Тот, кто не вышел из войны. Том III. Афганские горы

Глава 1. Крест Хазары

14 декабря 1985 года, около 12:40

Район кишлака Пизгаран, Хазарское ущелье, провинция Парван, ДРА

8-я парашютно-десантная рота, 3-й парашютно-десантный батальон

345-й гвардейский отдельный парашютно-десантный Краснознамённый ордена Суворова полк

40-я армия

Гвардии лейтенант Игорь Анатольевич Рожков

Командир 1-го парашютно-десантного взвода

Зимнее солнце стояло низко, но от него не становилось теплее.

Оно выбеливало камни, заставляло щуриться и вытягивало из каждой трещины резкую чёрную тень. На освещённом склоне казалось, что снег давно растаял. Достаточно было обогнуть выступ — и под сапогами снова начинал хрустеть наст, спрятавшийся от солнца между валунами.

Ветер шёл сверху.

Не сильный, но постоянный. Он забирался под воротник, проходил между гимнастёркой и бронежилетом, находил мокрую от пота спину. В движении люди разогревались. Стоило остановиться на несколько минут — одежда начинала холодить тело.

Рожков ждал у выхода из каменной позиции.

Окопом её можно было назвать только в донесении. На гребне почти не было земли. Камни складывали один на другой, заполняли щели мелким щебнем, сверху натягивали плащ-палатку. За три недели низкая стенка успела стать частью склона. Пыль легла на ткань, ветер набил в углы сухую траву.

Внутри пахло оружейным маслом, немытыми телами и дымом от маленькой печки, которую топили только ночью и не каждый день.

Люди выходили по одному.

Николай Нагорный положил на камень брезентовую сумку и ещё раз проверил содержимое. Мины были обёрнуты тканью, чтобы не стучали друг о друга. Моток проволоки он носил под клапаном вещевого мешка. Концы уже подготовил, чтобы не возиться на холоде голыми пальцами.

— Сигнальные? — спросил Рожков.

— Две.

— Растяжки?

— Шесть поставим. Если камень даст.

— Не даст — не выдумывай. Положишь там, где есть за что закрепить.

Нагорный кивнул.

Он был назначен внештатным сапёром не потому, что окончил специальные курсы. Просто лучше других запоминал, куда ставил ногу, умел работать спокойно и не тянулся руками к тому, чего не понимал.

Юрий Заволока подтянул ремень автомата. Металл пряжки звякнул о магазин.

Рожков посмотрел.

Заволока сразу придержал пряжку ладонью.

— Услышали уже, — сказал он.

— Кто?

— Все, товарищ лейтенант.

— Тогда повторять не надо.

Заволока поправил ремень так, чтобы металл больше не бился.

Кандауров вышел последним. Пулемёт висел на груди, ствол смотрел вниз. На плечах лежала лента дополнительного снаряжения. Он дышал через рот. Губы потрескались, в уголке засохла кровь.

— Вода? — спросил Рожков.

Кандауров потряс флягу.

Внутри плеснуло один раз.

— Половина.

— На всех?

— У Кашаева ещё есть.

— У меня два глотка, — отозвался Кашаев.

— Значит, воды нет, — решил Рожков. — Обернёмся быстро.

Никто не возразил.

Две с половиной недели полк ходил по этим горам, проверял пещеры, поднимался на высоты и спускался обратно. В редкие окна погоды приходили вертолёты. Ми-8 проходили над ущельем низко, тяжело, словно воздух здесь был слишком тонким и не хотел держать машины. Ящики сбрасывали на выбранные площадки или оставляли там, где позволял склон. Потом люди растаскивали боеприпасы, сухой паёк и воду по позициям.

Несколько дней назад облака закрыли гребни.

Вертолёты не пришли.

Трое суток ели то, что оставалось в карманах. Снег растапливали в касках, хотя после него во рту оставался вкус копоти и металла. Когда небо открылось, «вертушки» привезли продукты, но голод не прошёл сразу. Он остался в движениях: люди не выбрасывали крошки, прятали недоеденный сухарь, дольше обычного смотрели на пустую консервную банку.

Рожков проверил часы.

Потом ещё раз оглядел группу.

Семь человек вместе с ним.

Нагорный, Заволока, Кандауров, Кузьмин, Караульных, Кашаев.

Все уже ходили на выходы. Все знали, что между словом «рядом» и ближайшей помощью в горах может лежать несколько часов.

— Задача прежняя, — сказал Рожков. — Проверяем направление на кишлак. По пути ставим сигнальные. Где Нагорный покажет — растяжки. Далеко не уходим.

— А если там есть кто? — спросил Кузьмин.

— Сначала увидим. Потом решим.

— «Зелёные» там не ходят?

— Не должны.

— Они много где не должны.

Рожков посмотрел на него.

Кузьмин опустил глаза.

В словах не было трусости. Только усталость от союзников, чьи позиции на карте иногда не совпадали с тем, где они находились на самом деле.

— Поэтому и идём сами, — сказал Рожков.

Он спустился первым.

Тропа начиналась между двумя каменными стенками и через двадцать метров исчезала. Дальше шли террасы. Когда-то здесь выращивали зерно. Поколения людей выравнивали склон, таскали камни, строили подпорные стены. Теперь сухие площадки поднимались ступенями к скалам и давали укрытие тому, кто находился выше.

Дозор двигался не цепью и не колонной.

Рожков держал впереди Нагорного. Кандауров шёл так, чтобы пулемёт мог работать в обе стороны. Остальные сохраняли расстояние, но не теряли друг друга из виду.

На ровном месте десять метров между людьми были десятью метрами.

Здесь один поворот каменной стенки мог отделить человека от группы так, будто он ушёл в соседнее ущелье.

Под сапогами шуршал мелкий щебень. Каждый пытался ставить ногу на крупный камень, но крупные иногда оказывались незакреплёнными и уходили вниз вместе с землёй.

Нагорный поднял кулак.

Все остановились.

Он присел у узкого прохода между террасами. В земле виднелась старая выбоина. Рядом лежал обрывок провода, почти неотличимый от высохшего корня.

Нагорный не тронул его.

Сначала осмотрел камни по сторонам. Потом провёл щупом вдоль края.

Рожков присел рядом.

— Старое?

— Может, наше.

— Наши здесь не ставили.

— Значит, не наше.

Нагорный осторожно подцепил провод.

Тот оказался коротким, никуда не вёл и был давно перебит.

— От банки, — сказал он.

Рожков ничего не ответил.

В Афганистане даже мусор заставлял останавливаться.

Нагорный выбрал место выше тропы. Закрепил сигнальную мину за камнями, отвёл тонкую проволоку. Работал в перчатках, но последнюю петлю затянул голыми пальцами.

Кожа на костяшках побелела от холода.

— Готово.

Они пошли дальше.

Солнце светило в лицо. Рожков несколько раз менял сторону склона, чтобы не идти всё время по освещённой линии. Издалека движение на светлом камне было видно лучше, чем тёмная фигура на снегу.

Кишлак появился не сразу.

Сначала над террасами поднялся угол глинобитной стены. Потом показалась плоская провалившаяся крыша, ещё две стены и чёрные прямоугольники дверей.

Поселение выглядело пустым.

Над домами не было дыма. На тропах не лежал свежий навоз. Возле стен не стояли дети. Даже собаки не лаяли.

Тишина не успокаивала.

Жилой кишлак предупреждал о человеке запахом, голосами, движением. Пустой мог скрывать кого угодно.

До первых домов оставалось триста или четыреста метров.

Рожков остановил группу за каменной стенкой. Снял бинокль, упёр локти в колени.

Сначала осмотрел крыши.

Потом двери.

Прошёл взглядом по террасам снизу вверх.

На отвесной скале слева что-то изменилось.

Не движение — его след. Светлое пятно исчезло, потом появилось выше.

Рожков вернул бинокль.

На каменной полке лежали двое.

Один в тёмной одежде, второй в выцветшем коричневом чапане. Автоматы находились рядом. Они смотрели не на кишлак, а вниз, на подступы.

— Вижу двоих, — сказал Рожков.

Нагорный подполз ближе.

— Где?

— Левая скала. Под чёрной трещиной.

Нагорный долго смотрел.

— Теперь вижу.

— Дозор?

— Похоже.

Кандауров разложил сошки пулемёта между камнями.

— Далеко.

— Не стреляй, — приказал Рожков.

Один из людей наверху поднял голову.

Может быть, услышал камень.

Может быть, заметил блеск стекла.

Он потянулся к автомату.

— Ложись!

Первая очередь прошла выше. Пули ударили в подпорную стенку, выбили серые плоские осколки. Один чиркнул Кашаева по рукаву.

Кандауров ответил.

Пулемёт ударил коротко. На скале поднялась пыль. Двое исчезли за краем.

Рожков сменил место, прополз несколько метров вправо и снова посмотрел.

Виднелся только автоматный ствол.

Сверху выстрелили одиночными.

Пули приходили сверху вниз, били в землю перед стенкой и уходили рикошетом. Звук множился между скалами. Казалось, стреляет не один автомат, а несколько — слева, впереди и даже сзади.

— Не расходовать! — крикнул Рожков.

Кандауров отпустил спуск.

Кузьмин бросил гранату.

Она не долетела до полки, ударилась в склон и разорвалась ниже. Камни посыпались вниз. Люди наверху снова пригнулись.

Заволока бросил вторую выше.

После разрыва со скалы донёсся крик. Быстрый, злой. Кто-то заговорил на дари, слов Рожков не понял.

— Зацепило, — сказал Заволока.

— Не проверяй.

Они ждали.

Сверху больше не стреляли.

Рожков посмотрел на кишлак. Потом на правую сторону скалы. Каменная полка продолжалась за выступом. К ней можно было подойти по двум террасам, если двигаться отдельно и не показываться на верхней кромке.

Двое впереди могли быть наблюдением.

Могли быть случайной парой.

Могли знать, что находится за ними.

Живой пленный дал бы ответ.

Рожков принял решение быстро. Не потому, что не думал. В бою слишком долгая мысль иногда становилась тем же, чем её отсутствие.

— Обходим с двух сторон, — сказал он. — Со мной Кандауров, Заволока, Нагорный. Кузьмин, Караульных, Кашаев — влево. Выше меня не лезть. Если начнут отходить, прижать. Нужен живой.

Кашаев посмотрел на склон.

— А если их не двое?

— Увидим раньше, чем они нас.

Сам Рожков в это не верил полностью.

Но приказ уже был отдан.

Группы разошлись.

