли, пока его сосед в больнице с переломом ключицы, — уклончиво ответил Нил. – Холден и Ребекка надоели со своими свиданиями. Я не ханжа, но всему нужно меру знать. Ведь это и моя комната, разве нет?

Вряд ли он ждал, что я отвечу. Не знаю, почему меня поразил столь обычный факт. Возможно потому, что я считал Ребекку особенной девушкой — музой, ангелом. Оказалось, что она ничем не отличалась от остальных. Я зашмыгал носом, сетуя на затяжной насморк, и стал возиться с платком. Пора было мне стать взрослее, и не искать идеалов: ни в книгах, ни в жизни.

– Уилл, а можно я с тобой поживу? – осторожно спросил Нил. – Я не буду мешать, честно. Кровать можно у Брукса взять. У него сосед съехал, снял комнату в Левенфорде.

– Конечно, можно, – обрадовался я. Родители хотели как лучше, выбив мне отдельную комнату, и долгое время я и сам считал, что соседи мне не нужны, но в последнее время одиночество тяготило меня.

Остаток вечера прошел в суете. Брукс отдал кровать, и около часа мы сновали между общежитиями с вещами Нила, смеясь и толкаясь на затоптанных скользких тропинках. Холден без особого восторга смотрел на нас: идея с переездом Нила ему не понравилась.

– Может, съездим завтра куда-нибудь после занятий? – спросил он, мрачно оглядывая пустые полки, пока мы распихивали книги по бумажным пакетам. – Повеселимся, как раньше. Сыграем в пинбол, отметим победу Шэнли.

– Ну да, – хмуро отозвался Нил. – Мы будем играть, а вы с Ребеккой сдавать нормативы по поцелуям?

Только в этот момент после слов Нила, я вдруг понял: не будет никогда, как раньше. Наша компания распадается, как домик из песка с утренним бризом. То, что казалось неприступной крепостью, смыло первой же волной.

– Без Ребекки и Пэнси. – Холден поднял ладони. – Обещаю, только мальчики.

– Ладно, – улыбнулся Нил. – Тогда можно.

Мы действительно неплохо съездили. Левенфорд был тих, снежен, и походил на иллюзию из стеклянного шара: казалось, стоит немного встряхнуть, и пойдет снег. На витринах стали появляться гирлянды и украшения из остролиста — городок готовился к Рождеству. Мы зашли в тот же бар, где ребята кормили меня супом после вечеринки у Сэма. Шэнли заказал пива Холдену, а нам троим — безалкогольный пунш.

– Да уж, ребят, горазды вы кутить, – кисло заметил Холден, оглядывая наши кружки. – Ладно, чего уж. За тебя, Шэн.

– Не за меня, а за команду, – отметил Шэнли. И мы выпили.

Бар был почти пустым: кроме нас сидела лишь группа туристов и два фермера, с жаром обсуждающие бейсбол у стойки. Нил заплатил по счету сам.

– Я получил зарплату, – гордо сказал он. – Так здорово, что кафедра готова платить деньги только за перепечатывание старых докладов. Мне иногда кажется, что мистер Лоуренс платит мне из своего кармана.

Честно говоря, я был в этом уверен, но, конечно, промолчал.

Холден играл с Шэнли в пинбол, и, казалось, веселился, но я видел, что он почему-то напряжен и встревожен. Он вздрагивал от громких звуков телевизора у стойки, нервно оборачивался, когда кто-то входил в бар. Я решил не заморачиваться, и просто отдохнуть.

Когда мы подъезжали к кампусу, то сразу заметили неладное: черный, клочковатый дым валил столбом, затягивая округу.

– Ого, похоже, в колледже пожар, – встревоженно заметил Шэнли, сворачивая на стоянку. – Что могло загореться?

Горел преподавательский корпус. Дым валил из окна первого этажа, и вокруг было полно народу: студентов, преподавателей, охранников. Мы подошли ближе, с тревогой глядя на суету. Судя по всему, пожар потушили незадолго до нашего приезда, и теперь устранялись последствия. Снег почернел от сажи, в воздухе носились куски жженой бумаги и тряпок; пахло ужасно. Кто-то из девушек, стоящих неподалеку, испуганно рыдал.

– Я знаю, чьи это окна, – вдруг сказал Нил, но не успел он поделиться догадкой, как из дверей корпуса вышли мистер Моррисон и мистер Лоуренс. Мистер Лоуренс поддерживал за локоть совершенно черного от копоти Моррисона, и тот казался до странного уязвимым, почти беззащитным, в наспех надетой вязаной кофте и клетчатых пижамных штанах. Профессор был немного не в себе: всхлипывал, ругался, сердито выговаривая мистеру Лоуренсу, за то, что тот возится с ним.

– У Моррисона сгорел кабинет и личная комната, где он жил, – шепнула нам Марис. Оказалось, она стояла за нами. – Ужас, правда? Хорошо, что сам он был наверху, в мансарде у Лоуренса. Но всё равно кинулся спасать вещи. Его чудом вывели, едва не угорел.

Я стоял, словно застигнутый молнией. Мысль, что профессор мог сгореть, ужасала. Да и пожар — вещь опасная. Если бы ветер не утих, мог заняться пламенем весь корпус, а то и колледж. Кто знает, сколько народу могло погибнуть.

– Это он! – Мистер Моррисон взвизгнул высоко, почти по-женски, и указал на меня. – Он поджег мой кабинет, я знаю это!

– Я ничего не поджигал! – возмутился я, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. И понял, что профессор показывает не на меня. За мной стоял Холден.

Глава 17

Второй раз за семестр мы попали в директорский кабинет. Все также пылился в углу пустой аквариум и сохли на окне цветы в горшке, и кожаный диван был таким же скользким и до блеска вытертым, но теперь мы были не вшестером. Только я и Холден. Меня взяли для подтверждения того, что Холдена не было в кампусе в момент пожара. Мы уверили в этом мистера Моррисона возле пепелища, но он не поверил. Потащил нас к директрисе, благо она была в колледже, из-за пожара.

– Кто может доказать, что вы были в Левенфорде? – спросила меня миссис Рихтер, игнорируя Холдена.

Я зажмурился и потер переносицу, немного растерявшись. Начал вспоминать посетителей бара, и как они выглядели, хотя это не имело значения. Мы не знали тех мужчин, а они нас.

– Кто угодно, – отозвался Холден. – Мы были в баре, у всех на виду. Спросите хоть у официанта, или у работника на заправке. – С чего вы вообще взяли, что это я? – Он обратился к Моррисону.

Тот успел переодеться в какие-то вещи, видимо, с плеча мистера Лоуренса, но сажа на щеках никуда не делась.

– Ты вечно цеплялся ко мне, Мэйси, – всхлипнул профессор. – Мы конфликтовали, и не делай вид, что не понимаешь, о чем я!

– Не понимаю, профессор, – развел руками Холден. – Споры на уроке — вполне обычное дело.

У меня возникло нехорошее чувство, что Холден все же причастен к пожару. Конечно, я не сказал об этом, но неловко сжался в углу дивана, опустив глаза. Мне казалось, я все же виноват в несчастье мистера Моррисона.

– Ладно, – устало сказала миссис Рихтер. – Ступайте. Мистер Моррисон, вам выделена новая комната, отдыхайте. И примите душ.

Она покосилась на все еще темные от копоти руки профессора, и тот, поймав взгляд, натянуто усмехнулся:

– Да, конечно, миссис Рихтер, я отдохну и умоюсь. Знаете, копоть смыть несложно — отмыть душу гораздо сложнее. Если она черная, ничего не попишешь.

Он сказал это, глядя на Холдена, но тот смотрел в ответ с деланым безразличием. Нас отпустили, и я побрел в комнату, к изнывающему от беспокойства Нилу.

Остаток недели прошел спокойно. Мы почти не собирались, лишь изредка разговаривали за обедом или ужином. Ребекка и Холден больше не целовались прилюдно. Я заметил, что в их отношениях наметилась перемена. В столовой они хмуро косились друг на друга, а бывало и тихо переругивались. Я хотел спросить у Пэнси, что же, собственно, происходит, но не стал.

В пятницу в колледж приехали мои родители. Я был так рад, что, наплевав на стеснение, обнимал маму у всех на виду. С папой мы так близки не были, хотя и с ним отношения у меня всегда были хорошими. Я пропустил последние два урока и долго гулял с родителями по территории кампуса. Сент-Джеймс замер в сонном оцепенении. Мелкие птички искали поживу в кустах калины, деревья на заснеженной аллее стояли в ряд, как солдаты в карауле. Снег укрыл все: неприглядную грязь, следы, палую листву. Он казался хлопковой парусиной, под которую прячут ненужные вещи. Рядом с родителями мне было спокойно и хорошо, впервые за неделю я ни о чем не беспокоился. Папа рассказывал забавные истории: как они с ребятами на спор купались в пруду, как прятались всем классом в беседке от мистера Данлопа. Маме рассказать было нечего: она была примерной ученицей.

Так странно: папе тоже было семнадцать, он тогда еще не отрастил усы и бороду, зато имел густую шевелюру и носил рваные джинсы. А еще папа с друзьями ходил ночью в лес и устраивал вечеринки у костра.

– Со многими я дружу до сих пор, – тепло улыбнулся отец. – Пусть мы редко видимся, но периодически встречаемся. Когда я еду в Париж, заскакиваю к Джиму. В штатах заезжаю в Денвер, даже если не по пути. Хоть на денек, чтобы увидеться с Томом. Студенческая дружба — самая крепкая, Уилл. Только бегать в лес по ночам я тебе все же не рекомендую, – добавил он построже, но отповедь была испорчена подмигиванием за спиной у мамы.

– Конечно, пап, – кивнул я. – Никакого леса.

Меня забрали домой на выходные. У родителей намечался серебряный юбилей свадьбы: никаких раутов, только семейный ужин. Я взял с собой Нила. И пусть он не просил, но так тоскливо наблюдал, как я собираю в пакет книги и тетради с конспектами (хотел немного позаниматься), что я спросил, давно ли он бывал в Бирмингеме. Нил обрадовался и сказал, что нигде не был, кроме Сент-Джеймса, Тейна и Редхилла, его родного городка.

В машине мы сразу начали клевать носом. Я смотрел на склоны, с рассыпанными по ним каменными оградами, и в голове моей царила пустота. Мы с Нилом проспали почти всю дорогу и приехали в Бирмингем лишь поздно вечером. Зайдя в дом, Нил оробел. Он спотыкался о ковры и бронзовые подставки для зонтов, косился на портреты вдоль стен и тихонько шептал:

– Уилл, почему ты не сказал, что у вас есть экономка? Значит, вы очень богаты, так ведь? У вас наверняка все по этикету, и нужно знать, какими вилками есть рыбу, а какими — мясо, всякое такое.

Наша экономка, миссис Норидж, затискала меня, причитая, что я исхудал и похож на скелет. Насчет правильных вилок тоже никто не парился, и Нил успокоился. Мы ели подогретый рыбный пирог с чаем и болтали о родственниках. Я едва не уснул за столом, и нас отправили спать.

Проснувшись, я долго не мог понять, где нахожусь, но увидев над кроватью рой бумажных самолетиков, счастливо улыбнулся. Как же хорошо дома. Неповторимый запах и уют родной комнаты, знакомые предметы и даже книжки с закладками, оставленные перед отъездом — всё знакомо и мило сердцу. Нилу постелили в соседней комнате. Раньше ее занимала Дейзи, но впоследствии в ней стали останавливаться гости и друзья семьи. Мне нравилось, что родители не стали делать из детской склеп или музей: комната осталась уютной и живой. Дейзи наверняка была бы не против.

Нилу у нас понравилось. Мы играли в шахматы, пили какао и уплетали пирожки с мясом. Оказалось, что для счастья нужно не так много. Хватило лишь этого. Мысли о Ребекке и Холдене ушли на задний план, и казались пустыми, ненужными. Вернулись мы в воскресенье вечером, нас отвез водитель отца. Черный от копоти фасад преподавательского корпуса с заколоченным окном мистера Моррисона напомнил о пожаре, и, неожиданно для себя, я решил пойти к Холдену. Было у меня какое-то муторное предчувствие. То, каким хмурым и потерянным взглядом он провожал в пятницу машину моих родителей, немного расстроило. Холден встречался с Ребеккой, разрешил конфликт с Моррисоном, но отчего-то казался несчастным и одиноким. Когда я поделился этой мыслью с Нилом, тот лишь пожал плечами:

– Знаешь, если человек решил заморочиться, его ничто не остановит. Знаю по себе.

Возможно, и так, но я все же отправился в общежитие, где жил Холден. Неожиданно я попал на какую-то спонтанную вечеринку. Музыка разносилась по коридору, и, спросив у знакомых девушек, где найти Мэйси, я пошел в сторону глухих, бряцающих звуков. Вечеринка обнаружилась в комнате Джойс. Тесная комнатка была набита студентами. Парни и девушки облепили кровать Джойс, как муравьи — сахар, на полу и подоконнике тоже кто-то сидел. Играла музыка из проигрывателя, на столе стояли бутылки с алкоголем и водой, от сигаретного дыма перехватывало дыхание. Мне стоило уйти, но я остался. Холден нашелся на подоконнике, с неизменной сигаретой во рту.

– Привет.

– Привет, Билли. – По тону я понял, что Холден изрядно набрался. Мало того, судя по запаху, сигарета тоже была не вполне обычной. – Будешь?

– Нет уж, спасибо, – закашлялся я. – Холден, может, выйдем? Здесь так шумно и накурено.

– Да, идем. Джойс обещала веселье, а на деле тоска смертная. – Холден икнул, встал и направился к выходу, зацепив меня за руку.

Мы пробрались сквозь толпу хихикающих девчонок, среди которых я увидел Марис и Эдну. В кухне мы расположились на любимом подоконнике Холдена. Я не выдержал, и, поморщившись, вытащил у него изо рта самокрутку, сломал и выкинул в урну.

– Ты пьян, куда тебе еще эту дрянь.

– Хорошо, папочка, – не стал спорить Холден. Он достал из кармана мятую пачку, достал сигарету и повесил в уголок рта, как соску. – Когда вы приехали?

– Только что, – ответил я, усаживаясь поудобнее. – Знаешь, Холден, я хотел поговорить.

– Не вижу преград, – хмыкнул Холден, кисло морщась. – Фу, тошнит.

– А зачем пил тогда?

– Хотел, чтобы легче стало.

– А тебе что, тяжело? – Я придержал Холдена носком ботинка, он немного накренился, словно собирался рухнуть с подоконника.

– Угу.

– И отчего же?

Холден посмотрел мутно-серыми глазами и вздохнул. Рубашка его была мятой и пахла не очень, волосы всклокочены, изо рта доносился стойкий запах дешевого виски. Встреть я его на вокзале, принял бы за бродягу.

– Тебе не понять, Уилл. Не хочется мне.

– Чего не хочется? – спросил я. Разговор напоминал игру в пинг-понг. Вопрос-ответ, и ничего больше.

– Ничего. Совсем. В этой глупой жизни нет смысла.

Его все-таки стошнило, прямо на кафельный пол. Я вздохнул, помог ему добраться до туалета, где он надолго застрял, пытаясь прочистить желудок. Проклиная Холдена, алкоголь и всю эту треклятую вечеринку, я достал из кладовки ведро и швабру и вытер пол. Возможно, мне не стоило сегодня искать с ним встречи. Наконец, Холден, зеленый как кузнечик, вышел из уборной и направился в комнату. Я проводил его, придерживая за руку.

– Уилл, слышишь? Ты здесь? – спросил он спустя полчаса. Я не ушел к себе, а лег на бывшую кровать Нила. Было страшновато: вдруг Холдену снова станет плохо, а рядом никого не окажется.

– Слышу, Хэл.

– Прости меня, ладно? Насчет Ребекки. Мы с ней расстались. Да и не нужна она мне была никогда. Не знаю, что на меня нашло. В итоге она шипит на меня, как раскаленная сковородка, а ты дуешься. Девчонка-то она ничего, просто не для меня.

– А кто для тебя? – Мне бы обрадоваться от их расставания, но я не почувствовал ничего. Почему-то вспомнилось поле за кампусом: снег и заросли чертополоха. Примерно так я себя и чувствовал:замерзшим и колючим.

– Не знаю. Только хотел сказать, что если хочешь с ней встречаться — встречайся. Я не против, – вздохнул Холден, поворачиваясь ко мне лицом.

– Ты так говоришь, словно Ребекка — не девушка, а переходящее знамя, – возмутился я. – Ладно, пойду. Тебе вроде лучше.

– Да, лучше. Спасибо. Завтра на уроках увидимся, — сказал Холден и тут же уснул.

А я поплелся в комнату.

Глава 18

Художники — странные люди, знаю не понаслышке. Иногда я рисовал картинки в голове: закрывал глаза и представлял, что слеп от рождения. Как понять, что снег белый? По вкусу: мороженое с дождем и немного с арбузом. По запаху: пахнет грозой и облаками. По ощущениям: колко и свежо. Сент-Джеймс пах историей и пылью, Нил — тыквой и чернилами, Шэнли — морем и попкорном, Пэнси — кофе и корицей. Ребекка пахла чем-то пряным, вроде гвоздики, а еще — немного апельсином. Она была девушкой-праздником, и если бы я сравнивал друзей с праздниками, то она была бы Рождеством. Чем же пах Холден Мэйси? Ментолом и полынной горечью.

Колледж праздновал событие — Сент-Джеймсу исполнилось двести пятьдесят лет. Казалось, много, но на самом деле, если сравнивать с Итоном, которому уже лет шестьсот, или с Винчестерским колледжем, основанным в Средневековье, наш был довольно юным. В колледже царила атмосфера ожидания и волнения, хотя ничего грандиозного не намечалось. В среду, в день праздника, нас собрали в актовом зале: огромный, как храм, с высокими стрельчатыми окнами и каменной гулкой плиткой, он вызывал во мне благоговение и страх. Ребята из хора спели несколько торжественных песен, затем выступил заместитель директора по воспитательной работе, мистер Грин. Я уже пару раз побывал у директора и должен признать, миссис Рихтер немного пугала, хоть и не была особенно строгой. Мистера Грина я не боялся несмотря на внешний вид. Он походил на Уинстона Черчилля: носил двубортный костюм, часы на цепочке и строгого кроя черное пальто. Дело не в одежде. Громкий, как Иерихонская труба, но надежный, он дарил чувство защищенности. .

Холден, сидевший рядом со мной, весь извелся. Торжество казалось ему скучным, и если песни хоть немного заинтересовали, то на речи он стал отчаянно засыпать.

– Пойду-ка я покурю, – шепнул он и стал пробираться к выходу.

Не прошло и пары минут, как на его место кто-то сел. Я, увлеченный речью, повернулся сказать, что занято, но слова вылетели из головы. Рядом со мной села Ребекка. Как обычно, элегантна, в темно-синем платье и черных чулках, она походила на учительницу, но в то же время вызывала греховные помыслы. Не то чтобы я был таким уж богобоязненным, но Ребекка оставалась моей подругой, и я не должен был допускать подобного, даже мысленно.

– Как скучно. Скорей бы праздничный обед, – шепнула она, и на мгновение ее губы коснулись моего уха. По шее пробежали мурашки.

– На самом деле, если послушать, то мистер Грин рассказывает интересные вещи, – шепнул я в ответ. – Оказывается, один из выпускников колледжа стал известным военачальником, ещё один — писателем. И едва не получил Нобелевку по литературе.

– Занятно, – сказала Ребекка. Вид ее утверждал обратное. – Знаешь, никто не заметит, если мы смоемся и пойдем погуляем. Как думаешь, Уилл?

Сначала я растерялся, и едва не ляпнул, почему бы ей не погулять с Пэнси или Холденом, но вовремя спохватился. Она хотела сбежать со мной, потому и подсела ближе. Я осторожно оглянулся на Пэнси, которая сидела с Нилом наискосок от нас. Они оба делали вид, что увлечены беседой, но Пэнси явно напряженно прислушивалась к нашему разговору. Что же, ну и ладно. Терять мне было нечего, и я кивнул:

– Ладно, идем.

Мы выбрались в проход и тихонько пошли к выходу. Я вздрагивал от каждого скрипа половиц, но никому до нас не было дела. День выдался на славу: тепло, солнечно и свежо. Снег искрился на солнце, горы виднелись в ясном, голубом небе. Для Сент-Джеймса такая погода являлась редкостью. Мы прошли вдоль заснеженных скульптур в саду, мимо беседки, где мы с Холденом недавно разговаривали и вышли к общежитиям.

– Хочешь, пойдем ко мне в комнату, – подув на пальцы, сказала Ребекка. – Выпьем чаю. Ты совсем замерз, щёки красные. Не хватало снова заболеть.

– Да, можно, — кивнул я, хоть и не замерз вовсе. Щеки горели от волнения.

