Тот, кто не вышел из войны. Том IV. Горы те же

Глава первая. Чужая речь

«В Афгане восьмидесятых рядом со мной взрослели на войне. Теперь сюда приходили подготовленными. Бессмертными это их не делало».

Бессонов

11 октября 2006 года

Севернее моста Вану, район Тарин-Коута

Провинция Урузган, Исламская Республика Афганистан

Ночь в Урузгане кончалась быстро.

Ещё недавно над Camp Holland висели крупные неподвижные звёзды, а металлические стенки жилых контейнеров хранили холод, накопленный за несколько тёмных часов. Потом за чёрными очертаниями гор проступила узкая серая полоса, и почти сразу стало видно всё, что ночь скрывала: стены из HESCO, спутанные кабели, антенны, поставленные тесными рядами машины, красноватую пыль на бетонных плитах.

Генераторы продолжали работать с тем же ровным гулом, но теперь к нему прибавились звяканье оружейных ремней, негромкие голоса и хлопанье дверей. Пахло дизельным топливом, растворимым кофе и прогретой за предыдущий день резиной.

Йоханнес Гюнс стоял возле машины, прижимая к груди пластмассовую кружку. Кофе давно перестал быть горячим. На поверхности плавала тонкая радужная плёнка, а на дне оставались неразмешанные крупинки сахара.

В Нидерландах он никогда не клал сахар.

Здесь начал класть две ложки.

Причину он объяснить не мог. Возможно, организму требовалось больше энергии. Возможно, сладкий кофе напоминал напиток из автомата на станции в Бреде, где они с Марике иногда встречались после её поздней смены. Там кофе тоже был плохим, но рядом стояли мокрые велосипеды, люди стряхивали дождь с курток, а за стеклянными дверями проходили поезда.

В Урузгане дождём не пахло.

Йохан провёл пальцем по краю кружки, допил и поморщился. Песок хрустнул на зубах. Он не знал, попал ли он туда с ветром или оставался в воде ещё до кипячения.

— Гюнс.

Йохан обернулся.

Водитель показал на кабель, свисавший возле заднего колеса.

— Видел.

— Тогда почему он там?

— Потому что ты на него смотришь, а я пью кофе.

Водитель не улыбнулся. Наклонился, поднял кабель и положил его на борт.

— Закончил?

— Теперь закончил.

Это не было шуткой. Просто двое людей разговаривали слишком рано утром и ещё не решили, стоит ли тратить силы на раздражение.

Йохан поставил кружку под колесо и снова проверил оборудование. Разъёмы держались. Запасная батарея была закреплена. Антенна не имела видимых повреждений. Гарнитура лежала там, где он оставил её вечером. Он провёл пальцами по витому проводу, хотя уже делал это дважды.

Основу Special Forces Task Group Viper-2 составляли люди из 104 Commandotroepencompagnie. Они двигались немного иначе, чем остальные: без торопливости, без лишних жестов, с привычкой заранее оставлять свободной ту руку, которая могла понадобиться через секунду. Йохан не принадлежал к их тесному кругу. Он был придан группе как связист и не пытался выглядеть одним из них.

В двадцать девять лет он уже понимал, что желание походить на кого-то чаще всего выдаёт человека быстрее, чем неуверенность.

Своё дело он знал.

Этого должно было хватить.

Возле соседних машин собирались военнослужащие Afghan National Army. На них была разная форма — выгоревший камуфляж нескольких оттенков, американские разгрузочные жилеты, старые подсумки, ремни, подогнанные проволокой или чёрной изолентой. Почти у всех были автоматы Калашникова. Некоторые носили оружие аккуратно, стволом вниз; другие укладывали его поперёк коленей, словно вещь, с которой прожили достаточно долго, чтобы перестать замечать её вес.

Один из афганцев — сухой, с тёмными впалыми щеками — присел возле переднего колеса своей машины и медленно затянул шнурок. Потом поднялся, потянул ногой носок ботинка и затянул ещё раз.

Его звали Рахматулла.

Йохан запомнил имя на третьей совместной поездке. До этого он мысленно называл его человеком с красной ниткой: на прикладе его автомата была завязана короткая выцветшая нить.

Рахматулла заметил взгляд и кивнул.

— Goedemorgen, — сказал Йохан.

Афганец снова кивнул. Было непонятно, понял ли он слово или просто принял приветствие по интонации.

Переводчик Фарид подошёл позже, застёгивая бронежилет на ходу. Под ним виднелась чистая светлая рубашка, которую к вечеру уже нельзя было бы назвать светлой. Он нёс каску под мышкой и выглядел так, будто не спал, хотя утверждал, что спит везде, где ему не мешают комары и чужие разговоры.

— Он сказал, что сегодня будет жарко, — перевёл Фарид слова Рахматуллы.

Йохан посмотрел на едва осветившиеся горы.

— Он говорит это каждый день.

Фарид пожал плечами.

— Пока не ошибался.

Командиры сверяли порядок движения. Голоса оставались негромкими. Никто не произносил длинных речей. Задача была не первой и не казалась особенной: выйти в район севернее моста Вану, обеспечить overwatch во время hard knock, после завершения действий вернуться к Тарин-Коуту.

За английскими словами стояли простые вещи.

Одни люди должны были войти в чужие дома и искать тех, кого там могло не оказаться. Другие — смотреть на стены, деревья, сухие русла и склоны, пока первые не закончат. Потом все должны были вернуться.

На карте это занимало несколько линий.

На земле каждая линия проходила мимо чьей-нибудь двери.

Йохан надел каску. Подтянул ремень бронежилета, проверил карабин, прижал гарнитуру к уху. В эфире прошёл короткий вызов, затем чей-то голос назвал call sign. Ответ пришёл почти без задержки.

Связь работала.

Это никогда не означало, что будет работать через час.

Лейтенант Крис, отвечавший в Viper-2 за связь, прошёл вдоль машин. Остановился у одной из антенн, сказал несколько слов находившемуся внутри военнослужащему и посмотрел на часы. Он не повышал голоса. Люди и без этого знали, сколько времени осталось.

Йохан поднялся в машину.

Металл ещё хранил ночной холод. Через полчаса к нему нельзя будет прикоснуться голой рукой.

Колонна двинулась, когда солнце только коснулось верхушек гор.

* * *

За пределами Camp Holland земля начиналась почти сразу.

Исчезали контейнеры, вышки, проволока и ровные ряды мешков. Дорога становилась полосой пыли, исполосованной колеями. По обе стороны тянулись глиняные стены, сухие каналы, поля и редкие деревья. Там, где доходила вода, зелень казалась густой и почти невозможной. В нескольких шагах от неё начинался камень.

Урузган не был бесцветным. Просто его цвета не бросались в глаза.

Красновато-коричневая земля. Серые стены. Бледное небо. Тёмная листва у арыков. Белёсые стволы деревьев. Синие, зелёные и выгоревшие до неопределённого оттенка двери домов. Жёлтая трава, прижатая пылью.

Горы стояли вокруг долины, не приближаясь и не отступая. Утром они казались плоскими, нарисованными на краю неба. Солнце поднималось — и на склонах появлялись впадины, выступы, расселины, сухие русла. Каждый час открывал новые места, в которых мог спрятаться человек.

На выезде из одного кишлака за машинами побежали дети.

Сначала двое, потом пятеро. Самый маленький отставал, размахивая голубым пластмассовым пакетом. Пакет хлопал на ветру громче его голоса. Старшие тянули руки и кричали что-то, чего Йохан не разбирал.

Он ничего не бросил.

Им запрещали раздавать еду на ходу: дети выбегали слишком близко к колёсам, а привычка ждать подарков делала каждую колонну опаснее. Но он поднял ладонь. Мальчик с пакетом тоже поднял свою и едва не упал, наступив на край длинной рубахи.

У колодца стояли трое мужчин. Один держал ведро, второй курил, третий смотрел на колонну, заслонив ладонью глаза. За стеной блеяла коза. На крыше дома женщина снимала с верёвки тёмную ткань. У поворота мужчина возился с мотоциклом, наклонив его так низко, словно собирался положить на землю.

Обычная жизнь не прекращалась при появлении вооружённых людей. Она лишь отходила на несколько шагов и ждала, пока те проедут.

Рахматулла сидел в передней машине боком к движению. Его автомат лежал между коленями. Иногда он оборачивался к детям, но не махал им.

За кишлаком дорога пересекала сухое русло. Машины замедлились, одна за другой спустились и поднялись на противоположный берег. Пыль догоняла их, обволакивала открытые борта и проникала под очки.

Йохан прикрыл рот тканью.

В Нидерландах ему казалось, что пустыня должна пахнуть горячим камнем. На самом деле она пахла человеческим потом, машинным маслом, старой тканью и пылью, забивавшейся во всё, что имело щель.

— Как связь? — спросил водитель.

— Есть.

— Это хорошо?

— Пока да.

Мужчина кивнул, будто услышал именно тот ответ, которого ожидал.

До района операции добрались без происшествий.

Часть группы заняла позиции, с которых просматривались дома и подходы к ним. Другие машины остались на удалении. Военнослужащие ANA рассредоточились вдоль стены и в тени деревьев. Люди, которым предстояло выполнить hard knock, ушли к постройкам.

Йохан устроился за нагретым металлом.

Началось ожидание.

В первые минуты тело оставалось собранным. Глаз цеплялся за каждое движение: за ткань на крыше, за птицу, взлетевшую с поля, за тень в дверном проёме. Потом время растянулось. Каска начала давить на лоб. Под бронежилетом выступил пот. Муха садилась на одно и то же место возле губы, и Йохан трижды сгонял её, стараясь не делать резких движений.

В доме напротив заплакал ребёнок.

Плач был слышен недолго. Кто-то успокоил его, и за стеной снова стало тихо.

По радио проходили короткие сообщения. Без объяснений, без подробностей. Один из военнослужащих попросил воду. Другой ответил, что бутылка лежит у заднего колеса. Никто не произносил вслух мысли, возникавшие у каждого: что находится за дальней стеной, куда выходит сухой канал, кто наблюдает с гребня и почему собака во дворе замолчала.

Молчание собаки могло означать всё.

И ничего.

Йохан смотрел на окно под плоской крышей. В нём появился старик, постоял, не приближаясь к проёму, и исчез. Через несколько минут он появился снова.

— Один и тот же? — тихо спросил Йохан.

Лежавший рядом солдат приподнял бинокль.

— Похож.

— Он нас считает?

— Может быть.

— А может, смотрит на свою стену.

— Может быть.

Бинокль опустился.

В этой войне слишком многое помещалось в слове «может быть».

Спустя некоторое время люди, проводившие hard knock, вышли из домов. Йохан не видел, нашли ли они то, что искали. Не видел, о чём говорили с хозяевами. Он увидел только мужчину, стоявшего у ворот: тот держал руки вдоль тела и смотрел не на вооружённых людей, а на пыль возле своих ног.

Группа начала собираться.

Никто не выглядел расслабленным, но напряжение изменилось. Самая уязвимая часть задачи, казалось, осталась позади. Теперь нужно было вернуться тем же путём.

Йохан выпил тёплую воду. Она пахла пластиком.

Перед посадкой Рахматулла подошёл к Фариду и сказал ему несколько фраз. Переводчик выслушал, посмотрел на дома и ответил. Разговор закончился без видимого результата.

— Что он хотел? — спросил Йохан.

— Говорит, хозяева слишком быстро перестали сердиться.

— А как долго они должны сердиться?

Фарид поправил каску.

— Не знаю. Он тоже не знает.

Рахматулла уже отходил к своей машине.

— Тогда зачем сказал?

Переводчик посмотрел ему вслед.

— Чтобы не забыть, что заметил.

* * *

На обратном пути солнце стояло высоко.

Земля побелела от света. Тени стали короткими и густыми. Горы, казавшиеся утром далёкими, придвинулись к дороге. Теперь были видны каменные россыпи, тёмные разрывы на склонах и выступы, за которыми могла поместиться не только группа людей, но и целый мир, недоступный тем, кто находился внизу.

Колонна шла медленнее.

После нескольких часов пыль уже лежала на лице тонким слоем. Она собиралась в уголках глаз, скрипела под воротником, превращала пот на руках в серые дорожки. Йохан несколько раз пытался поправить ремень карабина, но он всё равно давил на одно и то же место.

Усталость не делала людей менее внимательными сразу. Сначала она просто заставляла каждый раз приказывать себе посмотреть ещё раз.

Стена.

Окно.

Крыша.

Дерево.

Сухое русло.

Следующая стена.

Впереди показался кишлак, через который они проходили утром.

Йохан узнал голубую дверь, колодец и низкую крышу, на которой женщина снимала ткань. Узнал поворот, возле которого лежал тёмный след от пролитого топлива.

Мотоцикла там не было.

Мужчины у колодца исчезли.

За стеной не слышалось козы.

Йохан сначала не понял, что изменилось. Смотрел на те же дома, то же дерево, тот же арык — и чувствовал только неприятную пустоту, для которой ещё не нашлось причины.

Машина ANA впереди немного сбросила скорость.

Рахматулла больше не сидел боком. Он развернулся по ходу движения, подтянул автомат и положил большой палец возле переводчика огня. Красная нитка на прикладе дрогнула.

Он сказал что-то водителю, потом обернулся и посмотрел назад.

Фарид прижал ладонь к гарнитуре.

— Рахматулла говорит, утром здесь были дети.

В эфире возникла пауза.

— Мы тоже их видели, — ответил кто-то.

— Теперь никого.

Йохан посмотрел на дорогу.

Голубой пакет исчез вместе с мальчиком. Дверь дома оставалась приоткрытой. Из отверстия в плоской крыше поднималась тонкая струйка дыма, но возле дома не было ни одного человека.

— Может, их напугал обыск, — сказал водитель.

Он не спорил. Просто предложил одно из объяснений.

— Может быть, — отозвался Йохан.

Слово снова ничего не решало.

По колонне передали приказ увеличить дистанцию и внимательнее контролировать сектора. Люди выпрямились. Пулемётчики повернули оружие к краям дороги. Движение не прекратилось.

Развернуть колонну в узком месте было не проще, чем продолжить путь. Остановиться означало остаться возле домов, из которых никто не выходил. Свернуть было некуда. За стенами тянулись поля и оросительные канавы, дальше начинался склон.

Предупреждение ещё не было доказательством.

Исчезнувшие дети могли прятаться из-за проведённого обыска. Мужчины могли уйти на полив. Животных могли загнать во двор из-за жары. Мотоциклист мог уехать по своим делам.

И всё же жизнь не исчезает из нескольких дворов одновременно без причины.

Йохан видел, что это поняли не только афганцы. Никто не произнёс вслух слово «засада», но оно уже находилось в машинах — между оружием, радиостанциями и людьми.

Дорога сузилась возле разрушенной стены. Справа за ней начиналась полоса зелени. Слева тянулось сухое русло, неглубокое и извилистое. Дальше земля поднималась к каменистому склону.

В одном из дверных проёмов качнулась тень.

Йохан повернул голову, но увидел только тёмный прямоугольник и край ткани. Человек там стоял или дверь двигалась от ветра — понять было невозможно.

— Видишь? — спросил он.

Водитель не отрывал глаз от дороги.

— Что?

— У синей двери.

— Сейчас ничего.

Йохан продолжал смотреть.

Ничего и не появилось.

Впереди машина ANA прошла мимо обвалившегося угла стены. Ещё одна въехала в неглубокое понижение. Пыль поднялась из-под колёс и на несколько секунд закрыла её задний борт.

Рахматулла повернул голову к склону.

Йохан заметил движение его плеч — не испуг, не резкий рывок, а короткое напряжение человека, услышавшего звук, который не смог распознать.

Он хотел спросить Фарида, что случилось.

Не успел.

Земля под передней машиной поднялась.

Не вспыхнула — именно поднялась, целым пластом, смешав пыль, камни и тёмные обломки. На мгновение машина исчезла внутри коричневого столба. Удар пришёл раньше звука. Воздух вдавил Йохану бронежилет в грудь, машина качнулась, и металлическая рама ударила его в бок.

Потом появился грохот.

Он был не громким.

Он был всем.

Йохан увидел, как собственная рука отделилась от опоры, как пальцы раскрылись в воздухе. Увидел серое небо, край борта, чью-то подошву. Каска сорвалась набок. Что-то твёрдое ударило его за ухом.

Мир погас без темноты.

* * *

Человек открыл глаза и не понял, почему не слышит выстрелов.

Он видел их.

Видел, как от края глиняной стены отлетают мелкие куски. Как пулемётчик дёргает оружие в сторону зелёной полосы. Как пыль возле колеса вспухает короткими серыми толчками.

Но звука не было.

Только непрерывный тон внутри головы — тонкий и высокий, словно где-то рядом натянули металлическую проволоку и заставили её дрожать.

Он лежал на боку. Грудь сдавливало чем-то тяжёлым. Подбородок упирался в ремень. Перед глазами находился чужой рукав, покрытый светлыми и тёмными пятнами, а на плече — маленький прямоугольник из красной, белой и синей полос.