Рожков повёл своих вправо, вдоль низкой стенки. Терраса поднималась постепенно. В одном месте пришлось ползти под нависшим камнем. Бронежилет цеплялся за выступы. Сумка Нагорного один раз застряла, и Заволока молча освободил ремень.

Кандауров держал пулемёт поперёк груди.

Сверху снова бросили гранату.

Она разорвалась далеко, у прежней позиции. Противник ещё не видел, куда они ушли.

Рожков поднял ладонь.

До выступа оставалось метров сорок.

За ним начинался подъём к полке.

Он прислушался.

Сначала услышал мелкие камни.

Они катились не в одном месте. Сразу в нескольких.

Потом над террасой показалась голова в паколе. Исчезла. Справа мелькнул человек с автоматом. Ещё один поднялся выше, откуда секунду назад никого не было.

Кандауров выстрелил первым.

Пулемётная очередь прошла вдоль края. Человек в паколе упал назад. Остальные открыли огонь.

Стреляли сверху и с правого склона.

Рожков прижался к камням. Пули резали сухую траву, били по кладке. Осколки камня секли щёки и кисти.

За выступом появились ещё люди.

Не толпа.

Группы по трое, четверо, пятеро. Одни залегали и стреляли. Другие спускались ниже. Третьи обходили по террасам, используя каждую складку.

Это были не двое.

И не случайный дозор.

За передним охранением находились люди, уже собранные для движения.

Рожков понял это сразу.

— Назад! — крикнул он. — К роте! По одному!

Кандауров перенёс огонь вправо. Нагорный и Заволока начали отходить, прикрывая друг друга. Рожков оглянулся на левую группу.

Он не видел Кашаева, Кузьмина и Караульных.

Между ними уже лежал простреливаемый склон.

— Левым — отходить! — крикнул он.

Ответа не услышал.

Один из моджахедов спустился на соседнюю террасу. Двигался пригнувшись, автомат держал у бедра. Рожков выстрелил. Человек упал за стенку, но оттуда сразу ответили двое.

Кандауров сменил позицию.

— Товарищ лейтенант, справа заходят!

Рожков видел.

Если они останутся ещё минуту, путь назад закроют.

— Нагорный, вниз! Заволока за ним! Кандауров, три коротких и уходишь!

Пулемёт ударил.

Первая очередь прижала людей над выступом. Вторая прошла выше по склону. После третьей Кандауров поднял пулемёт и начал спускаться.

Рожков оттолкнулся от камня.

Левая нога не удержала.

Он не почувствовал самого попадания. Только внезапный толчок ниже ремня и ощущение, будто сапог остался между камнями.

Он упал на колено.

Попытался подняться.

Нога снова сложилась.

Заволока вернулся.

— Ранены?

— Иди вниз!

Заволока увидел кровь.

Она уже темнела на ткани.

— Нагорный!

Нагорный подполз с другой стороны.

— Не надо, — сказал Рожков. — К своим.

Они его не послушали.

Нагорный подхватил под правое плечо, Заволока — под левое. Рожков помогал здоровой ногой. Автомат держал на ремне, ствол волочился по камням.

Кандауров лежал выше.

Он продолжал стрелять, не давая людям над выступом подняться.

— Кандауров! — крикнул Рожков.

Пулемётчик не обернулся.

Может быть, не услышал.

Может быть, уже решил, сколько времени даст остальным.

Нагорный и Заволока тащили Рожкова вниз.

Не по тропе.

Тропа была видна сверху. Они шли вдоль подпорной стены, потом свернули в узкий проход между двумя террасами.

Пули били сзади.

Одна ударила в магазин на разгрузке Заволоки. Металл дёрнулся, но патроны не взорвались. Заволока споткнулся и снова поднялся.

— Бросьте меня, — приказал Рожков.

— Дойдём, — выдохнул Нагорный.

— Это приказ.

— Сначала за стену.

До стены оставалось пятнадцать метров.

Они не дошли.

Второй удар пришёл без звука.

Склон повернулся набок.

Руки, державшие Рожкова, остались где-то выше.

Потом исчезло солнце.

Меня несли.

Это я понял раньше, чем открыл глаза.

Тело двигалось рывками. Под спиной скребли камни. Двое держали меня под плечи, но правая рука то и дело соскальзывала, и тогда голова ударялась о землю.

Я вдохнул.

Воздух вошёл сухой и холодный. В груди отозвалась боль, чужая и сразу ставшая моей.

Впереди стреляли.

Автоматические очереди были короткими, резкими. Между ними работал пулемёт. Звук отражался от склонов, приходил сверху и снизу одновременно.

Первой мыслью был Кабул.

Двадцать седьмое декабря.

Белые полосы ткани на рукавах. Холодная броня. Освещённый дворец над дорогой.

БТР-60ПБ с бортовым номером 016 лежал правыми колёсами в арыке. Из кормы шёл огонь. Над дорогой пересекались трассеры, а по броне тяжело и размеренно бил ДШК.

«Зенит».

Борис Александрович Суворов.

Но над горами стояло солнце.

Перед глазами не было ни дороги к Тадж-Беку, ни горящего бронетранспортёра, ни тёмных кипарисов. Под щекой лежал серый камень, а руки тех, кто меня тащил, были покрыты афганской пылью.

— Игорь Анатольевич!

Имя не вызвало ничего.

Человек справа повернул ко мне лицо.

Молодой. Не старше двадцати. На скуле свежая царапина, под носом чёрная полоса от пороха и пыли.

— Слышите?

Я хотел спросить, кого он зовёт.

Память тела ответила раньше.

Заволока.

Юрий Владимирович.

Слева тяжело дышал Нагорный.

Николай.

Внештатный сапёр. Мины в брезентовой сумке. Два глотка воды у Кашаева. Кандауров остался наверху с пулемётом.

Игорь Анатольевич Рожков.

Командир первого взвода восьмой роты.

Имя нашло тело.

Вместе с ним пришла боль.

Нога не работала. Каждый толчок отзывался в боку. Во рту было тепло от крови. Автомат висел на ремне, но пальцы не могли сразу найти рукоять.

— Поставьте, — сказал я.

Голос оказался слабым.

Заволока наклонился.

— Что?

— За стену поставьте.

Они дотащили меня до низкой кладки и опустили на землю. Нагорный сразу повернулся к склону, вскинул автомат.

Над верхней террасой двигались люди.

Я видел их раньше.

Несколько минут назад.

Глазами Рожкова.

Они появились за дозором не случайно. Передняя группа прикрывала сосредоточение. Основные силы уже находились на склонах и ждали времени.

Контакт заставил их начать движение раньше.

— Они идут к позициям, — сказал я.

Нагорный выстрелил.

— Вижу.

— Не сюда. Выше. Через гребень.

Он не понял.

У него не было моей последней картины.

Я видел террасы снизу и знал, как люди расходились по ним. Одна группа спускалась за нами. Другие не преследовали. Они уходили правее и выше, туда, где находились роты и командный пункт батальона.

— К своим, — сказал я. — Оба.

Заволока уже доставал перевязочный пакет.

— Сначала затянем.

— Не успеете.

— Успеем.

— Юрий.

Он замер.

Видимо, Рожков редко обращался к нему по имени в бою.

— Бросьте меня. Передайте: это не дозор. Они уже вышли.

Нагорный сменил магазин.

— Кто передаст, если нас снимут на открытом?

— Вы уйдёте налегке.

Он посмотрел на мою ногу.

Потом на склон.

Решение занимало у него не больше секунды.

— Вместе пойдём.

— Это приказ.

— Слышал.

— Тогда выполняй.

Нагорный ничего не ответил.

Он встал на колено, подставил плечо.

Заволока затянул перевязочный пакет поверх одежды. Пальцы у него дрожали не от страха. После подъёма, стрельбы и холода мелкие движения переставали слушаться.

Сверху ударил пулемёт.

Каменная стенка приняла первые пули. Одна пробила щель и прошла между нами. Вторая выбила осколок возле лица Заволоки.

Нагорный дёрнул меня вверх.

Я понял, что спор окончен.

Они не оставят Рожкова.

Не потому, что я находился в его теле.

Потому что он был их командиром до моего появления.

Я помогал одной ногой.

Через десять метров дыхания перестало хватать. Перед глазами темнело. Боль то исчезала, то возвращалась сразу во всём теле.

— Автомат, — сказал я.

Заволока снял его с моего плеча.

— Вам?

— Дай.

— Не удержите.

— Дай.

Он вложил рукоять в мою ладонь.

Я положил автомат поперёк груди. Когда над стенкой появилась фигура, выстрелил снизу вверх.

Отдача была небольшой. Оружие почти не увело.

Не ППС Степаненко.

Не автомат Суворова.

АКС-74, знакомый прежнему Бессонову и совершенно естественный для рук Рожкова.

Человек наверху пригнулся.

Этого хватило, чтобы мы прошли ещё несколько метров.

Слева, за двумя террасами, кто-то крикнул по-русски. Ответила короткая очередь. Возможно, Кашаев. Возможно, Кузьмин или Караульных.

Они ещё пробивались.

Я не видел их.

— Туда! — показал я Заволоке. — Не за мной. К ним.

— Сначала вас вниз.

Нагорный споткнулся.

Мы упали втроём.

Он первым поднял голову. На рукаве появилась кровь, но рука двигалась.

— Цел?

— Зацепило.

Заволока помог ему подняться.

Сверху уже не прятались.

Трое спускались по соседней террасе. Один стрелял, двое перебегали. Чуть выше двигалась ещё одна группа. Они не торопились. Знали, что раненый задерживает тех, кто его несёт.

Я поднял автомат.

Прицел расплывался.

Выстрелил по ближайшему. Не увидел результата.

Ответная очередь прошла вдоль стенки.

Заволоку качнуло.

Он всё ещё держал меня, но ноги перестали идти. Нагорный подхватил его за разгрузку, не давая упасть.

— Юра!

Заволока открыл рот.

Звука не было.

Он медленно опустился рядом со мной.

Нагорный один попытался поднять нас обоих.

Сначала Заволоку.

Потом меня.

Понял, что не сможет.

— Уходи, — сказал я.

Он прижался спиной к стенке и сменил магазин.

— Куда?

Вопрос был простой.

Проход вниз уже простреливали. Слева слышались чужие голоса. Сверху спускались люди.

Я посмотрел на Нагорного.

Молодое лицо стало старше не от мысли о смерти. От необходимости решить, кого оставить первым.

— Один дойдёшь, — сказал я.

Он вытер рот рукавом.

— Не дойду.

— Попробуй.

— Уже попробовал.

Над стенкой показался автомат.