Общежитие звенело пустотой. На вахте дремал охранник, в коридоре болтался тощий рыжий кот, вымытые полы пахли сыростью. Тишина казалась почти абсолютной, лишь в чьей-то комнате шелестело оставленное включенным радио. Никого не было, все находились в актовом зале. Ребекка открыла дверь в комнату, и я вдруг понял, что нахожусь в ней впервые. Я был у Холдена, Пэнси, Шэнли, у Брукса, Юргена, но к Ребекке никогда не заходил.

Комната мягко светилась: солнечные лучи проникли в каждый угол, на каждую полку. Ребекка закрыла шторы.

— Садись, грейся. Сейчас вскипячу воды.

Я снял пальто, шапку с шарфом сунул в рукав, повесил пальто на вешалку. Пока Ребекка возилась с чайником в общей кухне, я успел посмотреть все стеллажи. Книг стояло мало, в основном учебники и парочку романов. Соседка Ребекки явно любила музыку: магнитофон, кассеты, постеры по стенам. С них мне улыбались красавчики в кожаных куртках, с гитарами наперевес. Был бы я Шэнли, хоть кого-то, да знал бы.

– К чаю только шоколадка. Мне ее подарил Холден, но к сладкому я равнодушна. Будешь? – спросила Ребекка, появившись в дверях с чашками.

– Наверное. Тебе помочь?

– Не надо. Садись ближе. От окна дует. – Почему-то опека Ребекки не очень мне нравилась. Я подумал, возможно, она считает меня хлюпиком. Тогда зачем позвала?

– Ты хотела о чем-то поговорить? – спросил я, отпивая из чашки. Напиток оказался обжигающе горячим, и я сразу отставил его подальше.

Ребекка смутилась. Она смущенно порозовела, потом придвинулась ближе. Едва касаясь рукавом, она убрала с моего лба взмокшую прядь и просто ответила:

– Не то чтобы поговорить, но хотела. Ты очень милый.

– Спасибо, ты тоже, – промямлил я, не понимая, к чему все идет. Хотелось бы ясности. – Вы с Холденом…

– Мы расстались. – Губы ее скривились. – Решили, что лучше быть друзьями. Знаешь, все эти недомолвки меня вымотали. Он отличный парень, но очень уж загоняется по пустякам. Вся эта история с мистером Моррисоном… Я вначале переживала, хотела помочь, но сейчас считаю, что зря ввязалась в его игры.

– Какие еще игры? – Я старался мыслить трезво и разобраться с ситуацией, несмотря на то, что пальцы Ребекки уже скользили по моей шее.

– Не все ли равно, Уилл? – обиженно спросила она. – Я позвала тебя не о Холдене говорить. Знаю, что нравлюсь тебе, разве не так?

– Ты хочешь со мной встречаться? – уточнил я, поскольку не хотел быть игрушкой в руках Ребекки. Поиграет и выбросит. Конечно, я думал, что неплохо бы в семнадцать лишиться девственности, но точно был уверен, что отношения на одну ночь мне не интересны. Даже с Ребеккой. Особенно с ней. Одна явно расстроена расставанием с Холденом, и, возможно, хочет заставить его ревновать, как это было на Хэллоуин с Юргеном.

Ребекка отстранилась и на миг задумалась.

– Да, почему нет? Ты надежный, и никогда не предашь. Не из тех, что за спиной станут водить в комнату других девушек.

– Холден изменял тебе? – поразился я.

– Уилл, тебе поговорить больше не о чем? – надулась Ребекка. – Раз уж мы пришли сюда, и в общежитии никого… Такое раз в двести пятьдесят лет бывает, знаешь ли.

Она поцеловала меня. Волосы щекотали шею, губы пахли вишней — вот и все, что я успел понять, прежде чем ответил на поцелуй. Раньше я уже целовался, с одноклассницей Китти. Сейчас я понял — поцелуи в семнадцать не то же самое, что в четырнадцать. Я постарался расслабиться и забыться в новых ощущениях. Тепло ее кожи, аромат волос, требовательные пальцы, сжимающие мое запястье: все это казалось сюрреалистичным, как сон во время горячки. Когда ее рука скользнула под рубашку, я отстранился.

– Погоди, Бекки, сейчас ребята придут. Уже почти двенадцать, скоро обед.

Она подняла голову и посмотрела на часы.

– И правда. Ладно, ступай. Встретимся за обедом.

Я вышел на свежий воздух и едва не растянулся от внезапного головокружения. Пару раз поскользнулся на обледенелых ступеньках, всё же упал, и, ушибив колено, немного протрезвел. Студенты возвращались в комнаты, чтобы переодеться к обеду: снять официальные рубашки, костюмы, облачиться в повседневную одежду. Занятия сегодня отменили. Я зашел в комнату и бросился ничком на кровать. Сердце исступленно билось, мешая думать. Она и впрямь хочет встречаться со мной? Ладно, допустим. Но не осложнит это все еще больше? Отношения в нашей компании и так стали зыбкими и почти сошли на нет. С другой стороны, не этого ли я хотел?

Вошел Нил, осторожно оглядываясь:

– Ты один?

– Один, конечно. А с кем я должен быть, по-твоему? – грубовато ответил я, и тут же устыдился. – Чем все закончилось?

Нил пожал плечами и стал переодеваться:

– Выступило несколько человек. Родители, выпускники. Ничего интересно. А у тебя как?

– Нормально, – хрипло ответил я. – Жарко было в зале, вышел подышать.

– Ну да, я вижу, – улыбнулся Нил и скрылся в недрах шкафа в поисках футболки. – Помаду хоть сотри.

Черт. Я подскочил к зеркалу и стал приводить себя в порядок. Переодевшись, мы с Нилом отправились на обед. Столы ломились от блюд. Горячие салаты, дымящийся картофель, пироги и сладости, конечно, не были редкостью, но все же было видно — повара постарались на славу. За преподавательским столом я увидел мистера Лоуренса и приветственно махнул ему. Мистера Моррисона не было. Вроде ничего необычного, но все остальные преподаватели праздник не пропустили, и я забеспокоился. В актовом зале я его точно не видел.

– А где Моррисон? – спросил я у Нила, но тот лишь пожал плечами. Его больше занимали пироги с мясом.

Ребекка улыбнулась мне и стала шептаться с Пэнси. Та бросила меня грустный взгляд и опустила глаза. Ну вот, похоже, Ребекка рассказала ей о нас. Почему-то я почувствовал себя так, словно изменил Пэнс, но тут же отогнал от себя эти мысли. Холден ткнул меня в плечо и шепнул:

– Молодец, зря времени не теряешь.

– Ты не знаешь, где Моррисон? – невпопад спросил я.

Холден нахмурился и отвернулся.

– Понятия не имею. Будто мне дело есть до чокнутых стариков.

Я постарался отогнать тревожные мысли и принялся за обед. Вечером, когда мы с Нилом играли в шахматы, я осознал, что мечта моя быть с Ребеккой сбылась, но отчего-то мне было совсем нерадостно. Что-то в поведении Ребекки меня насторожило, но что, я так и не понял.

Глава 19

На следующий день я узнал, куда подевался Моррисон, и новость была до того шокирующей, что я думал о ней три занятия подряд. Профессора обвинили в домогательстве к студентке, и до выяснения сняли с должности. Он сидел в комнате, выделенной ему после пожара, пил шерри и предавался унынию. Все это по секрету мне поведал Брукс, но секрет был так себе — гудела вся школа.

Пару дней никаких новых сведений об этом происшествии не было, и шум стал затихать. Моррисона заменял мистер Грин, и, надо сказать, заменял отлично. Впервые у меня появился интерес к философии. А уж как приободрился Холден, просто светился от радости.

– Наконец-то его снимут, Уилл. Я буду здесь учиться и ни за что не гнать.

– Холден, – поморщился я. – Не выражайся, как портовый грузчик.

– Скорее, я как портовая девка. – Холден был в прекрасном настроении. – В смысле, что работать руками не привык. Только… – Закончить ему не удалось, я огрел его учебником.

На какое-то время, каюсь, мистер Моррисон полностью вылетел из головы, поскольку собственная жизнь занимала меня больше. Пару дней Ребекка сторонилась меня, но затем снова появилась и позвала прогуляться. Мы вышли за территорию кампуса, где толком ничего не было, только дорога в Левенфорд и заснеженный пролесок. Автомобили ездили редко, люди и вовсе не встречались — лес и тишина. Иногда в кустах вспархивала птица или кто-то кричал, протяжно и гулко, но нас это мало беспокоило. Впервые я гулял с девушкой, которая мне действительно нравилась.

После долгой прогулки мы сидели на автобусной остановке и исступленно целовались. Говорили мало — меня интересовали лишь события колледжа и наших друзей, а Ребекка почему-то не хотела обсуждать ничего из этого. Я смотрел на нее и любовался. Как яблоко, просвеченное солнцем, она лучилась красотой и любовью. Не знаю, любовью ли ко мне, но истинным интересом точно. Нас окружало краснолесье: ели, то зеленые, то желто-бурые обступали со всех сторон, будто намереваясь либо укрыть, либо уничтожить. Поняв, что Ребекка не желает говорить о знакомых, я стал рассказывать о себе и немного о поэтах. Ребенка ничего не рассказала, пояснив, что сегодня она только слушатель.

Мы возвратились в кампус и долго стояли, осыпаемые снегом с деревьев сада. Прощаясь у дверей ее общежития, я впервые задумался о том, что должно было взволновать меня с самого начала. Они с Холденом сблизились настолько, что ночевали вместе. Стоит ли мне переходить с ней к подобным отношениям? Возможно, предпринимать какие-то шаги? Я пока не чувствовал себя настолько смелым, но, Ребекка, возможно, бросит меня в случае бездействия. Зачем ей парень-мямля, готовый лишь к поцелуям, если бывший был готов на большее?

Терзаясь мыслями, я попрощался с Ребеккой и вернулся в комнату. Нила не было, он играл в настольный футбол с Юргеном, о чем оповестила меня прихваченная кнопкой записка на двери. Я кинулся ничком на кровать и долго думал, что же со мной не так. Я мог бы заподозрить в себе гомосексуальность, но это явно не так. Ребекка мне нравилась. Отчего же я стеснялся перейти с ней на другой уровень отношений? Почему не мог, подобно Бруксу и Холдену, переспать с первой понравившейся девчонкой?

По правде говоря, я всегда считал себя не таким, как все. Не по возвышенным причинам уникальности и избранности, просто тронутым. Казалось, что сколько бы я ни старался, правда откроется, и все узнают — я лишь притворялся нормальным. Разве может парень в наше время слушать Моцарта и плакать? Или выискивать в книгах слова, вроде «бравурный» или «посюсторонний», записывать, а после искать в словаре? Я понимал, что счастье мое зыбко. Ребекка вскоре поймет, что я не так уж мил и интересен, а просто зануда, который случайно выбился в люди, и оставит меня. В таком случае не лучше ли пытаться быть как все? Я решил посоветоваться с единственным, кому доверял — с Нилом.

Нил пришел около восьми вечера, и к этому времени я основательно себя накрутил. Боясь передумать, я, отчаянно краснея, озвучил другу проблему. Тот посмотрел на меня с недоумением:

– Уилл, ты переживаешь из-за ерунды. Почему ты решил, что она тебя бросит? Ну а если и да, то нужна ли тебе такая девушка? Ребекка хоть мне и подруга, но, должен сказать, я больше понимаю тебя, чем ее и Холдена. Прыгать в постель после трех дней отношений? Весьма опрометчиво.

– Но ведь все так делают, – пробормотал я.

– Не все, глупый, а только те, кто легкомысленно относится к таким вещам. А потом лечатся от нехороших болезней. Ты ведь в курсе, что есть неизлечимые болезни? Например, СПИД.

– Да, конечно.

Для Нила все было предельно ясно, и я успокоился. Видя, что он еще хочет что-то сказать, но словно сомневается, я поинтересовался:

– Что-то случилось, Нил?

– Нет, просто…Юрген сказал, кто из девушек заявил о домогательстве мистера Моррисона.

– И кто же?

– Наша одногруппница, Джойс Делис.

Вот как. Я вспомнил день после вечеринки Сэма, когда мы выбрались в бар и играли в пинбол. Джойс и Эдна подошли поздороваться, и Джойс тогда с Холдена глаз не сводила. Интересно, Холден ей по-прежнему нравится? И что случилось между ней и мистером Моррисоном? Я решил завтра поговорить с ней, хотя и не знал, как подступиться. Не то чтобы мы были друзьями.

Помог случай. На уроке английской литературы мы изучали Вальтера Скотта. Автор мне нравился: я любил его романтические поэмы, стихи, и, особенно нежно — роман «Айвенго». Нынешний мир обязывал мужчин быть более сдержанными, прагматичными. Пылкая любовь и рискованные поступки, совершенные ради близкого человека, сейчас показались бы глупыми. Я любил иногда почитать про рыцарей, окунутся в мир смелых парней и самоотверженных девушек. В конце урока мистер Лоуренс задал к следующему занятию написать реферат. Для удобства он разбил нас на пары, — парней объединил с девушками. Возможно, ему показалось, что это романтично. Мне выпало писать реферат с Джойс.

Мы с ней условились встретиться в библиотеке в четыре, и поработать над рефератом до ужина. Джойс оказалась довольно общительной и милой девчонкой. Она не слишком разбиралась в поэзии, и в написании работы полностью положилась на меня, зато с удовольствием ходила по залу, отыскивая нужные книги и необходимые цитаты в них.

– Ты такой умный, Уилл, – болтала она, как заведенная. – Столько всего знаешь, не перестаю поражаться. Наверное, вы с Холденом самые умные парни на курсе. Вы ведь с ним друзья, правда?

– Правда, – кивнул я. Не зная, как подобраться к нужной теме, я в итоге спросил ее напрямую.

– Слушай, Джойс, я узнал одну новость, и…Ты прости, если лезу не в свои дела, но что у вас все-таки произошло с Моррисоном?

Джойс порозовела и уставилась на разбросанные по столу книги. Я неловко закашлялся. Возможно, Джойс не хотелось вспоминать, а здесь я, с неуместными расспросами. Только я хотел рассыпаться в извинениях, как она подняла глаза и сжала мою руку.

– Знаешь, Уилл, я могу врать кому угодно, только не тебе. Думаю, не страшно, если скажу, ведь вы с Холденом друзья…

От нехорошего предчувствия у меня екнуло сердце.

– Что ты имеешь в виду, Джойс?

– Обещай, что никому не скажешь. Меня накажут, если станет известно.

– Если уж начала, то говори, – рассердился я, повысив голос, и она испуганно шикнула, побоявшись, что нас кто-то услышит.

– Мистер Моррисон не трогал меня, – покраснев, сказала она наконец. – Мы и наедине-то с ним никогда не оставались. Холден попросил, понимаешь? За эту услугу он пообещал, что станет встречаться со мной. И сдержал обещание — сегодня мы идем гулять.

Я смотрел на ее счастливое лицо, и в душе у меня тихо вскипала лава. Зол я был не на Джойс, вовсе нет. Досадно, что на свете существуют такие дурочки, но более обидно, что находятся те, кто умело ими манипулирует. Видя, как вытянулось мое лицо, Джойс забеспокоилась:

– Уилл, ты ведь никому не скажешь, правда? Нам с Холденом здорово влетит, если кто-то узнает правду. Могут и вовсе выгнать.

– Никто тебя не выгонит, Джойс. – Я раздраженно отбросил карандаш. – Неужели ты не понимаешь, что сломала человеку жизнь! Его выгонят из колледжа и посадят в тюрьму! За то, что он не совершал, понимаешь? А после тюрьмы ему в жизни никуда не устроиться, с такой-то статьей. Господи, Джойс, подумай хоть на минутку! Тебе-то что сделал мистер Моррисон?

Лицо девушки покрылось красными пятнами.

– Зря я тебе сказала, Лейтон. Пожалуй, я пойду. Ничего ты не понимаешь. – Она поднялась, и, едва сдерживая слезы, стала забрасывать в сумку канцелярские принадлежности.

– Чего я не понимаю? – спросил я, поскольку действительно пытался понять, что ею двигало.

– Он цеплялся к Холдену, понимаешь? Твоего друга могли выгнать из колледжа! – Джойс разрыдалась. Из коридора, блеклая, как моль, появилась миссис Миллз.

– Молодые люди, нельзя так шуметь, – зашипела она гневно. – Вы ведь в библиотеке!

– Извините, мы уже уходим. – Я тоже побросал вещи в сумку и выскочил из библиотеки еще раньше, чем Джойс.

Холдена я нашел на кухне в его общежитии. Он сидел на окне и читал: любимое место, любимое занятие. Он поднял на меня глаза, и, видимо, все понял. Взгляд его потух, он бросил книжку на подоконник и сжал кулаки.

– Рассказала, значит. Вот же курица. Ну, ладно, теперь ты знаешь. – Он развел руки и попытался улыбнуться, но меня было не пронять — все его уловки я знал наизусть.

– Пойдем в комнату, Холден. Нужно поговорить.

Без Нила комната казалась унылой и безликой, как солдатская казарма. Никаких разбросанных по столу тетрадей, кружек с недопитым чаем: кровать заправлена, книги на полках ровными рядами. У меня еще в прошлый раз возникло ощущение, что в комнате Холден почти не бывает.

– Осуждаешь меня? – Видя, что я молча смотрю на него, Холден первым начал разговор. – Ну прости, что я такой козел. Подключил Джойс, хотя и не хотел, болтушка она дикая. То ли дело Ребекка, ни слова никому. Но она не согласилась…

– Значит, Ребекка тоже знала. – Я стал ходить из угла в угол, не в силах унять дрожь. Почему этот обман так подействовал на меня, вызвал такую ярость, я и сам не знал. Возникло ощущение, что Холден Мэйси водил меня за нос. Притворялся хорошим другом и отличным парнем, тогда как на деле оказался полным мерзавцем. Кто же он, этот незнакомец, что прятался в темноте его души? Насколько он опасен и на что еще способен? Готов был предположить, что новому, только открывшемуся для меня Холдену, по силам все. Даже убийство.

Видя, что я еле сдерживаюсь, чтобы не накинуться на него, Холден засуетился.

– Уилл, погоди, послушай. Я был не прав, признаю! Слишком увлекся всем этим и не заметил, что нужно остановиться. Не рассказывай никому, пожалуйста, прошу тебя! Я сам… не знаю, я что-нибудь придумаю, обещаю.

– Холден, скажи, пожар тоже твоих рук дело? – Я решил, что хочу знать все. Давно нужно было спросить, только разве он сказал бы правду?

– Да, можно и так сказать, – поник Холден. – Моих, только руками Ребекки. Я хотел насолить Моррисону, лишить его любимых вещей, подорвать дух. Не знаю, почему я так злился. Все дело в отчиме, понимаешь? До него-то я добраться не могу, хоть и ненавижу всей душой. Я внушил себе, что хоть не папеньку, так друга его закадычного погублю, и мне легче станет. А мне не становилось…

Он сел на кровать, обхватив колени руками, и было в его облике нечто беззащитное. Вытянутое трико, мешковатый свитер, давно нестриженые волосы… Весь его вид молил о прощении, и я обязательно простил бы — это ведь Холден, мой друг. Но был Моррисон, лишившийся любимых книг и вещей, оболганный и невинно осужденный. Если я промолчу, его могут посадить в тюрьму. Этого никак нельзя было допустить.

Я стоял и молчал, глотая слезы. То, что давно во мне зрело, прорвалось наружу.

– Ребекка сама решила встречаться со мной, или ты таким образом хотел меня отвлечь? – Я уже не знал, что думать и кому верить. Казалось, что все, кого я знал, лгали мне.

– Я не знаю, Уилл, честно. Ну, прости, что я такой! Если бы ты так не верил в меня, не считал таким уж хорошим, не пришлось бы сейчас разочаровываться, понимаешь? Я давно не хороший. Вон, у мамы моей спроси или у отчима. Все, что я делаю, лишь мешаю жить другим.

В другой момент я обязательно сказал бы, что это не так, но сейчас молчал, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Ребекка тоже мне лгала, я был просто уверен в этом.

– Мы с Бекки действительно расстались, – продолжал оправдываться Холден. – Сначала она помогала мне, но затем ей стало совестно. Мы ругались, и… она была права, и ты прав, Уилл. Но не думай обо мне совсем уж плохо.

– Пока, Холден. – Я пошел к выходу, а Холден так и остался сидеть. Когда я вышел в коридор, он крикнул вслед:

– Не рассказывай никому, Уилл, пожалуйста! Дай мне шанс!

Нилу я так и не сказал, почему проплакал весь вечер.

Глава 20

Утром я, измученный тревожными снами, чувствовал себя как побитый щенок. На завтрак решил не идти, от мысли о еде подташнивало. Озадаченный Нил не понимал, что происходит. Холдена, по словам Нила, тоже не было в столовой, видимо, он боялся показываться мне на глаза. Я так и не решил, рассказывать ли о его махинациях или нет. Мне было жаль Моррисона; хотя дело было даже не в жалости. Покрывая Холдена и Джойс я сам становился участником преступления. Представляя профессора на скамье подсудимых — испуганного, поникшего — я вскакивал и начинал бегать по комнате, сбивая локти о мебель.