Человек посмотрел на него дольше, чем следовало.

Флаг был знаком.

Но не здесь.

Чья-то ладонь ударила его по каске.

Губы над ним двигались.

— Johan! Johan! Kijk naar mij!

Он не понял слов.

Имя тоже ничего ему не сказало.

Ладонь снова ударила по каске. Теперь человек показывал два пальца, затем переводил их вправо.

— Dekking! Rechts! Kom!

Смысл пришёл не через язык.

Мужчина пригнулся и рванул к колесу. Значит, требовал следовать за ним.

Человек попытался подняться. Тело ответило без задержки — молодое, сильное, только оглушённое. Бронежилет оказался непривычно тяжёлым и одновременно лучше подогнанным, чем те, которые он помнил. На груди висели магазины другого размера. Карабин был короче автомата, к которому тянулась память. На каске крепились детали, назначения которых он не успел понять. В левом ухе находилась гарнитура.

Он пополз.

Пули снова ударили в стену. На этот раз звук вернулся рывком: сначала глухие хлопки, затем сухой треск очередей, потом низкий тяжёлый стук крупнокалиберного пулемёта.

Бессонов добрался до колеса и прижался к нему плечом.

Имя вернулось раньше всего.

Не имя тела.

Его собственное.

Он не помнил, откуда пришёл в эту секунду. Последние минуты другой жизни рассыпались под ударом. Но он знал, кто он, и знал звук засады.

Возле дороги стояла подбитая машина. Её передняя часть лежала ниже задней, будто земля прогнулась под ней. Вокруг медленно оседала пыль. Между колёсами виднелись люди в разной форме. Один не двигался. Другой пытался подняться, опираясь на локоть, и снова падал.

Машина была афганской.

Люди вокруг неё тоже.

Бессонов понял это по лицам, оружию и крикам. Афганистан оставался Афганистаном, хотя почти всё остальное стало чужим.

Справа открыла огонь машина группы.

Командир роты уже покинул её. Лейтенант Крис быстро переместил машину на позицию, с которой можно было отвечать противнику. Потом занял место командира возле установленного справа впереди MAG. Одной рукой он работал с пулемётом, другой удерживал связь. Его голос проходил по радио короткими отрезками, почти теряясь под стрельбой.

На задней площадке пулемётчик развернул .50 Browning M2.

Тяжёлые выстрелы не сливались в очередь. Каждый ударял в воздух отдельно, и после каждого Бессонов чувствовал колебание земли под ладонью.

Эти люди не ждали приказа, объясняющего им очевидное.

Они уже держали сектора. Уже передавали сообщение о TIC. Уже вытаскивали медицинское снаряжение. Один прикрывал, другой двигался, третий следил за домами, не поворачивая головы на крики раненых.

В Афгане восьмидесятых рядом с Бессоновым взрослели на войне.

Эти пришли подготовленными.

Бессмертными это их не делало.

— Johan!

К нему снова обращались.

Человек у соседнего колеса показывал на его оружие, затем на стену справа. На лице у него была кровь, но, судя по тому, как он двигался, чужая. Бессонов посмотрел на карабин. Пальцы сами нашли предохранитель. Не память Бессонова — память рук, в которых он оказался.

Он проверил патронник движением, которому никогда не учился.

Тело знало оружие.

Язык оставался закрытым.

В гарнитуре говорили сразу несколько голосов. Английские слова перемежались с другими — короткими, жёсткими, с непривычными окончаниями. Бессонов различил call sign, слово IED, потом координаты. Кто-то запрашивал медицинскую эвакуацию. Кто-то повторял направление огня.

Он поднялся настолько, чтобы увидеть дорогу.

Основной огонь шёл со стороны зелёной полосы и домов. Стреляли часто, иногда длинно. Пули били по машинам, стене, земле. Несколько точек выдавали себя вспышками и пылью.

Слишком хорошо выдавали.

Бессонов опустился.

За двадцать с лишним лет оружие изменилось. Появились другие прицелы, другие средства связи, другие способы привести в действие заряд под дорогой. Но склон не спрашивал, в каком году лежит под ним человек.

Засада всегда решала одну и ту же задачу.

Остановить.

Разделить.

Заставить смотреть туда, откуда стреляют громче всего.

Он снова выглянул, теперь левее.

Сухое русло проходило вдоль дороги, затем исчезало за обвалившейся стеной. Если поставить гранатомётчика у дальнего поворота, тот получил бы борт машин, собравшихся возле подрыва. Если огонь справа прижмёт людей к колёсам, они сами окажутся перед этим сектором.

Это ничего не доказывало.

Там могло никого не быть.

Но если Бессонов устраивал бы такую засаду, он искал бы именно это место.

Он коснулся плеча солдата рядом и показал на русло.

— Там.

Тот не понял.

— Links, — неожиданно произнёс Бессонов.

Слово вышло раньше, чем он осознал его смысл. Оно принадлежало не ему. Где-то в теле, глубже сознания, оставалась чужая привычка связывать звук с направлением.

— Links. Geul. RPG… возможно.

Последнее слово он сказал по-русски.

Солдат нахмурился, но проследил за его рукой. Не стал спорить и не поверил сразу. Передал направление другому, после чего тот сместил оружие и начал наблюдать за сухим руслом.

Правильно.

Доверие на войне не означало послушания каждому крику. Оно означало, что предупреждение проверят.

Бессонов снова посмотрел на подбитую машину ANA.

Двое афганцев двигались к ней. Один полз, прижимаясь к дороге, второй прикрывал. Не голландцы послали их. Никто не толкал их вперёд. Они увидели своих и пошли сами.

Рахматулла добрался до края воронки.

Красная нитка ещё держалась на прикладе.

Он крикнул что-то лежавшему возле колеса человеку, но тот не ответил. Тогда Рахматулла отбросил автомат за спину, ухватил раненого под мышки и потянул. Ноги скользили по рыхлой земле. Второй афганец подполз с другой стороны.

Пули ударили в корпус машины.

Рахматулла не бросил человека. Только вжал голову в плечи и продолжил тянуть.

Бессонов поднял карабин и дал несколько одиночных выстрелов по краю стены, откуда только что стреляли. Рядом заработало ещё одно оружие. Афганцы преодолели несколько метров и упали за низкой насыпью.

К ним уже двигался медик.

Всё происходило быстро и одновременно, но не беспорядочно. Команды передавались по радио. Сектора менялись. Люди сообщали друг другу о перемещениях. Никто не бежал к раненым в одиночку, оставляя оружие в пыли. Никто не вставал во весь рост только потому, что крик был человеческим.

Бессонов видел армию, которая многое знала до первого выстрела.

И всё же возле разбитой машины лежали люди.

Один из голландцев приподнялся, заметив движение у глиняной стены, и навёл оружие на дверной проём. Внутри показалась фигура. Бессонов увидел белую одежду, поднятую руку, тёмное пятно возле плеча.

Оружие или складка ткани — различить было невозможно.

Голландец не выстрелил.

— No clear weapon, — сказал кто-то в гарнитуре.

Фигура исчезла.

Первая мысль Бессонова была старой и злой: поздно разбираться, когда по тебе уже стреляют.

Потом он заметил маленькую ладонь, мелькнувшую ниже края двери.

В доме оставался ребёнок.

Исчезновение детей с улиц не означало, что все жители ушли. Не означало и того, что каждый из них знал о засаде. Одних могли предупредить. Других заставить молчать. Третьи могли просто спрятаться, увидев утром вооружённых чужаков.

На войне всегда легче обвинить целую улицу, чем различить одного человека в тёмной комнате.

Голландец продолжал держать дверь под прицелом, но палец оставался вне спусковой скобы.

Бессонов понял: тот не боялся стрелять.

Ему было запрещено стрелять, не увидев цели.

Это было не одно и то же.

Справа MAG работал короткими очередями. Между ними лейтенант Крис говорил по радио. Он успевал поддерживать связь и контролировать сектор, не пытаясь изображать человека, которому не страшно. Его лицо было напряжено, движения — резкими, но точными.

На задней площадке снова ударил .50.

Часть стены на дальнем краю зелёной полосы осыпалась. Вражеский огонь на несколько секунд ослаб.

— Gewonde! — крикнул кто-то.

Раненого афганца подтащили ближе. Медик опустился возле него, разрезал ткань на ноге и сразу наложил жгут. Другой военнослужащий записал время. Рахматулла стоял на коленях рядом, тяжело дыша. На его щеке появилась длинная царапина, забитая пылью.

Он что-то сказал раненому.

Тот открыл глаза.

Его губы шевельнулись. Слов не было слышно. Возможно, он назвал имя. Возможно, попросил воды. Рахматулла наклонился ниже, но медик отодвинул его руку, не прекращая работать.

Фарид переводил отрывками. Иногда он не успевал и просто показывал жестом.

— Не давать пить.

— Держать здесь.

— Ещё один остался у машины.

Рахматулла повернул голову.

За насыпью лежал его товарищ. Перед ним был раненый. В нескольких метрах — подбитая машина и человек, до которого ещё никто не добрался.

Он не пытался доказать, что не боится. Страх был виден по тому, как быстро двигалась жилка на его шее.

Рахматулла провёл ладонью по лицу, оставив на коже грязный след.

— Он хочет вернуться, — сказал Фарид.

— Сейчас нельзя, — ответил голландский сержант. — Огонь слишком плотный.

Переводчик передал слова.

Афганец резко ответил.

— Говорит, потом будет поздно.

Сержант посмотрел на дорогу. Не стал произносить ничего утешительного. Не сказал, что всё будет хорошо. Только подозвал ещё двух человек и показал, кто прикрывает, кто двигается и где они должны остановиться, если огонь усилится.

Рахматулла слушал, не отрывая глаз от машины.

Через несколько секунд они пошли.

Это решение принадлежало им.

Бессонов остался за колесом и смотрел на сухое русло.

Основные вспышки по-прежнему появлялись справа. Слишком настойчиво. Слишком ровно. Людей вынуждали повернуться туда всем корпусом.

В русле ничего не двигалось.

Он начал сомневаться.

Опыт не открывал скрытое. Он лишь подсказывал, где врагу было бы удобно находиться. Иногда противник выбирал другое место. Иногда его не хватало на вторую группу. Иногда земля казалась созданной для выстрела, но оставалась пустой.

Бессонов уже ошибался раньше.

Люди платили за такие ошибки не меньше, чем за невежество.

Он всматривался в обвалившуюся стену, чувствуя, как пот стекает вдоль позвоночника. В чужом теле дрожали мышцы ног. Возможно, от удара. Возможно, от страха. Он не пытался отделить одно от другого.

У дальнего края русла появилась тень.

Не человек — только изменение света. Затем над осыпью на мгновение показался тёмный угол. Труба. Ствол. Ветка.

Бессонов не знал.

— Links! — крикнул он. — Achter de muur!

Нидерландские слова снова поднялись из памяти тела, но порядок их был неправильным. Солдат, наблюдавший за руслом, уже увидел движение. Он дал короткую очередь. Второй поддержал его.

Тёмный угол исчез.

Выстрела из гранатомёта не последовало.

Возможно, там действительно находился человек и не успел подняться.

Возможно, стреляли по камню.

Никто этого не узнает.

Бессонов не почувствовал удовлетворения. На войне выживший слишком часто принимал отсутствие выстрела за доказательство собственной правоты.

Он перевёл карабин к домам.

В голове постепенно складывались чужие звуки. Johan означало его. Rechts — справа. Links — слева. Dekking — укрытие. Не потому, что Бессонов учил язык. Слова уже жили в мозгу этого человека, только сознание добиралось до них медленно, как рука до предмета в тёмной комнате.

Вместе со словами пришли обрывки другой жизни.

Мокрая велосипедная дорожка.

Женщина в сером пальто, державшая два бумажных стаканчика.

Запах стирального порошка.

Низкий дом с кирпичной стеной.

Мужской голос, сердившийся на незакрытую дверь гаража.

Воспоминания не объясняли, кто такой Йохан. Они только доказывали, что у тела был хозяин.

Бессонов опустил взгляд на перчатки.

Он снова оказался внутри чужой судьбы.

И снова не знал, сколько времени ему отпущено.

По радио продолжали говорить. Голоса были спокойнее, чем лица. Уточнялись координаты, состояние раненых, порядок движения. Слова TIC и MEDEVAC повторялись несколько раз. Где-то далеко уже принимали решения люди, не видевшие ни синей двери, ни красной нитки на прикладе Рахматуллы.

В его прежних войнах связь часто умирала первой.

Здесь она жила.

Но и она не могла вынести человека из-под огня.

Рахматулла и двое голландцев добрались до подбитой машины. Дым почти рассеялся. Они склонились возле второго афганца. Один из голландцев сразу покачал головой. Рахматулла замер всего на секунду, потом помог снять с погибшего оружие и освободить проход к другому раненому.

Никто не спрашивал его, достаточно ли он храбр.

В эту минуту от него требовалось другое: видеть, слышать и не мешать тем, кого ещё можно спасти.

Огонь со стороны домов начал редеть.

Не прекратился — распался. Несколько одиночных выстрелов, короткая очередь, тишина, затем снова два хлопка из-за зелёной полосы. Противник не обязательно был подавлен. Он мог отходить. Мог менять позиции. Мог ждать, когда колонна начнёт двигаться.

Люди не поднялись сразу.

Сержант прошёл вдоль укрытия, пригнувшись. Остановился возле Бессонова и посмотрел ему в лицо.

— Johan. Ben je gewond?

Теперь смысл пришёл почти полностью.

Ранен ли он.

Бессонов провёл ладонью по боку. Боль была тупой. За ухом ощущалась липкая полоска, но пальцы не нашли глубокой раны.

— Нет.

Сержант не понял.

— Nee, — поправился Бессонов.

— Ты терял сознание.

Это уже прозвучало по-русски внутри головы, хотя губы сержанта произнесли нидерландские слова.

— Сколько?

— Не знаю. Недолго.

Сержант показал глазами на карабин.

— Можешь продолжать?

Бессонов кивнул.

Тот задержался ещё на мгновение. Наверное, заметил взгляд — слишком долгий, слишком чужой. Но рядом снова ударили пули, и времени на вопросы не осталось.

Бессонов поднял оружие.

За стеной что-то мелькнуло. Он проводил движение стволом, но не выстрелил.

Талибов в его первом Афганистане ещё не было. Были другие названия, другие командиры, другие обещания. Люди называли себя моджахедами, принадлежали разным партиям, подчинялись полевым командирам, враждовавшим между собой не меньше, чем с чужой армией.

Но склон не запоминал названий.

Он учил одинаково: сначала остановить колонну, потом рассечь её, затем заставить людей смотреть не туда.

Бессонов не мог знать, кто находился за дальним дувалом. Человек, стрелявший здесь двадцать лет назад, ещё вполне мог быть жив. Мог послать сына. Мог научить чужого. Мог сам давно сложить оружие, а его приёмы продолжали жить без него.

Война передавала свои знания легче, чем имена.

Снова заработал MAG.

Лейтенант Крис говорил по радио, не покидая места у оружия. Задний стрелок контролировал свой сектор с .50. Под их прикрытием раненых переносили от разбитой машины к более защищённому месту.

Бессонов ничего не добавил к их решению.

Не подсказал, как держать огонь.

Не объяснил, когда двигаться.

Они умели это без него.

Он лишь остался возле сухого русла и следил за местом, откуда мог прийти выстрел.

Иногда именно это и было всей помощью, которую человек имел право предложить.

* * *

Когда колонна начала готовиться к выходу из опасного участка, воздух уже казался неподвижным.

Стрельба прекратилась не окончательно, а как будто удалилась. За стенами сохранялась тишина, которой нельзя было доверять. Пыль оседала на разбитую машину, на медицинские упаковки, на тёмные пятна возле воронки.

Погибших и раненых разместили отдельно.

Никто не накрывал раненым лица. Погибшим накрыли.

Рахматулла сидел возле колеса и держал автомат поперёк коленей. На ладони у него лежала красная нитка. Во время эвакуации она сорвалась с приклада. Он несколько раз пытался завязать её обратно, но пальцы не слушались.

Фарид опустился рядом и что-то сказал.

Рахматулла не ответил.

Тогда переводчик взял нитку и завязал сам. Узел получился слишком большим. Афганец посмотрел на него, провёл пальцем по прикладу и поднялся.

Никакой благодарности не последовало.

Она была не нужна.

Бессонов помогал переносить ящики, освобождая место для раненого. Чужое тело двигалось всё хуже. В ушах по-прежнему стоял звон. Временами дорога наклонялась, хотя он знал, что земля под ногами ровная.

К нему подошёл медик.

— Сядь.

— Потом.

Слово снова вышло по-русски.

Медик взял его за жилет и потянул вниз.

— Сейчас.

Интонацию переводить не требовалось.

Бессонов сел возле борта. Медик посветил ему в глаза, коснулся затылка, осмотрел кровь за ухом. Попросил следить взглядом за пальцем.