Нагорный выстрелил.

Ствол исчез.

Сверху бросили гранату. Она упала на верхнюю террасу, ударилась о камень и осталась там. Мы не видели её, только услышали короткий металлический стук.

Я успел открыть рот.

Разрыв поднял над стенкой землю и камни. Воздух ударил в лицо. На несколько секунд всё стало беззвучным.

Нагорный лежал рядом.

Его автомат ещё находился в руках.

Я потрогал плечо.

Он не ответил.

Заволока дышал тяжело, с длинными промежутками. Я подтянулся к нему, но правая рука не держала вес.

На верхнем краю террасы появились двое.

Я поднял автомат.

Первый выстрел получился одиночным. Второй — тоже. Потом оружие дёрнулось короткой очередью.

Один человек упал за стену.

Другой пригнулся и ответил.

Удара я не почувствовал.

Только увидел, как автомат выпал из руки.

Пальцы остались полусогнутыми, будто ещё держали рукоять.

Солнце по-прежнему освещало склон.

В тени между камнями лежал снег. Он был чистым в тех местах, куда не долетала пыль.

Я подумал, что должен запомнить направление.

Правее кишлака.

Выше трёх террас.

К седловине.

Там шли остальные.

Эта мысль удержалась дольше тела.

Потом исчезла и она.

14 декабря 1985 года, около 11:50

Позиции 9-й парашютно-десантной роты на хребте у кишлака Пизгаран

Хазарское ущелье, провинция Парван, ДРА

3-й парашютно-десантный батальон

345-й гвардейский отдельный парашютно-десантный Краснознамённый ордена Суворова полк

40-я армия

Гвардии старший лейтенант Виктор Петрович Полонников

Заместитель командира 1-й гаубичной артиллерийской батареи артиллерийского дивизиона

Артиллерийский корректировщик при 9-й парашютно-десантной роте

До первых выстрелов у заброшенного кишлака оставалось около часа.

Виктор Полонников сидел за низкой каменной стенкой и точил карандаш ножом.

Грифель ломался второй раз.

Не от плохого карандаша. Пальцы замёрзли, и он сильнее необходимого нажимал на дерево. Перчатки лежали рядом. В них можно было держать автомат, таскать ящики и перекладывать камни, но тонкую линию на карте провести не получалось.

Он срезал ещё одну стружку.

Проверил острие большим пальцем и убрал нож.

Карта лежала на планшете, прижатая по краям двумя магазинами и плоским камнем. На ней были нанесены позиции рот, командный пункт батальона, русло реки и несколько ориентиров, имевших смысл только для тех, кто находился здесь.

«Светлая осыпь».

«Сломанная стена».

«Три террасы».

«Седловина».

У каждого ориентира были координаты. К каждому Полонников привязал возможный участок огня. Не потому, что ожидал нападения именно сегодня. В горах цель появлялась быстрее, чем огневая позиция успевала вычислить установки. То, что можно было подготовить заранее, следовало подготовить.

Радист сидел в углублении за стеной.

Радиостанция стояла на свёрнутой плащ-палатке. Если поставить корпус прямо на камень, холод быстрее съедал питание. Запасную батарею держали под одеждой по очереди.

— Огневая отвечает? — спросил Полонников.

— Отвечает.

— Как слышимость?

— Сейчас нормально.

— «Сейчас» убери. Сколько баллов?

Радист прислушался.

— Четыре.

— Так и говори.

Полонников взял трубку.

Шипение эфира было постоянным. Иногда в нём появлялся далёкий голос, обрывался и возвращался уже другим тоном. Склоны закрывали друг друга. Радиоволна шла не туда, куда требовала карта.

— Проверка связи, — сказал Полонников.

Ответ пришёл не сразу.

Он назвал контрольный ориентир, передал подготовленные данные и попросил повторить. На огневой позиции записали правильно.

Гаубицы находились далеко отсюда, возле Анавы и Рухи. Шесть Д-30 первой батареи стояли на подготовленных площадках, с разведёнными станинами, уложенными боеприпасами и людьми, которые не видели ни Пизгарана, ни хребта девятой роты.

Они видели прицелы, панорамы, таблицы и команды.

Полонников был их глазами.

Если он ошибался, шесть орудий добросовестно выполняли ошибку.

Он вернул трубку радисту.

— Через десять минут снова проверишь.

— Понял.

— Запасное питание?

Радист показал на грудь.

Под ватником топорщился прямоугольный край.

— Грею.

— Не усни на нём.

— Здесь уснёшь.

Полонников посмотрел на него.

Парень говорил правду.

Спали сидя, прислонившись к камню. Спали во время коротких пауз между задачами. Один человек ел, второй чистил оружие, третий уже закрывал глаза, хотя ещё держал кружку.

Три недели в горах отняли у людей привычное различие между утром, днём и ночью. Остались смена наблюдения, доставка воды, радиообмен, обстрел и редкие часы, когда не происходило ничего.

Ниже по склону двое десантников укрепляли позицию пулемёта. Крупный камень не хотел ложиться ровно. Они втроём с сержантом приподняли его, подсунули мелкие обломки и снова отпустили.

Камень качнулся.

— Ещё раз, — сказал сержант.

— Он тяжелее БМП, — пробормотал один из бойцов.

— БМП сама ездит.

— Эта тоже сейчас поедет.

Камень действительно пополз вниз.

Трое едва успели отскочить. Он прошёл несколько метров, застрял между двумя выступами и поднял облако пыли.

Все замерли.

Слушали склон.

Выстрелов не последовало.

— Теперь пусть там стоит, — решил сержант.

Люди вернулись к позиции.

Полонников отметил про себя, что к пулемёту ведёт слишком заметная тропа. Сказал сержанту подходить с обратной стороны.

— Там снег.

— Утопчете — тоже будет тропа. Меняйте путь.

Сержант кивнул.

Не спорил.

За недели здесь люди научились, что мелочь переставала быть мелочью после первого снайперского выстрела.

Полонников поднял бинокль.

С его наблюдательного пункта было видно не всё.

Часть Хазарского ущелья лежала внизу, между серыми склонами. Кишлак Пизгаран казался набором плоских крыш и глинобитных стен. От него расходились три направления, за что место и называли крестом.

На карте расстояния выглядели небольшими.

На земле каждый луч креста уходил между хребтами, терялся за поворотами, поднимался по руслам и террасам. Рота на соседней высоте могла находиться в нескольких сотнях метров по прямой и быть недостижимой до вечера.

На западных склонах ещё лежала тень.

Снег там сохранился большими пятнами. На освещённой стороне остались только белые полосы в трещинах. Сухая трава не шевелилась — ветер шёл выше, по гребню.

Полонников провёл биноклем по седловине.

Никого.

По светлой осыпи.

Никого.

По трём террасам.

На нижней стоял человек в афганской форме. Один из «зелёных». Он смотрел не наружу, а вниз, к своим. Потом сел за камень и исчез.

Полонников задержал бинокль.

По договорённости афганское подразделение должно было занимать другой участок. Где именно оно находилось сейчас, он не знал.

Командир девятой роты Песков подошёл сбоку.

Он не стал спрашивать разрешения войти на наблюдательный пункт. Присел рядом, взял бинокль, который Полонников протянул ему.

— Нашёл кого?

— Пока своих теряем.

— «Зелёные»?

— Один был на нижней террасе. Не на своей позиции.

Песков посмотрел.

— Может, по нужде отошёл.

— Может.

— Не нравится?

— Мне многое здесь не нравится.

Песков вернул бинокль.

Лицо его за три недели осунулось. На подбородке лежала тёмная щетина. Под глазами появились следы недосыпания, которые не скрывало даже яркое солнце.

— Верхнюю седловину занёс? — спросил он.

— Два участка. Саму седловину и подход справа.

— Если полезут оттуда?

— Дальние останутся батарее. Кто успеет спуститься близко — ваши.

— Далеко у тебя заканчиваются?

Полонников показал на карту.

— Здесь. Ближе ста метров к вашему гребню без уточнения не поведу.

— А если уточню?

— Сначала скажешь, где каждый взвод.

Песков потёр разбитую губу.

— Если начнётся, каждый взвод сам не будет знать, где он.

— Поэтому сейчас скажи, куда их будешь собирать.

Песков посмотрел вдоль хребта.

Позиции роты были разделены складками. Первый взвод находился дальше, на более устойчивом участке. Части второго и третьего занимали две вынесенные точки. Между ними оставались проходы, которые днём просматривались, а ночью превращались в чёрные провалы.

— К первому, — сказал Песков. — Если совсем прижмут.

— Наношу.

Полонников провёл линию.

— Не жирно, — предупредил Песков. — А то батарея решит, что там полк помещается.

— Батарея решает то, что я передаю.

— Счастливый человек.

Полонников посмотрел на него.

Песков не улыбался.

Это не было остроумием. Командир роты отвечал за людей, которых видел. Артиллерист — ещё и за снаряды, которые приходили из-за гор и не различали погон.

— Проверь людей на вынесенных позициях, — сказал Полонников. — У верхней высоты пусто.

— Офицеров не хватает.

— Наблюдателю офицер не нужен.

— Нужен тот, кто не уснёт.

— Поставь двоих.

Песков тяжело поднялся.

— Поставлю.

Он ушёл вдоль гребня.

Полонников проводил его взглядом и снова посмотрел на часы.

До смены наблюдателя оставалось двадцать минут.

Снизу донёсся гул.

Все на позиции одновременно подняли головы.

Звук рос, отражался от ущелья. Люди искали глазами вертолёты. Кто-то уже выбрался из-под навеса.

Полонников тоже посмотрел в сторону Панджшера.

Над дальним хребтом ничего не появилось.

Гул стал тише.

Возможно, Ми-8 прошли по соседнему ущелью. Возможно, звук пришёл от машин далеко внизу. Горы умели показывать самолёт там, где его не было, и скрывать тот, который находился прямо за гребнем.

— Не к нам, — сказал сержант.

Люди вернулись к своим делам.

Один задержался ещё на несколько секунд, продолжая смотреть в небо. Вертолёт означал почту, воду, боеприпасы, свежий хлеб и возможность отправить раненого. Иногда люди вслушивались в роторы так же, как дома прислушивались к шагам за дверью.

Полонников убрал карандаш в планшет.

— Чай остался? — спросил он радиста.

— Вода горячая.

— Это не ответ.

Радист протянул крышку от термоса.

Вода была тёплой и пахла дымом. На дне плавали две чаинки. Полонников сделал глоток и вернул.

— Пейте.

— Пил.

— Когда?

Радист задумался.