Я злился на Холдена так, как никогда раньше. Глупенькая Джойс по его вине тоже оказалась втянутой в уголовное дело, и, по всей видимости, не понимала, что ей предстоит. Можно было все оставить как есть, потому как при первом же заседании суда показания Джойс посыпятся, как карточный домик. Как она будет давать показания, если профессор будет сидеть напротив? Выстоит ли ее уверенность под напором адвоката? Решив пока никому не говорить, я пошел на занятия. Холден сел отдельно — у окна, подальше ото всех. Он обложился книжками и на меня не смотрел, впрочем, как и я на него.

Наша игра «Кто кого перемолчит» закончилась к обеду. Шэнли предложил поехать в бар «Старый петух», так уже нам полюбившийся, и отметить его день рождения. Когда я стал мямлить, что не был предупрежден, и подарка у меня нет, Шэнли просто подтолкнул меня к выходу из комнаты вслед за Нилом.

— Брось, кому вообще нужны эти подарки? Мне что, по-твоему, исполнилось восемь?

В машине мы почти не разговаривали. Ребекка, садясь в машину, потянулась, чтобы поцеловать меня, но я, отвернувшись, залез в машину. Конечно, нам следовало поговорить, но я не находил в себе сил. Дорога чернела среди заснеженных холмов, стелился дым из труб лежавшей внизу деревушки, и я почти заснул, когда Шэнли притормозил, чтобы припарковаться у бара. Шэнли не стал мелочиться и заказал много вкусной еды: отбивные из баранины, сырное суфле, жареную на мангале рыбу и так любимый Нилом картофельный салат.

Мы выпили эля и пожелали Шэнли всяческих благ. Сам он, как обычно, обошелся лимонадом. В баре суетился народ: компания парней, пьяно хихикая, играла в пинбол, пожилые женщины у окна смотрели на них осуждающе. Одна из них подошла к стойке и долго пытала бармена, «доколе будет продолжаться весь этот шум». Бармен лебезил и заискивающе смеялся. Холден выглядел гораздо лучше, чем накануне: он побрился, причесался и сменил рубашку, но взгляд его оставался пустым и безжизненным. Я впервые видел такое: здоровый, улыбающийся человек с мертвыми глазами. Шэнли не мог не заметить, что половина из нас не в лучшем настроении, и пытался дознаться правды:

– Эй, Хэл, ты что, хлебнул уксуса? А ты Нил? Вы что, с Ребеккой поссорились?

Более неудобного вопроса я и представить не мог. Мы не ссорились с Ребеккой, просто я больше не хотел с ней встречаться. Любовь никуда не делась, но логика подсказывала, что ничего хорошего из нашей пары не выйдет. Она никогда не была честна со мной.

Пауза слишком затянулась. И тут высказался Холден.

– Они поссорились из-за меня, Шэн. Да и с Уиллом мы в последнее время не ладим. Прости, что испортили тебе праздник.

– Мы не ссорились, – вскинулась Ребекка. – Уилл, ты ничего рассказать не хочешь?

Я не хотел. Низко наклонив голову, я ковырялся в салате, а затем, лишь бы ни на кого не смотреть, залпом допил эль. В голове немного зашумело.

– Я виноват, – заявил Холден, отставляя тарелку подальше. – Пожар, увольнение Моррисона — всё моих рук дело. Джойс и Ребекка помогали мне. Уилл узнал об этом и хочет рассказать директору.

– Хэл, когда ты говоришь…– ошарашенно начал Шэнли, но Холден уже завелся.

– Да, Шэн, Джойс никто не домогался, она соврала. Ради меня. Пожар устроила Ребекка, и теперь очень сожалеет. Уилл думает, что Бекки встречалась с ним лишь для того, чтобы он поменьше задавал вопросов. Про это ничего не знаю.

– Тише, Холден. – Нил испуганно заозирался, но пьяным парням было не до нас, как, впрочем, и старушкам.

– Уилл, ты правда расскажешь? – Ребекка никак не прокомментировала последние слова Холдена, ее больше интересовало, пойду ли я доносить. – Но Холдена выгонят, разве ты не понимаешь?

Эль немного ударил в голову, и молчать мне больше не хотелось.

– Бекки, тебя только это волнует? Я не собирался рассказывать о пожаре. Конечно, я ужаснулся, когда узнал, что ты причастна к этому. Поверить не могу, как ты только провернула это? Облила комнату бензином, или что?

– Да, мне тоже интересно, – отозвалась Пэнси. Она, Шэнли и Нил смотрели на Ребекку и Холдена с таким неподдельным удивлением и недоумением, что мне стало легче — они ничего не знали. – Как ты могла, Бекки? А если бы тебя поймали? Я не верю, просто не верю. Весь колледж мог сгореть, пострадали бы люди! Так вот почему ты отпросилась тогда с экскурсии.

– Хэл, ты подговорил Джойс заявить о насилии? – Шэн посмотрел на Холдена так, словно видел не его, а кого-то чужого.

– Не о насилии, а вроде попытки. – Холден начал оправдываться, но потом взбесился. – Ладно, чего уж, святоши вы чертовы! Все такие правильные, до тошноты аж. Да, я сделал это, хоть сейчас и жалею, что впутал девчонок. Можно было сказать, что он домогался не Джойс, а меня, только кто же поверил бы? – Он встал, нашаривая рукой висевшую на стуле куртку. – Оставайтесь, а я пошел.

– Куда пошел? Пешком в колледж?

– Плевать.

Когда Холден ушел, мы еще посидели, вяло переговариваясь, а после решили найти его и засунуть в машину. Но по пути он нам не встретился.

– Уехал с кем-то из знакомых, – обеспокоенно уверял нас Шэнли.

Утром Холден на занятиях не появился, но всезнающая Марис рассказала, что он был в общежитии вечером. Мы успокоились и решили дать ему время. Ночью, после долгих раздумий, я все же решил не рассказывать ничего директору, но моя уверенность продержалась недолго. На перемене к нам подошел Сэм Хойс, и скабрезно улыбаясь, пересказал последние новости:

– Слыхали, этого мерзавца Моррисона все же взяли под арест. Сегодня утром за ним приехала машина. Наручники, копы — всё честь по чести. Поделом козлу. Нам, вообще-то, самим девчонок не хватает, а он их лапает! Как думаешь, Шэнли?

Как думает Шэнли я так и не узнал — помчался к директору. Выгонят Холдена или нет, это еще вопрос, а вот профессора нужно было спасать. Миссис Рихтер разговаривала с профессором Грином, когда я нервно постучался в дверь и сразу вошел.

– Мистер Лейтон, у вас что-то случилось? – без всякого интереса спросила миссис Рихтер, вероятно, думая, что я не сдал зачет и теперь умираю от беспокойства.

Боясь передумать, я выпалил все, что знал о деле с домогательством. Слушали меня внимательно. Мистер Грин выглядел потрясенным.

– Спасибо, Уилл. – Миссис Рихтер почему-то не смотрела на меня, отчего мне стало страшно. Я чувствовал себя прокаженным. – Мы сейчас же поговорим с мисс Джойс Делис и все выясним. Ступайте.

Я вышел в коридор, раздавленный собственным ничтожеством. Мимо бегали студенты, и их веселый, ничем не омраченный задор вызвал приступ зависти. Шумно кашлял в соседнем кабинете мистер Данлоп, блестел добела истертый паркет, кричали за окном птицы, и все казалось таким, как и пять минут назад, но другим. Хотя другим был я. Под гулкие удары сердца я вернулся на первый этаж к кабинету истории, постоял у дверей и отправился в общежитие. От волнения меня сильно тошнило. Я не меньше часа провел, лежа в кровати, терзаясь мыслями и вздрагивая от каждого шороха. Казалось, что кто-то должен прийти и забрать меня в тюрьму за клевету. Я уснул и проснулся от тычка в плечо. Увидев Холдена, я не удивился и не испугался, только молча смотрел на него. Мне хотелось, чтобы он побил меня, отвесил оплеуху или просто высказал все, что думает, но он молчал, глядя на меня так печально, словно я лежал в гробу. На миг мне показалось, что Холден сейчас вытащит нож и пырнет меня в бок, но я не предпринял попытки защититься.

– Выгнали? – наконец, спросил я.

Холден кивнул.

– Ага. Меня выгнали, а Джойс нет. И про пожар я рассказал… Как понесло, не мог остановиться. Чего уж, пусть знают. Ребекку теперь накажут, но так как она отличница, выгонят вряд ли. Возможно, родителям придется штраф заплатить…Ты молодец, Уилл, все правильно сделал.

Я сел на кровати, борясь с чувством нереальности происходящего. Мне казалось, что я сплю, и разговор этот ненастоящий. Стоит проснуться, и окажется, что никакого доноса не было. И пожара не было, и вообще всего… И с Ребеккой я не встречался, и Нил не переезжал ко мне, а завтра мы пойдем в лесную хижину. Я буду Хранителем, Шэнли — Музыкантом, Ребекка — Мельпоменой, Пэнси — Гестией, а Нил — Странником. Ну и Холден, разумеется, будет Мастером. Пока сон еще не развеялся, я решил спросить:

– Хэл, мы тогда в хижине делились мечтами, но ты ничего не сказал. Какая твоя главная мечта?

Холден встал и пошел к выходу. Закрывая дверь, он сказал:

– Наверное, хотел, чтобы папа не умирал. После этого все стало рушиться. Но это уже неважно: домики, мечты… Прощай, Уилл.

– Прощай, Холден, – пробормотал я, снова засыпая.

Наутро выяснилось, что Холден пропал.

Глава 21

Мы с Нилом проговорили до поздней ночи, пытаясь придумать, как помочь Холдену, но, конечно, вариантов было немного.

– Ох, Уилл, нельзя ему домой, – вздыхал Нил. Я не различал его в полутьме, лишь очертания на кровати. Тревога в его голосе была неподдельной. — То, что ты видел, мелочи. Его отчим — жестокий человек, он Хэла в покое не оставит. Когда мы учились в старших классах, Холден вечно ходил в синяках. Зря я переехал к тебе, ох, зря. Если бы я был рядом, он не наделал бы столько глупостей.

– Ты не виноват, Нил. Холден — взрослый парень, и сам должен думать о последствиях, – убеждал я друга.

Нил решил наутро пойти к Холдену, а потом вместе с ним — к директору.

– Надо попробовать еще раз с ней поговорить.

Я был уверен, что от разговоров толку не будет, но поддержал его. Утром, едва рассвело, Нил оделся и побежал в соседнее общежитие. Пришел он довольно быстро, я и одеться не успел.

– Его нет, Уилл, – встревоженно сказал Нил. – Черт, мне кажется, что он не ночевал в общежитии.

– С чего ты взял? – Чувство надвигающейся беды сжало сердце. – Он мог заправить кровать и пойти…

– В семь утра? Я спросил у Марис и Джойс, они же вечно в курсе всего. Джойс говорит, что заходила к нему вечером раза три, но ни разу не застала.

Все еще надеясь, что Холден появится в столовой, мы отправились на завтрак, но его не было. Обеспокоенные, мы спросили у каждого, кто хорошо знал его, когда видели в последний раз. Последним оказался Корвус Блайт.

– Вечером часов около семи видел, когда провожал Нэнси, – вспомнил Блайт. – Он выходил за ворота кампуса.

В тот день мы пошли на занятия, но с тем же успехом могли не ходить. Тревога разъедала душу, как кислота, и что было на уроках, я не помню. К обеду в колледже появились родители Холдена: накануне вечером им сообщили об отчислении, и они приехали разобраться. Нас вызвали к директору, где выяснилось то, что нам и так стало ясно: Холден сбежал. Его мама, худенькая женщина с мышиным личиком, плакала, промакивая глаза платком. Отчим лютовал:

– Ну каков негодяй! Говорил я тебе, Эмили, одна ему дорога — в тюрьму. Так подставить моего дорогого друга, Джека Моррисона! Ну, Холден… А теперь еще и сбежал, мерзавец. Как найдется, отправим его в военную школу.

Миссис Дафт вздрогнула и перестала всхлипывать. Она посмотрела на нас, сидящих на диване, и вздохнула:

– Дорогой, но Холден никогда не хотел в военную школу. Сейчас он напуган, боится, что его накажут, и нам для начала нужно найти его, а уж потом говорить о его будущем.

Мистер Дафт посмотрел на нее с неодобрением. Он был высок, плечист, и то ли из-за темно-зеленого твидового костюма, то ли из-за громкого голоса, напоминал замшелый валун, оторвавшийся с верхушки горы и на большой скорости устремившийся вниз. Казалось, он мог подмять кого угодно и стереть с лица земли не задумываясь, если его хоть немного не притормозить.

– Да, конечно, Эмили. Как скажешь.

Миссис Рихтер выглядела так, словно ночевала прямо в кабинете. Ее лицо, покрытое морщинами, как трещинами, осунулось, прическа растрепалась. Она сняла очки, потерла переносицу и обеспокоенно сказала:

– Холдена непременно нужно найти. Мне хватило Дика Уоллеса, пропавшего в мае. Вы не представляете, что здесь творилось. Разбирательства, проверки. Обеспокоенные родители забирали детей из нашего колледжа и переводили в другие. Те, кто уже подал заявление на поступление, спешно их забирали. Если Холден Мэйси не найдется, наша репутация пострадает еще больше. Поэтому я и позвала друзей вашего сына, – она кивнула на нас, – чтобы они помогли в поисках. Ребята могут знать, где он.

Мы переглянулись. Ребекка и Пэнси тихо всхлипывали, мы с Нилом и Шэнли хранили мрачное молчание. Сказать было нечего.

– Если бы вы так не запугали его, сэр, он бы не сбежал, – высказался Нил, глядя на мистера Дафта. – Холден далеко не глупый, и мог учиться отлично. Все, что ему нужно — немного дисциплины и помощи. Мы не знаем, где он, миссис Рихтер, – обратился он к директрисе, – но я вам обещаю, что Холден исправится. Пожалуйста, не выгоняйте его, дайте шанс.

Миссис Рихтер посмотрела на Нила с печальным укором.

– Что же вы не помогали ему раньше, мистер Пэрриш? Сотворить такое в стенах школы, устроить пожар! А мистер Моррисон? Он едва не умер от сердечного приступа, когда узнал, в чем его обвиняют. Слава богу, все это оказалось неправдой.

– Его отпустили? – спросил Шэнли.

– Да, отпустили, вчера. Мисс Делис пришлось ехать со мной в полицию и долго объясняться там, но, слава богу, дело еще не успели передать в суд. Ее заявление порвали, а мистера Моррисона выпустили. Он вчера вечером вернулся в школу вместе с нами, на служебной машине. И знаете, мистер Дафт, хоть Холден и доставил ему немало хлопот, профессор Моррисон просил меня не выгонять его. И я обещала подумать. Поговорить с мальчиком, и…Но мистер Грин уже позвонил вам, миссис Дафт. Ваш сын ваш сбежал, и мы будем действовать по ситуации, разумеется.

– Так значит, Холдену можно остаться в колледже? – спросил Нил, и мы радостно заерзали. Я попытался унять учащенное сердцебиение. Как здорово было бы, найди мы сейчас Холдена.

– Я так не сказала, мистер Пэрриш. Но да, такое возможно. Никакого приказа об отчислении мы еще не составляли, и если мистер Моррисон не имеет к Мэйси претензий, думаю, мальчик мог бы остаться. Если родители выплатят колледжу компенсацию за причиненный пожаром ущерб, разумеется.

– Мы выплатим! – быстро закивала миссис Дафт. – Мы все непременно выплатим. Спасибо вам, миссис Рихтер. Мы вам так благодарны! Холден — хороший мальчик, он исправится!

Она что-то еще бормотала, перескакивая с одного на другого, всхлипывая и терзая в руках платок. Нас отпустили на занятия. Итак, отчисление Холдену больше не грозило, и все было бы хорошо, но где он, мы не знали. Отпросившись с двух последних уроков, мы отправились в лес. Нил считал, что Холден мог быть в хижине.

– Он просто напуган, вот и прячется, – уверял он нас, шагая впереди по хрусткой лесной подстилке. Снега здесь было мало, видимо, успел подтаять, лишь ледяная корка. – Военная школа для него страшнее смерти. Хэл знал, что если уж выгонят из Сент-Джеймса, ему туда прямая дорога, вот и сбежал. Найдем его и все расскажем.

Бодрое настроение Нила почти мне не передалось. Я был рад, что все так разрешилось с профессором Моррисоном, но по-прежнему терзался непонятным страхом. Предчувствие, муторное, почти тошнотворное, не оставляло. Холден не был беспомощным малышом, и деньги у него имелись. Он мог поймать попутку и уехать в Левенфорд, а оттуда — куда угодно. У него были при себе документы и вещи, потому он наверняка нашел ночлег. Ему нечего было делать в лесу.

Его там и не было. Хижина оказалась пуста. Стояли последние дни осени, промозглый, неприятный вечер клонился к закату. Мы вернулись в колледж, который уже гудел новостью о пропаже Холдена. Конечно, вспоминали и Дика Уоллеса. Каких только теорий не я наслушался на кухне. Юрген предположил, что в колледже завелся злобный призрак, который ловит потерявшихся студентов и душит их. Я попросил его заткнуться.

Наутро в субботу, администрация колледжа и полиция Левенфорда организовали официальные поиски. Всех желающих помочь собрали возле главного корпуса. Народу пришло немало, человек пятьдесят. Я видел в толпе как учеников, так и преподавателей. Охранники, вахтеры, жители городка, парень с заправки, подменяющий Брукса: все притихшие и поникшие, словно явились на похороны. Я махнул Корвусу и Нэнси, затем пошел к друзьям. Оделись мы тепло, поскольку не знали, как долго придется бродить по окрестностям.

– Я взяла термос с чаем, – сообщила Пэнси. Нил закатил глаза:

– Боже, Пэнс, у нас друг пропал. Как ты можешь думать о еде?

Пэнси вспыхнула:

– Я не думаю о еде, Нил, просто взяла горячего чаю. Хочешь мерзнуть — мерзни. Этим ты Холдена не спасешь.

Мистер Грин сказал ободряющую речь. Он считал, что поиски надолго не затянутся, и Холден вернется к вечеру, живой и здоровый. Ну а пока нам следовало сделать все возможное, чтобы побыстрее найти его. На стоянке кампуса было не протолкнуться: полицейские машины, фургоны местных жителей, даже автобус прессы. Лаяли собаки-ищейки, парни из полиции, одетые в черную форму, походили на стаю грачей. Нахохленные, невыспавшиеся, они тихо бормотали в рации, проверяя их.

Через три часа Нил признал, что идея с чаем была не такой уж плохой. Стоял морозный безветренный день, пахло надвигающимся снегом. Вскоре я замерз так, что не чувствовал пальцев на ногах. Люди шли цепочкой: кричали имя Холдена, тыкали палками в снег и валежник. Я потерял связь с реальностью. Казалось, я брожу в кошмаре: мелькали перед глазами чьи-то ботинки, рядом кто-то кашлял, смеялся. После обеда, когда лесок возле кампуса прочесали вдоль и поперек, нас позвали к фургону с едой. Пожилая женщина подала пластиковые тарелки с кашей и дымящийся чай. От горячего у меня долго кружилась голова и щипало в глазах.

К вечеру группы начали редеть, народ стал исчезать, разбредаться. Часов около шести к нам подошел мистер Лоуренс.

– Давайте в кампус, ребята. На сегодня всё.

Я шел за Нилом, еле переставляя ноги. Впереди мелькало серое пальто Шэнли и красная от мороза шея Нила. Девочки шли за мной, тихо переговариваясь.

– Ребята, давайте в Левенфорд. Поедим где-нибудь, – обернулся на нас Шэнли.

Как ягненок, которого ведут на заклание, я бездумно шел за всеми. Не хотелось больше думать, переживать, надеяться. Хотелось лишь спать. Мы доехали до ближайшей закусочной: самой обычной, с рядом потертых столов вдоль окна. На столике сиротливо пылился засохший букет. Кофе и горячий омлет немного оживили меня, привели в чувство.

– Как думаете, где он может быть? – спросил Шэнли. – Нил, у вас с ним наверняка есть какие-то общие знакомые в Редхилле. Может, позвонить кому-то из ребят?

Нил покачал головой:

– Шэн, с виду Холден — общительный парень, но проблем у него хватало. Не было у него друзей, кроме меня.

– А тетки, бабушки? – предположила Пэнси. – Должен ведь у него кто-то быть, кроме мамы?

Нил нерешительно пожал плечами.

– Есть тетка Корделия, сестра мамы. Но Холден с ней не в ладу.