Бессонов выполнил.

— Имя?

Он понял вопрос не сразу.

Собственное имя поднялось из памяти первым. Оно почти дошло до губ, но за спиной снова позвали:

— Johan!

— Йохан, — произнёс он после короткой паузы.

Медик кивнул и задал следующий вопрос. Слова опять не сложились в смысл. В нескольких шагах Фарид, до этого помогавший закрепить носилки, повернул голову. Возможно, он услышал русское «потом». Возможно, заметил только чужую интонацию.

Бессонов посмотрел на переводчика. Стрельба уже отодвинулась к зелёной полосе и распалась на редкие очереди. Между ними ревели двигатели, звенел металл, кто-то звал медика. Но вопрос, мучивший Бессонова с той минуты, когда он увидел незнакомое оружие, нельзя было задать жестом.

— Какой сейчас год?

Фарид застыл. Он стоял достаточно близко, чтобы не только услышать голос, но и увидеть, как шевельнулись губы Йохана.

Вокруг продолжали двигаться люди. Закрепляли груз. Проверяли оружие. Переносили раненых. В эфире называли маршруты и время. Никто, кроме переводчика, не разобрал вопроса целиком.

— Две тысячи шестой, — сказал Фарид.

Бессонов посмотрел на горы.

Двадцать лет.

Склоны не изменились. Только дорога стала шире, оружие — короче, связь — быстрее. На месте советских колонн шли голландцы и афганская армия нового правительства. Другие флаги. Другие приказы. Другие слова для той же земли.

— Ты говоришь по-русски? — спросил Фарид.

Бессонов не ответил.

В памяти тела появилась женщина с бумажными стаканчиками. Она смеялась, потому что дождь залил сиденье велосипеда. Имя было рядом, но принадлежало не ему.

Марике.

Следом пришло другое имя.

Йохан.

Кто-то звал его так после взрыва.

Бессонов посмотрел на свои руки. На запястье белела полоска кожи под часами. На безымянном пальце кольца не было. В кармане бронежилета ощущался плоский предмет. Он не стал доставать его.

— Как тебя зовут? — тихо спросил Фарид.

Бессонов посмотрел на него, потом на собственные руки.

— Йохан.

Ответ был правильным только наполовину.

Он произнёс имя тела, потому что его повторяли другие. Своё оставил внутри — единственное, чего переход пока не успел у него отнять.

Медик сказал что-то резче и взял его за подбородок. Фарид перевёл:

— Он спрашивает, где ты находишься.

Бессонов посмотрел на подбитую машину, на глиняные стены и пустой склон.

— В Афганистане.

— Где именно?

Он не знал.

Фарид произнёс:

— Урузган. Севернее Вану. Мы возвращаемся в Тарин-Коут.

Названия не вызвали воспоминаний.

Это был тот же Афганистан и одновременно страна, в которой Бессонов никогда не бывал.

Он хотел спросить ещё что-то, но звон в ушах усилился. Лицо Фарида отдалилось. Слова начали распадаться раньше, чем доходили до сознания.

Медик придержал его за плечо.

— Rustig. Kijk naar mij.

Спокойно.

Смотри на меня.

Теперь Бессонов понимал.

Он сосредоточился на лице медика. На светлой пыли в его бровях. На капле пота возле виска. На маленькой царапине на переносице.

Лицо поплыло.

Последней он увидел красную нитку на автомате Рахматуллы.

Потом чужое тело снова закрылось.

* * *

Йохан пришёл в себя оттого, что кто-то сильно давил ему костяшками пальцев на грудь.

Боль была острой и понятной. Он попытался убрать чужую руку.

— Хватит.

Медик перестал давить.

— Johan. Kijk naar mij.

На этот раз каждое слово было знакомо.

Йохан посмотрел.

— Где…

Он закашлялся. Во рту стоял вкус пыли и металла.

— Не двигайся.

— Что произошло?

— Ты потерял сознание.

Йохан прикрыл глаза, пытаясь вспомнить.

Передняя машина входила в понижение дороги. Рахматулла повернул голову. Затем земля поднялась и ударила в него.

Дальше ничего не было.

— Надолго?

Медик не ответил сразу. Проверил его пульс, снова посветил в глаза.

— Сейчас — меньше минуты.

— Сейчас?

— Это второй раз.

Йохан посмотрел на свои колени. Ткань была содрана, на левом рукаве темнела чужая кровь. Карабин лежал рядом. Ствол был покрыт пылью, а магазин оказался сменён.

— Я стрелял?

Медик коротко взглянул на оружие.

— Стрелял.

— Куда?

— Ты это мне скажи.

Йохан не сказал.

В машину укладывали раненого военнослужащего ANA. Рахматулла помогал закрепить носилки. Йохан узнал красную нитку на его автомате и испытал неожиданное облегчение.

— Рахматулла жив?

— Жив.

— Остальные?

Медик отвёл взгляд.

Этого хватило.

Йохан сел, несмотря на ладонь на плече. Мир покачнулся, но не исчез. Он увидел повреждённую машину, накрытые тела, выбитый кусок стены. Услышал работающий двигатель и команды, которые раньше не слышал, хотя должен был находиться здесь всё это время.

— Я ничего не помню, — сказал он.

Медик кивнул так, будто ожидал именно этого.

Фарид стоял чуть поодаль. Обычно переводчик не умел скрывать усталость, раздражение или страх. Сейчас его лицо стало неподвижным.

— Что? — спросил Йохан.

Фарид подошёл ближе, но остановился так, чтобы не мешать медику.

— Когда тебя осматривали, ты спросил меня, какой сейчас год.

Йохан посмотрел на него, ожидая продолжения.

— На каком языке?

Фарид провёл языком по пересохшим губам.

— По-русски.

Где-то за машиной упал металлический ящик. Кто-то выругался. Другой голос потребовал закрепить груз. Обычные звуки возвращали происходящему форму, но сказанное переводчиком не находило в ней места.

— Я не говорю по-русски.

Фарид потёр пальцами переносицу, оставив на коже светлую полосу пыли.

— Я четыре года учил русский в Кабуле. Давно. Сам вопрос я расслышал. Но вокруг ещё стреляли. За остальные слова ручаться не стану.

— Может, тебе показалось?

Переводчик не стал возражать сразу. Посмотрел на дорогу, на людей возле разбитой машины и только потом снова на Йохана.

— Могло показаться всё остальное. Но вопрос я понял. Поэтому и ответил.

Йохан посмотрел на медика.

Тот не понимал русского, но по лицам обоих догадался, о чём идёт речь.

— После взрыва люди говорят разное, — произнёс он. — Иногда не знают, где находятся. Иногда не узнают своих.

— Я узнавал вас?

Медик задержался с ответом.

— Не сразу.

— Что значит «не сразу»?

— Мы поговорим в лагере.

Это была фраза, которой закрывали вопросы, когда отвечать на них у дороги было некогда.

Йохан хотел возразить, но рядом завели двигатель. Колонна готовилась уходить. Лейтенант Крис всё ещё поддерживал радиосвязь, передавая необходимые сведения. Пулемётчик возле .50 не покидал места и продолжал наблюдать за сектором. Остальные занимали позиции для обратного движения.

Работа ещё не закончилась.

Йохана уложили ближе к борту и велели не вставать. Он подчинился, хотя от этого почувствовал себя тяжелее раненого. Фарид сел напротив. Между ними закрепили медицинский рюкзак.

Машина тронулась.

Глиняные стены медленно поплыли назад. В одной из дверей стояла женщина, прижав к себе ребёнка. Йохан не мог понять, была ли она там до взрыва или вышла только теперь.

Ни ненависти, ни сочувствия на её лице не было.

Только усталость человека, возле дома которого снова стреляли вооружённые мужчины.

За последней стеной показались поля. На краю дороги лежал голубой пластмассовый пакет. Ветер тянул его по пыли, цеплял за сухие стебли и снова отпускал.

Мальчика нигде не было.

Йохан смотрел на пакет, пока тот не исчез за машиной.

В голове оставалась пустота.

Не темнота. Не сон. Не обрывочные картины.

Пустое место между взрывом и лицом медика.

Он опустил взгляд на свои руки. На правой перчатке виднелся серый след от пороха. На левой засохла кровь. Указательный палец болел от спускового крючка.

Эти руки что-то делали.

Он — нет.

— Что ещё я говорил? — спросил Йохан.

Фарид не сразу понял, что вопрос обращён к нему.

— Немного.

— Что именно?

Фарид посмотрел на медицинский рюкзак между ними, словно ответ мог лежать среди бинтов и пластиковых упаковок.

— Медик спросил, где ты находишься. Ты сказал: «В Афганистане». Потом спросил год. Ещё были отдельные слова, но я не уверен, что расслышал их правильно.

Йохан провёл большим пальцем по серому следу на перчатке.

— И всё это говорил я?

— Я видел твои губы, — ответил Фарид. После короткой паузы добавил: — Но я тоже был после боя.

Разговор закончился.

Не потому, что они получили ответы. Просто двигатель ревел слишком громко, а у каждого осталось достаточно своих мыслей.

* * *

Вечером Camp Holland пах раскалённым металлом и медицинским спиртом.

Солнце уже ушло за горы, но контейнеры продолжали отдавать дневное тепло. Генераторы гудели. Где-то разгружали машину. По настилу прошли двое военнослужащих, неся грязные бронежилеты в прозрачных мешках.

Йохан лежал на узкой койке медицинского блока. На затылке у него была повязка. Бок болел при каждом глубоком вдохе, но снимки не показали перелома. Врач несколько раз задавал одни и те же вопросы: имя, дата рождения, место, день недели, последнее воспоминание.

На первые четыре Йохан отвечал правильно.

Последнее не менялось.

— Машина ANA вошла в понижение, — повторил он. — Потом взрыв.

— Дальше?

— Дальше я очнулся возле машины.

— Это было второе пробуждение.

— Для меня оно было первым.

Врач записал.

Кровать напротив пустовала. На металлическом столике стояла запечатанная бутылка воды и лежал прозрачный пакет с вещами Йохана. Внутри были часы, бумажник, складной нож и фотография, которую он носил не в бумажнике, а во внутреннем кармане бронежилета.

Марике сидела на подоконнике их квартиры, прижав к груди колени. Фотография была сделана зимой. За стеклом виднелись мокрые крыши и голые деревья.

Йохан долго смотрел на снимок, пытаясь понять, доставал ли его после взрыва.

Не доставал.

Пакет был запечатан медиком.

— Фарид утверждает, что я говорил по-русски?

Врач дописал строку и только после этого поднял глаза.

— Он утверждает, что услышал от тебя один вопрос. Это не совсем одно и то же.

— Остальные слышали?

— Один человек слышал отдельные слова. Язык определить не смог.

— Может быть, Фарид говорил, а ему показалось, что это я.

— Возможно. Фарид говорит, что стоял перед тобой и видел, как ты говорил.

Врач произнёс это без убеждения, но и без желания отбрасывать чужое свидетельство только потому, что оно не укладывалось в первое объяснение.

— Бывает такое после удара?

— Бывает спутанность. Бывает, человек говорит на языке, который когда-то учил и давно не использовал.

— Я никогда не учил русский.

Врач посмотрел на заполненную половину листа.

— Тогда это объяснение тебе не подходит.

— Но почему я спросил, какой год?

Врач положил ручку.

— Я не знаю, почему ты спросил именно это. Я могу записать то, что наблюдали люди, проверить твоё состояние и оставить тебя под наблюдением. Объяснить всё в первый вечер я не могу.

Он говорил спокойно, не изображая уверенность.

Это помогло больше, чем помогло бы утешение.

Врач развернул лист к себе и продолжил работу.

В медицинской карте появились две отметки.

Первая была внесена со слов людей, находившихся рядом после подрыва: кратковременная потеря сознания около 13:42.

Вторая принадлежала медику, который осматривал Йохана перед обратным движением: повторная потеря сознания около 14:29.

Между ними оставалось сорок семь минут.

Врач назвал случившееся посттравматической спутанностью, возможной ретроградной и антероградной амнезией. Отдельно записал сообщение Фарида о короткой фразе, возможно произнесённой по-русски. После слов possibly Russian поставил знак вопроса.

Йоханнес Гюнс не помнил этих сорока семи минут.

Он не помнил, как держал сектор у сухого русла.

Не помнил вопроса о годе.

Не помнил, что говорил на языке, которого никогда не учил.

За стенами Camp Holland темнели горы. Ночью они снова становились плоскими и неподвижными, почти такими же, какими были до рассвета.

Они пережили другие армии, другие флаги и другие названия этой войны.

Горы были те же.

Чужой оставалась речь.

Глава вторая. Сорок семь минут

30 сентября 2026 года, 07:18

Москва

Закрытый аналитический комплекс Министерства обороны Российской Федерации

Полковник Андрей Михайлович Рудаков

Рудаков положил ладонь на ещё тёплый лист.

Бумага только что вышла из принтера и сохраняла слабое машинное тепло. На ней было много текста — незнакомые слова, цифровые обозначения, сокращения, несколько строк на английском. Но Рудаков смотрел не на них.

Посередине страницы стояли два времени:

13:42

14:29

Между ними не было ничего.

Ни записи о состоянии раненого. Ни отметки о введённых препаратах. Ни подписи врача. Только белая полоса бумаги шириной в несколько сантиметров.

В неё помещались сорок семь минут, прожитых человеком собственным телом и не оставшихся в его памяти.

Корнеева стояла по другую сторону стола. Плащ она оставила у входа, но на плечах тёмного пиджака ещё виднелись мелкие капли. В Москве с ночи моросил холодный дождь. Он не шёл по-настоящему — висел в воздухе, оседал на стекле, на крышах машин, на лицах людей, вышедших из метро.

В комнате дождя не было слышно.

Здесь работала вентиляция. Монотонно гудели блоки системного охлаждения. Один из мониторов тихо потрескивал после включения. В дальнем углу остывал электрический чайник, которым за ночь воспользовались несколько раз и ни разу не вытерли воду со стола.

Рудаков убрал ладонь.

Бумага уже начала холодеть.

— Это не оригинал, — сказала Корнеева.

Она не села. Открыла тонкую серую папку и положила рядом ещё три листа, каждый отдельно, словно боялась, что, соприкоснувшись, они превратятся в одно доказательство.

— Оригинала у нас нет. И в ближайшее время не будет.

Рудаков посмотрел на нижний край первой страницы. Там стоял длинный индекс, дата более позднего документа и несколько закрытых прямоугольников вместо имени.

— Откуда это?

Корнеева придвинула к нему справку о происхождении материала.

— Публичное решение по медицинско-страховому спору. Нидерланды. Личность заявителя скрыта. Названия подразделения в основном убраны, но оставлены год, место службы и характер ранения. Суд цитирует часть заключения военного врача и более позднюю экспертизу.

Она наконец села, но не откинулась на спинку стула. Пальцы остались на краю папки.

— Оперативного рапорта там нет. Списка группы тоже. Только то, что понадобилось для решения вопроса о связи поздних симптомов со службой.

— Каких симптомов?

— Головные боли. Нарушение сна. Иногда шум в ушах. Проблемы с равновесием после резкого подъёма. Ничего, что само по себе выделяло бы его среди людей, переживших подрыв.

Рудаков снова посмотрел на два времени.

— А это понадобилось зачем?

— Чтобы установить тяжесть первоначальной травмы. Первая потеря сознания записана со слов находившихся рядом военнослужащих. Вторую наблюдал медик. Между ними человек двигался, разговаривал, пользовался оружием и выполнял задачу. В более поздней экспертизе отдельно отмечено, что память на этот промежуток не восстановилась.

— Сколько лет прошло до экспертизы?

— Семнадцать.

Рудаков поднял глаза.

— Он жив?

Корнеева не ответила сразу. Перевернула ещё один лист, нашла отмеченную карандашом строку.

— На момент последнего решения был жив. Работал. Семейное положение закрыто. Адрес закрыт. Полное имя в опубликованной версии не указано.

— Значит, пока он не Йоханнес Гюнс.

— Пока он заявитель с инициалами J. G.

Она произнесла латинские буквы отдельно.

Рудаков не стал поправлять формулировку. На столе лежала не личность, а несколько совпадений, собранных вокруг человека, который мог оказаться совсем другим.

В нижней части медицинской выдержки была строка на английском:

possibly Russian?

Вопросительный знак стоял вплотную к последней букве.

Рудаков коснулся его ногтем.

— В автоматическом переводе его не было, — сказала Корнеева. — Система сделала из этого утверждение: «говорил по-русски».

— А в документе?

— В документе врач не утверждает даже этого. Он записывает сообщение переводчика. Тот предположил, что услышал вопрос на русском языке.

— Предположил или понял?

Корнеева открыла копию на нидерландском. Под несколькими словами были сделаны пометки.

— По смыслу — понял один вопрос и ответил на него. За остальные слова поручиться не смог. Вокруг ещё продолжался бой. Работали двигатели, стреляли, кричали раненые. Сам переводчик тоже находился после огневого контакта.