— Утром.

— Сейчас уже день.

— Здесь одинаково.

Полонников хотел сказать, что день отличается от утра направлением теней.

Не сказал.

Вместо этого снова взял трубку и проверил батарею.

Связь стала хуже.

До первых выстрелов оставалось меньше получаса.

Стрельба началась короткой очередью.

Полонников услышал её слева. Через секунду эхо принесло тот же звук спереди. Потом ответил пулемёт, и направление снова изменилось.

Люди на позиции подняли головы.

Никто сразу не лёг.

За три недели одиночные очереди перестали означать начало боя. Могли стрелять по движению, по птице, по подозрительному камню. Мог сработать чужой пост.

Вторая пулемётная очередь была длиннее.

После неё разорвалась граната.

— От восьмой, — сказал Песков.

Он находился у соседней позиции и уже смотрел в бинокль.

— Не вижу, — ответил Полонников.

— Я тоже.

По радио вызвали командный пункт батальона.

Ответ пришёл обрывками. Дозор восьмой роты вступил в контакт. Сколько противника — неизвестно. Связи с самим дозором не было.

Полонников раскрыл планшет.

— Огневую не вызывай, — сказал он радисту. — Пока только слушай.

— Понял.

Стрельба усиливалась.

Теперь автоматы работали сразу в нескольких местах. Над хребтом прошёл тяжёлый пулемётный откос. Звук был ниже и медленнее, чем у ПКМ.

Кто-то сказал:

— ДШК.

Полонников не ответил.

По одному звуку в горах можно было определить оружие. Нельзя было точно определить, где оно стоит.

Со стороны батальонного командного пункта побежал связной. Поднимался тяжело, придерживая автомат одной рукой. На середине склона остановился, согнулся, потом продолжил.

Песков пошёл навстречу.

Полонников видел, как они разговаривают. Связной показывал на северный склон. Песков дважды переспросил, потом повернулся к своим.

— Второй! Третий! По группам ко мне!

Люди начали выходить из-за камней.

Не все.

Часть оставалась на вынесенных позициях.

Песков подбежал к Полонникову.

— На КП идут. Восьмую тоже связали. Я беру часть второго и третьего, ударю во фланг.

— Кто здесь?

— Сысоев у первого. На этих точках сержанты.

— Связь со мной оставь.

— Оставляю.

Песков посмотрел вдоль хребта.

Решение уже было принято, но уходить ему не хотелось. Не из страха. Он понимал, что растягивает роту ещё сильнее.

— Виктор Петрович, здесь за старшего, — сказал он.

— Понял.

— Если прижмут…

— К первому взводу.

Песков кивнул.

Не стал повторять.

Его группа ушла по обратному склону. Люди двигались быстро, но не бежали по гребню. Исчезали за камнями и появлялись ниже.

Полонников смотрел, пока последний не скрылся.

Потом повернулся к оставшимся.

— Наблюдение наверх! Двое на командную высоту!

Сержант у пулемёта показал на двух бойцов.

Они начали подниматься.

Слишком поздно.

На верхнем краю появился человек.

Не советский.

Он лёг за плоским камнем и выстрелил вниз. Один из поднимавшихся бойцов упал. Второй прижался к склону.

Сразу после этого с высоты ударили ещё два автомата.

Пулемёт у сержанта ответил.

Камни над противником задымились. Человек исчез, но огонь продолжился с другой стороны.

Полонников поднял бинокль.

На высоте уже находилась не одна группа. Люди занимали край, спускались по левой стороне, передавали друг другу ящики и сумки.

Они вышли туда скрытно.

Пока внимание было обращено к восьмой роте и батальонному КП.

— Огневую! — приказал Полонников.

Радист вызвал батарею.

— Цель — группа пехоты на подходе к седловине. Ориентир «Светлая осыпь», правее сто пятьдесят, выше пятьдесят. Одному орудию, один снаряд. Огонь.

Команду приняли.

Теперь оставалось ждать.

Люди наверху не ждали.

Они ударили по вынесенной позиции второго взвода. Огонь шёл сверху вниз с расстояния, на котором уже можно было различить вспышки. Пули входили в каменные стенки, проходили через щели, рикошетили от склона.

Сержант у пулемёта крикнул что-то Полонникову.

Тот не расслышал.

Подполз ближе.

— Что?

— Справа обходят!

Полонников посмотрел.

Никого не увидел.

Потом заметил сухую траву, которая качнулась против ветра.

— Двое вправо! Не стрелять по гребню, работать снизу!

Бойцы поползли.

Далеко за хребтом выстрелила Д-30.

Самого выстрела здесь не услышали.

Через несколько секунд над ущельем прошёл снаряд. Низкий, нарастающий шум пересёк небо. Разрыв лёг за светлой осыпью, подняв чёрную землю и серую пыль.

Полонников вскинул бинокль.

Перелёт.

И правее.

Он взял трубку.

— Левее ноль-ноль-пять. Ближе сто. Один снаряд. Огонь.

Наверху появился пулемёт.

Расчёт поставил его между двумя камнями. Первая очередь прошла по позиции сержанта. Каменная стенка выдержала, но один из бойцов за ней откинулся назад.

Сержант потянул его за разгрузку.

— Санинструктора!

Санинструктор находился на соседней точке.

Между ними было сорок метров открытого склона.

Он не побежал сразу. Дождался, когда советский пулемёт ответит, и только потом пересёк промежуток.

Противник перенёс огонь.

Пули пошли за ним, выбивая пыль возле сапог.

Санинструктор добрался, упал рядом с раненым и начал разрезать рукав.

Полонников снова посмотрел на высоту.

Людей становилось больше.

Одна группа оставалась наверху и поддерживала огнём. Другая спускалась к вынесенным позициям. Третья уходила правее, пытаясь выйти между ними и первым взводом.

Он не мог накрыть их гаубицами.

Слишком близко к своим.

Второй снаряд лёг у подхода к седловине.

Теперь ближе.

Левый край разрыва накрыл тропу. Двое людей наверху упали или просто спрятались. Остальные остановились.

— Цель, — сказал Полонников в трубку. — Батарее три снаряда, беглый. Огонь.

— Виктор Петрович!

Он повернулся.

На правом фланге один боец махал рукой.

Полонников подполз к нему.

Снизу, между двумя террасами, двигались трое. Они находились почти под позициями, в мёртвом пространстве. Сверху их не видели. Через минуту они могли выйти к радиостанции.

— Гранаты, — сказал Полонников. — Не высовываться.

Боец снял гранату.

Подождал, пока один из людей внизу приблизится, и бросил за стенку.

Разрыв ударил по террасе.

Снизу закричали. Ответили автоматом. Пули прошли над головами.

Трое залегли.

Этого было недостаточно.

Полонников вернулся к радисту.

— Переносим станцию ниже.

— Связь потеряем.

— Здесь тебя потеряем.

Они отсоединили провод, подняли радиостанцию за ремни. Радист нёс корпус, Полонников — запасное питание и планшет.

До новой ниши оставалось десять метров.

Разрыв пришёл сверху.

Не артиллерийский.

Может быть, гранатомётный выстрел попал в наружную сторону каменной стенки. Может быть, мина легла на гребень. Полонников увидел только белую вспышку на сером камне.

Кладка разошлась.

Тяжёлый обломок ударил его в каску.

Он ещё сделал шаг.

Потом колени коснулись земли.

Радист что-то крикнул.

Полонников не услышал.

Карта выскользнула из планшета, раскрылась на камнях и накрыла дату в верхнем углу.

Виктор Петрович Полонников упал рядом с ней.

— Виктор Петрович!

Имя было чужим.

Я повернул голову, пытаясь понять, кого зовут.

Радист смотрел на меня.

Губы у него двигались, но звук приходил с опозданием. За левым ухом стоял непрерывный звон. Правая сторона лица была мокрой. Я коснулся щеки и увидел кровь на пальцах.

— Виктор Петрович, слышите?

Я искал глазами человека, к которому он обращался.

Кроме нас, в каменной нише никого не было.

Имя нашло тело.

Полонников.

Виктор Петрович.

Старший лейтенант. Заместитель командира первой гаубичной батареи. Артиллерийский корректировщик при девятой роте.

Карта лежала рядом.

В верхнем углу стояла дата:

14.12.85.

Я смотрел на неё дольше, чем позволял бой.

Несколько минут назад меня звали Игорем Анатольевичем.

Меня несли Нагорный и Заволока.

Я лежал у каменной террасы и видел людей, уходящих к седловине.

Теперь тот же склон находился передо мной под другим углом.

Меня перенесло не в другую войну.

На соседний хребет.

— Сколько я лежал? — спросил я.

Собственный голос звучал глухо.

— Минуту. Может, меньше.

— Связь?

— Есть. Слабая.

— Песков?

— Ушёл к батальону.

— Сысоев?

— У первого взвода.

— Вынесенные позиции?

Радист показал вверх.

— Вторую прижали. Третью тоже. Справа лезут.

Он говорил быстро, но не красиво. Глотал слова, дважды обернулся на шум. Левая рука у него дрожала. Он пытался этого не показывать и сильнее прижимал трубку к груди.

Я сел.

Мир качнулся.

Тело Полонникова было старше тела Рожкова. Не старое — тридцать один год. Но плечи помнили годы службы, спину тянуло от планшета и радиостанции, пальцы сами проверили застёжки, нашли карандаш, развернули карту.

Память тела знала ориентиры.

Светлая осыпь.

Сломанная стена.

Три террасы.

Седловина.

Она знала, где стоят Д-30, сколько времени обычно уходит на передачу команды и почему первый разрыв в горах нельзя принимать за точный, даже если он кажется близким к цели.

Мне не пришлось учиться работе Полонникова.

Пришлось понять, что изменилось, пока он лежал.

Над нишей прошла очередь.

Радист пригнулся.

— Пулемёт сверху.

— Вижу.

Я не видел.

Но вспышки отражались от камня справа. Значит, оружие стояло выше и левее, чем казалось по звуку.

Я подполз к краю.

На высоте двигались люди. Одни лежали за камнями. Другие уже спускались по террасам. Ещё трое уходили правее.

Именно туда, куда они двигались, когда я смотрел глазами Рожкова.

К седловине.

Я раскрыл карту.

На ней уже был подготовленный участок.

Полонников сделал это до меня.

— Огневая на связи?

Радист протянул трубку.

— Ждут результат беглого.

Я поднял бинокль.

Разрывы батареи легли по подходу к седловине. Первый поднял пыль на тропе. Второй ушёл выше. Третий разорвался за гребнем. Люди, двигавшиеся с той стороны, остановились, но ближайшая группа уже прошла участок огня.