Над кассой напротив меня бормотал телевизор. Шли местные новости. Парень, протирающий стаканы, сделал звук громче:

– Сегодня в окрестностях Сент-Джеймса начались поиски пропавшего накануне студента. Холден Мэйси пропал…

На экране замелькали серо-белые пятна: снег, поросшие сухой травой холмы и сгорбленные фигурки людей. Фотографию репортеры, вероятно, взяли у родителей, я раньше не видел ее. Холдену на ней было лет пятнадцать. Взлохмаченная челка, затравленный взгляд: он цеплялся за руку пухлого малыша, которого с фотографии убрали. Видимо, фото, где Холден сфотографирован один, в семье не нашлось.

– Это ты во всем виноват! – вдруг взвизгнула Ребекка, и я вздрогнул. Она обращалась ко мне. Рыдания, которые она сдерживала весь день, прорвались потоком. – Зачем ты ходил к директору?! Если бы не ты, Уилл, Холден сейчас был бы с нами!

– Перестань, Бекки. – Пэнси попыталась ее успокоить, взяла за руку, но Ребекку словно прорвало.

– Ты бесхребетный слизняк, Уилл. Холден…Он, он… был…

– Что значит, был! — Шэнли расплатился по счету. Парень в черной косынке, принявший деньги, покосился на нас и быстро ушел. – Все будет хорошо, Бекки. Мы найдем его.

Голос его звучал неуверенно.

По дороге домой я уснул в машине, провалившись в сон, как в омут.

Глава 22

Через три дня ажиотаж начал стихать. Студенты уже не участвовали в поисках, лишь полиция и некоторые преподаватели еще собирались. Фотографии Холдена висели на каждом углу Левенфорда, и в главном корпусе кампуса. По радио передавали сводки: какие районы удалось прочесать, сколько человек приняло участие. Холдена не нашли, и где бы он ни был, возвращаться не думал. На уроках я отвечал невпопад. Мистер Лоуренс понимал меня больше других учителей, и на занятиях не спрашивал. Он отменил сбор книжного клуба — всем, разумеется, было не до чтения. Я гадал, где мог находиться Холден, прикидывал разные варианты, но все сводилось к одному: он мало приспособлен к самостоятельной жизни, и должен вернуться, когда закончатся деньги.

Нас снова вызывали, теперь в кабинет мистера Грина. Мучительные полчаса я механически отвечал на вопросы, стараясь не смотреть на всхлипывающую миссис Дафт. Что бы ни думал Холден Мэйси о маме, но она явно сильно переживала. Во второй раз она приехала не с мужем, а с младшим сыном. Пухлый, нескладный — он был похож на мистера Дафта, но серебристо-серые глаза были такими же, как у Холдена и его мамы. Джимми растерянно жался к материнской юбке и безостановочно шептал, глядя на нас:

– Мам, спроси, спроси их. Они должны знать, где Холден.

Мы не знали. Ребекка со мной не разговаривала, и я не винил ее. Мы не встречались нигде, кроме как на уроках, и словно застыли в ожидании новостей. Нил снова переехал в комнату, которую раньше делил с Холденом:

– Понимаешь, это я виноват, Уилл. Мне не стоило его бросать. Если он вернется, то будет рад мне, я уверен.

Вечерами я лежал не включая свет, крутил на проигрывателе пластинки Бетховена и думал, думал. Правильно ли я поступил, защищая мистера Моррисона? Добившись правды, я потерял друга. Стоило ли оно того? Мистер Моррисон вернулся и вновь преподавал философию. Такой же нудный, неопрятный, он вызывал во мне глухую злость. Никакой благодарности за спасение он не испытывал и так завалил меня заданиями, что я наверняка погряз бы в плохих оценках, если бы Нил не делал их за нас обоих. Видя, в каком я состоянии, он выполнял за меня бо́льшую часть уроков, хотя ему наверняка приходилось не легче.

В первый день зимы, ветреный и морозный, пытаясь унять беспокойство, я вышел побродить по окрестностям. Лес прочесали раз на три, и Холдена там не было, но я надеялся найти хоть что-то, словно пытался разгадать загадку по оставленным для меня подсказкам. Я не ожидал никого встретить, но у ручья наткнулся на Корвуса Блайта. Он стоял на краю речного обрыва, у которого однажды я плакал, поругавшись с Холденом, и смотрел на черную воду, еще виднеющуюся посредине водоема. Едва я хотел скрыться незамеченным, Корвус окликнул меня:

– Уилл, подожди, не уходи!

Я подошел. Корвус присел на присыпанную снегом корягу, и я примостился рядом. Внутри у меня было пусто и тихо, как в проруби.

– Ты как? – спросил он. – Выглядишь так себе.

– Так же и чувствую. Знаешь, Корвус, он ведь из-за меня пропал.

Корвус молчал, сгребая носком ботинка снег. Наверное, нужно было объяснить, что я имел в виду, но он молчал, а мне говорить не хотелось. Лес тонул в серо-синих сумерках, холодных и промозглых.

– Теперь ты меня понимаешь, Уилл? – спросил он наконец, и я кивнул. Я понимал его, как никогда прежде. Он провел в своем горе несколько месяцев, засох, как перьевая ручка, и теперь заново учился жить. Зря я винил его и осуждал за отношения с Нэнси. Если Холден не найдется, если с ним случится беда, смогу ли я когда-то, подобно Корвусу отрешиться от этого?

– Идем, нечего здесь сидеть, – вздохнул Корвус, потянув меня за рукав, и я пошел, бездумно, как марионетка.

Той ночью мне снились странные сны. Один, второй — менялись, как в черно-белом калейдоскопе. В них я видел Холдена, живого, но обязательно с каким-либо изъяном. Пьяный Холден, слепой, плачущий, покрытый струпьями и тянущий руки. Я просыпался в поту, засыпал и вновь падал в кошмары. Под утро измученный, я встал, принял холодный душ и, вернувшись в комнату, вдруг ясно понял: всё. Не могу больше.

– Пусть сегодня всё разрешится. Пожалуйста, – шепнул я в темноту окна. Ветер взвыл и затих, словно соглашаясь. За завтраком я поковырялся в яичнице и хотел было спросить у Нила, не согласится ли он поехать со мной в Левенфорд, чтобы походить по лавкам с фотографией Холдена, как кто-то из ребят крикнул:

– Глядите-ка, лес горит!

В окно хорошо виднелась опушка леса, и сейчас оттуда поднимался черный дым. Кто-то вскочил, чтобы позвать преподавателей, кто-то выбежал на улицу. Все боялись одного, что пожар разойдется и достигнет кампуса. Уроки отменили, и всем сказали сидеть по комнатам. Со стороны Левенфорда потянулись пожарные машины. Огонь разгорался быстро и, несмотря на снег и мороз, резво скакал по верхушкам сосен, пробираясь дальше и дальше к кампусу. К обеду дышать стало нечем: гарь заполнила воздух. Преподаватели поговаривали об эвакуации.

– Сэр, мы могли бы помочь! – Первым мысль, что нужно вскопать землю вокруг кампуса, чтобы не допустить распространение огня, высказал Нил.

– Мы не должны так рисковать студентами, мистер Пэрриш, – покачал головой мистер Грин. — Сейчас приедут автобусы и увезут вас в Тейн.

Но автобусы опаздывали, огонь подступал, и в конечном счете добровольцы, среди которых были и мы с Шэнли и Нилом, взялись за лопаты. Мне было страшно, но вместе с тем происходило что-то, что не касалось Холдена, и я, ободренный, кинулся копать, как заведенный. Гарь забилась в ноздри, руки с непривычки я сбил до мозолей, но продолжал и продолжать вбивать лопату в мерзлую землю, даже когда другие студенты переводили дух. Казалось, еще немного, и пламя, вспыхивающее на верхушках сосен милях в двух он нас, доползет до кампуса, и все мы сгорим, быстро, как хворост в печи.

Огонь не дошел до колледжа — пожарным удалось остановить его. Усталые, мы вернулись в кампус и разбрелись по комнатам, чтобы принять душ перед ужином. Лес сильно пострадал, и животные, наверняка тоже, но никто из людей не погиб, и это не могло не радовать. Умывшись и переодевшись, я пошел в главный корпус, где находилась столовая. У главного входа я увидел мистера Моррисона и мистера Лоуренса. Они курили и негромко разговаривали. Не знаю почему, я решил послушать, незаметно приткнувшись за углом. В воздухе по-прежнему носился запах гари, как в преисподней.

– Что за напасть в этом году, – сказал мистер Моррисон. – То студенты пропадают, то пожары лютуют. Просто десять казней египетских.

– Да уж, и не говорите. Мэйси как в воду канул, — вздохнул мистер Лоуренс. — Профессор, если мальчик вернется, вы уж помягче с ним. Характер у него не сахар, спору нет, но парень он добрый.

– Я не держу зла на Мэйси, – пробормотал Моррисон затягиваясь. – Я злился до того момента, как понял, кто виновен на самом деле.

– И как же вы это поняли? – поинтересовался Лоуренс, и я заметил, что он не переспросил, кто именно виновен по мнению профессора.

– Поговорил со старым дружком. Знаете, Лоуренс, я понял, что толком и не знал Дафта. Вернее, думал, что знаю. Он мне столько рассказывал про пасынка: какой он неуправляемый, избалованный, и, столкнувшись с ним в колледже, я долгое время думал также. Лишь в камере, слушая его истерические высказывания, ясно понял, что проблема не в мальчишке, а в самом Дафте. Он ведь и с подчиненными был груб. Я частенько покрывал его дела: побои солдат, грубое обращение. Зачем, спрашивается? Его в итоге уволили — правда выплыла наружу. Я и сам ушел: надоела военная жизнь. Ни семьи, ни детей не завел, все мотался по гарнизонам.

– Выходит, вы позже снова начали общаться? – спросил мистер Лоуренс. Я замерз, да и ужин подходил к концу, но все же не уходил. Мистер Моррисон открывался мне с иной стороны.

– Да, он как-то позвал в гости, с тех пор общались. Знаете, Лоуренс, покрывая приятеля, я тоже потакал ему. Он чувствовал себя безнаказанно. После увольнения он женился, и, видимо, всю накопившуюся злость стал вываливать на пасынка. Представляю, чего тот натерпелся.

– Почему же вы не заявили в полицию? – Мистер Лоуренс бросил сигарету в снег и закутался поглубже в шарф. – Вы ведь могли заявить, вас бы послушали.

Мистер Моррисон кивнул:

– Безусловно, мог. Но, казалось, я предаю друга, понимаете? Лейтон оказался смелее…

Услышав свою фамилию, я вздрогнул. Преподаватели зашли в двери, а я чуть постояв, двинулся следом. Очень хотелось есть.

– Где ты ходишь? – За столом почти никого не было. На нашем любимом месте сидел взволнованный Нил. – Давай ешь, и пойдем. Мне кажется, что-то случилось. Хорошо бы узнать что.

– Что еще могло случиться? – устало пробормотал я, накладывая рис и ростбиф. – С чего ты взял?

– Пару минут назад пришел полицейский и позвал миссис Рихтер. Уилл, а что если Холдена нашли?

Я кое-как проглотил ужин, и мы вернулись в общежитие. Никаких новостей у нас известно не было, и мы, промаявшись около получаса, пошли в соседнее, где жил Холден. На кухне стоял шум: сигаретный дым, гомон, запах кофе — все как обычно. Мне казалось, сейчас я увижу Холдена, сидящего на подоконнике с сигаретой и книгой. При нашем появлении все смолкли. Джойс нервно всхлипнула и кинулась Нилу на шею.

– Нил, ох Нил! Я была его девушкой, а ты — лучшим другом…

– Что ты несешь? – Нил отстранился от Джойс. Я почувствовал, что от девушки стойко пахнет виски. – Холден пропал, а не умер. Что значит был?

– А вот то и значит, – икая, проговорила Джойс. – Я слышала разговор директрисы и полицейского. В лесу нашли обгоревшее тело.

Меня затошнило. Захотелось ударить Джойс, чтобы не болтала ерунды.

– Но это не он, слышишь? Я был там вчера. Холдена не было в лесу! – Я хотел убедить не Джойс, а себя. – Это кто-то из пожарных, или местный…

– Труп совсем обгорел, но ботинки не пострадали, – обличительно заявила Джойс. – Они позвали Шэнли, и тот опознал… Это обувь Холдена. Черные мартинсы.

– Пол-округи ходит в таких, – не сдавался я. – Мало ли.

– И обгорелая книжка. Переплет плотный, потому не пострадала почти. Шэнли говорит, вы читали ее вместе. Про психушку какую-то. Холден…

Она опять взвыла, кинувшись на сей раз к Марис, а я пошел прочь, вбиваясь руками в стены. Серые, неустойчивые, они ходили ходуном, вместе с полом. Нил что-то кричал вслед, но я не слышал: в ушах гремел набат. Выйдя во двор, я упал в снег и долго плакал.

Глава 23

Похороны назначили на пятое декабря. За это время мало что произошло. Вновь приехала миссис Дафт, в этот раз с мужем. Тело Холдена хранилось в морге Левенфорда, и миссис Дафт опознала сына. Супруги договорились о транспортировке тела и сообщили мистеру Лоуренсу дату похорон, чтобы желающие из колледжа могли приехать.

– На самом деле, там нечего опознавать, – мрачно сказал Шэнли. Мы собрались в библиотеке, чтобы поговорить. – Обугленный скелет… Если бы не ботинки и не книжка эта… Знаете, я бы еще упирался, сказал, что не он, но тело нашли в хижине. В нашей хижине. От нее мало что осталось.

– Мы ведь были в хижине, – не верилось мне. – Его там не было, Шэн, ты сам видел. Его не было!

– Уилл, он мог вернутся туда позже, – устало ответил Шэнли, обхватив руками голову. – Деньги закончились, вот и вернулся. Наверняка он показался бы в колледже со дня на день, а тут пожар. Просто стечение обстоятельств, понимаешь?

От того, что Холден был так близко и мог возвратиться в тот же день, мне хотелось плакать и биться о стену. Конечно, я не делал ничего подобного — моим друзьям было не легче, но они держались. Я тоже старался — ради них.

Сент-Джеймс погрузился в траур. Флаг приспустили, и ветер трепал его, как кошка воробья. В колледже работала служба психологической поддержки, и там побывала половина колледжа. Никто из нас к психологу не пошел: сил рассказывать о Холдене не находилось. Многие студенты облачились в темные костюмы, нацепили траурные повязки, даже те, кто Холдена терпеть не мог. Все это выглядело наигранно и ничего общего с нашим другом не имело. Футбольная команда закатила поминальную вечеринку, и Шэнли вернулся с нее, украшенный фингалом. На мой вопрос, что случилось, только буркнул:

– Болтают всякую чушь. Ну его, этот футбол, уйду из команды.

За мной началась целая охота. Чего я только не слышал: от вполне безобидного «вон, его друг идет», до агрессивного «это тот урод, который Холдена подставил». Если бы не Шэн, меня затравили бы еще в первые дни. Но тот ходил за мной, как личный охранник и усмирил немало ребят, осмелившихся что-то кричать вслед. Горе должно было разобщить нас, но оно, наоборот, сблизило, заставило сбиться в кучку, как стаю волчат у разоренного логова. Ребекка больше не обвиняла меня, вела себя тихо, практически незаметно. Больше всех в те первые дни до похорон мне помогла Пэнси. Она поддерживала нас с Нилом, утешала, если мы плакали, силком поила успокоительным, приносила чай. Она похудела, осунулась, и почти ничего не ела, но стойко держалась, не давая раскисать ни нам, ни себе.

Ехать на похороны сначала вызвалось немало желающих, но к пятому числу оказалось, что поедем только мы и мистер Лоуренс с мистером Моррисоном. Даже Джойс, считавшая себя девушкой Холдена, и собирающая толпы утешителей, отказалась.

– Там ведь будет закрытый гроб, верно? Зачем мне ехать, если я даже не увижу его. Запомню лучше живым…

Мы поехали на машине Шэнли, а профессора — на поезде. Путь был неблизким, около восьми часов, и, чтобы успеть на похороны, мы выехали ночью. Нил сначала сел позади, вместе со мной и девушками, но Шэнли, посмотрев на него через зеркало заднего вида, устало пробормотал:

– Не глупи, пересаживайся давай. Ехать долго, чего вы там ютиться будете.

Нил не хотел занимать место Холдена, однако, упираться не стал и пересел. Я смотрел на Шэнли и жалел беднягу: никто из нас больше машину не водил, и ему предстояло рулить всю ночь, а после, вместе со всеми пережить похороны друга. Нил, бледный до синевы, заметно волновался. Он боялся похорон. Мне же казалось, что всё это формальность. Холдена уже нет, разве не все равно, в какой день его предадут земле? Чтобы не заснуть, Шэнли включил радио. Все, кроме меня, быстро заснули под уютное бормотание приемника. Видя, я что я не сплю, Шэнли вздохнув, сказал:

– Уилл, расскажи что-нибудь, если не хочешь, чтобы мы сверзились вниз на одном из поворотов.

И я стал рассказывать. О Дейзи, какой она была славной сестрой, как любила смеяться и быстро гоняла на велосипеде. Как пропала однажды, и ее долго искали, около трех дней, пока не нашли в овраге. Смерть была ненасильственной, как сказали копы, она просто не справилась с управлением велосипеда и упала вниз. Рассказал, как меня не пустили на похороны сестрёнки, и потому я долго думал, что Дейзи просто уехала, и скоро вернется. И что сейчас, из-за того, что Холдена мы не увидим, чувствую почти тоже самое.

Шэнли слушал внимательно. Ребята мирно сопели во сне, а я болтал и болтал, как заведенный. Я никогда прежде не говорил о смерти сестры. Дома нельзя, а друзей у меня не было.

– Теперь все иначе, Уилл, – вздохнул Шэнли, выкручивая руль на серпантине. В долине мелькнула цепочка огней, как хвост дракона. Там тянулся поезд. — Мы взрослые, и нам нужно быть на похоронах. Никто кроме нас не проводит Холдена.

Редхилл оказался милым провинциальным городком. Раньше я мало о нем слышал, разве только о знаменитом футбольном клубе с таким названием. Центр украсили к Рождеству: домики из красного кирпича сплошь увешаны гирляндами, венками, в садах торчали покрытые утренней изморозью садовые гномики и олени из проволоки. Все мы проснулись около часа назад и останавливались в придорожном кафе, чтобы выпить кофе. Нил показывал дорогу к дому Холдена. Когда мы проезжали железнодорожную станцию, а за ней ряд убогих домишек, я только успел подумать, кто может так бедно жить, как Нил сказал деревянным голосом:

– Вон мой дом, справа.

У меня защемило сердце. Домик был едва больше трейлера. Облупившийся, с кучей автомобильных покрышек вместо забора, он мало напоминал мой дом в Бирмингеме. Недаром Нил так стеснялся в гостях.

– Может, заедем к твоей маме? – участливо спросила Пэнси.

– Не нужно. Ее дома нет, на работе. Я вечером загляну, если время будет. А нет, так увижу на Рождество. Вот и дом Холдена.

Дом Тафтов оказался двухэтажным коттеджем, мало отличающимся от соседних. Район здесь был куда лучше того, где жил Нил, хотя проехали мы две улицы. Во дворе уныло качались деревянные качели, ветер гонял листву. Снега в Редхилле почти не было, лишь иней покрывал деревья и мертвую траву. Возле дома стояло несколько машин. Припарковавшись, мы подошли к дому и робко постучали.

Дверь открыла пожилая женщина в черном платке.

– Это кто же вы будете? Друзья Холдена, наверное? Входите, ребятки. Миссис Дафт наверху. Похороны скоро начнутся.

– Вы бабушка Холдена? – спросила Пэнси. – Может, помочь с чем-нибудь нужно? Мы готовы, только скажите.

– Нет, я его тетя. Проходите, милые, все готово у нас.

Она еще что-то бормотала, затем куда-то исчезла, а мы прошли в дом. Довольно простой и унылый: никаких фотографий по стенам, ярких обоев — лишь выкрашенные бежевой краской стены и стерильная чистота. Как в казарме. В гостиной мы заметили мистера Лоуренса и, обрадовавшись, подошли. Меня тошнило от волнения, Нила, судя по всему тоже, и увидеть кого-то знакомого было приятно. Профессор тепло поздоровался с нами. Шэнли спросил, где мистер Моррисон, и мистер Лоуренс почему-то обеспокоенно посмотрел на верхний этаж.

– Он с мистером Дафтом. Они… разговаривают.

До похорон мы так и не увиделись с матерью Холдена. Народу было немного, человек двадцать. Кроме нас молодежи мы не заметили: ни одноклассников, ни друзей детства. Пару раз я мельком поймал взгляд Джимми. Испуганным зверьком он убегал каждый раз, когда мы обращали на него внимание. Никому не нужный, потерянный, он ходил за нами следом, но прятался, стоило повернуться.