Рудаков провёл пальцем вдоль строки, не касаясь букв.

Вопросительный знак был маленьким. Его можно было не заметить при копировании, потерять в переводе, убрать как незначительную типографскую подробность.

Без него свидетельство становилось удобнее.

И менее правдивым.

— Кто переводил для нас?

— Первичный перевод машинный. Потом текст посмотрел человек, работавший с нидерландскими юридическими материалами. Военную терминологию он не знает, поэтому всё, в чём сомневался, оставил на языке оригинала. Я ещё не передавала документ военному переводчику.

— Правильно.

Корнеева посмотрела на него, будто ожидала продолжения.

Рудаков не добавил ничего. Взял карандаш и возле английской фразы написал по-русски:

Один свидетель. Условия восприятия неблагоприятные.

Подумал и ниже добавил:

Не исключать. Не считать доказанным.

За дверью прошли люди. Шаги остановились возле соседней комнаты, послышался щелчок электронного замка. Потом снова остались только вентиляция и тонкое гудение аппаратуры.

На краю стола лежала копия последней страницы дела Б-12.

Рудаков не открывал её с ночи. В этом не было необходимости. Две строки он уже помнил:

Дата окончания наблюдения: НЕ УСТАНОВЛЕНА.

При последующем выявлении совпадающих признаков…

Дальше текст обрывался возле повреждённого края.

Раньше этот обрыв казался утратой.

Теперь он становился указанием.

Не ответом.

Только разрешением искать там, куда никто из них не смотрел.

Ершов пришёл через девять минут.

Он принёс бумажный стаканчик, поставил возле клавиатуры и сразу убрал подальше, заметив раскрытые документы. Крышка была надорвана возле отверстия. Когда он поднимал стакан, кофе вытекал тонкой коричневой полоской и собирался на сгибе большого пальца.

Ершов вытер руку салфеткой, прочитал две первые строки и сел.

— Откуда?

Корнеева повторила происхождение документа короче, чем для Рудакова. Ершов не перебивал. Только один раз попросил показать индекс судебного решения и сверил его с открытой на экране страницей.

— Этот материал кто-нибудь цитировал до него?

— Более поздняя медицинская экспертиза.

— Она независимая?

— Врач другой. Но исходные сведения о событиях получены из той же карточки.

Ершов взял карандаш и перечеркнул цифру «два» в составленной Корнеевой таблице источников. Написал рядом единицу.

— Тогда это один источник, повторённый двумя врачами.

Корнеева кивнула.

Ни раздражения, ни желания защитить проделанную работу на лице у неё не появилось. Она передвинула лист в другую колонку.

— Согласна.

— Публикация ветеранской организации?

— Другой автор. Через четыре года после происшествия. В ней нет русского языка и точных времён. Указаны возраст, военная специальность, район, характер ранения и длительная потеря воспоминаний о части боя.

— Имя?

— Johannes, фамилия начинается с G. Фотография отсутствует. Название подразделения дано сокращённо.

— А здесь только J. G.

— Да.

Ершов отпил кофе. Поморщился, но поставил стакан обратно, не выбросил.

— Может быть один человек.

— Может, — ответила Корнеева.

— А может быть двое.

— Может быть.

Рудаков слушал их, продолжая смотреть на медицинскую выдержку.

Ему нравилось, что никто не защищал версию только потому, что потратил на неё ночь. В первые недели расследования каждое возражение воспринималось почти как попытка закрыть дело. Теперь сомнение стало частью работы.

Без него на столе давно лежали бы десятки Бессоновых.

Любой человек, поднявшийся после ранения.

Любой офицер, принявший неожиданное решение.

Любой солдат, вернувшийся за товарищем.

Любой выживший, не помнивший нескольких минут.

— Дата совпадает? — спросил Рудаков.

Корнеева открыла ещё одну вкладку.

— Одиннадцатое октября две тысячи шестого. Провинция Урузган. Район севернее Тарин-Коута. В одном материале упоминается возвращение группы к Camp Holland, в другом — действие возле Вану. Точная точка не опубликована.

— Подразделение?

— Основа группы — люди из сто четвёртой роты коммандос. К ним были приданы специалисты. J. G. назван связистом.

Ершов отодвинул стакан.

— Коммандос?

— Он сам не коммандос. Приданный военнослужащий.

— Это установлено?

Корнеева помедлила.

— Вероятно.

Ершов посмотрел на неё поверх листа.

— Тогда так и запишем.

Она заменила слово в таблице.

Рудаков поднялся и подошёл к доске. На ней ещё оставались обозначения афганских случаев восьмидесятых годов. Часть карточек была снята, но следы от магнитов проступали на матовой поверхности более светлыми кругами.

В верхнем углу стояло:

ЛЕБЕДЬ — СВЯЗЬ НЕ УСТАНОВЛЕНА.

Ниже находились другие фамилии, возле которых были проставлены разные степени вероятности. Рудаков провёл ладонью по свободному месту справа и прикрепил новый лист.

Написал:

NLD-06/47

Не имя.

Не подразделение.

Не вывод.

Только страна, год и длина промежутка.

— Убираем русский язык, — сказал Ершов.

Корнеева повернулась к нему.

— Совсем?

— Из первичной оценки. Иначе мы уже знаем, какую карточку хотим выбрать.

Она посмотрела на Рудакова.

Он вернулся к столу, открыл рабочую форму и удалил строку:

Неожиданное владение русским языком.

На её месте осталось пустое поле.

— Убрали, — сказал он.

Ершов придвинул к себе медицинскую выдержку.

— Теперь у нас военнослужащий после взрыва. Дважды терял сознание. Между потерями двигался и что-то делал. Потом не помнил. Таких будет много.

— Поэтому Корнеева принесла не одну карточку, — ответил Рудаков.

Возле стены стоял закрытый пластиковый контейнер. Корнеева встала, принесла его и сняла крышку.

Внутри лежали двенадцать тонких папок.

На каждой был только номер.

Савельева появилась, когда они разложили первые семь случаев.

Она сняла очки, протёрла запотевшие стёкла краем салфетки и некоторое время стояла у двери, привыкая к холодному свету комнаты. На улице она успела промокнуть сильнее Корнеевой. Волосы возле висков потемнели от воды, а на рукаве пальто остался след от стены или дверцы автомобиля.

— Вы начали без меня, — сказала она.

В голосе не было упрёка. Она повесила пальто и подошла к столу.

— Мы убрали язык, — объяснил Ершов.

Савельева надела очки.

— Хорошо.

Она не спросила, какой именно язык. Села возле шестой папки и начала читать.

Корнеева подбирала случаи несколько недель, ещё до того, как индекс Б-12 заставил их окончательно убрать советскую границу. Тогда подборка казалась слишком широкой и почти бесполезной: травмы военнослужащих разных армий, дорожно-транспортные происшествия, подрывы, падения, несколько эпизодов с кислородным голоданием, один случай временного нарушения речи после операции.

Теперь двенадцать карточек лежали без имён, флагов и названий подразделений.

В первой человек после контузии несколько часов называл сослуживцев именами школьных друзей. Память восстановилась постепенно. До и после травмы он оставался самим собой, хотя не всегда понимал, где находится.

Савельева положила папку в левую часть стола.

— Медицински объяснимо. Второй границы нет.

Во второй военнослужащий с переломом и кровопотерей организовал эвакуацию группы после гибели командира. Позднее его действия назвали необычными для звания и должности.

Ершов нашёл в приложении предшествующую служебную характеристику. Человек дважды исполнял обязанности командира на учениях и проходил соответствующую подготовку.

Папка ушла влево.

В третьей после взрыва мужчина заговорил на языке, которым, по словам семьи, не пользовался с детства. Лингвистическое исследование установило, что он понимал простые фразы, но не мог поддерживать сложный разговор. Язык оказался не новым — забытым.

Папка тоже переместилась.

В четвёртой были свидетельства необычайного спокойствия под огнём. Не было ни потери сознания, ни разрыва поведения, ни последующей амнезии. Человек служил много лет и до этого участвовал в двух боевых командировках.

Рудаков закрыл папку, не дочитав наградное представление.

Пятая задержалась дольше. Раненый санитар продолжал оказывать помощь, хотя позже не мог вспомнить отдельные этапы эвакуации.

— Он действовал в пределах своей подготовки, — сказала Савельева. — При сильном стрессе память может не закрепить последовательность событий. Это не означает, что сознание отсутствовало.

— Вернулся за человеком, — заметил Ершов.

— Потому что был санитаром.

— Бессонов тоже возвращается.

Савельева не подняла головы.

— Ты сейчас сравниваешь поступок. Мы договаривались сравнивать разрыв.

Ершов провёл пальцем по краю папки.

— Я проверяю.

Он не спорил дальше. Переложил её влево.

Шестой случай не имел независимого свидетельства. Всё, что выглядело необычным, происходило из воспоминаний самого пострадавшего, записанных через девять лет.

Седьмая папка осталась перед Рудаковым.

В ней не было русского языка.

Корнеева убрала не только эту строку. Она скрыла страну, национальность, имена и все слова, способные подсказать происхождение материала.

Остались времена.

13:42 — кратковременная потеря сознания после подрыва.

Около 13:44 — реагирует на обращение, самостоятельно перемещается к укрытию.

В течение последующего промежутка — пользуется штатным оружием, выполняет действия в составе группы, предупреждает о возможном дополнительном секторе угрозы.

Не сразу откликается на собственное имя.

Испытывает трудности с пониманием обращённой речи.

Сообщает имя после того, как слышит его от окружающих.

Задаёт вопрос о текущем годе.

14:29 — повторная потеря сознания во время медицинского осмотра.

После восстановления сознания узнаёт людей, понимает речь, не помнит предшествующие сорок семь минут.

Рудаков прочитал карточку дважды.

Во второй раз он закрыл пальцем строку о вопросе.

Без неё оставались две потери сознания, промежуток относительно организованного поведения и последующая амнезия.

Этого было недостаточно.

Но папка не уходила влево.

Савельева отложила очки. На переносице остались две красные отметины.

— Кто наблюдал первую потерю?

— Люди рядом, — ответила Корнеева. — Врач записал с их слов.

— Продолжительность?

— Не установлена. По косвенным данным — не больше нескольких минут.

— Вторую?

— Медик. Меньше минуты.

Савельева постучала ногтем по столу, не глядя ни на кого.

— После первой могло быть посттравматическое спутанное состояние. Человек способен двигаться, выполнять привычные действия и даже отвечать, не формируя нормальных воспоминаний. После второй он мог частично восстановиться. Это не противоречит медицине.

— Не узнавал имя, — сказал Ершов.

— Бывает.

— Не понимал речь.

— Бывает.

— Спрашивал год.

— Бывает.

Ершов взял свой стаканчик. Кофе давно остыл, но он всё равно отпил.

— То есть обычная контузия.

Савельева посмотрела на папку.

— Я сказала, что каждый отдельный признак объясним. Это не то же самое, что «обычная».

Она подтянула лист к себе.

— У меня другой вопрос. Что значит «испытывает трудности с пониманием речи»? Он оглох после взрыва? Не слышал? Слышал, но не понимал? Выполнял команды по жестам? Это четыре разных состояния.

Корнеева открыла полную копию материала.

— В одном свидетельстве говорится о сильном звоне в ушах. В другом — что он смотрел на говорившего, но не реагировал на слова. Первые команды выполнял после жеста. Позднее начал понимать отдельные обращения.

— Постепенно?

— Судя по последовательности — да.

Савельева снова надела очки.

— Тогда это нужно оставить отдельно. Не как доказательство. Как характеристику промежутка.

Рудаков написал на полях:

Слух сохранён частично. Понимание речи восстанавливается постепенно.

Перед ними оставались ещё пять папок.

Они просмотрели их до конца.

В одной человек после ранения несколько часов считал себя собственным отцом. В другой водитель вывел повреждённую машину из-под огня, хотя позже утверждал, что ничего не помнил. Запись регистратора показала: он действовал так же, как десятки раз на тренировках. Ещё один случай оказался составлен из трёх публикаций, переписавших один рассказ.

Двенадцатая папка принадлежала известному офицеру. Его решения выглядели неожиданными только для автора газетной статьи. В служебных документах они соответствовали всему, чему человека учили много лет.

Когда закончили, перед Рудаковым лежала седьмая папка.

Возле Савельевой оставались пятая и седьмая.

Ершов не положил ни одной в центр, но седьмую держал у себя дольше остальных.

— Если это тот материал, — сказал он, — русский вопрос вернётся?

— Вернётся как слабый признак, — ответила Корнеева.

— И страна?

— Да.

Ершов повернул папку на девяносто градусов и положил между двумя частями стола.

Не в центр.

Но и не влево.

— Требует проверки, — произнёс он.

Рудаков поставил возле номера маленькую точку.

Это было не согласие.

Только отметка о том, что трое людей независимо остановились возле одного и того же промежутка.

В 09:06 Корнеева открыла скрытые поля.

На экране появились:

Нидерланды.

Афганистан.

Провинция Урузган.

Военнослужащий, приданный подразделению специального назначения в качестве специалиста связи.

Ершов перестал вертеть в руках пустой стаканчик.

Савельева прочитала строки и сняла очки ещё раз, хотя стёкла оставались чистыми.

Рудаков смотрел на слово Афганистан.

Оно не должно было удивлять.

И всё же удивило.

Почти два месяца они двигались по советским документам в обратную сторону — от конца войны к её началу. Каждая папка пахла одной и той же старой бумагой. Менялись подразделения, годы, места, но язык оставался русским. Формулировки повторялись. Даже ошибки кочевали из донесения в донесение знакомым путём.

Здесь всё было другим.

Другая армия.

Другие сокращения.

Другие правила хранения документов.

Другой способ описывать ранение.

Другие слова для тех же нескольких секунд, когда земля под машиной переставала быть землёй.

Рудаков поднял медицинскую выдержку.

— Покажите язык.

Корнеева восстановила удалённую строку.

Во время первого периода сознания переводчик предположительно слышал вопрос на русском языке: «Какой сейчас год?»

Ниже стояло примечание:

Другие присутствовавшие слышали отдельные слова, но язык определить не смогли.

— Переводчик знал русский? — спросил Савельева.

— Согласно более позднему пояснению, учил четыре года в Кабуле. Давно им не пользовался.

— Имя?

— В публичной копии закрыто. Оставлена первая буква — F.

Рудаков не пошевелился.

F.

J. G.

Буквы вместо людей.

В документах это было нормально. Иногда буква защищала живого человека. Иногда скрывала чужую небрежность. Иногда оставалась единственным, что переживало закрытие архива.

— Он видел лицо? — спросил Ершов.

— Утверждает, что стоял перед ним.

— Насколько близко?

— Не указано.

— Мог говорить кто-то другой?

— Мог.

— Мог сам переводчик задать вопрос, а потом перепутать?

— Мог.

Ершов посмотрел на Рудакова.

— Мы же хотели обычное объяснение.

— Хотели, — ответил тот.

— Вот оно.

Рудаков не возразил. Взял карандаш и рядом с русской фразой написал:

Не использовать как основной критерий.

Савельева читала медицинскую часть.

— После возвращения он говорил по-русски?

— Нет.

— Узнавал русские слова?

— Таких проверок в материалах нет. Сам утверждал, что язык никогда не изучал.

— Семья подтверждает?

— В опубликованной части — да. Но семейное свидетельство записано много лет спустя.

— Значит, тоже не подтверждает окончательно.

— Да.

Савельева закрыла страницу.

— Хорошо.

Ершов посмотрел на неё.

— Что именно хорошо?

— Что никто не пытался ставить ему диагноз по одному вопросу.

Она отодвинула папку и потянулась за своим блокнотом.

Разговор оборвался не потому, что они пришли к согласию. Просто каждый продолжил работу.

Корнеева сверяла сокращения. Ершов искал первоисточник ветеранской публикации. Савельева выписывала медицинские признаки, отделяя наблюдаемое от пересказанного.

Рудаков построил на экране линию времени.

Сначала поставил две точки.

Между ними протянул серый отрезок.

13:42 — 14:29.

Под первой точкой написал:

Травма. Потеря сознания.

Под второй:

Повторная потеря сознания. Возвращение прежней ориентации.

Слово возвращение задержало его руку над клавиатурой.

В других делах оно уже появлялось.

Бахмутов возвращался не сразу. Его сознание всплывало из тяжёлого состояния частями, не принося с собой промежуток, прожитый кем-то другим. Там сведения расходились. Свидетели путали время, место, порядок эвакуации. Но тело осталось живо.

Теперь живым оставался ещё один человек.

Если J. G. действительно был тем, кого они искали.

Если две потери сознания являлись границами, а не просто волнами одной контузии.

Если вопрос на русском существовал не только в измученной памяти переводчика.

Слишком много «если».

Рудаков не любил это слово. Оно позволяло перейти от одного недоказанного предположения к другому и в конце получить вывод, выглядевший прочным только потому, что путь до него был длинным.