Её гаубицы не достанут безопасно.

— Передай: огонь по прежним установкам, по готовности. По три снаряда. Без переноса к нашему хребту.

Радист повторил.

— Они спрашивают: положение своих.

Я посмотрел вдоль позиций.

Сказать точно не мог.

Часть второго взвода находилась за вынесенной стенкой. Третий удерживал ниже. Первый оставался дальше по хребту. Между ними двигались отдельные люди, санинструктор и подносчики боеприпасов.

На карте это выглядело линией.

На земле линии не было.

— Передай: свои южнее участка не ближе трёхсот. Граница подвижная. Без моего подтверждения ближе не переносить.

Радист повторил дважды.

На второй раз огневая приняла.

Я вернул трубку.

— Кто здесь старший из сержантов?

— На пулемётной точке.

— Жив?

— Был.

— Узнай.

Радист посмотрел на радиостанцию.

— А связь?

— Не бросай. Кричи отсюда.

Он высунулся и позвал.

Ответа не было.

Позвал снова.

Снизу отозвались:

— Ранен он!

— Кто принял?

Некоторое время никто не отвечал.

Потом из-за камней поднялась рука.

— Я здесь!

Голос был молодой.

— Звание?

— Младший сержант!

— Людей сколько?

— Со мной пятеро! Один ранен!

— Патроны?

— Пока есть!

Это не было донесением.

Просто то, что человек смог вспомнить под огнём.

— Отходить можешь?

— Куда?

Правильный вопрос.

Я посмотрел на путь к первому взводу. Прямая тропа проходила по гребню и уже простреливалась. Ниже находилась цепь террас. По ним можно было уходить короткими бросками, но между второй и третьей не было укрытия.

— Вниз на две террасы. Потом вправо. По двое. Один работает — второй идёт.

— Раненого?

— С первой парой.

— Он не идёт.

— Значит, понесёте.

— А пулемёт?

— Последним.

Младший сержант исчез.

Я увидел, как двое начали готовить раненого. Не подняли сразу. Сначала сняли с него лишнее, передали магазины, затянули ремень автомата, чтобы оружие не волочилось.

Они знали свою работу.

На этой войне мне не требовалось объяснять людям, что нельзя вставать в полный рост под пулемётом. Они прожили достаточно, чтобы двигаться прежде, чем услышат приказ лечь.

Но опыт не делал их неуязвимыми.

Первую пару противник заметил на переходе.

Пулемёт ударил сверху. Передний боец успел добраться до стены. Второй упал рядом с раненым.

— Дым! — крикнул я.

С нижней позиции бросили дымовую гранату.

Белый дым сначала лёг тонкой полосой, потом ветер прижал его к склону. Он не закрыл весь переход, но разорвал видимость на две части.

Пулемёт продолжал стрелять по памяти.

Люди потащили раненого.

Один держал под плечи, другой за ремень. Его сапоги ударялись о камни. Дошли до следующей террасы и исчезли.

— Первая прошла! — крикнул младший сержант.

— Следующая!

Сверху начали стрелять гранатомёты.

Первый выстрел ударил ниже позиции. Взрыв поднял землю. Второй попал в каменную стенку, которую уже оставили. Кладка рассыпалась внутрь.

Если бы люди задержались ещё на минуту, там остались бы все.

Я не знал, было ли это моим решением или тем, которое принял бы Полонников.

Разницы для тех, кто ушёл, не существовало.

Справа закричали.

Трое моджахедов вышли из мёртвого пространства почти к радиостанции. Их остановили двое десантников, которых Полонников отправил на фланг ещё до контузии.

Они стреляли с разных уровней. Один сверху, второй ниже. Первый противник упал. Двое залегли за стенкой и начали бросать гранаты.

Одна не долетела.

Вторая перелетела через верхнюю позицию и разорвалась снаружи.

Третья упала в углубление, где лежали ящики с патронами.

Боец рядом увидел её.

Не бросился сверху и не совершил ничего, что потом красиво выглядело бы в наградном листе. Просто ногой столкнул ящик в сторону и сам упал за камень.

Граната разорвалась.

Крышку сорвало. Патроны рассыпались по земле. Несколько упаковок загорелись не сразу — сначала задымилась промасленная бумага.

— Тушить! — крикнул кто-то.

— Не водой! Землёй!

Двое забросали ящик пылью и мелким щебнем. Один патрон хлопнул в огне. Потом ещё один. Люди пригнулись, но продолжили.

Я подполз.

Половина боеприпасов осталась целой.

— Разнести по позициям, — сказал я. — Здесь больше не складывать.

Боец поднял лицо.

На правой щеке застряли каменные крошки. Из уха текла тонкая кровь.

— Что?

Он не слышал.

Я показал руками: магазины — в разные стороны.

Он понял.

Собрал упаковки и начал раздавать.

Страх находился рядом.

Не в крике.

Один десантник трижды пытался вставить магазин неправильной стороной. Смотрел на автомат и не понимал, почему тот не принимает. Сосед молча вырвал магазин, перевернул и ударил ладонью снизу.

Другой дважды переспросил, куда отходить, хотя только что сам повторил приказ.

Третий лежал за стенкой и продолжал держать сектор, не замечая крови на шее. Санинструктор увидел, подполз, провёл пальцами. Рана оказалась поверхностной — каменный осколок.

— Потом, — сказал боец.

— Уже потом.

Санинструктор прижал салфетку и обмотал шею.

Над нами снова прошёл снаряд Д-30.

Разрыв лёг у седловины.

Затем второй.

Третий.

Грохот пришёл почти одновременно. Склон на мгновение исчез в пыли. Люди, пытавшиеся пройти сверху, легли.

Батарея не уничтожила всех.

Она заставила их остановиться.

В бою несколько секунд иногда были единственным результатом, который можно было получить.

— Второй прошёл! — крикнули снизу.

Пулемёт оставался на вынесенной позиции.

Рядом с ним лежали трое.

Младший сержант проверил ленту. Поднял оружие вместе со вторым номером. Они не могли нести его и одновременно прикрывать.

— Оставь одного стрелка! — приказал я. — Пулемёт вниз! Потом стрелок!

— Понял!

Автоматчик лёг за разрушенной стенкой.

Пулемётчики начали спуск.

Противник увидел движение и поднялся.

Автоматчик открыл огонь. Стрелял коротко, менял щели, не оставался там, где показалась вспышка. Сверху ответили сразу несколько стволов.

Он продолжал.

Пулемёт перенесли на нижнюю террасу, поставили между камнями.

— Готов! — крикнули снизу.

Автоматчик отполз.

Не встал.

Двигался на локтях, пока не ушёл из сектора.

Я дождался, когда он окажется за стенкой.

— Дальше к первому! Не останавливаться!

Снизу ответили не сразу.

— А третья позиция?

Я посмотрел туда.

От неё нас отделяло около ста метров. На карте — меньше ширины пальца. Между нами находилась складка хребта. Я видел только верхнюю часть каменной стенки и дым.

— Связь есть?

Радист покачал головой.

— Была по голосу. Теперь нет.

— Посыльного отправляли?

— Одного. Не дошёл.

— Где?

Радист показал.

На открытом участке лежал человек. Он не двигался.

Посылать второго тем же путём означало повторить результат.

Я поднял бинокль.

Над третьей позицией появлялись вспышки. Наши отвечали. Значит, там ещё были живые.

Путь к первому взводу для них проходил через узкую лощину. Сверху её не было видно полностью. Если противник ещё не занял выход, группа могла пройти.

Если занял — мы услышим.

— Дай батарею.

Радист вызвал.

— Новый участок, — сказал я. — Ориентир «Три террасы». Правее двести, выше сто. Один снаряд.

На огневой переспросили координаты.

Я повторил.

— Свои? — спросили оттуда.

— Свои ниже и левее не ближе четырёхсот. Ближе не вести.

Команду приняли.

Радист посмотрел на меня.

— Там люди третьей.

— Знаю.

— Если они уже пошли вправо…

— Не дошли до участка.

— А если дошли?

Он не спорил.

Хотел убедиться, что я понимаю.

Я посмотрел на лощину.

— Поэтому один снаряд.

Ожидание оказалось длиннее самого решения.

Сверху стреляли. Пулемёт на нижней террасе отвечал. Кто-то звал санинструктора. Радиостанция шипела.

Снаряд пришёл над хребтом.

Разорвался выше назначенного участка.

Я поднял бинокль.

Перелёт.

В пыли мелькнули люди. Не наши. Они двигались к выходу из лощины.

— Ближе сто. Один снаряд.

Второй разрыв лёг у тропы.

Группа противника остановилась. Один человек упал, остальные ушли за камни.

— Цель. По два снаряда, беглый. Два раза. Потом прекратить.

Радист передал.

— Почему два раза?

— Третья будет проходить ниже.

Он кивнул.

Не спросил больше.

Я смотрел на верх каменной стенки третьей позиции.

Она молчала.

Потом оттуда ударил пулемёт.

Коротко.

Ещё раз.

В лощине появились первые наши.

Один поддерживал другого. За ними шли ещё трое. Последний отступал лицом к противнику и стрелял вверх.

— Идут! — крикнул радист.

Я видел.

Д-30 накрывали тропу выше. Разрывы не позволяли группе противника спуститься к выходу. Наши проходили ниже, почти под осколками, прижавшись к склону.

Камни сыпались на них сверху.

Один упал.

Двое вернулись, подняли.

Никто не побежал вперёд один.

Я вспомнил Нагорного и Заволоку.

Они тоже могли уйти быстрее без человека, которого несли.

Не ушли.

— Давай, — сказал радист.

Он не обращался ни ко мне, ни к батарее.

Просто смотрел на людей в лощине.

Последний десантник пересёк открытое место.

Через несколько секунд противник снова вышел к краю. Артиллерийский огонь уже закончился. Они стреляли вслед, но угол стал неудобным.

Третья группа скрылась за нижними камнями.

— Прошли, — сказал радист.

— Не все.

Он посмотрел на оставленную позицию.

Там лежали люди, которых уже нельзя было вынести.

— Не все, — повторил он.

Пулемёт сверху перенёс огонь на наш наблюдательный пункт.

Пули ударили по камню. Одна разбила край планшета. Карта дёрнулась, но осталась под ремнём.

— Меняем место, — сказал я.

— Опять?

— Они нас нашли.

Мы подняли радиостанцию.

Теперь радист не спорил.

Спустились на одну террасу ниже. Проход был узким. Приходилось идти боком, прижимая корпус станции к груди.