К двенадцати мама Холдена спустилась вниз, поддерживаемая все той же тетушкой Холдена. Видимо, это и была Корделия, сестра матери. Бледная, с синюшными губами, Эмили Дафт встретилась с нами глазами и улыбнулась:

– Вот и ребята приехали, молодцы какие. Нил, и ты здесь. Спасибо тебе. Ты всегда был хорошим другом. А Холден, он…

Она разрыдалась, и тетка посмотрела на нас осуждающе, как бы укоряя, что мы вообще явились. Служба в церкви прошла так сумбурно, что я ее почти не помню: блеск свечей, холод кафеля и монотонная проповедь с кучей библейских заповедей. Гроб стоял посредине, украшенный гвоздиками и венками. Все это до того мало напоминало живого и бойкого, как пламя свечи, Холдена, что меня не отпускала мысль о кошмарном сне, от которого я непременно должен пробудиться. Пару раз я даже ущипнул себя на руку. Миссис Дафт в черном крепдешиновом платье сидела у гроба, прямая, как статуя. Мистер Дафт скорбно и монументально стоял рядом. Я от души надеялся, что он хоть немного сожалеет о случившемся с пасынком несчастье.

Когда мы ехали на кладбище, пошел снег. Крупные хлопья порхали в воздухе, прекрасные, как бабочки. Холдену бы это понравилось, он любил все красивое. Квадратные кладбищенские камни быстро засыпало снегом. У многих с собой были черные зонты, видимо, местные синоптики предупреждали о непогоде. Одни мы стояли с непокрытыми головами и молча смотрели, как гроб исчезает в яме. Ребекка заплакала, и Шэнли обнял ее, прижав к мокрому пальто. Мне стало нехорошо. Комья земли, снег, алые гвоздики — все смешалось. Чтобы не упасть, я крепко стиснул руку Нила, и он сжал мою в ответ.

– Мам, а Холден точно там, внутри? Мне кажется, он живой, – громко сказал малыш Джимми и расплакался.

Когда все закончилось, мистер Дафт скорбно провозгласил:

– Поминальный обед состоится у нас дома. Все, кто любил моего сына, прошу почтить его память…

– Идемте отсюда. – Шэнли злобно сплюнул. – Папаша выискался.

– Куда нам идти? – робко спросила Пэнси. – Тебе нужно отдохнуть, Шэн, да и нам бы не мешало.

– Поедим где-нибудь, снимем гостиницу. Завтра утром назад отправимся.

После промозглого кладбищенского холода, салон Шевроле показался мне очень уютным, почти родным. Нил попросил остановить у его дома — мама должна была уже прийти, он хотел навестить ее.

– Езжайте в паб на Хай-Стрит, 155. Там и гостиница есть. Я через час буду.

Одурманенный успокоительным, подсунутым Ребеккой, я плохо помню остаток вечера. Уставшие и подавленные, мы поели супа, выпили чаю и отправились спать. Нил пришел почти сразу же, и успел поесть горячего.

– Немного поговорили. Здорово было ее увидеть, – смущенно сказал он.

Утром, когда мы поехали в обратный путь, я читал вывески деревень и думал, что, как бы там ни было, все уже закончилось. Холдена хотя бы нашли и предали земле, в отличие от Дика. Теперь нужно только жить, и привыкать к тому, что друга больше нет с нами. Как выяснилось позднее, все только начиналось.

Глава 24

Последующие три недели до Рождества я и по сей день считаю худшими в своей жизни. Вроде все как обычно: занятия, домашние задания, но мое состояние — тяжелое, почти летаргическое, ничего общего с нормальным не имело. Я почти не ел, плохо соображал, за что получал нагоняи от учителей. Мистер Лоуренс как-то остановил меня в коридоре.

– Уилл, я все понимаю, – обеспокоенно сказал он. – Но если ты не возьмешься за ум, то можешь не сдать экзамены. Перестань себя корить. Ты ни в чем не виноват, мальчик, запомни это.

– Да, сэр, конечно, – пробормотал я. Мистер Лоуренс заставил повторить несколько раз слова о невиновности, после чего я заплакал, и, вырвавшись, убежал.

Конечно, я себя винил. Положение усугублялось тем, что Шэнли все же поехал на финал футбольного матча, и в его отсутствие на меня обрушился гнев недоброжелателей.

– Оставьте его в покое, – Нил старался защитить, но его мало кто слушал.

Только сейчас я стал понимать, как легко нам с Нилом жилось под защитой Холдена и Шэнли.

– Привет, стукачок, — шпынял меня дружок Сэма Хойса по прозвищу Бледный Пит. – Отправил Мэйси на кладбище, зато теперь ты наверняка первый ученик.

Я скучал по Холдену: по запаху ментоловых сигарет, по глупым шуткам и добродушной улыбке. Больше всего мне недоставало того, что когда-то раздражало. Холден вносил хаос в мою жизнь. Тайные встречи, спонтанные поездки в Левенфорд, споры на уроках: теперь всего этого не было. Жизнь продолжалась: ровно, тихо, упорядоченно. Я ждал Рождества как никогда, чтобы хоть на несколько дней выбраться из кампуса, увидеть родных.

Папа прислал за мной мистера Добсона. Он погрузил сумки в багажник и обеспокоенно спросил:

– Все в порядке, Уилл? Ты белее стены.

– Да, мистер Добсон, конечно, все хорошо, — натянуто улыбнулся я. Забрался в машину, помахал в окно Нилу, а затем долго рыдал на заднем сидении, уткнувшись в ворсистую обивку. Мистер Добсон ни о чем не спрашивал, но через полчаса остановился у кафе, где мы ели с ребятами после поисков Холдена. Подав мне стаканчик и пончик, он пробормотал:

– Не умею я всякие слова говорить, Уилл, и что случилось, не знаю. Поешь, легче станет.

– Не станет, – всхлипывал я, дрожащими руками принимая теплый стаканчик с кофе. Пахло корицей.

– Все проходит, малыш, не горюй. Любая беда, какой бы страшной она ни казалась, станет легче, если ее разделить с кем-то. Поделишься с мамой, вот уже и полбеды, с папой — четверть. Можешь и мне рассказать. Своих-то, как знаешь, детишек у меня нет, а я тебя я еще с роддома вез.

Мне и впрямь стало легче. Дома я переоделся в любимую пижаму, зеленую в красную клетку, и выпил принесенное мамой какао. До Рождества оставалось два дня. Дома все было такое родное, знакомое. Томики Марка Твена и Диккенса на прикроватной тумбочке, на полке плюшевый медвежонок в полосатом костюмчике, подаренный бабушкой на семилетие — милые сердцу мелочи. Я взял медвежонка, лег под тяжелое прохладное одеяло и стал думать о друзьях. Еще полгода назад я не знал Холдена, Нила, остальных ребят. Пока я в детстве играл в саду на расстеленном мамой покрывальце, Холден и Нил разбивали в драках носы и играли в бейсбол. Несмотря на то что в жизни моей случались потери, — сначала Дейзи, потом дедушка, — но такая, до конца осознанная, произошла впервые. Мне казалось, что я стал старше лет на десять.

Рождество прошло в суете. Я отвлекался, как мог: съездил с папой навестить бабушку, пек с мамой печенье, играл с кузенами в хоккей. Близнецы Макс и Джастин, сыновья папиного брата, всего на семь месяцев старше, чем я. Задиристые, шумные, они, несмотря на нашу несхожесть, любили меня, а я их.

– Уилл, малыш, как дела в колледже? Пощупал какую-нибудь красотку? – Разница в семь месяцев казалась Максу весьма существенной, и он искренне считал меня несмышленым младшим братишкой. Сам он второй год учился в Городском колледже Бристоля и слыл любимчиком женщин. По его словам, разумеется. Джастин тоже не поддержал традицию семьи относительно Сент-Джеймса и учился где-то в Канаде на экономиста.

– Может, и тискал. Тебя это не касается, – отшил я брата, запуская в него снежком. Я мог рассказать им про Холдена, но не хотел. Ни им, ни маме с папой. Что бы ни советовал мистер Добсон, на разговоры меня не тянуло. Рана была еще слишком свежей и не успела зарасти. Макс и так считал меня маменькиным сынком, не хватало разрыдаться при нем.

Я вернулся в Сент-Джеймс за день до учебы. Первым делом побежал к Нилу, проверить, возвратился ли он. Вот уж не думал, что буду так по всем скучать. Нил уже приехал и тоже мне обрадовался. Мы обменялись небольшими подарками и быстро пересказали друг другу события каникул. У Нила их было куда меньше.

– Читал книжки, маме по дому помогал, – пробормотал он, рассматривая подаренные спортивные карточки. – Шэнли приезжал, мы с ним прогулялись немного. На могилу к Холдену сходили.

Живот скрутило узлом. Пока я пытался забыть Холдена, чтобы уберечь пошатнувшуюся психику, друзья и не думали предавать его забвению.

– Шэнли предлагает сходить в лес, к сгоревшему домику, – продолжил Нил, – почтить его память. Он ведь там… ну, понимаешь, провел последние часы.

– Да, конечно. – Я проглотил ком в горле. – Давайте сходим. Сегодня?

– Ага, – кивнул Нил. – Все уже вернулись. Ждали только тебя.

Мы вышли затемно. Крошился под ногами лед, где-то ухала сова. Тихо переговариваясь и болтая о предстоящих уроках, мы пересекли территорию кампуса и через дыру в изгороди проскользнули в лес. Нил шел впереди, за ним Шэнли с Ребеккой, а следом мы с Пэнси. Я спросил у Пэнс, как она отдохнула, и та стала радостно болтать.

– Все прошло тихо, как обычно. Мы столько наготовили, что половина осталась. На Рождество мы запекаем монетку в пудинг, и в этом году она попалась мне. После полуночи пришли подруги, и мы долго болтали, аж до самого утра. Карин привела двоюродного брата, и тот сказал, что я очень мила. А перед отъездом предложил мне встречаться.

– Что? – До этого едва слушающий, я чуть не споткнулся.

– Джеймс, братец Карин. – Пэнси, по-видимому, решила, что я не расслышал. – Предложил встречаться.

– А ты что ему ответила? – уточнил я. Почему-то новость меня расстроила.

Пэнси пожала плечами.

– Отказала, конечно. Я ведь его почти не знаю. Сам подумай, Уилл.

– Ну да.

Черные проплешины выгоревшей земли покрыл слой снега. От хижины ничего не осталось, кроме железной печи. Мы замерли у обгоревших останков домика и долго молчали. Наконец, Шэнли сказал:

– Прости, Холден. Всегда я помогал тебе… закидывал в машину и увозил домой. А в тот день не смог. В нашей команде я звался Музыкантом. Когда-нибудь я напишу о тебе песню. – Он положил на печку запасные ключи от Импалы.

Я закашлялся. Дышать стало тяжело, в воздухе по-прежнему витал запах горелого, угли под ногами рассыпались в прах. Мне и в голову не пришло что-нибудь принести.

– И меня прости, – пробормотал Нил. – Мне не стоило бросать тебя одного. Ты ведь не бросил тогда, в пятом классе, когда меня избили на бейсбольной площадке. Помню, как мы шли домой, все в крови, но смеялись. – Нил положил к связке ключей бейсбольный мячик. – Ты спросил тогда в домике, какая у меня заветная мечта, но я не ответил… Знаешь, я хотел, чтобы ты не страдал больше, и нашел в жизни утешение. Странником стоило назвать тебя, Хэл.

– Плохая из меня актриса, Холден, – всхлипнула Ребекка. – Пожалуй, я слишком заигралась и не сказала тебе главного… Твоя книжка сгорела, и я принесла свою.

Ребекка положила на пепелище экземпляр «Над кукушкиным гнездом». Ветер растрепал страницы, припорошил снегом и пеплом.

– На кладбище мне не хотелось ничего говорить, – вздохнула Пэнси. – Оно такое чужое, беспощадное. Я не чувствовала тебя там, Холден, зато здесь чувствую. Спасибо, что собрал нас вместе, и дал возможность быть твоим другом.

Она добавила к подношениям ребят кусок Рождественского кекса. Настала моя очередь, но я молчал и дрожал, как испуганный котенок. Многое хотелось сказать, но не куче пепла, а живому Холдену. Потому я лишь прошептал:

– Прости, Холден. Плохой из меня вышел Хранитель.

Я вырвал из блокнота рисунок: Холден на окне, с сигаретой и книжкой в руках. За неимением фотографий этот набросок был дорог мне, как единственное его изображение, но ничего другого с собой не было.

Назад шли молча. Лес казался неживым, неестественно тихим, даже совы смолкли. Мы вернулись в кампус, и, проходя мимо общежития Холдена, я бросил взгляд на черный квадрат его окна. Почему-то я часто так делал в последнее время. На миг мне показалось, что он стоит там: в сером свитере, с копной нечесаных светлых волос. От неожиданности я поскользнулся и упал, растянувшись на тропинке.

– Ты чего, Уилл? Не ушибся? – Нил подал мне руку.

– Нет, все в порядке. – Я поспешно посмотрел на окна Холденовской комнаты. Конечно, там никого не было. – Ладно, пока. Увидимся на уроках.

– Ага, давай.

Непонятно зачем я долго стоял и ждал, когда окна загорятся — Нил включил свет. Затем пошел к себе, и первым делом скользнул в туалет, где меня долго рвало. Холод кафеля немного остудил нервы, и, добравшись до кровати, я свернулся клубком. Кровать качало, словно плот. Мне хотелось, чтобы кто-то оказался рядом, хоть минуту побыл, и я так просил, всхлипывая, что был услышан.

– Уилл, открой, – послышался из-за двери голос Пэнси.

Я тут же распахнул дверь, запуская ее, и мы долго стояли, обнявшись.

Глава 25

Январь теплом не баловал. Горы скрылись за морозным туманом, сквозь который почти не проникали солнечные лучи. Чтобы дойти до главного корпуса, приходилось основательно закутываться: ледяные снежинки забивались за шиворот и в обшлага куртки. Я много запустил в декабре, и после праздников за учебу пришлось взяться основательно. Нил помимо уроков работал на кафедре, потому чаще мне помогала Пэнси. Мы засиживались в библиотеке допоздна, выискивая факты для реферата или готовясь к докладу. Иногда к нам присоединялся Шэнли. После того как колледж проиграл в финальной игре, он все же бросил футбол и взялся подтягивать «хвосты».

Как-то мы сидели с Пэнси вдвоем, готовясь к уроку по философии. Тема была довольно интересная: смысл жизни. Оказывается, существовало несколько подходов к пониманию смысла жизни: экзистенциализм, который предполагал свободу выбора и ответственность за свои действия, и эвдемонизм, как основа безмятежности и стремление к получению удовольствия. Также существовали гедонисты, которые тоже стремились к получению удовольствий и радостей жизни, и мы долго разбирались, чтобы понять, чем они отличаются от эвдемонистов.

– Я так понимаю, что эвдемонизм основывается на достижении счастья, а гедонизм — на получении удовольствия. То есть для первых счастье возможно без ммм… секса, а для вторых не факт. — Я листал страницы, пытаясь сосредоточиться.

— А ты больше к чему склоняешься? — с любопытством спросила Пэнси.

— Даже не знаю, — смутился я. — Наверное, и без секса можно быть счастливым. Но с ним куда лучше, если человек тебе близок.

Я понял, что прозвучало это весьма двояко, словно я был прожженным ловеласом и смутился еще больше. Пэнси в последнее время вызывала во мне странные чувства. Я терялся, краснел, хотя раньше свободно обсуждал с ней любые темы. В это время из-за соседнего стеллажа раздалось сдавленное хихиканье, и мы осторожно выглянули. Там расположились Джойс и Сэм. Видимо, под предлогом занятий они нашли в библиотеке укромное местечко, чтобы пообщаться. Она сидела у него на коленях, поглаживая сальные волосы, и что-то шептала на ухо, а Сэм тихонько смеялся.

– Похоже, скорбь ее прошла, – едко заметила Пэнси. – А так рыдала, словно Холден был любовью всей жизни.

– Пэнс, не надо, – укорил я подругу, вспомнив ситуацию с Нэнси, Диком и Корвусом. – Джойс восемнадцать лет, да и не было у них с Холденом ничего толком. Я рад, что она нашла парня.

– М-да, спустя месяц после похорон, – не унималась Пэнси. – Уилл, я не ханжа, просто зачем было строить из себя…

Мы притихли и спрятали головы, потому что Сэм к нам повернулся.

– Сэм, видимо, тоже забыл Марис, – шепотом заметил я. Мы с Пэнс, как две бабушки-сплетницы, забыв про учебники, перемывали кости парочке.

– Ага, да пусть целуются, нам жалко что-ли.

Мы вновь углубились в дебри гедонизма. Мне не особо понравился этот подход. Он как-то упрощал человека, делал его похожим на животное, которому больше ничего и не надо, только заниматься сексом, ни о чем не думая. Если людьми будут двигать лишь инстинкты, как они будут развиваться? Поколебавшись, я поделился этой мыслью с Пэнси.

– Не знаю, Уилл. Знаешь, было бы нам с чем сравнивать, – заметила Пэнс, прислушиваясь к тому, что происходило за стеллажом. Сэм и Джойс явно не теряли время и перешли к активным действиям.

Я решил, что пора завязывать с заданиями: пробормотал, что мне срочно нужно отдать конспекты Нилу, и сбежал в общежитие.

Когда я закончил с заданиями, была уже ночь. Переодевшись в пижаму, я лег почитать на ночь Гомера. Не тут-то было. Никогда раньше я был так не рад появлению Ребекки. Она постучала так настойчиво, и так громко крикнула «открой», что я, безропотно повиновавшись, распахнул дверь. В комнату влетел флер духов и алкоголя:

– Уилл, привет. Не спишь? Так я и думала. – Ребекка села на край стола и с трудом сфокусировала на мне взгляд. – Прости, я выпила.

– Да, я заметил.

Заметить было нетрудно. Не знаю, что она пила, но запах доносился стойкий, спиртовой. Я открыл форточку, предполагая, что Ребекке это не повредит. Она скривилась, глядя на мое недовольное лицо.

– Фу, какой ты скучный, Уилл. Всегда таким был. Знаешь, я решила начать курить. – Она чиркнула спичками, подкуривая сигарету.

– Раньше ты поскромнее была, – заметил я тоном проповедника. Не то чтобы я хотел читать Ребекке нотации, просто отметил, как факт.

– Ну да. Раньше вообще было проще жить. – Она опасно покачнулась, но устояла. – Ты, наверное, хочешь знать, с кем я была?

– Ммм. – Честно сказать, не особо, но понимал: с Ребеккой что-то не то. И это что-то меня беспокоило. – И с кем же?

– С Бруксом. Он милый парень, и мотоцикл у него классный. Мы ездили в Левенфорд, чтобы немного развеяться. Там немного выпили, поиграли в пинбол.

– Хорошо, – вздохнул я, мысленно укоряя Брукса. У него, похоже, была слабость к девушкам, трагически потерявшим друга. – А ко мне ты зачем пришла? Комната Брукса недалеко, через дверь после моей.

– Знаю, – она затянулась и закашлялась. – Успела у него побывать... Уилл, никто не понимал меня так, как ты. И, раз мне привиделся Холден, то он, вероятно, осуждает меня за связь с Бруксом. А вот если бы я стала встречаться с тобой, он был бы не против.

Она подошла ближе и стала расстегивать пуговицы на моей пижамной рубашке. Несколько мгновений я ошеломленно молчал, глядя на происходящее, но затем отвел ее руку.

– Погоди, Ребекка, что ты делаешь?

– Ну как же, Уилл, ты ведь всегда меня хотел. Скажешь, нет? – Она скользнула губами по моей шее. – Не бойся, я тебе подскажу.

Возможно, когда-то я и мечтал об этом, но сейчас происходящее мне не нравилось. Я не собирался пользоваться состоянием Ребекки, да и вообще не хотел иметь с ней дело. Поморщившись от запаха спиртного и сигарет, я отстранил девушку, посадив на кровать.

– Бекки, когда ты сказала, что тебе привиделся Холден, что ты имела в виду? – спросил я, подав стакан воды. Та мрачно посмотрела в него и сделала пару глотков. Я притушил ее сигарету и сел рядом.

– Я знаю, ты не поверишь мне, Уилл, но я видела его! Мы с Бруксом были в пабе. Болтали, курили, обсуждали бывших… После того как мы поцеловались, Брукса позвали, и он ушел. Тогда-то я и увидела Холдена. Всего на миг, но увидела. В той же клетчатой рубашке, что он носил в последний день… Тут вернулся Брукс с новой порцией виски, и я… – Она тяжело вздохнула. – Я потеряла его из виду. Сказала Бруксу, но он лишь сказал, что мне хватит, и мы поехали в кампус.

В этом я был с ним согласен. Поклявшись отругать Брукса за езду в пьяном виде, я спросил:

– И что же Холден? Он тоже вас видел?

Ребекка утвердительно покачала головой, скорчившись, словно ее замутило. Я немного забеспокоился за судьбу ковра.

– Видел. Его просто перекосило от злости. А потом он пропал. – Ребекка поводила руками, видимо, изображая призрака. – Уилл, Холден умер, но появился, чтобы предупредить.

– Насчет чего?