Он увеличил серый промежуток.

На линии появились отдельные отметки.

Первая — человек пришёл в себя возле машины.

Вторая — начал перемещаться к укрытию.

Третья — воспользовался оружием.

Четвёртая — указал на сухое русло слева от дороги как на возможную позицию второй огневой группы.

Пятая — участвовал в прикрытии эвакуации раненых.

Шестая — был осмотрен медиком.

Седьмая — назвал себя Йоханом после того, как окружающие несколько раз обратились к нему по имени.

Восьмая — спросил, какой сейчас год.

Девятая — снова потерял сознание.

Рудаков откинулся на спинку стула.

— Откуда сухое русло?

Корнеева нашла нужный фрагмент.

— Из пояснений двух военнослужащих. Первый утверждает, что связист привлёк его внимание к левому сектору и произнёс что-то о RPG. Второй помнит, что по указанному месту открыли огонь после замеченного движения.

— Гранатомёт нашли?

— Нет.

— Выстрел оттуда был?

— Не подтверждён.

— Человек?

— Не подтверждён.

Ершов развернулся от своего монитора.

— Тогда это мог быть камень.

— Мог, — сказала Корнеева.

— Могла быть ветка.

— Могла.

— Они сами уже наблюдали сектор?

— Один из них — да.

Ершов поднялся, подошёл к доске и снял магнит, удерживавший лист с надписью NLD-06/47. Переставил его на несколько сантиметров ниже.

— Тогда предупреждение ничего не доказывает. Нормальный военнослужащий увидел удобное место для гранатомётчика. Или испугался тени. Остальные проверили.

Рудаков посмотрел на него.

— Согласен.

Ершов, кажется, ожидал возражения. Пальцы ещё несколько секунд держали магнит.

— Совсем?

— Как отдельный признак — да.

Он вернулся к столу.

Рудаков зачеркнул в рабочей форме слова необъяснимое тактическое предвидение.

Оставил:

Предупреждение о вероятном дополнительном секторе. Результат не установлен.

— Тогда что тебя удерживает? — спросил Ершов.

Вопрос прозвучал без вызова. За несколько часов они устали настолько, что перестали придавать голосу форму, необходимую для спора.

Рудаков не ответил сразу.

На экране серый отрезок лежал между двумя точками. Внутри него человек не совершил ничего невозможного.

Не управлял незнакомой техникой.

Не произнёс сведений, которые не мог знать.

Не изменил исход боя.

Не взял командование.

Не спас в одиночку группу.

Он лишь двигался вместе с другими, держал сектор, стрелял, указал на место возможной угрозы и помогал, пока позволяли силы.

Все эти действия мог совершить Йоханнес Гюнс.

Более того — большую их часть именно он и умел совершать.

— Меня удерживает не то, что он сделал, — сказал Рудаков. — А то, что сохранилось и что исчезло одновременно.

Ершов сел.

Рудаков указал на первую часть линии.

— Он не понимает обращённую речь, но выполняет движение после жеста. Не узнаёт имя, но тело знает оружие. Не помнит людей, но пользуется их доверием. Потом постепенно получает отдельные слова. Собственное имя называет только после того, как слышит его.

— Всё это возможно при контузии, — сказала Савельева.

— Возможно.

— И вопрос о годе возможен.

— Да.

— Тогда пока у нас нет признака, который медицина не может объяснить.

— Нет.

Савельева посмотрела на него дольше обычного.

— Но ты оставишь дело.

— Оставлю.

— Почему?

Рудаков увеличил масштаб линии, пока серый промежуток не занял весь экран.

— Потому что это не один признак. И потому что в четырёх прежних случаях мы видели тот же порядок утрат. Личное исчезает раньше профессионального. Возвращается после второй границы. Промежуток не сохраняется у хозяина тела.

Он произнёс «хозяина» и сразу почувствовал неточность.

Тело не было помещением.

Не принадлежало человеку так же, как принадлежала ему комната, одежда или оружие. Оно было самим человеком. Его болью, привычками, возрастом, страхами. Бессонов не входил в пустое место. Каждый раз он оказывался внутри чьей-то уже начавшейся жизни.

Рудаков исправил формулировку:

— У человека, которому принадлежит это тело.

Савельева закрыла блокнот.

— Так точнее.

К полудню дождь усилился.

О нём сообщили не окна — их в рабочей комнате не было, — а люди, возвращавшиеся после короткого перерыва. На полу возле входа появились тёмные следы обуви. Кто-то принёс запах мокрой ткани и холодного воздуха. Через несколько минут вентиляция уничтожила и его.

Корнеева вернулась с распечаткой более позднего решения.

— Нашла продолжение.

Она говорила тише, чем утром. Голос сел после нескольких телефонных разговоров с переводчиками и архивными специалистами.

Рудаков освободил место на столе.

— Личность?

— Нет. Но есть состояние на две тысячи двадцать четвёртый год.

Савельева придвинулась ближе.

В документе говорилось, что заявитель продолжал испытывать последствия травмы, однако сохранял способность работать. Тяжёлых нарушений памяти за пределами самого события не отмечалось. Не было новых эпизодов неузнавания близких или внезапной смены речи. Промежуток между первой и второй потерей сознания оставался недоступным.

Семнадцать лет человек жил рядом с сорока семью минутами, которых для него не существовало.

— Русский больше не упоминается, — сказала Корнеева. — Ни в одном позднем документе.

— Это важно, — отозвалась Савельева.

— Почему? — спросил Ершов.

Она провела пальцем по строке о памяти.

— Потому что, если бы речь шла о постепенно проявившемся знании языка или неврологическом нарушении, могло остаться хотя бы что-то. Отдельные слова. Акцент. Повторный эпизод. Здесь ничего нет.

— Или никто больше не спрашивал.

— Или никто не спрашивал.

Ершов потёр ладонью лицо.

— Опять два объяснения.

— Их почти всегда больше двух, — сказала Савельева.

Она не улыбнулась.

Корнеева положила рядом вторую страницу.

— Есть ещё один момент. Ветеран не требовал признать историю с языком. Для его дела она вообще не имела значения. Он оспаривал степень связи нынешних симптомов с контузией. Русская фраза осталась в цитате только потому, что врач тогда записывал всё необычное.

Рудаков перечитал предложение.

Это делало свидетельство немного сильнее. Не истинным — только менее заинтересованным. Человек не строил на нём легенду, не просил награду, не пытался доказать исключительность.

Странная строка просто пережила годы вместе с медицинской карточкой.

— Кто-нибудь пытался найти переводчика? — спросил он.

— В материалах нет. Его имя закрыто ещё плотнее, чем имя военнослужащего. Возможно, местный сотрудник. Возможно, человек, позднее покинувший Афганистан.

— Не ищите пока напрямую.

Корнеева подняла глаза.

— Почему?

— Мы не знаем, кто он. Не знаем, где живёт. Не знаем, что ему может стоить интерес к событиям двадцатилетней давности.

Она медленно кивнула.

— Только открытые источники?

— Пока да. И без запросов родственникам.

— Самому ветерану?

Рудаков посмотрел на чёрные прямоугольники вместо имени.

Где-то за ними находился человек. Возможно, тот самый Йохан, который утром положил две ложки сахара в плохой кофе, а вечером обнаружил порох на собственной перчатке. Возможно, другой связист, другой день, другая машина.

Если они ошибались, их вопрос мог войти в чужой дом и принести туда то, что давно удалось оставить за дверью.

Если не ошибались — вопрос был ещё тяжелее.

Что вы помните о времени, которого не помните?

— Тоже нет, — сказал Рудаков. — Сначала должны понять, имеем ли право его тревожить. Потом — есть ли смысл.

Ершов раздавил пустой стаканчик. Крышка соскочила и упала на пол. Он наклонился, поднял её и только после этого сказал:

— А если за это время он умер?

— Тогда не успеем.

— Если документ исчезнет?

— Сохраним то, что доступно законно.

— Если кто-то другой выйдет на него раньше?

Рудаков посмотрел на Ершова.

— Мы не соревнование ведём.

Тот хотел что-то ответить, но передумал. Бросил стаканчик в корзину и вернулся к своему месту.

Корнеева убрала лист в прозрачный файл.

Рудаков заметил, что она держала его только за края, хотя перед ними была обычная распечатка, а не вещественное доказательство.

Наверное, за годы работы привычка становилась частью тела так же, как у Йохана — движение пальцев к предохранителю и разъёму радиостанции.

Человек мог не помнить, чему его учили.

Руки помнили.

После обеда они вернулись к участникам боя.

В опубликованном материале их было немного. Командир группы. Связист. Медик. Несколько военнослужащих Afghan National Army. Переводчик. Экипажи машин.

Имена нидерландцев были заменены инициалами или должностями.

Имена афганцев отсутствовали полностью.

Корнеева вывела на экран отрывок из более поздней полковой публикации. В нём кратко описывалась эвакуация после подрыва. Командир переместил машину, чтобы обеспечить огневую поддержку и сохранить связь. Медик работал с ранеными. Два афганских военнослужащих вернулись к повреждённой машине за товарищами.

— У кого из них была потеря сознания? — спросил Рудаков.

— Только у связиста подтверждена медицински.

— У командира?

— Нет.

— У медика?

— Нет.

— У афганцев?

Корнеева открыла приложение.

— Сведений нет. Один получил поверхностное ранение. Который именно — непонятно.

Ершов приблизил текст.

— Командир действовал заметнее связиста.

— Да, — ответила Корнеева.

— Переместил машину под огнём. Одновременно работал с пулемётом и поддерживал связь.

— Так записано.

— Почему не он?

Рудаков посмотрел на временную линию.

— Потому что хорошо выполнил свою работу.

— Это не ответ.

— Другого пока нет. Никакой границы. Никакого изменения. Никакого возвращения. Его действия соответствуют должности и подготовке.

Ершов не спорил.

Вместе они уже прошли через известное имя, большое количество документов и сильный характер человека. На доске оставалась короткая запись:

СВЯЗЬ НЕ УСТАНОВЛЕНА.

Отрицательный результат был не пустотой.

Он защищал реального человека от чужого объяснения.

— Афганцы пошли за своими сами? — спросила Савельева.

Корнеева перелистнула ещё одну страницу.

— В одном свидетельстве сказано, что первый начал движение до команды. Нидерландский сержант остановил его, организовал прикрытие и только после этого позволил продолжить.

— Имя первого?

— Нет.

— Второго?

— Нет.

— Раненых?

Корнеева покачала головой.

В рапорте были тип машины, характер повреждений, примерное направление огня и время запроса медицинской эвакуации.

Имён афганцев не было.

Рудаков некоторое время смотрел на слово ANA soldier.

В документах советского Афганистана он встречал похожие пустоты. «Местный проводник». «Сотрудник царандоя». «Представитель афганской стороны». Люди появлялись возле советского подразделения, показывали дорогу, вытаскивали раненых, погибали — и оставались должностью или принадлежностью.

Прошло двадцать лет.

Форма документов изменилась.

Пустота сохранилась.

— Поставьте задачу установить имена, — сказал он.

Корнеева записала.

— Через афганские списки?

— Сначала выясните, какое подразделение ANA участвовало. Потом смотрите открытые материалы, фотографии, публикации переводчиков. Никаких догадок по лицам.

— Это может занять месяцы.

— Значит, займёт месяцы.

Савельева читала описание действий сержанта.

— Здесь важнее другое. Если афганец пошёл первым, решение принадлежит ему. Если сержант создал прикрытие, организация принадлежит сержанту. Связист только поддержал огнём.

— Так и оставим, — сказал Рудаков.

Он открыл новую таблицу и внёс три строки:

Командир группы — собственное профессиональное действие.

Военнослужащий ANA — собственное решение вернуться к раненому. Имя не установлено.

Нидерландский сержант — собственная организация прикрытия.

Напротив каждой поставил:

Не относится к проверяемому промежутку J. G.

Ершов проследил за движением курсора.

— Мы всё больше записываем, чего Бессонов не делал.

Рудаков сохранил файл.

— Иначе скоро окажется, что без него никто ни разу не поднялся под огнём.

После этих слов в комнате стало тихо.

Не торжественно.

Просто каждый вспомнил папки, в которых реальные люди делали то, что потом слишком легко было объяснить чужим присутствием.

Рудаков не хотел строить Бессонова из чужих подвигов.

Если тот существовал, его след должен был оставаться там, где начиналось необъяснимое расхождение, а не там, где человек проявлял мужество.

Мужество было слишком обычным для войны.

Не потому, что давалось легко.

Потому что без него слишком многие не возвращались.

Одинцов вошёл в 15:23.

До этого он дважды звонил и оба раза переносил встречу. Когда наконец появился, на нём не было кителя — только тёмная рубашка с закатанными до середины предплечий рукавами. Под глазами лежали серые тени. Он прикрыл дверь и остался стоять, просматривая доску.

Его взгляд остановился на новой карточке.

NLD-06/47.

— Нидерланды? — спросил он.

Корнеева поднялась, но Одинцов показал рукой, чтобы она оставалась на месте.

Рудаков передал ему краткую справку.

Одинцов прочитал первую страницу, затем вторую. На английской строке задержался. Вопросительного знака не пропустил.

— Это всё?

— Это всё, что можно подтвердить сейчас, — ответил Рудаков.

— Оперативные документы?

— Закрыты. Двадцать лет для системного раскрытия недостаточно. Получить их быстро законным путём не получится.

Одинцов перевернул страницу.

— А незаконным?

В комнате никто не пошевелился.

Одинцов поднял глаза от бумаги.

— Я спрашиваю не потому, что предлагаю.

— Такой путь изменит характер расследования, — сказал Рудаков. — И не гарантирует подлинность материала. Нам принесут файл, происхождение которого нельзя проверить, а потом попросят поверить тому, кто его принёс.

Одинцов положил справку на стол.

— Что нужно?

Рудаков подвинул к нему одностраничное предложение.

Одинцов прочитал заголовок:

Временная группа анализа иностранных открытых источников.

Ниже были перечислены задачи:

поиск публичных военных и медицинских материалов;проверка национальных архивных правил;сопоставление полковых хроник, наградных оснований и ветеранских публикаций;привлечение переводчиков;отдельная оценка происхождения каждого документа;запрет на объединение повторных публикаций в независимые свидетельства;предварительное обезличивание случаев при проверке метода.— Сколько человек? — спросил Одинцов.

— Корнеева координирует. Один специалист по нидерландскому. Позже понадобится датский. Отдельно — человек с дари и пущу. Савельева остаётся по медицинской части. Ершов проверяет отрицательные выборки.

— Почему датский?

— Пока это направление, не случай.

Одинцов посмотрел на Рудакова.

— Сколько стран вы собираетесь открыть?

— Не знаю.

— Хороший ответ для заявки на людей.

Он сказал это без насмешки. Усталость сделала голос сухим.

Одинцов снова прочитал документ. Постучал пальцем возле строки о контактах с иностранными гражданами.

— Это что?

— Прямое обращение к ветеранам только после отдельного разрешения. Без контактов с семьями. Без давления через место работы. Без вопросов людям, чья личность установлена только предположительно.

— Вы собираетесь спрашивать человека, говорил ли он двадцать лет назад на языке, которого не знает?

— Пока не собираемся.

— А потом?

Рудаков посмотрел на два времени.

— Потом сначала решим, что может дать его ответ. Он уже сказал, что ничего не помнит.

Одинцов положил ладонь на спинку свободного стула, но не сел.

— Если он действительно ничего не помнит, вы можете только напугать его.

— Да.

— Если помнит и скрывает?

— Тогда прямой вопрос заставит его скрывать лучше.

Одинцов помолчал.

За стеной зазвонил телефон. Кто-то снял трубку, произнёс фамилию и сразу понизил голос.

— Работайте без контакта, — сказал Одинцов. — Пока. И не превращайте это в поиск русских слов на чужих войнах.

— Мы уже убрали язык из первого фильтра.

Одинцов посмотрел на седьмую папку, лежавшую отдельно.

— И что осталось?

— Две границы. Возвращение человека. Пустой промежуток. Последовательность, которую ещё нужно проверить.

— Бессонов?

— Не установлен.

Одинцов взял ручку. Первый раз она не оставила следа. Он провёл короткую линию на свободном краю бумаги, расписал стержень и только потом поставил подпись.

— Тогда так и пишите.

Он вернул документ и пошёл к двери.

Возле выхода остановился.

— Рудаков.

— Да?

Одинцов не обернулся.

— Если найдёте живого, помните, что он не папка.

Дверь закрылась.

Рудаков посмотрел на строку, закрывавшую имя заявителя.

— Помню, — сказал он уже после того, как Одинцов ушёл.

Никто не ответил.

К вечеру серый промежуток на экране был заполнен настолько, насколько позволяли документы.

Он не стал понятнее.

Только точнее.