На повороте лежал раненый.

Он держал ладонь на животе. Крови почти не было видно, но лицо стало серым.

Санинструктор пытался подложить под него плащ-палатку.

— Куда? — спросил я.

— К первому.

— Дотащите?

Санинструктор посмотрел на склон.

— Если поможет кто.

Я позвал двух бойцов.

Один подошёл сразу. Второй не услышал. Его привёл сосед.

— На плащ-палатке. Ниже гребня.

— Товарищ старший лейтенант, у нас пулемёт…

— Пулемёт уже перенесли. Берите.

Они подняли раненого.

Он открыл глаза.

— Автомат.

— Здесь, — сказал санинструктор.

— Не оставляй.

— Не оставлю.

— Магазины в кармане.

— Знаю.

Раненый успокоился.

Не потому, что поверил, что выживет.

Автомат оставался рядом. Этого пока хватало.

Мы двинулись дальше.

С новой позиции хребет выглядел иначе.

Сверху закрывала каменная складка, зато исчез обзор седловины. Я видел только светлую осыпь и часть тропы. Для дальнейшего огня этого было мало.

— Вернёмся выше? — спросил радист.

— Нет.

— Отсюда не видно.

— Сделаем выносное наблюдение.

Я подозвал бойца, у которого ещё работал слух.

— Видишь большой белый камень?

Он посмотрел.

— Вижу.

— За ним щель. Оттуда видна седловина. Ляжешь, будешь смотреть. Ничего не передавать словами, пока не спрошу. Если идут — один раз поднимешь руку. Если много — два.

— А если меня увидят?

— Не поднимай голову. Только руку.

Он проверил магазин.

— Понял.

— Один не ходи.

Боец оглянулся.

Нашёл товарища.

Они поползли вдвоём.

Память Полонникова знала, что наблюдательный пункт без связи переставал быть пунктом. Мой опыт знал другое: иногда две поднятые руки передавали больше, чем радиостанция, которую противник уже слушал огнём.

На позиции первого взвода собирались люди.

Они приходили по двое, по трое. Некоторые без касок. Один принёс только коробку с лентой, автомат потерял при разрыве. Другой тащил два автомата и не мог сказать, чей второй.

Сысоев встречал их у каменной стенки.

— Второй сюда! Третий ниже! Не мешать сектора!

Он увидел меня.

— Виктор Петрович! Песков не вернулся?

— Ещё нет.

— Батальон?

— Держится.

— Откуда знаете?

— Если бы не держался, оттуда уже шли бы к нам.

Сысоев посмотрел в сторону командного пункта.

Его это не успокоило.

— Людей считать? — спросил он.

— По позициям. Не собирай всех в одном месте.

— Боеприпасы?

— Отдельно ленты, отдельно магазины. Гранаты по две на сектор. Остаток не складывать рядом с радио.

Сысоев начал отдавать распоряжения.

Он делал это без повторения моих слов. Переводил их на язык своей позиции, знал, кто понесёт ленты, кто способен снова подняться, а кого нужно посадить за стену и дать простую задачу.

Бессонов не принёс этим людям умения воевать.

Оно уже было здесь.

В стёртых ремнях, в обожжённых руках, в привычке не высовываться дважды из одной щели.

Я только собирал то, что бой разбрасывал по склону.

Сверху ударил ДШК.

Теперь его можно было отличить без ошибки.

Тяжёлые одиночные удары сливались в медленную очередь. Пули проходили через тонкие каменные стенки. Одна выбила целый угол позиции. Другая ударила в коробку с лентой и перевернула её.

Люди легли.

Крупнокалиберный пулемёт стоял на противоположном склоне, выше седловины. Расчёт видел часть внутреннего рубежа. Наш пулемёт не доставал его уверенно. Из автоматов можно было только заставить людей пригнуться, если они покажутся.

— Батарею, — сказал я.

Радист уже держал трубку.

Я дал координаты.

Ответ пришёл с задержкой.

— Не видят ориентир.

— Им не надо видеть. Повтори координаты.

— Спрашивают цель.

— Крупнокалиберный пулемёт на каменной полке. Одному орудию, один снаряд.

Снаряд лёг ниже.

Разрыв поднял камни между нами и пулемётом.

ДШК замолчал на несколько секунд, потом снова ударил. Расчёт не пострадал.

Я оценил отклонение.

— Правее ноль-ноль-три. Выше пятьдесят.

Радист передал.

— Они говорят, «выше» не команда.

Тело Полонникова знало это раньше, чем я успел разозлиться.

— Дальность больше сто. Правее ноль-ноль-три. Один снаряд.

Второй разрыв лёг на полке.

ДШК исчез в пыли.

Мы ждали.

Пулемёт не стрелял.

— Накрыли? — спросил Сысоев.

— Не знаю.

— Разрыв там.

— Разрыв там. Пулемёт мог уйти.

Через минуту ДШК заговорил правее прежнего места.

Расчёт успел перенести оружие или там находился второй пулемёт.

Сысоев выругался.

— Значит, не накрыли.

— Значит, нашли новое место.

Я снова взял бинокль.

Пулемёт теперь закрывала выступающая скала. Гаубичный снаряд мог попасть только сверху или разорваться за полкой. Для пристрелки требовалось время.

Противник не собирался его давать.

Под прикрытием ДШК люди начали спускаться к внутреннему рубежу.

Шли не одной группой. Растекались по террасам, заставляя нас делить огонь. Один пулемёт поддерживал слева. Гранатомётчики били по заметным каменным стенкам. Автоматчики приближались снизу.

— По секторам! — крикнул Сысоев. — Не всем в одну сторону!

Первый наш пулемёт открыл огонь.

Потом второй.

Автоматы ударили не одновременно. Каждый сектор оживал, когда в нём появлялось движение.

Передние моджахеды легли.

Задние продолжили спуск.

Один вышел к разрушенной стене и бросил гранату. Она не долетела, скатилась по склону и разорвалась ниже.

Второй поднялся выше.

Его сняли одиночным выстрелом.

Я не увидел кто.

Бой перестал помещаться в бинокль.

Слева кричали, что обходят. Справа просили ленту. Ниже санинструктор звал помощника. Радиостанция одновременно принимала голос батареи и чужое шипение.

Я убрал бинокль.

— Сысоев!

Он подполз.

— Здесь.

— Правый сектор загни внутрь. Не держи прямую линию.

— Там проход оставим.

— Проход уже простреливают сверху. Сделай мешок. Пустите первую группу ниже, потом ударьте с двух сторон.

Он посмотрел на склон.

Понял.

— Двух хватит?

— Троих. Один с пулемётом.

Сысоев ушёл.

Люди переместились не сразу. Пулемёт был тяжёлым. Его тащили вдвоём, прижимая к земле. Третий прикрывал.

Один раз они остановились.

Не по приказу. Боец, нёсший коробку, потерял равновесие. Лента высыпалась на камни. Он начал собирать её голыми руками.

— Брось! — крикнул второй номер.

— Там полная!

Они вернулись вдвоём.

Подняли ленту.

Дошли.

В обычном отчёте эти несколько секунд не существовали бы.

Там осталось бы: «Пулемёт перемещён на запасную позицию».

На земле лента весила столько, сколько жизни, которые могли закончиться без неё.

Правый сектор отошёл внутрь.

Противник заметил свободный проход.

Четверо спустились ниже, ещё двое прикрывали сверху. Они двигались осторожно. Не верили, что позицию оставили просто так.

Первый дошёл до камня.

Пулемёт ударил ему во фланг.

С другой стороны открыли огонь автоматы.

Группа оказалась между двумя секторами. Двое упали. Остальные отступили за стену.

Сверху сразу перенесли ДШК.

Тяжёлая очередь прошла по новой пулемётной позиции.

Первый номер опустился за камень.

Второй подхватил оружие. Попытался продолжить, но лента перекосилась.

— Заклинило! — крикнул он.

Сысоев пополз к ним.

Я остановил его за ремень.

— Ты куда?

— Пулемёт.

— У тебя рота.

— Там двое.

— Отправь того, кто знает оружие.

— Все знают.

— Тогда не лезь сам.

Он посмотрел на меня зло.

Не потому, что я был неправ.

Потому что командиру проще иногда самому добежать до пулемёта, чем остаться и решать, кого послать вместо себя.

Сысоев подозвал сержанта.

Тот пополз.

Через минуту пулемёт снова заработал.

Сысоев ничего не сказал.

Остался рядом и продолжил командовать.

Солнце опускалось.

Тени от верхних скал медленно ползли вниз. Там, где тень накрывала камни, температура менялась сразу. Пот на спине становился холодным. Пальцы хуже чувствовали спусковой крючок.

Кто-то спросил:

— Вертушки будут?

Никто не ответил.

Вопрос повторили.

Я повернулся.

Спрашивал раненый, сидевший за стенкой. Голова у него была перевязана, один глаз закрыт бинтом.

— Не рассчитывай, — сказал я.

— Я не рассчитываю. Хочу знать.

— До темноты не успеют.

— Понял.

Он поправил автомат на коленях.

— А потом?

— Потом будем вызывать.

Это было обещание, которое я не мог гарантировать.

Но оно относилось не к спасению.

Только к тому, что связь ещё будет работать и кто-то попробует вызвать машины.

Раненый удовлетворился.

В небе не было вертолётов.

Только один раз из-за дальнего хребта пришёл низкий гул. Все на секунду прислушались. Звук исчез, не приблизившись.

Современная война находилась где-то рядом.

У неё были радиостанции, вертолёты, автоматические гранатомёты, приборы и дальнобойные орудия.

Но на этом склоне человек по-прежнему нёс раненого на плащ-палатке и считал патроны руками.

Слева появился Песков.

Сначала двое его людей.

Потом ещё трое.

Они спускались с северной стороны, отстреливаясь по гребню. Один поддерживал Пескова под локоть. На рукаве командира роты была кровь.

Сысоев увидел их.

— Наши!

Кто-то начал подниматься навстречу.

— На месте! — крикнул Песков. — Не выходить!

Люди легли обратно.

Песков добрался до позиции и опустился за стенкой. Несколько секунд только дышал. Потом спросил:

— Что здесь?

— Второй и третий собраны у первого, — ответил я. — Не все. Противник на верхней высоте и справа. ДШК на той полке. Батарея держит седловину.

Он посмотрел на меня.

— Ты цел?

— Контузило.

— Вижу.

— А ты?

Песков посмотрел на свой рукав.

Будто заметил кровь только сейчас.

— Царапина.

Она не была царапиной, но рука двигалась.