– Он не хочет, чтобы я была с Бруксом, – раздраженно сказала она. – Ты что же, не понимаешь? И потому хоть я и пошла в его комнату, но быстро ушла. Я хочу быть счастлива, иметь парня…

Бекки разрыдалась, периодически икая. Она вцепилась мне в плечо, вытирая нос о пижамную рубашку. Я не мешал ей плакать, тем временем размышляя. Она явно сходила с ума, от горя у нее начались галлюцинации. Но ведь мне тоже мерещился Холден тогда, в окне комнаты. Вероятно, мы просто скучали и хотели его увидеть.

Я убедил Ребекку вернуться в комнату и проводил до дверей, перепоручив соседке. Время было позднее, одиннадцатый час, но я все же пошел к Пэнси, она жила рядом с Ребеккой. Я хотел рассказать ей о наших с Беккой видениях, желал, чтобы она успокоила меня, сказав что-то разумное. Пэнси была одна, ее соседка куда-то уехала. Она раскладывала на столе пасьянсы — карты лежали рядком, как солдаты.

– Привет, Уилл, – улыбнулась она. – Проходи. На ночь я часто раскладываю карты, они меня успокаивают. Ты что-то хотел?

– Да, поговорить, – пробормотал я. Внезапно видения показались мне чем-то неважным. – Но разговор можно отложить.

– Хорошо. Тогда давай просто поболтаем о чем-нибудь. Мне грустно одной.

Пэнси о чем-то рассказывала, а я молча краснел рядом, что-то бросая невпопад. Потом меня не раз интересовал вопрос: как же так выходит, что мы влюбляемся в того, кого видим рядом каждый день?

Глава 26

В этот раз я первым пригласил Пэнси на свидание. Она удивилась, и некоторое время смотрела на меня с недоумением. Только я, разволновавшись, хотел сказать, что пошутил, она согласилась.

– Хорошо, давай погуляем. А где, в кампусе?

Честно говоря, погода для прогулок стояла неподходящая: мороз давил такой, что дыхание перехватывало. Посовещавшись, мы решили поехать в Левенфорд, благо была суббота — в выходные автобусы ходили чаще. Раньше мне не приходилось путешествовать общественным транспортом, и поездка на автобусе стала для меня отдельным приключением. На вид автобусу было лет тридцать. Сесть нам не удалось, и полчаса до городка я корчился под гнетом толпы, вцепившись в поручень и придерживая ногой корзинку с живым гусем. У парня с зеленым ирокезом на голове орал магнитофон, старушка громко храпела. Когда впереди показались уютные улочки городка, я с облегчением выдохнул.

В Левенфорде стояла сонная тишина. Мы зашли в кафе на углу Дэвенли-Стрит и Розмари Роуз, которое нравилось Пэнси. Старый вяз разросся на весь дворик: под ним стояли деревянные столики, видимо, пользующиеся популярностью летом. Сейчас они скрылись под шапками снега.

– Я мечтала зайти сюда каждый раз, когда мы гуляли компанией, – вздохнула Пэнси, входя в узкую, увешанную колокольчиками дверь.

Внутри теснилось несколько столиков. Посетителей почти не было: пожилой мужчина с газетой в руках сидел у окна, девушка у стойки кормила малыша из бутылочки. Пахло кофе и булочками. Мы заказали по чашке кофе и пирожному. Я немного смущался и не знал, куда деть ноги. Странное дело: всегда нам с Пэнси было о чем поговорить, а здесь образовалось неловкое молчание.

Если бы у меня случалось больше свиданий, и я вел список, куда заносил самые удачные, то этот день туда не попал бы. Дело было не в Пэнси, разумеется, а во мне. Силясь вспомнить, о чем можно поговорить, я ляпнул то, чего уж точно обсуждать не стоило:

– Слушай, а тот кузен подруги на Рождество… Ты больше не общалась с ним?

– Нет, – прохладно ответила Пэнси, прячась за кружкой кофе. – Чего ради? Джеймс из Лондона, и приезжал в Тейн на каникулы.

Пэнси выглядела замечательно: волосы убрала в конский хвост, и я впервые заметил, что у нее красивые уши. Боясь замерзнуть, я надел теплый свитер и теперь умирал от духоты. В кафе горел камин, сложенный из камня, и растопили его на совесть. Возле камина лежал старый черный дог. Когда мимо проходил официант, пес даже не вздрагивал. Он так сладко похрапывал, что я немного завидовал. Пэнси едва ковыряла вилкой пирожное и молчала.

– Невкусное? – забеспокоился я. – Хочешь, попробуй мое.

– Давай, – улыбнулась Пэнси, и несколько минут мы радостно возились, отбирая друг у друга по кусочку.

Окно запотело; сквозь него открывался вид на Дэвенли-Стрит и стоящий на углу киоск. Там мы часто покупали Холдену сигареты. Помявшись, я все же рассказал о наших с Ребеккой видениях. Пэнси грустно покачала головой:

– Очень хочется, чтобы он был жив, но чудес не бывает, Уилл. Вам просто показалось. Это все оттого, что прошло всего пять недель. Мы еще не привыкли, понимаешь? Когда у меня умер дедушка, я часто словно видела его на кухне в кресле-качалке. Иногда оно даже качалось. Но это лишь воображение.

– Да, ты, наверное, права, – вздохнул я.

За окном пошел снег. Беспокойное мельтешение снежных мух напомнило о Рождестве в Бирмингеме, и о вечерней игре в хоккей с Максом и Джастином. Мне хотелось спросить, целовалась ли Пэнси с кузеном подруги, но я не посмел. Пожилой мужчина свернул газету и вышел, и на его место села парочка. Я видел их в кампусе — оба третьекурсники. Парень, низко склонившись, что-то шептал на ухо девушке, а та хихикала и мило морщила нос. Потом они начали целоваться, и я отвернулся. С Ребеккой мы целовались, как одержимые, но с Пэнси я не мог решиться. Вдруг наши отношения еще не достигли этой стадии?

– Скажи, а этот кузен… – все же начал я, но Пэнси замахала руками.

– Уилл!

– Прости.

Мы выпили еще по чашке кофе. Смеркалось, и нужно было возвращаться в кампус, пока автобусы еще ходили. На улице за час намело сугробы. Мы вышли на притихшую улочку. Сначала чуть не упал я, затем через пару шагов – Пэнси. Я подхватил ее, тесно прижав — снежная крупка присыпала лед, скользко. Она первая меня поцеловала. Тускло мигали газовые фонари, кружились снежинки, и мы едва не опоздали на автобус, потеряв счет времени.

– Уилл, уже без пяти! – крикнула Пэнси, отстраняясь и подхватывая сумочку. – Бежим!

Темнело на глазах, и мы едва различали заметенную снегом остановку. Успели: распахнулись двери, обдав жаром натопленного салона, и мы, смеясь, влетели в полупустой автобус.

– Здорово. Пешком пятнадцать миль топать в такую погоду — вот было бы приключение.

В этот раз мест было достаточно. Мы сели на заднее сидение. Пэнси прижалась ко мне, положив голову на плечо, и мне стало так легко и спокойно, как не было уже несколько недель. Автобус повернул за угол. Я вновь увидел сигаретный киоск, едва освещенный тусклой лампочкой...

Сердце пропустило удар. Замерло. Я подскочил, пытаясь вытереть рукавом запотевшее стекло. Никого, только мятущаяся в агонии вьюга.

– Уилл, ты чего? – испугалась Пэнси. – Ты так побледнел. Плохо стало?

– Нет, всё хорошо. Прости, кое-что привиделось.

Всю дорогу до кампуса я ехал, словно оглушенный мешком. Лица я не видел, но фигура у парня точно была, как у Холдена. Из-за высокого роста он всегда немного сутулился. А еще он ненавидел шапки, и если надевал, то сбивал на макушку, чтобы не мешала. У сигаретного киоска стоял точно такой парень. Пэнси я говорить не стал, хотя она и так поняла, что случилось. Мы вышли из автобуса и в молчании побрели к общежитиям.

– Уилл, послушай… – с сожалением в голосе начала она, но я перебил ее.

– Прости, Пэнс, мне пора. Вечер был классным. – Я неловко чмокнул ее в щеку и скрылся в дверях общежития. Мне хотелось побыть одному.

В комнате было тихо и прохладно: свитер снимать не хотелось. Чтобы отвлечься, я взял книгу и начал читать. Слова не задерживались в голове, строчки путались. Что, если найденный в хижине человек все же не был Холденом? Мало ли: самые распространенные в Великобритании ботинки, одна из самых известных книжек. Это мог быть какой-нибудь бродяга или лесник. Как тогда мать опознала его? Если она сомневалась, можно ведь было запросить ДНК-экспертизу. Я недавно читал в газете про убийцу двух девочек, Колина Питчфорка. Его виновность доказали, взяв ДНК-тест.

Но если Холден жив, почему он не возвращается?

Боясь обнадежить себя глупыми надеждами, я торопливо оделся и побежал в лес. Не знаю, почему туда, в моей голове хижина и лес напрямую связались с Холденом, и если начинать поиски, то нужно вернуться к началу. Тело нашли, но кто обследовал саму хижину? Может, там что-то осталось? Что-то, способное дать ответы.

Я бежал быстрее снега. Ужом скользнул в дыру, нырнул в лес, как в другое измерение. Бежал, не останавливаясь, и притормозил только у хижины, с колотьем в боку и шумом в ушах. Снег покрыл черноту и гарь, обелив и приукрасив пострадавший домик. Я посветил фонарем внутрь, пытаясь что-то разглядеть, но быстро смирился с неудачей: ничего не видно. Усевшись на печь, я перевел дух, пытаясь собраться с мыслями. Мы приходили совсем недавно, и, если бы что-то было, увидели бы. Но мы ничего не искали, только положили наши дары, и…

Их не было. Ключи, мяч, книжка, кексик, рисунок — все исчезло. Какое-то время я стоял, поглаживая закопченную печь, затем отправился назад в кампус. В комнате я открыл справочник «Вестник Левенфорда» и посмотрел, когда ближайший поезд до Лондона. Поезд отходил в два часа ночи. В Лондоне можно пересесть на поезд в Редхилл, а там я пешком мог добраться до кладбища.

Зачем я собрался на могилу Холдена, и что хотел найти, я и сам не понимал. Сев за стол, я написал Нилу письмо, затем, покидав в рюкзак самое необходимое, выскочил в притихший коридор. Пожилой охранник дремал у входа, прикрывшись газетой. Тот же самый, что давал мне мазь при простуде. Прочитав имя на бейджике, я сипло позвал:

– Мистер Байерс.

Охранник сонно уставился на меня.

– Чего тебе, Лейтон? Ступай в комнату, время позднее.

Как у них получалось запомнить фамилии нескольких десятков студентов, я так и не разгадал.

– Мистер Байерс, у меня кое-что случилось…дома. Мне нужно уехать. Не мог бы я воспользоваться телефоном, чтобы вызвать такси?

Сон слетел с мистера Байерса. Он погладил усы, размышляя о чем-то, затем покачал головой:

– Нет, Лейтон, не могу. Что бы ни было, потерпи до утра. Не хватало, чтобы еще кто-то пропал. Хватит с нас Уоллеса и твоего дружка Мэйси. Иди спать, а утром видно будет.

Я не стал спорить. Только один человек мог подвезти меня до вокзала в Левенфорде, почти не задавая вопросов. Я попрощался с охранником, и понуро волоча ноги, возвратился в свое крыло. Скрывшись с глаз мистера Байерса, я промчался по коридору и громко постучал в дверь Брукса.

– Брукс, открой!

Сонного Брукса я убедил почти сразу. Конечно, я не говорил, что посреди ночи мне понадобилось в Редхилл на могилу Холдена. Ему я тоже скормил байку о семейной драме. Мы оделись, вылезли в окно, и, содрогаясь от холода, направились к стоянке, где стоял мотоцикл.

– Каску надень. И держись крепче, – пробормотал Брукс, и я запоздало испугался: доехать бы целым.

Ездить на мотоцикле мне тоже раньше не приходилось. Ветер трепал меня, как сухой листок, и наставления Брукса оказались лишними — я вцепился в него так, что у бедняги, наверное, ребра захрустели. Вокзал встретил сонным параличом. Кроме меня и Брукса, там бродили лишь дежурный и бородатый мужчина с рюкзаком.

– Передай это завтра утром Нилу, пожалуйста. – Я сунул в руку Брукса смятую записку.

– Ты точно не сбегаешь, малыш Уилл? – Вчерашний хмель выветрился из головы Брукса, и он, похоже, начал жалеть о своем решении.

– Точно. Я на денек-другой, потом вернусь.

– Чтобы ты не задумал, дай бог, все получится.

– Спасибо, Брукс.

До прибытия поезда я сидел на жесткой скамье, как нахохлившийся птенец, и шептал:

– Холден, пожалуйста, найдись.

Глава 27

Большую часть ночи я сидел, глядя в черноту окна, прямой и тревожный, как тетива лука. Ближе к Лондону меня все же сморило, я забылся беспокойным сном, в котором то горел в пожаре, то куда-то бежал. Действия мои были нелогичны: Холден являлся нам в Левенфорде, так зачем мне спешить на кладбище? Взмыленный, с оголенными нервами, я просто зацепился за первую мысль — что, если хоронили не его? Мать Холдена была не в том состоянии, когда люди здраво мыслят, а если к тому же рядом муж, который убеждает, что иначе и быть не может, поневоле подпишешь документы. Но я-то что мог? Раскопать могилу, увидеть обгорелые останки и что-то понять? Глупо. Нужно было обратиться к кому-то более сведущему в таких делах. Хотя бы, к мистеру Лоуренсу. Но профессор ничего не сделает, если не будет согласия родственников на эксгумацию, а они ее, конечно, не дадут. Ни к чему бередить едва зажившие раны. Я и сам не был уверен в своей правоте, и потому не чувствовал силы что-то доказывать. Где доказательство, что труп не Холдена? Просто потому, что мне так кажется? Возможно, так и сходят с ума. Даже мистер Лоуренс наверняка подумает, что я тронулся, измученный чувством вины. Может, это действительно так и было.

В Лондоне я первым делом купил кофе и сэндвич, и с удовольствием позавтракал, только что не урчал, как кот. Кофе и пирожные, которые мы покупали с Пэнси в Левенфорде были съедены в прошлой жизни. Кингс-Кросс казался слишком шумным и суетным местом после тишины Шотландских деревушек. На автобусе я добрался до Блэкфрайерс, откуда отправлялся поезд в Редхилл. Ехать было недалеко, и часам к одиннадцати я высадился на железнодорожной станции. Мороз и промозглый ветер не добавляли приязни к этому городку, к тому же через час пошел снег с дождем. Он сразу превращался в грязь, и спустя короткое время я весь промок: куртка, рубашка, свитер, все насквозь. Итак, мне нужен был какой-то план, но вместо того, чтобы остановиться и подумать, я добрался до кладбища и уставился на черные кованые ворота со смесью ужаса и надежды.

Меня могли поймать и судить за вандализм. Искренне надеясь, что в такую погоду кладбище будет пустым, и сторож вряд ли высунется из сторожки, я первым делом нашел лопату. Она стояла в закутке у ворот, присыпанная мусором. Дырявые корзины, груды кирпича, окурки — вряд ли лопата кому-то принадлежала, скорее всего, это было место для кладбищенского мусора. Мне понадобился почти час, чтобы найти могилу Холдена.

К тому времени я весь вымок и дрожал, как лист. Возле могилы пыл мой поубавился. На камне была прибита табличка с той же фотографией, что в новостях: испуганный мальчишка лет пятнадцати с тоскливым взглядом. Он словно знал, что его фотографируют на могильную плиту. «Холден Мэйси» 05.03.1968 — 27.11.1987. «Любимый сын и брат. Навечно в наших сердцах». Дата смерти — день, когда случился пожар в лесу. Я вспомнил хижину, живого Холдена, сидящего напротив, и стук барабана Шэнли.

«О чем ты больше всего мечтаешь, Уилл?»

«Я мечтаю, чтобы юноши и девушки не умирали молодыми».

«Отлично. Тогда назначаю тебя Хранителем».

К черту все. Раз уж приехал — отступать глупо. Я взялся за лопату и начал копать. На удивление земля оказалась рыхлой и податливой. Я боялся, что почва будет мерзлая, и я провожусь полдня. Не обращая внимания на мерзкую погоду, я копал и копал: молча, яростно, словно бросая вызов миру. Показался гроб. С крышкой тоже возиться не пришлось, она почему-то была не заколочена. Не думая о том, как буду выбираться из двухметровой ямы по раскисшей земле, я сдвинул крышку.

Гроб был пуст. Совсем пуст, никакого тела в нем не было, даже обгоревшего! Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем я смог вдохнуть полной грудью и унять гулко бьющееся сердце. Что все это значит? Тело точно было, хоть какое-то, но было! Труп что же, покинул могилу? Ничего не понимая, с помощью лопаты, я кое-как выбрался и снова посмотрел в яму. Где же Холден, и кого мы хоронили пять недель назад?

Я снова взял лопату, не зная, что предпринять, и судорожно сжал ее. Зарывать обратно? Нет, это глупо. Тем более, у меня теперь есть доказательства! Конечно, миссис Дафт не погладит меня по голове за изувеченную могилу, но разбирательств в любом случае не избежать. Потому я решил ничего не закапывать — бросил лопату и помчался прочь. Мне повезло, на автобус я успел. Долго трясся в жарком салоне, пытаясь согреться и привести мысли в порядок. В городке я уже немного ориентировался, и дом Холдена нашел быстро. Три часа пополудни, наверняка дома кто-то был. Открыла мне сама миссис Дафт. Пару мгновений она ошеломленно смотрела на меня, безусловно, узнав, затем пробормотала:

– Проходи. Тебя зовут Уилл, верно?

– Да, миссис Дафт. Простите, я грязный.

– Ничего, проходи. – Она словно очнулась. Засуетилась, помогла снять куртку и даже принесла вещи Холдена, чтобы я мог переодеться.

– Держи, Уилл. Не знаю, что произошло и как тебя занесло в Редхилл, но ты явно весь день провел под дождем. Сестра звонит каждый день, убеждает собрать вещи Холдена и отнести в церковь, но у меня рука не поднимается. Иди в ванную и переоденься. Можешь принять горячий душ. Дома никого нет… Мистер Дафт уехал по делам фирмы, Джимми... ночевал у друга и пока не возвращался. В выходные ему не сидится дома. Иди, я пока чаю согрею.

Под ее болтовню я едва не уснул, разморенный теплом, и, наконец, успокоившийся. Приняв горячий душ, я надел трико и футболку Холдена. Вещи пахли им. Не сигаретами, а запахом тела, который я узнал бы из сотни в толпе. Вы замечали, что у каждого человека есть собственный запах? Как я уже говорил, Холден Мэйси пах ментолом, полынной горечью и чем-то еще. Собой, вероятно.

Я вернулся в гостиную, где миссис Дафт уже расставляла чашки с чаем и поднос с бутербродами.

– Тебе с сахаром? – Она не спрашивала, зачем я приехал, что было странно, но вполне меня устраивало. Я никак не мог собраться. Не каждый день тебе говорят, что тела сына нет в могиле. А если она подумает, что я что-то сделал с трупом?

– Да, с сахаром. Две ложки. Спасибо, миссис Дафт. – Я шмыгнул носом, укутываясь в предложенный плед. Не знаю, почему дом Холдена на похоронах показался мне таким безликим и неуютным. Сейчас мне было также хорошо, как в Бирмингеме. Из носа потекло. Неудивительно. Я просто обязан был заболеть после такого трудного дня. Теперь, когда я убедился, что приехал не зря, и с делом этим нужно разбираться, чувствовал себя смелее.

Худенькая фигурка миссис Дафт мелькала по дому, как встревоженная муха. Она сунула мои вещи в стирку, поставила ботинки сушиться, вытерла пол. Казалось, она рада нежданному гостю.

– Хорошо, что ты заехал, Уилл. Я одна да одна, а здесь ты приехал в гости. Молодец, спасибо тебе. Друзьям Холдена я всегда рада, – кричала она то из кухни, то из ванной. – Оставайся на ночь, если хочешь, а утром поедешь. Я постелю тебе у Холдена, если ты не против. Погода, просто жуть, неудивительно, что ты так вымок. Всю неделю льет. Завтра на работу, а дороги развезло, не проехать.

– Вы устроились на работу, мэм? – удивился я, поскольку хорошо помнил, что говорил Холден. Мама не работает, и никогда не работала.

Миссис Дафт замерла у входа в гостиную с тряпкой в руке. Казалось, она решается, рассказывать о себе или нет.

– Знаешь, мне не с кем поговорить. Я немного соврала тебе. Не хотелось рассказывать первому встречному, как все плохо на самом деле. – Она села рядом, сложив руки на коленях. – Мы с мистером Дафтом развелись. Я вернула фамилию первого мужа — Мэйси. Мистер Дафт продал бизнес и уехал в Бристоль, там у него родственники. Дом оставил нам с Джимми. Сын сейчас с ним, он иногда забирает его по выходным. Рождество Джимми тоже встречал с ним.