Рудаков убрал формулировки, которые звучали сильнее источников. «Говорил по-русски» превратилось в «один свидетель понял вопрос как русский». «Обнаружил гранатомётчика» — в «указал вероятный сектор; наличие противника не подтверждено». «Необычайно уверенно пользовался оружием» исчезло полностью: Йохан был военнослужащим и имел право уметь обращаться со своей карабиной.

Осталось то, что нельзя было удалить без потери самого события.

Два пробуждения.

Между ними — человек, не узнающий имя, но способный действовать.

После второго — прежняя личность, прежний язык, прежние отношения и пустота в памяти.

Савельева внесла заключение последней:

Наблюдаемая картина может быть объяснена последствиями черепно-мозговой травмы. Медицинские данные не подтверждают и не опровергают гипотезу о смене личности. Особый интерес представляет ограничение амнезии промежутком между двумя зафиксированными потерями сознания.

Ершов прочитал и не стал менять ни одного слова.

Корнеева добавила свою часть:

Происхождение медицинской выдержки установлено. Полный первичный документ недоступен. Идентификация J. G. как Johannes G. вероятна, но не завершена. Свидетельство переводчика не имеет независимого подтверждения.

Рудаков открыл поле итоговой оценки.

Некоторое время курсор мигал на пустой строке.

Потом он написал:

ВЕРОЯТНЫЙ СЛУЧАЙ.

На следующей строке:

ДВЕ ВОЗМОЖНЫЕ ГРАНИЦЫ ПРИСУТСТВИЯ.

И ниже:

ЛИЧНОСТЬ ПРИСУТСТВИЯ НЕ УСТАНОВЛЕНА.

Он не написал фамилию Бессонова.

Читатель документа не должен был получать уверенность, которой не имели его составители.

Рудаков сохранил запись.

Карточка NLD-06/47 переместилась в новую папку.

Не к подтверждённым.

Не к исключённым.

К тем, за которыми следовало наблюдать.

Корнеева собрала распечатки. Савельева ушла первой — у неё начиналась встреча в другом корпусе. Ершов задержался возле двери, посмотрел на доску и снял карточку одного из отвергнутых случаев.

— Завтра проверю исходную публикацию, — сказал он. — Там слишком гладко написано.

Рудаков кивнул.

Ершов ушёл.

В комнате остались двое.

Корнеева открыла новую поисковую форму.

— Продолжаем по Нидерландам?

— По Урузгану.

— С какого периода?

Рудаков посмотрел на дату первого случая.

Одиннадцатое октября две тысячи шестого.

Можно было двигаться вперёд по календарю. Можно было искать ближайшую травму, ближайшую амнезию, ближайшего человека, пережившего две границы.

Но календарь уже обманывал их раньше. Бессонов не переходил по стройному маршруту, составленному для удобства следователя.

— Не по датам, — сказал Рудаков. — Сначала все случаи с установленным возвращением человека после промежутка. Потом погибшие. Отдельно — награждённые и известные. Они будут контрольной группой.

Корнеева ввела параметры.

На экране появились сотни строк.

Часть относилась к несчастным случаям. Часть — к IED. Встречались самоубийственные атаки, дорожные происшествия, падения вертолётов, огневые контакты, ракетные обстрелы баз. Многие записи содержали только дату и короткое описание.

Рудаков понимал, что за каждой строкой находился человек, для которого нескольких слов оказалось достаточно, чтобы заменить целый день.

Корнеева ограничила район провинцией Урузган.

Список сократился.

Убрала случаи без установленной травмы.

Потом те, где единственным источником была поздняя газетная публикация.

На экране осталось двадцать семь записей.

Одна из них была выделена красным из-за подтверждённой гибели военнослужащего.

20.09.2007

Firefight north of Deh Rawod

Sld1 Tim Hoogland — KIA

Рудаков прочитал имя.

Двадцать лет.

Первый нидерландский военнослужащий, погибший в Афганистане непосредственно во время огневого контакта с противником.

Такие формулировки притягивали внимание. «Первый». «Погибший». «Бой». После них человеку легко приписывали особое место ещё до того, как узнавали, кем он был и что произошло.

Корнеева открыла сопроводительную справку.

— Местное название передают по-разному. Shinghowlah. В другом источнике раздельно — Shing Holah. Точной координаты пока нет. Северо-западнее базы в Дех-Рауде.

На экране появилась фотография молодого солдата.

Рудаков не стал её увеличивать.

— Что известно о его действиях?

— Пока недостаточно. Есть поздние воспоминания сослуживцев и краткие официальные формулировки. Нужна отдельная проверка.

— Не начинайте с него.

Корнеева убрала руку от мыши.

— С кого?

— Со всех, кто был рядом и вернулся.

Она закрыла карточку погибшего.

Открыла вкладку с личным составом, ранеными, эвакуированными и упомянутыми в последующих материалах участниками боя.

Большая часть имён отсутствовала. Возле некоторых стояли инициалы. Несколько строк содержали только должность или номер группы.

Рудаков придвинул стул.

На экране осталось имя погибшего — Tim Hoogland.

Он не открыл его карточку.

Выбрал другой список — тех, кто вернулся.

Первая строка начиналась словом Shinghowlah.

Глава третья. До ворот

20 сентября 2007 года, утро

FOB Volendam, севернее Deh Rawod

Провинция Uruzgan, Исламская Республика Афганистан

Eenheid 2.2, Bravo-compagnie, 13 Infanteriebataljon Luchtmobiel

Soldaat der eerste klasse Тим Роберт Хоогланд

На FOB Volendam пыль просыпалась раньше людей.

Она лежала на крышах контейнеров, забивалась в петли дверей, собиралась тонкой рыжей полосой вокруг ящиков с водой. Ночью воздух остывал, и казалось, что земля наконец перестала отдавать накопленный за день жар, но с рассветом всё начиналось снова. Первые лучи проходили над сухими склонами, касались бетонных блоков, мешков с песком и сеток, натянутых над стоянкой, — и пыль поднималась от одного шага.

Тим Хоогланд сидел на перевёрнутом пластиковом ящике и подтягивал ремень лёгкого пулемёта.

Он делал это уже второй раз.

Ремень не был ослаблен. Просто Тим не любил обнаруживать мелкие неудобства тогда, когда исправлять их становилось поздно. Он проверил крепление, провёл пальцами по коробу с лентой, убедился, что защёлка закрыта, и только после этого потянулся к бутылке.

Вода за ночь не успела остыть. Она пахла пластиком и чем-то металлическим, хотя металл к ней не прикасался.

Брам Костер остановился рядом, придерживая одной рукой Diemaco C7A1, а другой пытаясь застегнуть карман на бронежилете. Застёжка не попадала на место. Он посмотрел на неё, выругался вполголоса и попробовал снова.

— У тебя ремень перекручен, — сказал он, не поднимая головы.

Тим посмотрел на пулемётный ремень.

— Нет.

Брам наконец справился с карманом, протянул руку и повернул небольшой участок ткани возле плеча.

— Теперь нет.

Тим провёл ладонью по тому же месту, проверяя. Потом кивнул.

— Спасибо.

Брам хотел что-то добавить, но из открытой двери контейнера позвали на инструктаж. Он только хлопнул Тима по наплечнику и пошёл первым.

Тим допил воду и поднялся.

Ему было двадцать лет. В этом возрасте снаряжение ещё казалось частью выбранной жизни, а не грузом, который тело будет вспоминать много лет спустя. Он прошёл подготовку, заслужил красный берет и мог закончить службу до отправки роты в Афганистан. Для этого не требовалось ни оправдываться, ни что-либо доказывать.

Но его люди ехали сюда.

Он продлил контракт.

Теперь красный берет оставался далеко от пыльной дороги, а на его месте были каска, защитные очки, бронежилет, боеприпасы и пулемёт, который становился тяжелее с каждым часом, даже если из него не было сделано ни одного выстрела.

В тесном помещении уже стояли почти все.

На стене была закреплена карта района. Её края загибались от жары, несмотря на полосы клейкой ленты. Рядом лежали распечатанные снимки дороги к Shingola-West: серые крыши qala, зелёные поля, русло, пересекающие местность каналы. На бумаге пространство выглядело открытым. Несколько линий, прямоугольники построек, светлые пятна сухой земли.

На местности любая из этих линий могла оказаться стеной выше человеческого роста, а светлое пятно — участком, который невозможно пересечь под огнём.

Командир дождался, пока стихнут разговоры.

— Информация о возможном IED на маршруте всё ещё не подтверждена. Утром разговариваем с местными. После этого проверяем участок пешим порядком. Ничего не трогать до осмотра. Не толпиться возле подозрительного места. Если кто-то отстал, не молчите — мы не на прогулке.

Кто-то у дальней стены переступил с ноги на ногу. Другой снял каску, вытер лоб и сразу надел её обратно.

— Насколько свежая информация? — спросил сержант.

Командир посмотрел на лист в руке.

— Достаточно свежая, чтобы выйти.

Он не стал придумывать точность, которой не было.

В Афганистане сведения редко приходили в виде законченного ответа. Кто-то видел ночью людей у дороги. Кто-то слышал, как работала лопата. Кто-то заметил мотоцикл без света. Один источник мог повторять слова другого, а третий — говорить правду по причине, которую лучше было не знать.

Им предстояло проверить землю.

Тим стоял у двери и слушал. Брам находился немного позади. Он перестал возиться со снаряжением и теперь смотрел на фотографию дороги, словно надеялся запомнить каждый куст и каждую стену.

Через час всё это будет выглядеть иначе.

Но пока никто об этом не знал.

Старик сидел в тени глинобитной стены, подобрав под себя ноги.

Перед ним лежал выцветший кусок ткани с несколькими гранатами, зелёным перцем и пучками травы. Он не торговал — просто перебирал собранное, отделяя повреждённое. Рядом стояла алюминиевая чашка. По её краю ползла муха.

Переводчик присел перед ним, чтобы не смотреть сверху вниз.

Вопрос пришлось повторить дважды.

Старик поднял глаза на дорогу, затем на солдат. Его взгляд задержался на пулемёте Тима, но почти сразу ушёл в сторону.

— Ночью здесь кто-нибудь работал? — перевёл один из нидерландцев. — Копал возле дороги? Переносил мешки?

Старик долго отвечал. Переводчик слушал, не перебивая.

— Говорит, что ночью был дома. После вечерней молитвы не выходил.

— Он что-нибудь слышал?

Новый вопрос, новый ответ. В этот раз короче.

— Машину. Может быть, одну. Может быть, две. Он не видел.

— Какую машину?

Старик пожал плечами ещё до того, как переводчик закончил. На лице его не было ни вызова, ни желания помочь. Только усталость человека, который останется здесь и после того, как вооружённые люди уйдут.

Позади него в проходе между домами показались двое мальчиков. Один был босой. Второй толкал перед собой колесо, направляя его изогнутой проволокой. Они остановились, увидев патруль.

Тим немного отвёл ствол в сторону.

Мальчик с колесом заметил это движение. Посмотрел на оружие, потом на лицо Тима, но ближе не подошёл.

— Спроси о дороге к западу, — сказал сержант переводчику. — Пользовались ею утром?

Старик ответил быстрее.

— Люди ходили в поля. Дети тоже были там. Он ничего необычного не видел.

Один из солдат негромко вздохнул.

Ответ ничего не подтверждал и ничего не опровергал.

Тим перевёл вес с одной ноги на другую. Под бронежилетом рубашка давно прилипла к спине. Пот стекал по позвоночнику, собирался под поясом и вызывал зуд, до которого нельзя было добраться, не разбирая половину снаряжения.

Брам стоял у угла дома и наблюдал за крышей противоположной qala. Не потому, что заметил там движение. Просто его сектор находился там.

Он был хорошим солдатом. Не лучшим стрелком во взводе, не самым сильным и не тем человеком, к которому прислушивались прежде командира. Он выполнял то, чему его учили, не искал лишнего риска и не стыдился спрашивать, если не понимал задачу.

Перед выходом из базы Брам трижды проверил батарею радиостанции.

Тим заметил это, но ничего не сказал.

У каждого были свои способы договариваться со страхом.

Они прошли дальше.

Утреннее солнце уже поднялось над восточными склонами. За сухой полосой камней начиналась зелёная зона — плотная, влажная, почти невозможная на фоне выжженных гор. Вода из Tiri Rud расходилась по каналам, пропитывая землю. Росли кукуруза, конопля, редкие фруктовые деревья. Пыльная тропа исчезала между растениями и снова появлялась через несколько десятков метров.

В тени пахло сырой глиной. На солнце — травой, нагретым камнем и старым навозом.

Из-за стены послышался женский голос. Мальчиков позвали домой. Они не сразу послушались. Тот, что был босиком, продолжал смотреть на солдат, пока старший не потянул его за рукав.

Никто не убегал.

Никто не закрывал в панике ворота.

Мужчины оставались в полях. Женщины носили воду. Дети появлялись в проходах между домами.

Обычная жизнь не предупреждала патруль об опасности. Она просто продолжалась рядом с ней.

После полудня Bushmaster доставили людей к месту, которое солдаты называли Cemetery Hill.

Холм был невысоким и ничем не напоминал те кладбища, к которым они привыкли дома. Несколько камней, сухая земля, невнятные очертания старых могил. Отсюда дорога уходила в сторону Shingola-West, изгибаясь между зелёными полями и глинобитными оградами.

Девятнадцать человек спешились.

Двигатели машин ещё некоторое время работали, поднимая горячий воздух и пыль. Затем звук стал удаляться. Остались стрекот насекомых, скрип ремней и редкие голоса.

Тим шёл впереди вместе с Рикардо.

Пулемёт тянул правое плечо. Он снова поправил ремень — не потому, что тот перекрутился, а потому что даже правильно подогнанное снаряжение не могло сделать вес меньше.

Рикардо остановился возле участка дороги, где цвет земли немного отличался.

— Видишь?

Тим присел, не приближаясь.

Светлая полоса могла быть следом лопаты. Могла оказаться местом, где утром прошёл осёл и верхний сухой слой осыпался в колею. Рядом лежал плоский камень. На нём почти не было пыли.

Подошёл сапёр.

Остальные разошлись, сохраняя дистанцию. Брам занял позицию возле низкой стены. Ствол его C7 смотрел в сторону поля, палец лежал вдоль спусковой скобы.

Сапёр работал медленно.

В такие минуты всем хотелось, чтобы он закончил быстрее, но никто его не торопил. Он осмотрел край дороги, сменил положение, проверил подозрительный участок с другой стороны.

Ничего.

Камень перевернула прошедшая телега или животное. Светлая почва высохла неравномерно.

Они двинулись дальше.

Чем дольше не находилось ничего опасного, тем тяжелее становилось сохранять прежнее внимание. Глаза уставали различать оттенки пыли. Каждый камень сначала казался подозрительным, потом превращался просто в камень. Каждая неровность заставляла остановиться, а через минуту уже хотелось переступить через неё и не тратить время.

Тим не спешил.

Возле очередного канала он заметил провалившийся край и показал его Рикардо. Тот обошёл место слева. В мутной воде лежали сломанный стебель, тряпка и кусок дерева. Провода не было.

За кукурузой работали мужчины. Один поднял голову, увидел патруль и снова склонился над землёй. Чуть дальше две девочки собирали что-то в неглубокую корзину.

Брам посмотрел на них, затем снова перевёл взгляд на стену.

— Жарко, — произнёс кто-то позади.

Ответа не последовало.

Фраза не требовала ответа. Все и так чувствовали жару.

Около четырёх часов свет начал меняться. Солнце ещё стояло высоко, но тени от стен вытянулись и стали плотнее. Там, где дорога проходила между полями, воздух почти не двигался. Запах растений сделался тяжёлым, сладковатым. Листья конопли задевали снаряжение и оставляли на ткани зелёные следы.

Тим остановился.

Впереди дорога раздваивалась. Один путь продолжался между стенами, другой уходил к каналу. На карте этот участок выглядел шире.

Рикардо сделал два шага вправо, стараясь увидеть, что находится за изгибом.

Тим поднял пулемёт немного выше.

Не потому, что заметил противника.

Он услышал, как где-то хлопнула дверь.

Совсем обычный звук.

Через секунду слева ударила первая очередь.

Пули прошли низко.

Одна выбила землю возле ноги Рикардо, другая вошла в глинобитную стену и вырвала из неё сухой ком размером с кулак. Тим упал на колено и развернул пулемёт в сторону выстрелов.

— Contact! Слева!

Крик ещё не закончился, когда огонь открыли справа.

Кукуруза, минуту назад неподвижная, задёргалась от ударов. Стебли ломались и падали поперёк канала. Где-то впереди разорвалась граната. Воздух толкнул людей в лицо пылью и растительными обрывками.

Патруль не видел общей картины.

Каждый видел несколько метров.

Брам прижался к стене и попытался определить, откуда стреляют. Перед ним находился участок поля, край крыши и тёмная щель между двумя qala. В щели мелькнуло движение. Он поднял C7, но человек исчез прежде, чем прицел остановился на нём.

— Не вижу цель! — крикнул Брам.

Сержант, находившийся в нескольких шагах, обернулся.