— Батальон?

— Отбились. Восьмая держится. Дозор не вернулся.

Я знал.

Рожков не вернётся.

Нагорный и Заволока тоже.

Кандауров остался выше.

Но сказать, откуда мне это известно, было невозможно.

— Кто вышел от дозора? — спросил я.

— Трое вроде. Докладывают путано. Остальных ищут.

— Сейчас не найдут.

Песков посмотрел на темнеющие склоны.

— Ночью пойдут.

— Если бой закончится.

— Закончится.

Он произнёс это не уверенно.

Как задачу.

Сысоев принёс сведения по людям.

Не список. Кусок бумаги, на котором карандашом были записаны позиции и числа.

— Первый сектор — девять, двое раненых. Правый — семь, один тяжёлый. Нижний — шестеро. Пулемётов два. Один греется. Лент…

Он посмотрел на бумагу.

— Четыре полных и куски. Магазины не считал.

— Не собирай для подсчёта, — сказал Песков. — По местам.

— Уже.

— Гранаты?

— Мало.

— «Мало» — сколько?

Сысоев закрыл глаза, вспоминая.

— По одной-две. У нижних больше.

— Перенеси половину направо.

— Там проход простреливается.

— Тогда не неси. Оставь.

Он говорил с паузами.

Не находил идеального решения. Выбирал то, при котором не требовалось снова посылать человека через огонь.

Песков взял у меня бинокль.

Посмотрел на верхнюю высоту.

— Они снова собираются.

Я видел то же.

Подход через седловину продолжал находиться под огнём батареи, но между залпами люди проходили небольшими группами. Противник учёл ритм. Не ждал окончания всей серии. Двигался сразу после разрыва, используя время до следующего.

— Меняют темп, — сказал Песков.

— Батарее тоже изменим.

Я вызвал огневую.

Приказал вести не сериями через равные интервалы, а отдельными выстрелами по готовности, с разным промежутком. Это не уничтожало тропу. Делало время на ней непредсказуемым.

Первый одиночный снаряд разорвался.

Потом долго ничего.

Двое моджахедов поднялись и побежали.

Второй пришёл, когда они достигли середины. Один упал, другой вернулся.

Следующая группа уже не спешила.

— Хватит на сколько? — спросил Песков.

Он имел в виду не снаряды.

— До темноты.

— Потом уйдут?

— Обычно уходят.

— Сегодня много необычного.

Он вернул бинокль.

Над верхним краем показались новые вспышки.

Началась следующая атака.

Сначала ДШК прошёл по внутреннему рубежу. Затем гранатомётчики ударили по краям позиций. Разрывы не столько поражали людей, сколько заставляли их прижиматься.

Под этим огнём вниз пошли автоматчики.

Двигались быстрее прежнего.

Одна группа на правый сектор.

Вторая к нижней позиции.

Третья оставалась между ними, готовая войти туда, где оборона дрогнет.

Наши открыли огонь.

Пулемёты ударили короткими очередями. Автоматы заговорили рвано. Сухой треск заполнил ущелье, отражаясь от каждого склона.

Я больше не слышал отдельных команд.

Видел движения.

Сысоев побежал пригнувшись к правому сектору. Песков остался в центре. Радист держал трубку у уха и повторял вызов батареи, хотя в шуме сам едва слышал ответ.

На нижней позиции разорвалась граната.

Двое упали.

Третий продолжил стрелять, пока к ним полз санитар.

Противник приблизился до расстояния броска.

Сверху полетели гранаты.

Одна взорвалась перед стенкой. Вторая упала снаружи и осыпала людей камнями. Третья перелетела внутрь.

Я увидел её рядом с радиостанцией.

Не успевал отбросить.

Схватил радиста за ворот и потянул вниз.

Мы упали за выступ.

Взрыв поднял корпус станции, ударил его о камень. Антенна согнулась. Крышка отлетела.

Радист потянулся к аппарату.

— Лежи!

Очередь прошла над нами.

Когда она закончилась, он подполз к станции.

— Работает?

Радист надел наушник.

Повернул настройку.

В корпусе что-то трещало.

— Есть шум.

— Огневая?

Он вызвал.

Никто не ответил.

Вызвал снова.

— Нет.

Радиостанция могла быть исправна. Могла уйти частота. Мог перебиться провод или сесть питание.

На этой войне связь исчезала без объяснения.

Я посмотрел на седловину.

Батарея ещё стреляла по последней команде. Один снаряд разорвался у тропы. Следующий мог быть последним.

— Запасное питание.

Радист вытащил батарею из-под одежды. Пальцы не слушались. Разъём не входил.

Он попробовал второй раз.

Потом третий.

Я взял корпус, он — разъём.

Вместе попали.

Радиостанция ожила.

Голос огневой пришёл слабый, но различимый.

— Связь есть! — крикнул радист.

Никто вокруг не услышал.

Он посмотрел на меня и повторил тише:

— Есть.

— Передай прежнюю задачу прекратить. Новый участок — правее седловины двести. По подходящей группе. Один снаряд.

— А сюда?

— Сюда нельзя.

Противник был уже слишком близко.

Здесь работало только то оружие, которое люди держали руками.

Я взял автомат Полонникова.

Проверил магазин.

Вышел к краю позиции.

На правом секторе трое моджахедов добрались до первой каменной стенки. Наши находились за второй. Между ними оставалось меньше тридцати метров.

Один противник поднялся, чтобы бросить гранату.

Я выстрелил.

Он опустился за стену. Граната выпала с его стороны и разорвалась среди своих.

Наш пулемёт ударил по проходу.

Двое отступили.

Сверху их прикрыли.

Пули прошли по нашей стенке. Одна ударила в каску сидевшего рядом бойца. Он упал.

Я подполз.

Каска была пробита по краю. Пуля прошла вскользь, рассекла кожу.

Боец открыл глаза.

— Где?

— Здесь.

— Попали?

— По каске.

Он потрогал голову.

Пальцы стали красными.

— Я не слышу.

— Потом услышишь.

— Что?

Я показал на сектор.

Он понял, поднял автомат.

Не героизм.

Просто если человек мог держать оружие, в тот момент для него не существовало другой работы.

ДШК снова ударил.

Тяжёлые пули прошили верх каменной стенки. Одна попала в тело лежавшего раненого. Санинструктор дёрнул его ниже, проверил пульс и сразу накрыл лицо краем плащ-палатки.

Не было времени сказать имя.

Песков подполз ко мне.

— Правый держим. Нижний проседает.

— Резерв?

Он посмотрел так, будто я спросил о вертолёте, стоящем за соседним камнем.

— Двое у меня.

— Одного вниз. Второго оставь.

— Один не изменит.

— Двое тоже. Но у тебя ничего не останется.

Песков кивнул.

Отправил одного.

Человек побежал не сразу. Дождался очереди нашего пулемёта, пересёк открытое место и исчез на нижней позиции.

Один человек не изменил весь бой.

Но через минуту оттуда снова заработал автомат.

Этого оказалось достаточно, чтобы группа противника залегла.

На подходе правее седловины разорвался снаряд Д-30.

Я поднял бинокль.

Туда выходило подкрепление.

Разрыв лёг перед ними.

— Дальше сто, — передал я. — Батарее по два, беглый. Три раза.

Огневая переспросила положение своих.

— Без изменений.

Это было не совсем правдой.

Наши позиции сжимались.

Но никто ещё не вышел за указанную границу.

Первые два снаряда разорвались на тропе. Следующие ушли за склон. Ещё два легли ближе.

Люди наверху остановились.

Теперь ближайшая атакующая группа осталась без быстрого усиления.

Песков увидел.

— Контратаковать?

Вопрос был не риторическим.

Если ударить сейчас, можно было вернуть часть верхней позиции. Можно было и потерять последних людей на открытом подъёме.

Я посмотрел на тех, кто находился рядом.

Раненый с разбитой каской.

Радист с окровавленной щекой.

Сержант, державший пулемёт после гибели первого номера.

Санинструктор, у которого закончились стандартные пакеты и вместо бинта висела разорванная нательная рубаха.

— Нет, — сказал я.

Песков не спорил.

— Тогда что?

— Держим внутренний рубеж. Пусть подходят к секторам.

— Верхнюю высоту оставим им?

— Она уже у них.

Слова дались тяжело.

Командир не любит признавать потерю позиции, даже если видит её собственными глазами.

Но на карте высота могла оставаться нашей ещё несколько часов. На земле по ней уже ходили другие люди.

— К ночи попробуют обойти, — сказал Песков.

— К ночи они сами уйдут или останутся рядом. Сейчас не знаем.

— Если останутся?

— Тогда будем знать, где они.

Это не было утешением.

Песков вернулся в центр.

Атака продолжалась.

Постепенно её движение замедлилось. Ближние группы не смогли войти между секторами. Подкрепление оставалось за артиллерийским огнём. ДШК стрелял, но каждый раз после нескольких очередей менял место или замолкал, опасаясь нового снаряда.

Солнце коснулось хребта.

Свет исчез не постепенно.

Одна часть ущелья ещё горела жёлтым, а позиции уже лежали в синей тени. Холод поднялся от камней.

Люди дышали паром.

Пороховой дым смешивался с пылью и не уходил вверх. В нём фигуры появлялись на несколько секунд и снова растворялись.

Противник атаковал ещё раз.

Без артиллерийской подготовки.

Несколько групп поднялись одновременно, используя сгущающийся сумрак. Они подошли ближе, чем прежде.

Слева раздались русские крики.

Потом чужие.

На нижней позиции люди стреляли почти в упор через каменную стенку. Гранаты рвались по обе стороны. Один автомат замолчал с пустым щелчком. Боец бросил его, поднял оружие раненого и продолжил.

Я спустился туда.

Не потому, что был единственным, кто мог остановить противника.

Потому что снизу перестали отвечать на команды.

За стенкой лежали четверо. Двое стреляли. Один перевязывал руку зубами. Четвёртый сидел, прижав ладони к ушам, и смотрел перед собой.

— Сектор! — крикнул я ему.

Он не отреагировал.

Я схватил за плечо.

Боец поднял глаза.

— Слышишь?

Он покачал головой.

Я показал рукой направление.

Он увидел человека за соседней стенкой, вскинул автомат и выстрелил.

Память вернулась не через слова.

Через цель.

Справа моджахед бросил гранату.

Она ударилась о верх кладки и упала снаружи.

Взрыв пробил стену.

Камни посыпались внутрь. Один ударил меня в плечо. Рука онемела, но автомат остался в пальцах.

Мы отошли за следующую кладку.

Не побежали.