– Почему же вы развелись? – спросил я, хотя догадался.

– Из-за Холдена, разумеется. Уилл, я знаю, что виновата, и каждый день корю себя, что не сделала этого раньше. Холден такого натерпелся от Маркуса. Муж придирался к нему по каждому поводу: не так застелил постель, плохо почистил обувь, не убрал на место книги. Это было сущей пыткой. И я молчала, Уилл. Ты позволишь?

Она указала на пачку сигарет, и я кивнул. Она вытащила тонкую сигарету, прикурила и жадно затянулась. Сейчас я заметил, что Эмили Дафт, теперь Мэйси, стала еще худее. Джинсы и свитер на ней болтались, под глазами залегли тени.

– С первым мужем я хорошо жила. Оливер был немногословный, но умный. Читал много книг… Они с Холденом похожи. Помню, как мы выбирали с ним имя для сына. Никак не могли выбрать, перессорились и потому ткнули пальцем в первую попавшуюся книжку.

– «Над пропастью во ржи?» – предположил я, почти засыпая. Последние сутки, с бессонной ночью и днем, проведенным под дождем, давали о себе знать.

– Да, она. Оливер ее любил. Потом он разбился в аварии… Знаешь, Уилл, я просто растерялась. Всю жизнь меня кто-то опекал: родители, затем муж. Потому я и вышла за первого, кто предложил. А потом терпела его несносный характер, закрывала глаза на жестокость и глупость. Это я погубила сына, Уилл, только я.

Я молчал. Конечно, я не считал, что мама Холдена виновата в случившемся, но доля правды в ее словах определенно была. Я ее понимал. Со мной тоже вечно носились — мама, папа, бабушка. Не сказать, что это пошло мне на пользу.

– И куда вы устроились, мэм? Что за работа?

Она достала бутылку виски, припрятанную за столиком, и немного плеснула в стакан. Предложила мне, но я отказался.

– Знаешь, Уилл, самое интересное, что образование у меня есть. С Оливером, отцом Холдена, мы познакомились в университете. Он учился на экономиста, а я на филолога. Сейчас диплом пригодился. Я устроилась в редакцию местной газеты, корректором. Деньги не такие большие, но на жизнь вполне хватает.

Я смотрел на ее потухшие серые глаза, такие, как у Холдена, и думал, что не все взрослые вырастают. Некоторые так и остаются детьми и взрослеют много позже, когда приходит время. Похоже, у Эмили такое время настало.

– Миссис Дафт… Ох, простите. Миссис Мэйси, скажите, а почему вы сказали следователю при опознании, что умерший — это Холден? Что вас навело на эту мысль?

Она с недоумением посмотрела на меня. Поднесла стакан ко рту, затем опустила, поставив на стол:

– Я думала, вам все рассказали. Там были его ботинки, книжка.

– А тест ДНК вы не делали?

– Нет, зачем? – Глаза ее забегали. – То есть, мысль у меня была, но… Маркус сказал: ни к чему это. Мол, делать будут месяц, а я тем временем изведу себя надеждами. Думаю, он был прав.

– Я считаю, что он был неправ, – решительно сказал я. – И, возможно, вы поторопились. Можете меня выслушать?

– Конечно, милый. Что-то случилось?

От волнения я сбивался, но она меня не перебивала. Я рассказал о том, что мы пару раз видели парня, похожего на Холдена, о пропавших из сгоревшей хижины вещах, и, наконец, о разрытой мной могиле. Когда я сказал, что трупа внутри нет, она вскрикнула. Я побоялся, что миссис Мэйси лишится чувств, но она быстро собралась. Удивительно, быстро.

– Ох, Уилл, боже! Я думала, что схожу с ума. Мне постоянно снится, что он жив, и я... кое-что нашла на крыльце. Погоди, я покажу.

Она вскочила и стремительно скрылась в прихожей. Затем вернулась с листком в руке, сжимая его в руках, как победное пламя:

– Вот, смотри. Этот рисунок я нашла на пороге, лежал в снегу. Кому понадобилось рисовать Холдена и подкладывать мне?

Она развернула смятый листок, и я узнал свой рисунок. Холден на нем был настоящий, не такой, как на мемориальном фото.

– Это я рисовал, мэм. – Я рассказал о злоключениях рисунка, но не высказал мысли, что сам Холден мог положить его. Она, похоже, пришла к тому же выводу.

– Господи, тогда кого же мы похоронили? – прошептала она несмело.

– И где этот кто-то сейчас. – Я приободрился, найдя в маме Холдена союзника.

– Я немедленно звоню в полицию. – Она вскочила и убежала в прихожую.

День оказался тяжелым. Приехала полиция и допрашивала меня. Затем мы со следователем и мамой Холдена поехали на кладбище. Визит неплохо было отложить до утра, поскольку стемнело, но следователю захотелось убедиться, что трупа действительно нет, и он спустился в могилу.

– Действительно пусто, мэм. Сейчас подпишем протокол.

Все это время миссис Мэйси держала меня за руку, мелко дрожа. Она не плакала, чему я был рад. Ближе к девяти вечера я позвонил в колледж и долго объяснялся: сначала с директором, которая места себе не находила, затем с Нилом.

– Уилл, твоя записка наделала много шума, – вздохнул Нил.– Прости, тебе следовало мне сказать, куда ты действительно уехал. А так я очень переживал, и через директора позвонил вам домой. Там тебя не оказалось. Твои родители места себе не находят. Позвони им.

– Хорошо, сейчас позвоню, – встревожился я, представляя, как переживают близкие. – Нил, возможно, он все же жив.

– Может, и нет, – упрямился друг. – Уилл, я тоже очень этого хочу, но отсутствие тела еще не доказывает…

– Я чувствую, понимаешь?

– Понимаю, – после паузы сказал Нил. – Только боюсь обнадеживаться.

– Все будет хорошо. Мы найдем его, – уверил я его. Почему-то теперь я совсем не сомневался. – Передавай всем привет. Особенно Пэнс. Завтра я вернусь. Скорее всего, папа завтра примчится в Редхилл, я получу знатный нагоняй, и мистер Добсон отвезет меня в Сент-Джеймс. Завтра увидимся.

– От Пэнс не жди объятий, – отозвался Нил, хлюпнув носом. – Она здорово переживала и теперь зла, как стадо разъяренных бизонов.

Спал я в ту ночь просто отлично. Может, кровать Холдена была удобной, а, может, я просто обрел надежду. И хоть я понимал, что несбыточная надежда — вещь коварная, она и погубить может, все же был горд собой. Я не сдался и довел дело до конца. Теперь Холдена снова будут искать.

Глава 28

Пресса взорвалась новостями: «Тело погибшего парня исчезло из могилы», «Тайны Сент-Джеймса. Куда пропадают студенты?». Я вернулся в колледж ко вторнику, пережив еще пару допросов. Как и предполагал, за мной приехали родители, но вместо заслуженной трёпки я получил объятия и поцелуи. Мама плакала, а я не знал, куда деваться от стыда. В колледже Нил и Пэнс тоже выговорили мне за исчезновение, ругали Брукса, который промолчал об отъезде, и радовались, что я жив. Пропажу тела Холдена из могилы мы почти не обсуждали. Ситуация казалась абсурдной, непонятно, что и думать. Шэнли немного отстранился от нас, и Ребекка притихла. Я больше не встречал ее с сигаретой, или выпившей. Колледж наводнился шепотками, слухами, догадками, но все они были только предположениями. По прошествии недели шум начал стихать, и в газете перестала мелькать фотография Холдена.

В тот субботний день я рано встал, около восьми. Какое-то время валялся в постели, сонно моргая и прислушиваясь к шуму в коридоре. Меня интересовало, попаду ли я в душ до завтрака, или нет смысла пытаться? Один душ на двадцать человек — весьма неудобно. Туалет тоже был один на дюжину комнат, потому я иногда бегал в соседнее крыло, в надежде, что хоть там не занято. После утренних процедур я неприкаянно болтался по комнате, пытаясь настроится и почитать учебник по философии...

Письмо лежало на подоконнике. Мятый, мокрый от снега листок, который я сразу же развернул, словно боялся, что он исчезнет. Знакомый, размашистый почерк, буква «и» с закорючкой. Я пробежал его глазами раза три, прежде чем понял написанное:

«Уилл, приходи сегодня в семь вечера, надо поговорить. Адрес: «Левенфорд, Примроуз Стрит, 197. Холден».

Справочник подсказал, что ближайший автобус до Левенфорда через пятнадцать минут, и я начал быстро одеваться, не попадая ногами в штанины, запутавшись в рукавах. Руки тряслись, сердце пыталось выбить грудную клетку, и хоть я и боялся, что это чей-то глупый розыгрыш, все равно спешил. Записку точно написал Холден, оставил здесь ночью, и, возможно, он в беде. Стоило показать письмо Шэнли, он отвез бы меня… Пойти к Нилу, Пэнс, Ребекке. Мысли мелькали вспугнутыми воробьями, пока я бежал к остановке в утренней субботней тишине. Успел: с ходу запрыгнул в пустой автобус, напугав старушку-кондуктора безумным видом. До семи вечера я бы не дожил.

Левенфорд спал. Морозным утром никто не спешил открывать лавки, ездить и даже ходить. Застывшие, как на фотографии, улочки утопали в неге, когда я мчался, словно сбежавший из психушки сумасшедший, пытаясь найти нужный дом. Если бы не старушки, ожидающие молочника, я пробегал бы до обеда, а так, к десяти, домик нашелся. Он стоял на отшибе. Мутные стекла, захламленный двор, кособокая дверь с висевшим криво рождественским венком. Я несмело постучался. Дверь открыла светловолосая девушка. Несколько мгновений мы недоуменно смотрели друг на друга, затем я спросил:

– Мисс, мне нужен Холден Мэйси. Могу я войти?

Девушка смерила меня подозрительным взглядом.

– Не знаю такого. Шел бы ты, парень. У меня во дворе злая собака, просто она еще не проснулась. Сейчас свистну, и ты не будешь знать, куда бежать.

Я беспокойно оглянулся. Девчонка нормальной не выглядела. Лицо ее было мне знакомо, но где видел, вспомнить не удалось. Чуть увеличенные зубы, сальные светлые волосы, голубые глаза навыкате — в другой день я заинтересовался бы столь колоритным персонажем и нарисовал ее. Но не сегодня.

– Вы не поняли, мисс. Холден сам меня позвал, честно. Вот записка.

Я протянул ей листок. Девушка взяла его с такой осторожностью, словно это была разрывная граната. Прочитав записку, она скривилась.

– Ладно, проходи. Не представляю, зачем ты ему понадобился… У нас все хорошо.

– Рад за вас. – Не зная, что и думать, я вошел в домик. Скрипнули несмазанные петли, под ноги кинулся тощий серый кот. Жилище напоминало притон или обиталище хиппи. Везде валялись вещи, засаленная постель странно пахла. Холдена видно не было. Девушка подошла к трюмо, и посмотрев в мутные зеркала, стала пудрить щеки.

– Ты его друг, я знаю. Видела тебя в колледже. Я думала, Холден порвал с вами.

– А где он сам? – Я не испытывал к девице никакой приязни.

– Спит еще. – Она кивнула в сторону деревянной двери.

Мне стало страшно, в голове замелькали безумные мысли. Вдруг там не Холден, а обгоревший труп? Или мой друг сидит связанный, замученный пытками? Место было странное, и ожидать можно чего угодно. Я приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Холден лежал на кровати. Он разметался по ней, как сломанная кукла, но выглядел вполне живым, только худым и неопрятным. Пахло грязным бельем. Узкий закуток, названный комнатой, больше походил на кладовку: пыльное окно, кровать и потертое кресло, забросанное ворохом вещей. Я сел на кровать рядом с другом.

– Холден, – позвал я и осторожно пощупал пульс. Вроде живой. – Эй, Холден!

Он открыл глаза. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, затем он поспешно сел и обнял так крепко, что я задохнулся от боли.

– Уилл…

Я ни о чем не спрашивал, знал, что он все расскажет рано или поздно. Произошедшее уже казалось дурным сном. Сердце Холдена билось отчаянно, и мое наверняка тоже, я почти ничего не соображал от нахлынувшего счастья и от стука крови в ушах. Прошлый Уилл, тот, что приехал в колледж в сентябре, давно разрыдался бы. Но прежнего Уилла не было. Пятого декабря он остался на кладбище в Редхилле.

Холден отстранился и прошептал:

– Слушай, я понимаю, ты хотел скорей меня увидеть, но я позвал тебя вечером не просто так. Она должна уйти на работу. – Холден кивнул на дверь.

Я не понимал, что из себя представляет эта девушка, и кто она Холдену, потому пробормотал:

– Давай я дам ей денег. Пусть сходит за чем-нибудь. А мы пока поговорим.

Холден задумался, потом кивнул:

– Давай. Скажи, пусть купит булочек на углу Дэвенли-Стрит и Розмари Роуз. Кафе открывается в одиннадцать, это через полчаса. И на виски дай. Тогда ее точно долго не будет.

Я вышел в общую комнату. Девушка сидела на кровати, настороженно посматривая исподлобья. Я дал ей денег, и она тут же ушла, бледно улыбнувшись. Я уже не казался ей врагом. Вернувшись в комнату, я застал Холдена на подоконнике с сигаретой во рту.

– Садись вон туда, на кровать. Я прибрал.

– Холден, может, объяснишь уже? – не вытерпел я. – Где ты пропадал так долго? И кто эта девчонка?

Я не стал садиться на застеленную кровать, она не внушала доверия, даже накрытая покрывалом. Примостившись рядом с Холденом на подоконник, я вытянул ноги. Наши ботинки соприкоснулись, и Холден улыбнулся.

– Я безумно скучал. Не верю, что это ты.

– Представь, как скучали мы, – с нажимом ответил я.

Он вздохнул.

– Прости меня. Сто раз прости, миллион. Я столько горя вам принес, немыслимо. А все потому, что я сначала думаю, потом делаю. Мама наверняка с ума сходит, Нил, Шэнли. Я очень хотел вернуться, правда, но что-то мешало. И кто-то…

– Расскажи по порядку, – кивнул я. И Холден стал рассказывать.

Глава 29

– Возможно, нужно начать с того дня, когда меня выгнали из колледжа, но я бы взял пораньше. Как я уже говорил, отец умер, когда мне было восемь, и мама привела в дом этого хмыря. С тех пор моя жизнь превратилась в ад. Упреки, побои… Ненавижу это чудовище. В ноябре я натворил дел, и меня выгнали из Сент-Джеймса. Третий колледж за год. Я знал, что ничего хорошего меня не ждет: сначала отчим меня отделает, как бог черепаху, затем все же пошлет в военную школу. Уилл, для меня военная школа хуже смерти. Сборище солдафонов, похожих на Дафта — что может быть страшнее этого? Вот я и решил сбежать. Собрал все деньги, что у меня были, и рванул в Левенфорд, к Дженни. Думаю, ты видел ее раньше. Мы встречались несколько раз в баре «Старый петух». Официантка. Она пиво разливает.

Я кивнул. Да, я вспомнил девчонку, но она всегда отпугивала меня грубостью и неряшливостью, и близко я не подходил.

– Мы с Бруксом иногда ездили вдвоем в Левенфорд: выпить пива, поиграть в пинбол. Она вечно терлась рядом. Дважды по пьяни я с ней… ладно, ни к чему тебе эта грязь. Скажу только, что особо она меня никогда не привлекала. Зато сама Дженни втрескалась в меня будь здоров. Таскалась в Сент-Джеймс, выискивала меня там. Как-то сунула этот адрес, записала на бумажке. Мне некуда было идти, и я поехал сюда. На несколько дней перешибить тоску, а потом хотел уехать. Устроится где-нибудь в большом городе, работать. После я объявился бы, честно. Правда, шумиха из-за меня поднялась знатная. Из городка не выбраться, на каждом углу расклеены фотографии. Но и сидеть здесь с Дженни, которая оказалась той еще дурой, тоже было невыносимо. Как-то я пошел в лес. Не знаю, думал свалить от Дженни, пожить в хижине. Взял с собой несколько бутылок виски и долго пил там, пару дней точно. Помнишь, там есть ручей и обрыв, чуть дальше хижины?

Я кивнул. Еще бы не знать. Холден открыл форточку, запуская в тесную комнатку прохладный воздух.

– Там я и нашел Дика Уоллеса.

– Дика Уоллеса? – Я пораженно уставился на него. – Живого?

– Конечно, нет, дурачок. Думаю, он погиб в тот же день, что и сбежал. Возможно, пока шел по лесу, потерял какие-то вещи. Он признан погибшим, потому что нашли что-то, Корвус говорил. Подумали, что утонул в ручье. Но он не утонул, а упал в расщелину. Пил, наверное, также как и я. Я упал туда же. С берега эту расщелину не видно, заросла травой, сухостой там в рост человека, да и заступ мешает. Мне повезло, я только расшиб коленку. Дик же разбил голову о камни и умер.

– Как ты понял, что это он? – вздохнул я.

– Догадался. Затем нашел у него в кармане пропуск в общежитие, с именем и фамилией. Уилл, я вел себя как последний осел... Но нужно делать ставку, что я был сильно пьян и расстроен.

Я молча ждал, когда он продолжит.

– Кое-как я достал тело, поднял из расщелины и отнес в хижину. Надо сказать, это было непросто. Долго плакал: по себе, по Дику. Хотел тоже… того.

– Чего того?

– Самоубиться. Но я всегда был трусом. Ты правду тогда сказал, в беседке. Что мешало хоть раз врезать Дафту? Как понимаешь, не смог я ничего сделать с собой. Зато решил, чтобы меня не искали, нужно официально умереть. Подбросил Дику свои вещи, облил его виски и домик тоже. И поджег.

– Значит, пожар – твоих рук дело?

– Ага.

– Если вернешься, лучше не говори об этом, – уверенно сказал я. – И у тебя, и у мамы будут проблемы. Столько леса сгорело, тело Дика...

Холден проигнорировал слова о возвращении и продолжил.

– Тогда я вновь вернулся к Дженни. Она словно этого и ждала. Убеждала, что не нужен мне колледж, и с ней мне будет хорошо. В основном я сидел дома, а она работала, приносила продукты. Я думал уехать позже, когда утихнет шум. На вокзале меня сразу могли поймать. Не пешком же идти? Так и остался здесь. Подобие жизни… Неизвестно, что хуже — домик этот убогий или военная казарма.

– Что же мешало вернуться? – не понимал я. – Ты боялся отчима, но… мог сказать нам! Холден, я едва с ума не сошел, винил во всем себя! А ребята, мама, Джимми?

Холден закрыл руками лицо.

– Я дурак, Уилл. Простите меня. Однажды я приходил в общежитие. Влез в окно, взял кое-какие вещи… Мне показалось, что ты видел меня тогда. Один раз я увидел Ребекку, не знаю, заметила ли она. Бекки была в баре, целовалась с Бруксом. Сам понимаешь, настроение у меня от этого лучше не стало. Обычно я в бар ни ногой, там слишком много знакомых, но в тот день прижало, пошел. Капюшоном лицо закрыл. Оказалось, никому до меня дела нет. Висят мои фотографии на каждом столбе и пусть висят. Большинству интересны только они сами.

– Я тоже тебя как-то видел. Ты сигареты покупал в киоске, — сказал я. — А что же вещи, которые мы оставили у хижины? Это ведь ты забрал?

Холден отрицательно покачал головой. Он подошел к двери, прислушиваясь, не пришла ли Дженни, затем вернулся.

– Нет, чокнутая эта. Я в тот день в общагу проник, она же у кампуса меня ждала. И вот зачем-то в лес пошла. За вами, наверное, в лицо она вас знала. Говорю, тронутая. Принесла вещи, говорит, ребята для тебя оставили. Ох, Уилл, иногда я боюсь, что останусь здесь навеки. А те ваши вещи — рисунок, мячик, ключи... Я все понял, оплакал каждую из них. Вы помнили обо мне, любили… Ты классно рисуешь. Не бросай, ладно?

– Ладно. – Чувство досады усиливалось. Мы пять недель слезы лили, а он сидел здесь, живой и невредимый. Еще и по Левенфорду гулял. – Значит, ты был в Редхилле? Мой рисунок сейчас у твоей мамы.

Холден удивился.

– Ого, ты и это знаешь? Хотя, верно, это ведь ты раскопал мою могилу, я видел в новостях. Да, я был там однажды. После Нового года маялся тоской и сильно пил. Думал о Дике… Это ужасно, что его похоронили под моим именем, понимаешь? Я понял, что натворил, и решил исправить. До Редхилла добирался попутками несколько дней. Нашел свою могилу… И выкопал тело.

– И куда ты его дел? – Я думал, меня уже ничто не удивит. Теперь стало понятно, почему крышка легко поддалась, и земля показалась рыхлой. Мы с Холденом разминулись всего на несколько дней.