— Тогда не стреляй! Смотри канал!

Ему пришлось повторить последнее слово. Выстрелы проглотили первую команду.

Кто-то за спиной Брама сделал длинную очередь. Гильзы посыпались на землю. Пулемётчик отпустил спуск, тяжело втянул воздух и переместился ближе к углу.

Тим ответил по позиции слева.

Короткая очередь прижала противника за стеной. Рикардо переместился на несколько метров, но в тот же момент новая стрельба отсекла их от остальных.

Расстояние между двумя частями патруля было небольшим. Двадцать, может быть, тридцать метров. На ровной дороге его можно было пройти за несколько секунд.

Теперь там пересекались три сектора огня.

Командир отделения махнул рукой, приказывая передней паре отходить. Рикардо увидел жест. Тим тоже должен был его увидеть, но нельзя было понять, заметил ли он.

Они начали смещаться назад.

Брам положил щёку на приклад и увидел вооружённого человека у дерева. Прицел на мгновение накрыл фигуру. Он выстрелил дважды. Человек исчез за стволом — упал или пригнулся, Брам не знал.

Справа снова разорвалась граната.

Один солдат сел на землю, прижав ладонь к каске. Он не был ранен. Просто несколько секунд не мог заставить ноги двигаться.

— Ко мне! — сержант схватил его за лямку бронежилета. — Смотри на меня. Вон тот угол. Держи его.

Конкретная задача вернула человеку способность слышать.

Он поднял оружие и пополз к указанной позиции.

Это не было ни малодушием, ни чудесным преодолением страха. Мозгу понадобилось время, чтобы принять, что звуки вокруг означают попытку убить его. Другому человеку хватило прикосновения и нескольких слов, чтобы это время закончилось.

У Тима его почти не осталось.

Он сделал несколько шагов, удерживая пулемёт перед собой. Рикардо двигался рядом, чуть впереди и правее.

Первое попадание развернуло Тима боком.

Он не упал сразу. Нога ещё попыталась найти опору. Пулемёт опустился, ремень натянулся через грудь.

Рикардо повернулся к нему.

Второго выстрела он не услышал отдельно от остальных.

Тим опустился на дорогу, словно собирался снова встать с колена. Потом повалился набок. Пулемёт остался прижатым к телу.

— Тим!

Рикардо рванулся к нему.

Пули прошли между ними, выбивая из дороги цепочку маленьких фонтанов. Одна ударила в камень. Осколок полоснул Рикардо по щеке.

Он отступил за выступ стены, не выпуская Тима из поля зрения.

До него было несколько метров.

Иногда несколько метров равнялись целой жизни.

Основная группа отходила к ближайшей qala. Часть бойцов уже находилась за воротами, остальные прикрывали. Командир видел Рикардо, но не видел, в каком состоянии Тим.

— Назад! — крикнул он, показывая направление. — Рикардо, назад!

Рикардо снова посмотрел на лежащего товарища.

Тим не двигался.

Огонь усилился. Стреляли с края поля, из-за деревьев, от стены противоположного двора. Нападавшие приближались, пользуясь каналами и растительностью. Их точное число никто не мог определить. На каждом участке казалось, что противник находится везде.

Рикардо пополз вдоль стены.

Он не оставил Тима по собственной воле.

Между ними встал огонь.

Ворота qala были достаточно широкими для телеги, но люди входили через них по одному.

Первый занял угол. Второй прошёл дальше, проверил внутренний двор. Третий прикрывал крышу. Всё происходило быстро, однако каждому казалось, что человек перед ним двигается слишком медленно.

Брам вошёл предпоследним.

Едва он пересёк порог, снаружи ударила граната. Взрыв пришёлся в стену возле ворот. Спрессованная глина выдержала, но наружный слой разлетелся тяжёлыми кусками.

Один из них попал Браму в каску.

Он не почувствовал боли.

Свет просто исчез.

Находившийся рядом солдат подхватил его под мышки. Другой схватил за разгрузочный жилет, и вдвоём они протащили Брама в глубину двора.

— Костер ранен!

— Кровь есть?

— Не вижу. Он не отвечает.

Солдат расстегнул ремешок каски, но снимать её не стал. Провёл ладонью по затылку, посмотрел на пальцы.

Крови не было.

Брам дышал. Неглубоко, неровно, но дышал.

— Оставь. Смотри сектор!

Во внутреннем дворе находились пустой загон для животных, сложенные у стены дрова и несколько перевёрнутых глиняных сосудов. Дверь жилого помещения была открыта. Людей внутри не было.

Сержант разместил бойцов по периметру. Двое поднялись на крышу, но почти сразу спустились: над парапетом проходил слишком плотный огонь.

Радио ожило обрывками голосов.

— Two-Two, доложите состояние.

Командир прижал гарнитуру к уху.

— Один человек остался на дороге. Возможно, тяжело ранен. Не можем достать. Ещё один без сознания, видимых ран нет.

— Подтвердите личность первого.

Командир посмотрел на Рикардо.

Тот сидел у стены, пытаясь остановить дрожь в руках. На щеке темнела тонкая царапина. Он услышал вопрос и ответил не сразу.

— Тим. Это Тим.

Командир закрыл глаза на долю секунды.

— Подтверждаю. Хоогланд.

Он передал примерное положение, затем повторил координаты. Не потому, что первый раз ошибся. Радиосвязь рвалась от помех и стрельбы.

— Не можем подойти. Противник между нами и дорогой. Нужна помощь.

Ответ пришёл не сразу.

До этого момента никто не произнёс слово «погиб».

Они не знали.

Или ещё не позволяли себе знать.

На FOB Volendam выстрелы услышали до того, как поняли сообщение по радио.

Звук катился над зелёной зоной неровными волнами. Сначала несколько очередей, затем почти непрерывная стрельба. Между ними начали различаться более тяжёлые удары.

Eerste luitenant Алекс Спанхак вышел из укрытия и поднялся на насыпь возле командного пункта.

Отсюда не было видно дороги. Только верхушки деревьев, глинобитные крыши и пыль, поднимавшаяся в той стороне, где находилась 2.2.

Радист повторил сообщение:

— Один остался снаружи. Предположительно Тим Хоогланд. Они не могут до него добраться.

Спанхак посмотрел на стоянку.

— Сколько Bushmaster на ходу?

Радист не знал. Он повернулся к механику, но тот уже бежал к ним.

— Три. Четвёртый разбирают.

— Экипажи?

— На месте. Но если заберём всех…

Он не договорил.

FOB нельзя было оставить пустым. Охрана периметра, связь, наблюдение — всё должно было продолжать работать, даже когда люди в полутора километрах нуждались в помощи.

Спанхак спустился с насыпи.

— Только экипажи. Медик с нами. Остальные остаются здесь.

— QRF из Hadrian уже поднимают, — сказал радист.

— Они дальше.

Это было всё объяснение.

Рик Смулдерс уже сидел за рулём переднего Bushmaster. Двигатель работал. Внутри пахло дизелем, горячей резиной и пылью, которую вентиляция всё равно затягивала в машину.

Кто-то забросил внутрь дополнительный короб с боеприпасами. Короб ударился о пол и сдвинул лежавшую там бутылку.

— Закрепи, — сказал Смулдерс. — На первой яме полетит по салону.

Солдат наклонился. Пальцы не сразу попали в пряжку.

Снаружи Спанхак проверял людей. Их оказалось двенадцать вместе с экипажами и медиком. Больше брать было некого, если Volendam должен был продолжать существовать как база, а не как оставленная куча контейнеров.

— Состояние Хоогланда неизвестно, — сказал он. — 2.2 в qala. Между ними и Тимом противник. Идём медленно, пока не найдём его. Секторы не терять.

Никто не ответил.

Люди закрывали двери, подтягивали ремни, передавали последние сообщения. Один из стрелков вылез в верхний люк, поправил пулемёт и пригнулся, проверяя ограничители.

Спанхак сел в машину.

Колонна вышла через ворота.

Напряжение он почувствовал только в первые секунды — тяжесть под рёбрами, сухость во рту, желание ещё раз спросить то, что уже было известно. Потом дорога сузилась, стрельба стала громче, и для лишних ощущений не осталось места.

Три Bushmaster направились к Shingola-West.

Сначала вернулся вкус земли.

Она скрипела на зубах и липла к нёбу. Потом появилась боль — тупая, глубокая, словно внутри черепа медленно поворачивали тяжёлый предмет.

Александр Бессонов открыл глаза.

Над ним было белое от солнца небо, разделённое неровным краем глинобитной стены. В воздухе висела пыль. Кто-то стрелял совсем рядом. Гильза упала возле его лица, подпрыгнула и остановилась в углублении между камнями.

Он попытался подняться.

Чужая рука прижала его обратно.

— Брам! Слышишь меня? Лежи.

Слова были незнакомыми.

Смысл пришёл не через язык. Тело вздрогнуло на имя прежде, чем Бессонов понял, что обращаются к нему. Чужая ладонь сжала его плечо, затем исчезла — человек вернулся к стене и поднял оружие.

Бессонов медленно повернул голову.

На груди лежала винтовка. Не автомат Калашникова, не М-16 в том виде, который он помнил по чужим фотографиям и трофеям. Укороченный магазин, оптический прицел, пластиковое цевьё, ремень, закреплённый непривычным способом.

Левая рука сама нашла оружие.

Пальцы проверили предохранитель.

Он не знал движения, но тело знало.

Бессонов втянул воздух.

Запах пороха смешивался с пылью, растительным соком и сырой глиной. Где-то неподалёку текла вода. За стенами росла высокая зелень. Над сухими горами стояло безжалостное светлое небо.

Афганистан.

Он понял это раньше, чем увидел флаг на рукаве лежащего рядом солдата.

Красная, белая и синяя полосы.

Нидерланды.

Выстрел ударил в стену. Комок глины рассыпался по его рукаву.

Бессонов сел, опираясь спиной на кладку.

Внутри головы звенело. Правое ухо почти не слышало. Изображение двоилось, если он поворачивался слишком быстро.

— Брам, ты со мной?

Тот же солдат снова посмотрел на него.

Бессонов кивнул.

Ответить он не мог. В голове не было слов, из которых можно было собрать фразу. Были отдельные звуки, команды, имена, но они всплывали не тогда, когда требовались.

— Держи низко голову. Сможешь стрелять?

Вопрос он понял по оружию в руке человека и по жесту.

Снова кивнул.

Солдат несколько секунд смотрел на него, словно хотел убедиться, что Брам действительно пришёл в себя. Потом указал на левую сторону двора.

Там находился узкий проход между стеной и пустым загоном.

— Links. Смотри канал.

Слово осталось.

Links.

Слева.

Бессонов пополз к указанному месту.

Каждое движение отзывалось болью в голове. Чужой бронежилет давил на грудь. Сапоги цеплялись за неровности пола. Он не знал, насколько тяжело ранен человек, в теле которого оказался, и не понимал, сколько времени ему дано.

Но бой ждать не собирался.

Через пролом у земли был виден край поля. Стебли кукурузы дрожали от выстрелов и ветра, которого во дворе почти не чувствовалось. Дальше проходил оросительный канал. Вода в нём казалась чёрной.

С правой стороны противник стрелял часто.

Слишком часто.

Пули били по верхнему краю стены, не позволяя поднять голову. Огонь был сильным, но большая его часть проходила выше и левее позиций. Он заставлял людей прижиматься к земле, занимал внимание, не давал наблюдать за другими участками.

Бессонов вслушался.

Через звон в ушах было трудно различать отдельные звуки. Он видел только то, что происходило перед ним: колебание листьев, пыль, поднятую попаданиями, вспышки в тёмных промежутках между стеблями.

У канала никто не стрелял.

Там было слишком тихо.

Он оглянулся на сержанта, попытался произнести слово. Язык не слушался.

— Links, — выдавил Бессонов. — Sloot.

Он не знал, откуда взялось второе слово.

Тело знало, что так называется канал.

Сержант не переспросил. Переместился ближе, посмотрел через нижний пролом. Сначала ничего не увидел. Потом поверхность воды дрогнула. Не от ветра — ветра там не было.

Между стеблями показалась рука. Следом — край оружия.

Сержант поднял кулак.

Стрелять разрешили не сразу.

Человек у канала продвинулся ещё на шаг. Теперь оружие было видно полностью.

Только тогда сержант опустил руку.

Два нидерландских солдата открыли огонь почти одновременно. Бессонов выстрелил следом. Приклад толкнул плечо, оптика подпрыгнула, но руки вернули её на линию прежде, чем он успел подумать.

Фигура исчезла.

Из глубины поля ответили короткой очередью. Пули вошли в стену над проломом. Бессонов прижался к земле. Глина посыпалась за воротник.

Фланговая группа не ушла. Но и не смогла подойти незамеченной.

Этого было достаточно.

Никто во дворе не назвал случившееся спасением. Сержант лишь показал Бессонову оставаться на месте и передал по цепочке, что левый канал занят противником.

Люди вокруг действовали уверенно.

Они не ждали от Бессонова приказов. Командиры уже распределили секторы. Пулемётчики меняли позиции. Боеприпасы передавались туда, где огонь был сильнее. Радист сообщал обстановку, пригибаясь всякий раз, когда по стене проходила новая очередь. Медицинский комплект лежал раскрытым, но не мешал проходу.

Эти солдаты были подготовлены.

Они знали оружие, связь, взаимное прикрытие. Их не нужно было учить прижиматься к земле или объяснять, почему нельзя стрелять по движению, пока не увидишь оружие.

И всё же один из них лежал на дороге.

Бессонов увидел его через щель между воротами и обвалившимся участком стены.

Человек находился на боку. Рядом лежал лёгкий пулемёт. Отсюда нельзя было разглядеть лицо, но кто-то во дворе несколько раз произнёс имя.

Тим.

Бессонов смотрел на неподвижную фигуру и вдруг вспомнил других — молодых, худых, обгоревших солнцем солдат, которые десятилетиями раньше учились в этих горах не по уставу, а по цене собственных ошибок.

Мысль пришла ясно, почти чужим голосом:

В Афгане восьмидесятых рядом со мной взрослели на войне. Теперь сюда приходили подготовленными. Бессмертными это их не делало.

Он отвёл взгляд от дороги.

Справа снова усилился огонь.

Во дворе закричали, что приближаются машины.

Bushmaster шли медленно.

Быстрее было нельзя.

Рик Смулдерс держал машину в колее, стараясь одновременно смотреть на дорогу, края полей и жесты командира. Бронированный корпус раскачивался на неровностях. Каждый толчок отдавался через сиденье в позвоночник.

— Правее, — сказал находившийся рядом сержант. — Там стена.

— Вижу.

На самом деле Смулдерс видел только половину стены. Остальную закрывала пыль от идущей впереди машины.

Стрельба приближалась.

Первая пуля ударила по борту сухо и негромко. Потом ещё две прошли по корпусу. Звук действительно напоминал мелкие камни, выброшенные из-под колёс, но никто внутри не принял его за камни.

Стрелки в люках ответили.

Салон сразу наполнился грохотом. Воздух дрожал. Стреляные гильзы звенели по металлу и падали внутрь.

— Медленнее! — передали из второй машины. — Мы можем его пропустить!

Смулдерс убрал ногу с педали.

Впереди дорога проходила между полем конопли и кукурузой. Растения поднимались почти до уровня крыши Bushmaster. За ними мог находиться один человек или несколько десятков.

В тридцати метрах разорвалась мина.

Земля поднялась тёмным столбом. Осколки застучали по броне. Стрелок в люке пригнулся, затем снова поднялся и повёл ствол вдоль края поля.

— Движение слева!

— Не вижу оружия!

— Жди!

Между растениями промелькнул человек. На мгновение показалось, что в руках у него что-то есть, но фигура исчезла.

Стрелок не открыл огонь.

Смулдерс продолжал вести машину шагом.

Они увидели лежащего бойца не сразу.

Сначала показался пулемёт. Затем ботинок, часть бронежилета и светлая от пыли форма.

— Есть! Впереди, справа от колеи!

Спанхак наклонился к передней части салона.

— Ближе. Ещё ближе.

— Там простреливается всё.

— Знаю. Ближе.

Bushmaster прошёл несколько метров.

Рядом с дорогой лежал убитый боевик. Его оружие осталось в траве. Никто не остановился возле него.

До Тима оставалось около десяти метров.

В этот момент что-то тяжёлое ударило в пассажирское стекло.

Вспышка была белой.

Толстое бронированное стекло не пробило, но по нему разбежалась густая сеть трещин. Поверхность помутнела. Сержант дёрнулся в сторону. Между его головой и местом удара оставалось несколько сантиметров.

В салоне запахло взрывчаткой и раскалённым металлом.

Смулдерс не успел ничего сказать. Второй удар пришёлся в борт. Третий — возле задней части машины. Один из стрелков сорвался с опоры и рухнул внутрь, ударившись плечом о сиденье.

Кто-то наклонился к нему.

— Слышишь меня?

Стрелок открыл глаза, не понимая, почему оказался на полу. Губы двигались, но собственный голос он не слышал. Потом увидел свободный люк, оттолкнул протянутую руку и снова полез наверх.

— Останься внизу!

Он не послушал или не разобрал слов.

Пулемёт над машиной снова заговорил.

Спанхак смотрел на Тима.

Тот лежал совсем близко. Теперь уже можно было увидеть неподвижность, которую нельзя было объяснить укрытием или ожиданием.

Спанхак не был врачом.

Ему хватило одного взгляда.

Рядом находился единственный военный медик. Если отправить его первым, а затем потерять, без медицинской помощи останутся все остальные.

— Прикрывайте, — сказал Спанхак.

Он открыл дверь.

Жара и звук ворвались внутрь одновременно.

Сержант схватил его за наплечник.

— Я пойду.

— Держи людей. Медик остаётся в машине.

Спанхак вышел сам.

Он упал на землю раньше, чем успел полностью закрыть дверь. Пули били по корпусу над ним. Из люков стреляли почти непрерывно. Земля пахла горячей пылью, растениями и порохом.

Десять метров.

Он пополз.

Тим оказался тяжелее, чем можно было представить, глядя на него живого. Девяносто килограммов тела, бронежилет, боеприпасы, каска, оружие. Спанхак ухватился за разгрузочную систему и потянул.

Тело сдвинулось, но слишком мало.

Он перехватил ремень, снова потянул и почувствовал, как ладонь скользит по пыльной ткани.

Рене Неф находился у задней машины.

Изнутри нельзя было понять, правильно ли встали Bushmaster и какие сектора остались открытыми. Он поднялся к люку, дал длинную очередь по краю поля и осмотрел дорогу.

Тогда он увидел Спанхака.

Лейтенант тянул Тима одной рукой, второй стараясь удерживать оружие. До машины оставалось несколько метров, но в одиночку он не успевал.

Рене опустился внутрь.

— Прикройте дверь.

Никто не спросил, куда он собирается.

Он вышел и побежал пригнувшись, пока позволяла защита корпуса. Последние метры преодолел ползком.

Спанхак увидел его только тогда, когда рядом появилась ещё одна рука.

— За плечи, — крикнул Рене.

Из-за стрельбы прозвучало неразборчиво. Он показал жестом.

Вдвоём они подняли Тима настолько, насколько позволяли ремни и вес. Ноги волочились по дороге. Пулемёт мешал, цеплялся за землю. Рене освободил ремень и прижал оружие к телу, чтобы не оставлять его снаружи.

Дверь Bushmaster открылась.

Медик высунулся, ухватился за бронежилет Тима. Изнутри помог ещё один солдат.

Несколько секунд никто не мог найти удобное положение. Тело упиралось в порог, снаряжение цеплялось за дверную раму. Спанхак толкал снизу. Рене держал за плечи. Медик тянул внутрь.

Потом вес поддался.

Тима внесли в машину.

Никто не произнёс его имени.

В тот же момент из-под переднего Bushmaster раздался резкий металлический хлопок. За ним — продолжительное шипение.

Смулдерс нажал на педаль.

Машина не двинулась.

На панели загорелось предупреждение. Давление в пневматической системе падало. Тормоза заблокировались.

Он попробовал ещё раз, уже понимая, что это бесполезно.

— Не идёт.

Сержант вытер ладонью пыль с повреждённого стекла. Стекло осталось непрозрачным.

— Ещё раз.

Смулдерс нажал.

Двигатель отозвался, корпус напрягся, но машина осталась на месте.

Снаружи продолжали стрелять.

Внутри стало тихо — не потому, что звуки исчезли, а потому что все поняли одно и то же.

Bushmaster придётся оставить.

В qala Бессонов услышал изменение огня.

Тяжёлые пулемёты работали короткими сериями. Между ними различался глухой рокот двигателей. Противник перенёс часть огня к дороге, и давление на стену на несколько секунд ослабло.

Сержант воспользовался этим сразу.

— Боеприпасы сюда. По два магазина оставить при себе, остальное пулемётчикам.

Бессонов понял не каждое слово, но увидел движение. Он проверил подсумки. Руки нашли магазины и передали два ближайшему солдату.

Тот посмотрел на него с удивлением.

— Ты уверен?

Бессонов показал на оставшиеся.

Солдат кивнул и пополз дальше.

Через щель были видны Bushmaster. Один стоял под углом к дороге. Вокруг него поднималась пыль. Люди возле машины двигались низко, почти прижимаясь к земле.

Тима уже не было на прежнем месте.

Кто-то добрался до него.

Бессонов не знал, жив ли тот человек. Не знал и тех, кто вышел под огонь, чтобы его забрать. Но видел, что сделано это не по его приказу и не благодаря его появлению.

Здесь никто не ждал чужого опыта, чтобы решить, что своего нельзя оставлять.

У левого канала снова показалось движение.

Бессонов поднял винтовку.

Из растений выскочил мальчик — один из тех, кого они могли видеть утром, или просто похожий на него. Он бежал согнувшись, без оружия, прижимая руки к груди.

Палец Бессонова остался на спуске, но не нажал.

Мальчик исчез за стеной.

Секундой позже в том же направлении показался вооружённый мужчина. Он двигался иначе — медленно, используя канал как укрытие.

Бессонов выстрелил. Сержант рядом поддержал его.

Мужчина отступил в зелень.

— Хорошо, Брам, — сказал сержант и снова занял свой сектор.

Бессонов не ответил.

Слово «хорошо» он понял по голосу.

Внутри головы нарастала тяжесть. Изображение начинало темнеть по краям. Он несколько раз моргнул, но это не помогло.

Тело было повреждено.

Чужой организм позволял ему действовать, однако не переставал быть чужим и раненым. Опыт не мог остановить отёк, вернуть слух или заставить повреждённый мозг работать бесконечно.

Радио передало, что QRF забрала Хоогланда. Одна машина обездвижена. Начинается отход.

Кто-то спросил о состоянии Тима.

Ответа не последовало.

Экипаж повреждённого Bushmaster работал быстро.

Не спокойно — спокойствия внутри ни у кого не было. Быстро.

Смулдерс выключил то, что нельзя было оставить включённым. Радист стирал данные и настройки связи. Сержант проверял, не осталось ли внутри документов. Стрелки снимали оружие с креплений.

Один из них всё ещё плохо держался на ногах после удара. Когда он наклонился за коробом, его повело в сторону. Товарищ поймал его за бронежилет.

— Сядь.

— Потом.

— Ты едва стоишь.

Стрелок посмотрел на свободный люк, затем на дверь.

— Сначала пулемёт.

Он не пытался звучать мужественно. Просто назвал следующую работу.

Сняли пулемёты. Забрали личное оружие, средства связи и ночной прибор противотанкового комплекса. То, что нельзя было унести, привели в состояние, непригодное для немедленного использования.

Снаружи две оставшиеся машины давали прикрытие.

— Готовы! — крикнул сержант.

Дверь открылась.

До соседнего Bushmaster было немного дальше, чем до Тима. Теперь эти метры предстояло пройти экипажу.

Первым вышел стрелок. Пригнулся, побежал, почти упал на последних шагах и исчез за открытой дверью второй машины. Затем радист с оборудованием. Следом ещё двое.

Смулдерс покинул водительское место последним.

Перед выходом он на мгновение положил ладонь на руль.

Это не было прощанием с машиной. Для прощания не оставалось времени. Он просто проверил, что сделал всё необходимое, и посмотрел на панель, словно Bushmaster мог подсказать пропущенную операцию.

Затем вышел.

Пули снова ударили по корпусу.

Машина осталась на дороге — тяжёлая, повреждённая, всё ещё защищающая тех, кто перебегал за её кормой.

Две другие приняли людей.

Внутри стало тесно. Кто-то стоял на коленях. Медик находился возле Тима. Спанхак сидел рядом, отвернувшись к стенке.

Он уже знал.

Но по радио передал только:

— Человек у нас. Выходим.

Пока 2.2 продолжала бой, смерть Тима не должна была войти к ним ещё одной командой, которую нельзя выполнить.

Колонна начала отход к Camp Hadrian.

Подразделение 2.3 подошло к qala, когда солнце приблизилось к западным хребтам.

Огонь не прекратился, но стал менее плотным. Часть противника оттянулась от дороги после подхода Bushmaster и применения огневой поддержки. Остальные продолжали стрелять из глубины зелёной зоны, не позволяя людям выйти свободно.

Командир 2.2 объяснял порядок отхода.

Он говорил коротко, указывая на людей по очереди. Первые перемещались к пролому. Вторые прикрывали. Затем группы менялись.

Бессонов слушал, удерживая взгляд на лице сержанта.

Слова по-прежнему приходили к нему частями, но общий смысл был ясен.

Он должен был отходить со второй группой.

Брамово тело поднялось не сразу. Левая нога подогнулась. Бессонов опёрся рукой о стену и подождал, пока двор перестанет наклоняться.

Рядом остановился солдат.

— Можешь идти?

Бессонов кивнул.

Солдат не поверил.

— Не геройствуй. Если упадёшь снаружи, я тебя не понесу.

В голосе не было насмешки. Человек просто не знал, сможет ли физически поднять ещё одного товарища.

Бессонов показал, что понял.

Первая группа вышла.

Бойцы пересекали открытый участок по двое. Возле канала ложились, прикрывали следующую пару, затем двигались дальше. Пули проходили над землёй, сбивали листья, попадали в стены.

Настала очередь Бессонова.

Он поднялся.

До пролома было пять шагов. До канала — ещё восемь или десять. Дальше начиналась полоса, прикрытая стеной и огнём 2.3.

Он сделал первый шаг.

Боль внутри головы усилилась. Мир на мгновение стал плоским, лишённым глубины. Ворота, стена и человек впереди оказались на одинаковом расстоянии.

Бессонов остановился.

Сзади его толкнули в плечо.

— Двигайся!

Тело послушалось команды раньше сознания.

Он вышел из qala, пересёк открытый участок и упал за краем канала. Не потому, что в него попали. Ноги просто перестали удерживать вес.

В мутной воде плавали листья. Бессонов почувствовал запах сырой земли — тот же запах, который помнил по другому Афганистану, другим людям и другой армии.

Солдат рядом схватил его за воротник.

— Брам! Вставай!

Бессонов поднялся ещё раз.

Они достигли стены. Там его подхватили двое из 2.3. Кто-то снял с него винтовку, чтобы она не мешала.

— Ранен?

— Контузия. Уже отключался.

— К медику.

— Медик ушёл с первой QRF.

— Тогда в машину. Быстро.

Бессонов хотел сказать, что ещё может держать сектор.

Не нашёл слов.

Темнота сузилась вокруг зрения. Сначала исчезли горы, потом стена, затем лицо солдата перед ним.

Последним осталось ощущение чужих пальцев, сжавших его разгрузочный жилет.

После этого тело снова потеряло сознание.

Александр Бессонов ушёл.

Брам Костер очнулся на полу Bushmaster.

Его трясло вместе с машиной. Чьи-то сапоги находились совсем близко от лица. Над головой проходили кабели, ремни и металлические крепления. В салоне пахло потом, пылью, оружейным маслом и рвотой.

Брам понял, что последний запах принадлежит ему.

Он попытался приподняться.

Рука человека рядом удержала его за грудь.

— Лежи, maat.

— Где мы?

Голос прозвучал по-нидерландски. Хрипло, но естественно.

Солдат наклонился ближе.

— Возвращаемся.

Брам закрыл глаза.

Он помнил глинобитную стену. Помнил удар. Перед этим видел Тима и Рикардо впереди, слышал первые очереди, бежал к воротам qala.

После удара ничего не было.

Он открыл глаза снова.

— Сколько времени?

— Потом.

— Сколько?

Солдат посмотрел на часы, но ответил не сразу.

— Достаточно. Ты почти полчаса был как не свой.

— Я был без сознания?

— Сначала — да. Потом встал.

Брам попытался вспомнить.

В голове возникала только белая вспышка возле стены. За ней находилась пустота.

— Что я делал?

— Стрелял. Держал левый канал. Предупредил сержанта.

— Я?

Солдат посмотрел на него внимательнее.

— Ты. Кто же ещё?

Машину качнуло. Брам снова закрыл глаза. Слова товарища не находили места в памяти.

Он почувствовал, что на нём нет винтовки, и резко приподнялся.

— Моё оружие?

— Здесь.

C7 лежала рядом, закреплённая ремнём. На магазине и прикладе была глина. Ствол ещё не успел полностью остыть.

Брам коснулся оружия, но оно ничего ему не напомнило.

— Где Тим?

На этот раз солдат отвернулся.

Не слишком быстро. Не демонстративно. Просто перевёл взгляд на узкое бронированное окно.

Снаружи проходили стены, поля и сухая земля.

— Он с первой группой, — произнёс человек.

Это было правдой.

Остального он не сказал.

Camp Hadrian встретил их открытыми воротами.

Возле входа ждали люди. Медицинская группа, командование роты, охрана. Никто не махал руками и не бежал навстречу машинам, пока те не пересекли периметр.

Первый Bushmaster остановился у медицинского пункта.

Дверь открыли.

Тима вынесли на носилках.

Те, кто находился рядом, отступили, освобождая проход. Кто-то снял каску. Остальные не сразу поняли, что тоже сделали это.

Спанхак вышел следом.

На его форме остались пыльные полосы от дороги. Перчатки были стёрты на ладонях. Он оглянулся на прибывающие машины и ждал, пока последняя не минует ворота.

Только после этого сообщил командирам подразделений:

— Тим погиб.

Два слова.

Никакой речи после них не последовало.

Сержант 2.2 стоял, опустив голову. Рикардо смотрел на носилки, уже исчезнувшие за дверью медицинского пункта. Человек рядом положил руку ему на плечо, но тот будто не почувствовал прикосновения.

Один из солдат сел прямо на землю.

Другой начал снимать магазин с винтовки, хотя оружие уже было разряжено. Проверил патронник. Вернул затвор. Потом повторил всё ещё раз.

Брам вышел из Bushmaster с чужой помощью.

Ноги держали, если он не поворачивал голову слишком быстро. Медик усадил его на складной стул под сеткой и направил фонарик в глаза.

— Имя?

— Брам Костер.

— Дата рождения?

Он ответил.

— Где находишься?

— Camp Hadrian. Deh Rawod.

— Какое сегодня число?

Брам задержался на несколько секунд.

— Двадцатое сентября.

— Что помнишь последним?

— Стену. Мы заходили в qala. Что-то взорвалось.

Медик записал.

— Потом?

Брам посмотрел на ворота.

Их уже закрывали. Тяжёлые створки медленно сходились, отрезая базу от дороги.

— Потом я очнулся в машине.

— Между этим ничего?

— Ничего.

Медик снова посветил ему в глаза. Один зрачок реагировал немного медленнее.

— Тошнота?

— Да.

— Головная боль?

— Да.

— Сколько раз терял сознание, знаешь?

Брам покачал головой и сразу поморщился от боли.

— Первый раз у стены. Второй — при эвакуации. Так говорят.

— А между ними ты действовал.

— Так говорят.

Медик перестал писать.

— Ты не веришь?

Брам посмотрел на свои перчатки.

На ткани осталась засохшая глина. В складках возле пальцев застряли мелкие зелёные частицы. Он не помнил, как касался земли у канала. Не помнил, как стрелял. Не помнил людей, которых видел через прицел.

— Верю им, — сказал он. — Себя там не помню.

Медик некоторое время молчал.

— При контузии так бывает.

Он произнёс это без уверенности, но и без намерения что-либо скрыть. У него было объяснение, которое подходило к известным признакам. Другого не существовало.

Брама отвели внутрь.

К ночи температура упала.

Горы снова стали чёрными. Зелёная зона исчезла в темноте, и только приборы наблюдения возвращали ей бесцветные очертания.

Повреждённый Bushmaster оставался на дороге к Shingola-West.

Эвакуировать его под огнём было невозможно. Оставить противнику — тоже.

Нидерландский AH-64D Apache появился со стороны темнеющего неба. Сначала люди услышали лопасти, потом увидели тёмную машину над долиной. Вертолёт сделал круг, получил подтверждение цели и вышел на боевой заход.

Первый удар осветил дорогу.

Через несколько секунд пришёл звук.

Над полями поднялось пламя. В нём на мгновение обозначились стены qala, деревья и изломанный корпус машины. Потом огонь опустился ниже и остался гореть среди темноты.

Рик Смулдерс стоял у защитной стены и смотрел туда, где оставил Bushmaster.

Рядом никто не разговаривал.

Машину потеряли.

Людей из неё вывели.

Тима вернули.

Ни одна из этих трёх истин не делала другую легче.

В медицинском журнале возле фамилии Брама Костера появились две короткие записи о потере сознания и ещё одна — об амнезии.

Сам Брам помнил, как опустился на колено у глинобитной стены.

Потом были ворота Camp Hadrian.

Всё, что находилось между стеной и воротами, исчезло.

Тогда это списали на контузию.