– Перезахоронил, вырыл другую яму. Написал табличку от руки: «Дик Уоллес». Мне казалось, так правильнее. Знаешь, мне следовало уехать в Лондон, и начать жить самостоятельно, только как? По документам я мертвый, денег нет… Ох, Уилл, если думаешь осуждать меня, просто поставь себя на мое место.

– Не осуждаю я тебя, — устало пробормотал я. – Продолжай.

Холден приободрился.

– Я был у своего дома, положил рисунок на крыльцо. Никогда не любил фотографироваться, и тот снимок, что крутят по телеку, он такой отвратный. А твой рисунок мне очень нравится. Решил его маме оставить, на память. Пусть у нее будет настоящий я.

Я потер переносицу. У Холдена мозги набекрень от этого домика и Дженни, не иначе.

– Ладно, продолжай.

– Также попутками я вернулся, – продолжил Холден, прикуривая новую сигарету. – Куда мне было идти, только к Дженни. К этому моменту я уже ненавидел ее всей душой. Но она обрадовалась мне, суетилась. Кормила, покупала сигареты...

– Спать укладывала, – едко подсказал я.

– Знаешь, без этого я точно обошелся бы, – поморщился Холден. – Мне в последнее время кажется, что рано или поздно она свяжет меня во сне, или прикует наручниками. Ладно, неважно. С того дня, как обнаружилось, что в могиле меня нет... По телеку начался шум, твое интервью с журналистами показывали. С одной стороны, я злился на тебя, с другой — гордился, что ты стал таким смелым. Ох, Уилл, я бы и рад найтись, понимаешь, только не знаю как. Военная школа эта, отчим… Одно знаю, здесь я с ума сойду, надо сваливать, вот и решил поговорить с тобой. Вчера ночью вылез в окно и пешком добрался до кампуса. Положил письмо и вернулся.

Он замолчал, глядя на меня со смесью сожаления и надежды. Мне захотелось треснуть его — влепить оплеуху, и не одну. Вместо этого я начал рассказывать: как прошли дни без него, как Моррисон вернулся в колледж и что профессор не держит зла ни на него, ни на Джойс. Это впечатлило Холдена.

– Надо же, а он не такой и козел, этот Моррисон.

Я пожал плечами и продолжил рассказывать о том, что его могут восстановить, если он появится. И о маме рассказал.

– Дафт ушел? – не поверил он и радостно вскрикнул. – Совсем ушел? Ого, надо же! И мама вышла на работу. Как здорово, Уилл! А как там мой медвежонок Джимми, здоров?

– Не знаю, наверное. Я его не застал.

Холден смахнул слезы рукавом, размазав их по щекам.

– Дафт и мама развелись. Ох, Уилл, верил бы я в бога, сейчас бы спел какой-нибудь торжественный псалом в честь этого события.

– Ты не веришь в бога? – печально спросил я. Не то чтобы я был таким уж ярым католиком, но, воспитанный в благопристойной семье, ходил в церковь на Рождество и пасху, иногда молился, когда слишком прижмет. Я подумал, что такому парню, как Холден, верить в бога необходимо, чтобы хоть за что-то держаться.

– Не знаю, Уилл. Наверное, верю. Но не доверяю, – хмыкнул Холден. – Если бог решил, что восьмилетнего мальчика нужно лишить отца и послать ему исчадье ада в качестве замены, какое уж тут доверие.

– Холден, мы все очень скучаем. Твоя мама с ума сходит. Тебе надо вернуться, понимаешь? – настойчиво сказал я.

– Понимаю, Уилл, только не знаю как. Я столько дел натворил. – Холден запустил пальцы в лохматые волосы. Щелкнула входная дверь, и он вздрогнул, как от выстрела.

– Так ты что же, остаешься? – Я кивнул в сторону двери. – С ней?

Холден замялся:

– Постой, ты что же, предлагаешь уйти сейчас?

– А когда, через месяц? – Я не понимал друга. – Идем, Холден. В двенадцать есть автобус до Сент-Джеймса.

Холден решился. Отыскал в груде вещей куртку, шапку, распихал по карманам мелкие вещи, и мы гуськом вышли из комнаты.

– Дженни, детка, ко мне друг пришел. Пойдем мы прогуляемся, ладно?

Глаза Дженни забегали: от меня к Холдену и обратно.

– Зачем куда-то идти, никуда не надо, я все принесла. Еда, выпивка, всё есть. – Она пошарила в пакете и вынула две бутылки виски, колбасу и булочки. – Холден, не вздумай уходить! Ты знаешь, чем кончится. Тебя снова обидят. Одна я тебя люблю, больше никто, ты же знаешь!

– Так, я не ухожу, Джен, мы просто прогуляться.

– Нет! – взвизгнула Дженни и кинулась на Холдена с кулаками.

Девушка, и так и не отличавшаяся красотой, в гневе казалась разъяренной гарпией. Лицо ее перекосилось и стало походить на маску. Я испугался и отпрянул, но все же схватил Холдена за рукав, с силой оттолкнул ее. Мы выскочили из домика наружу.

– Бежим! – крикнул Холден, перескакивая через низкий заборчик. Я стремглав кинулся следом. Из дома доносились гневные стенания.

Мы с Холденом бежали к автобусу так, словно за нами черти гнались. Почему Холден так боялся эту девчонку, я не понял, но это было неважно. Мы возвращались в колледж.

Глава 30

По возвращении Холдена ждало непростое время, да и нас заодно. Оставлю сентиментальную часть и не стану рассказывать его встречу с ребятами. Эмили Мэйси и малыш Джимми приехали первым же поездом. Они разговаривали долго: часа три втроем гуляли по территории кампуса. Джимми цеплялся за брата, словно боясь выпустить его ладонь из своей. Холден вернулся в общежитие довольный, хоть и с мокрыми глазами:

– Вроде нормально все. Давно мы так не общались с мамой. Может, и впрямь теперь будет все хорошо?

Шэнли заверил, что иначе и быть не может, хватит с нас горестей. Все были так рады Холдену, что даже не слишком ругали. Кроме директора, разумеется. Из ее кабинета наш друг вышел взмыленный, как после долгой пробежки, но улыбающийся. Мы впятером сидели под дверьми, и при его появлении подскочили:

– Ну что?

– Меня не выгнали. Буду учиться дальше! – засмеялся он, победно вскинув кулак.

– Ура! – Понадобилось пять минут и взбучка от мистера Грина, прежде чем мы перестали кричать, стучать его по спине и прыгать, как взбесившиеся зайцы.

– Мне нужно много догонять, если я хочу сдать экзамены, — со вздохом поделился он позже, когда мы обедали в столовой. Остальные студенты смотрели на Холдена, как на зомби. Он даже подрался два раза, доказывая, что вполне жив и не потерял хватки.

Сэм Хойс закатил по случаю воскрешения Холдена вечеринку в общежитии. Мы тоже побывали на ней, но не пили. Мы с Нилом не хотели, Шэнли всегда не был любителем, а Холден нас здорово удивил, сказав, что, пожалуй, завязал:

– Если бы не хлебал это пойло, может и не приходили бы в мою голову странные идеи. Мне казалось, что я в колледже в депрессии был. Оказывается, дела у меня шли относительно неплохо, во многом я сам виноват. Домик Дженни — вот где ад. Она помешалась на мне, и так внушала, что я никому кроме нее не нужен, что я верил. Приносила с работы дешевый алкоголь, уверяла, что от выпивки легче станет. В какой-то момент после Нового года я понял — если буду пить дальше, то умру.

– Какой ты гад, Холден, – надула губы Джойс, сидевшая рядом с нами. – Променял меня на страшную деревенскую бабу и сбежал. А я, может, любила тебя!

– Ну да, Джойс, верю, — прохладно заметил Холден. — Однако, быстро же ты утешилась.

Джойс обиделась и ушла. Ребекка тоже крутилась возле Холдена, намекая, что все теперь позади. Она уже не со мной, да и Холден не с Джойс, не лучше ли им снова стать парой? Но Холден упирался, как мог.

– Нет, Бекки, знаешь, у нас все было хорошо до тех пор, когда мы дружбу не променяли на любовь. Да и была ли она, любовь-то? Вон, тебе и с Бруксом вроде неплохо.

Ребекке ничего не оставалось, кроме как согласиться. На вечеринке она сидела насупившись, затем куда-то исчезла с Бруксом.

Холден рассказал директору, что вместо него на пожаре сгорел Дик Уоллес. И о том, где перезахоронил его, тоже. Родителей Дика известили, делу дали новый ход. В начале февраля Корвус подошел к нам с Холденом вместе с Нэнси.

– Эй, Мэйси. Знаешь, я давно хотел сказать… Рад, что ты нашелся. И здорово, что ты нашел Дика. Сегодня его маме пришли результаты ДНК-экспертизы, это действительно он. В четверг мы с Нэнси поедем на похороны. И для нас и для родителей Дика это много значит. Хуже всего не знать наверняка.

– Я плохо поступил с телом Дика, – оправдывался Холден. — И теперь не хочу себя оправдывать. Когда я нашел его, мне следовало вернуться в колледж и все рассказать. Не было бы ни пожара, ни моих похорон. Не знаю, зачем так поступил, Дик такого не заслуживал. Я и сам порой не знаю, чего от себя ожидать.

– Ничего, – тихо сказал Корвус. – Главное, что ты нашел дорогу назад.

– Без Уилла я бы не справился, – уверенно сказал Холден, вогнав меня в краску.

– Само собой, – хмыкнул Корвус.

Когда Холден узнал, что я встречаюсь с Пэнси, восторгу его не было предела. Он говорил, что всегда знал – мы друг другу подходим, и зря я потерял столько времени, увиваясь за Ребеккой.

– Пэнс классная, Уилл. Не вздумай упустить ее, – улыбался он, когда мы вчетвером, я, Холден, Шэнли и Нил, каждый день дотемна пропадали в библиотеке, пытаясь подтянуть Холдена в учебе.

– А то я не знаю.

С Моррисоном Холден больше не конфликтовал. Первое время он сидел на уроках, боясь пошевелиться, но после осмелел и стал отвечать на вопросы профессора. Однажды Моррисон попросил его остаться, и они долго о чем-то беседовали. О чем, мы и по сей день не знаем, Холден не сказал нам. Наши сборы в читательском клубе возобновились. Мне кажется, мистер Лоуренс не зря взял для обсуждений книгу Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Вот уж и впрямь, родителям нужно иной раз подумать, прежде чем называть детей именами персонажей книг. Холден Колфилд, герой книги, и наш Холден были похожи, как братья-близнецы. Два запутавшихся в жизни подростка, противоречивые и строптивые, бросающие вызов всему миру в надежде, что их услышат и поймут. Мне понравилась версия Брукса о значении имени, выбранного автором. Он где-то вычитал, что Холден Колфилд буквально означает «hold on a coal field» — «держаться на выжженных полях». Это отсылало и к названию книги, и к душевному состоянию парнишки из книги.

– А как ты относишься к герою, Холден? — спросил мистер Лоуренс в конце сбора, когда все мы высказали мнение, а Холден отмолчался.

– Не знаю, профессор, – пожал тот плечами. – Я рад, что парень успокоился. Решил, что хочет уберечь детей от жестокости мира…Прекрасная цель. В нашей компании это, скорее, Уилл, а не я. Хотя мне тоже больше не хочется приключений. Не волнуйтесь за меня, мистер Лоуренс. Теперь со мной все будет хорошо.

Эпилог.

Пишу я эту книгу спустя двенадцать лет. Почему вдруг решил вспомнить и записать, сам не знаю. Нам уже по тридцать, и все юношеские переживания давно позади, но оставили след в душе. В этой истории мы не потеряли главного — себя. Недавно по рабочим делам я был в Шотландии и заехал в Сент-Джеймс, чтобы навестить мистера Лоуренса. Профессор все еще преподавал, и пребывал в добром здравии, чему я очень обрадовался. Чтобы спокойно поговорить, мы поехали в Левенфорд. Я колесил по узким улицам городка, и сердце мое замирало от щемящего чувства ностальгии. Большинство известных в юности лавок работали, как и прежде. Киоск с сигаретами, кафе на Дэвенли-стрит, музыкальный магазин. Правда теперь там продавали не пластинки, а компакт-диски. «Старый петух» тоже здравствовал, и мы зашли туда перекусить. Пинбольного стола не было, зато стоял бильярдный, за которым рьяно махали кием студенты. Некоторые их них смущенно поздоровались с профессором.

– Здравствуйте, мистер Лоуренс.

– Играйте, ребята, ничего. Я встретился с другом, и не собираюсь вам мешать.

Студентов я не заинтересовал: они равнодушно скользнули по мне взглядом и продолжили игру. Мы сели за столик, так любимый нашей компанией в юности и сделали заказ.

– Ты не слишком изменился, Уилл. Отрастил усы, сменил джинсы на костюм, но взгляд все тот же, – улыбнулся профессор. Надо сказать, он тоже мало изменился. В волосах появилась седина, в остальном остался все тем же любимым мной профессором.

– Тот же взгляд? Испуганного мышонка? – усмехнулся я, вспомнив себя на студенческих фотографиях.

– Нет, скорее, умудренного годами старца. Ты всегда был развит не по годам. Не удивлюсь, если узнаю, что малыш Уилл стал ученым. – Нам принесли жаркое и чашки с кофе, и я в смущении спрятал лицо в тарелку. Похвала профессора смутила меня.

– Нет, сэр, ученым я не стал. Хотя, жизнью вполне доволен, – ответил я, и видя, что мистер Лоуренс желает знать обо мне больше, продолжил. – После колледжа я отучился в Бристольском университете, а после немного преподавал в школе. Сейчас же работаю по специальности. Стал детским психологом.

– Ловишь детей во ржи, Уильям? Похвально. Никогда в тебе не сомневался, – удовлетворенно кивнул профессор. – А как же Пэнси Маккаммон? Помню, вы с ней едва не с первого курса встречались. Сейчас общаетесь?

– Да, сэр. Только она сейчас Пэнси Лейтон. – Я улыбнулся, увидев, как обрадовался профессор. – У нас двое малышей: Ричард и Дейзи. Ричарда мы зовем Диком, ему шесть, а Дейзи всего три годика. Они славные.

– Не сомневаюсь. Может, я доживу до тех лет, когда Ричард Лейтон приедет в Сент-Джеймс. Думаю, он на тебя похож.

– Да, сэр, очень похож, – засмеялся я. – Вот только не знаю, хорошо ли это. Он такой же странный мальчишка, каким был и я в детстве. Когда Дик говорит, что суп — это круглая еда, и в квадратную посуду его наливать нельзя, или что деревья пахнут снегом, понимаю его только я.

– Я до сих пор считаю, что быть странным и любопытным — лучшее из качеств. – У глаз профессора образовались лучики-морщинки, что ему шло. – Твой друг Холден был таким, и ты тоже. Славные вы ребята. А у Холдена и остальных как дела, не знаешь? Мое-то дело стариковское. Выучить вас и выпустить из гнезда в суровое море жизни. А потом с радостью узнавать, что труды мои пропали не зря. Или же грустить, получая печальные вести.

– Надеюсь, что про нашу компанию вы долго не услышите печальных вестей. – Кофе остыло и я отхлебнув, отставил кружку. – Нам хватило печалей в юности, потому теперь мы редко друг друга расстраиваем. Когда мы были восемнадцатилетними, то много мечтали, и мечты эти казались несбыточными. Я мечтал, чтобы парни и девушки меньше погибали молодыми… Надеюсь, мои сеансы спасли хоть несколько ребят от необдуманных поступков. Пэнси хотела немногого: выйти за меня замуж и родить детишек. Мечты ее сбылись. Сейчас она учитель младших классов в Бирмингеме, где мы живем. Шэнли хотел стать музыкантом. Ему все же пришлось работать в фирме отца, но ему нравится. Хотя, музыкантом он тоже стал. У него своя музыкальная группа, и мы всей компанией часто приезжаем в Лондон, чтобы послушать их выступление в каком-нибудь баре. Он пишет классную музыку, мне нравится.

– А что же Ребекка? Сбылась ее мечта? – поинтересовался мистер Лоуренс. – Яркая девушка. Надеюсь, у нее все хорошо.

– Я тоже надеюсь. Ребекка единственная, кто не особо тянется к нашей студенческой компании, – объяснил я. – Мы несколько раз звонили ей, звали, но у нее какой-то слишком ревнивый муж. Богатый, судя по ее словам. Потому, я мало что знаю о Ребекке. Вроде она снялась в нескольких ролях, но большой славы не сыскала, и оставила кинематограф. В какой-то мере ее мечта тоже сбылась, только была ли она действительно важной для нее, не знаю.

Нам принесли еще кофе, и я скользнул взглядом по официантке. Посмотрел, и сразу отвернулся. Это была Дженни, бывшая девушка Холдена. После его возвращения в колледж мы обходили стороной этот бар, чтобы не встретиться с ней. Как ни странно, мы и правда ее больше ни разу не видели. Жизнь не была с Дженни добра. Она явно меня узнала, но быстро отвернулась, и, поставив чашки, скрылась в кухне. Помятая, с мешками под глазами, в тридцать она выглядела вдвое старше.

– А что же Холден и Нил? – спросил профессор. Он явно не заметил моего замешательства. – Тоже, поди, женились? Как у них дела? В Ниле я никогда не сомневался, он разумный парень. Но наш бунтарь, Холден Мэйси… Я всегда очень переживал, что в жизни ему придется туго.

– Нет, профессор, не женились пока, – вздохнул я, потому что мистер Лоуренс наступил на больную мозоль. — Кроме меня женился только Шэнли, нашел жену в университете. Три года назад у них родилась дочка, Мэй. А Нил и Холден живут вместе, снимают квартиру в Лондоне. Нил – юрист, а Холден стал журналистом. Холден явно нашел дело по душе. Все эти его разоблачительные статьи, — засмеялся я. — Иногда мне кажется, что он не доживет до старости, прибьют в подворотне. Ему нравится находить что-нибудь этакое, и вытаскивать на свет божий. А еще он пишет книгу.

– Правда? – заинтересовался мистер Лоуренс. – И о чем?

– Не знаю, сэр. Мы с ним поспорили, что напишем книгу, он и я. Я решил написать о нашей юности, а о чем пишет Холден, пока не знаю. Но он очень увлекся. Говорит, нас ждет шедевр.

Мы еще долго болтали с профессором, вспоминая мои студенческие годы и общих знакомых. Я ничего не знал о Корвусе, Нэнси и Бруксе. Зато профессор знал. Я обрадовался узнав, что Корвус и Нэнси по-прежнему вместе и растят сына. У Брукса, вроде, тоже все было хорошо.

– Он заезжал в колледж полгода назад, – вспомнил мистер Лоуренс. – Говорит, что держит небольшой бар в пригороде Лондона. Все спрашивал о вас, но я ведь толком ничего не знал. Он оставил адрес, на всякий случай. Напишу тебе, когда возвратимся в кампус.

– Конечно, здорово. Спасибо. – Я действительно был бы рад увидеть Брукса.

Оказалось, что мистер Моррисон до сих пор преподает, а вот мистер Грин ушел на покой. Больше всего я расстроился, узнав о смерти мистера Данлопа.

– В прошлом году. Сердце.

Когда я ехал домой, то долго вспоминал события прошлого. В юности мне многое казалось невероятно важным. Что обо мне подумает Сэм Хойс, как понравиться Ребекке, да что говорить, любая плохая оценка могла довести меня до слез. Сейчас, на пороге тридцатилетия, я проще смотрел на многие вещи. И пусть эта книга получилась не совсем обо мне, а больше о Холдене, мне не жаль. Я до сих пор удивлялся ему, едва ли не каждый день. Когда он уволился с хорошей работы только потому, что ему не нравилось сидеть на месте, и когда на день рождения он подарил мне прыжок с парашютом. Мне, вечно тревожному и сомневающемуся во всем. Я тогда все же прыгнул, и с тех пор меньше сомневался. Но больше всего он удивил меня на Рождество. Этот праздник всегда вызывал в Холдене плохие воспоминания. В этом году он отмечал его в одиночестве. Нил уехал к маме в Редхилл, а Холден не захотел. Он позвонил поздравить меня и Пэнси. После долгих обсуждений новой машины Нила, я хотел положить трубку и пойти к семье, но Холден остановил меня:

– Знаешь, Уилл, сейчас я звонил маме и Джимми, поздравлял их, и подумал, что вы мне все равно дороже. Ты, Нил, Шэнли. Пожалуй, вы лучшее, что случалось со мной в жизни. Может, я все же когда-нибудь женюсь, но точно никогда не оставлю и не забуду вас. Все же не зря я тогда назвал тебя Хранителем, малыш Уилл. Ты словно ангел, охраняешь меня всю жизнь. Не знаю, чем я только заслужил такого друга.

И пусть его эмоции несомненно были подпитаны Рождественским пуншем, я верю, что он действительно так думает.