Двое стреляли, двое перемещались. Потом менялись.

Тот простой порядок, который сохранял людей ещё в другой войне, работал и здесь. Не потому, что войны были одинаковыми. Потому что человек по-прежнему не мог одновременно точно стрелять и бежать по камням.

Противник занял оставленную стенку.

Наш пулемёт с правого сектора открыл по ней фланговый огонь. Люди за кладкой пригнулись.

Нижняя группа получила несколько секунд.

Мы отошли.

На внутреннем рубеже Сысоев уже подготовил место. Поставил автоматчиков по обе стороны прохода, оставил центр свободным для отходящих.

Последний боец вошёл.

Сысоев крикнул:

— Закрывай!

Два автомата ударили по проходу.

Противник не успел войти следом.

Снова образовалась линия.

Не на карте.

Из людей, которые знали, куда стрелять.

Радист спустился к нам вместе со станцией.

— Огневая вызывает.

Я взял трубку.

— Слушаю.

— Просят уточнить результат.

Я посмотрел на тёмную седловину.

Движения там больше не было.

— Подход перекрыт. Огонь прекратить. Быть готовыми по прежним участкам.

— Приняли.

Связь стала чище.

Или вокруг просто стреляли меньше.

В паузе я услышал воду.

Где-то внизу, между камнями, текла Хазара. Днём её заглушал бой. Теперь слабый шум снова появился, будто река всё это время ждала.

Песков сел рядом.

— Сколько времени?

Я посмотрел на часы Полонникова.

Стекло было треснуто. Стрелки ещё шли.

— Скоро темно.

— Это я вижу.

— Четыре сорок.

Он вытер лицо.

На ладони осталась кровь и пыль.

— Они отходят?

— Ближние пока здесь.

— Верхние?

Я поднял бинокль.

На седловине никого. У высоты отдельные фигуры перемещались назад. ДШК замолчал.

— Часть уходит.

— Значит, отбились.

Я не ответил.

За нашими стенками лежали убитые. В лощине оставались те, кого не смогли вынести. Дозор Рожкова не вернулся. Из первоначальных позиций две были потеряны.

Слово «отбились» не вмещало этого.

Но противник не прорвал внутренний рубеж.

Люди девятой роты продолжали держать хребет.

Для командира иногда именно это и было ответом.

— Пока отбились, — сказал я.

Песков кивнул.

Ему хватило слова «пока».

Сверху донёсся одиночный выстрел.

Пуля ударила рядом с радиостанцией.

— Снайпер, — сказал радист.

Второй выстрел пришёл через несколько секунд.

Не с той же точки.

Или эхо снова обмануло.

— Станцию ниже, — приказал я.

Радист поднял её.

Мы начали перемещаться вдоль внутренней стены.

Тени уже сливались. Каждый камень становился похож на голову. Каждая сухая ветка — на ствол.

Противник не ушёл полностью.

Небольшая группа оставалась над нами и наблюдала за отходом остальных. Возможно, искала офицеров. Возможно, радиостанцию. Возможно, просто не могла оторваться под огнём.

Мы прошли пять метров.

Пуля ударила радиста в бок.

Он упал на станцию.

Я потянул его за разгрузку.

— Куда?

Он не понял вопроса.

— Попало куда?

Радист провёл ладонью по боку. На пальцах появилась кровь.

— Не знаю.

Санинструктор подполз.

Разрезал одежду.

— Навылет. Низко. Нести можно.

— Станция? — спросил радист.

— Цела.

Он выдохнул.

Не от боли.

Я подхватил радиостанцию за один ремень. Второй взял Сысоев.

— Виктор Петрович, оставьте, — сказал он.

— Неси своего радиста.

Сысоев помог санитару.

Мы прошли ещё несколько метров.

Сверху выстрелили снова.

Пуля ударила в корпус станции. Металл звякнул. В наушнике пропал голос, но лампа продолжала гореть.

Я опустил аппарат за стену.

— Проверить.

Радист, уже лежавший на плащ-палатке, протянул руку.

— Дайте.

— Лежи.

— Я знаю где.

Ему передали трубку.

Он прижал наушник.

Повернул настройку.

— Слышу огневую.

— Тебя несут.

— Трубку оставьте.

Санинструктор хотел возразить.

Я закрепил трубку у него на груди.

— Если вызовут — скажешь мне.

Двое подняли плащ-палатку.

Радист продолжал слушать эфир, пока его несли.

На этой войне человек мог быть раненым и оставаться линией связи.

Мы дошли до последней внутренней позиции.

Каменная стенка была ниже пояса. За ней лежали люди, которых ещё можно было поставить в сектор. Песков распределял оставшиеся гранаты.

— По одной, — говорил он. — Не держать все у пулемёта.

— У меня две.

— Одну вправо.

— Там есть.

— Теперь будет ещё.

Никто не спрашивал, почему именно ему оставили одну, а соседу две.

Гранаты считали не по справедливости.

По направлениям.

Я поставил радиостанцию в нишу. Проверил карту.

Край был разорван, но ориентиры сохранились.

Над хребтом появилась первая звезда.

Её почти сразу закрыл дым.

Сверху посыпались камни.

Не разрыв.

Шаги.

Противник снова приближался.

Не крупной группой. Несколько человек пытались спуститься в темноте, проверить, осталась ли оборона.

Песков поднял руку.

Никто не стрелял.

Шаги стали ближе.

Камень покатился вниз. Остановился у стенки.

Я видел только тёмное движение между двумя выступами.

Песков опустил руку.

Пулемёт ударил коротко.

Автоматы поддержали.

Сверху ответили, но уже беспорядочно. Группа отошла.

Один человек остался за камнем и продолжал стрелять одиночными.

Наши не расходовали патроны на каждый звук.

Ждали вспышку.

После третьего выстрела автоматчик справа выстрелил один раз.

Чужой автомат замолчал.

Никто не сказал, что попал.

В темноте подтверждать было некому.

Наступила пауза.

Не тишина.

Где-то продолжался бой у батальонного командного пункта. Далеко работал пулемёт. Отдельные выстрелы шли со стороны восьмой роты. В ущелье рвались мины.

Но непосредственно перед нами движения больше не было.

Песков опустился за стенкой.

— Теперь ушли?

— Не знаю.

— Хороший ответ.

В его голосе не было насмешки.

Только усталость.

— Другого нет, — сказал я.

Он закрыл глаза на несколько секунд.

Потом снова открыл.

— Дозор ночью будем искать.

— Будете.

— Ты не пойдёшь.

— Почему?

— Тебя контузило.

— Тебя ранило.

— Значит, оба не пойдём.

На этом разговор закончился.

Не потому, что решили.

Просто сверху снова выстрелили.

Пуля пришла из темноты и ударила в камень между нами.

Песков скатился вправо.

Я — влево.

Следующая прошла над стеной.

— Вспышка выше! — крикнул кто-то.

Наш пулемёт развернули.

Он дал очередь.

Сверху ответил ДШК.

Расчёт не ушёл.

Тяжёлые пули начали ломать внутреннюю стенку. Камни падали на людей. Одна прошла сквозь кладку и ударила пулемётчика. Второй номер оттащил его, сам лёг к оружию.

— Батарею! — сказал я.

Раненый радист уже вызывал огневую.

Связь пропадала.

— Не принимают!

— Повторяй.

ДШК бил по вспышкам нашего пулемёта.

Второй номер менял щель после каждой очереди, но тяжёлое оружие нельзя было переносить быстро. Ему помогли ещё двое.

Огневая ответила.

Я взял трубку.

Координаты новой позиции ДШК точно не знал.

Видел вспышку.

Определил направление относительно старого места.

— Цель — крупнокалиберный пулемёт. От прежнего участка левее ноль-ноль-четыре, ближе сто. Одному орудию, один снаряд.

— Свои?

Я посмотрел на расстояние.

Пулемёт противника находился выше. Между ним и нами лежал склон. Разрыв мог осыпать камнями собственную позицию.

— Свои ниже не ближе двухсот пятидесяти. Осколочный. Один снаряд.

Огневая молчала несколько секунд.

— Подтвердите.

Они знали расстояние.

Не отказывались.

Требовали, чтобы человек рядом с целью взял ответственность на себя.

— Подтверждаю. Один снаряд. Огонь.

Выстрел ушёл.

Мы ждали.

ДШК продолжал работать.

В темноте его вспышка была ярче, чем днём. Каждый откос на секунду показывал каменную полку и людей возле оружия.

Снаряд пришёл сверху.

Разрыв лёг ниже пулемёта.

Склон вздрогнул.

Камни посыпались на нас. Люди открыли рты, прижались к земле. Один обломок ударил в радиостанцию. Другой прошёл над головой.

ДШК замолчал.

Я поднял бинокль.

В темноте ничего не видел.

Потом пулемёт выстрелил снова.

Коротко.

Позиция была повреждена, но расчёт оставался.

— Дальше пятьдесят. Правее ноль-ноль-два. Один снаряд.

Огневая повторила.

— Огонь.

Песков подполз.

— Близко.

— Знаю.

— Ещё ближе ляжет — нам достанется.

— Уже достаётся.

Он хотел сказать что-то ещё.

Не сказал.

Второй снаряд разорвался на полке.

Вспышка осветила склон.

Я увидел ДШК, перевёрнутый набок. Один человек лежал возле станка. Другой полз вверх.

Пулемёт больше не выстрелил.

— Цель, — передал я. — Огонь прекратить.

Радист повторил.

Сверху снова заработали автоматы.

Ближняя группа использовала наши разрывы, чтобы подойти. Они спускались справа, где стена была ниже.

Сысоев увидел первым.

— Правый сектор!

Люди развернулись.

Автоматный огонь прошёл над стенкой. Один десантник упал на спину. Второй схватил его автомат, но ремень зацепился.

Моджахед появился в проходе.

Песков выстрелил.

Человек исчез.

За ним бросили гранату.

Она упала внутрь позиции.

Кто-то крикнул.

Люди нырнули за камни.

Я увидел гранату возле ящика с пустыми магазинами. Дотянуться не успевал.

Взрыв поднял ящик и бросил его в стену.

Меня ударило в грудь.

Не осколком.

Доской или камнем.

Воздух вышел из лёгких.

Я упал на бок.

Автомат остался под телом.

Справа шёл бой.

Сысоев кричал людям не выходить на гребень. Песков стрелял из-за разрушенной стенки. Второй номер перетащил пулемёт ближе к проходу.

Я попытался вдохнуть.

Не получилось.

Со второго раза воздух вошёл.

Вместе с ним пришла боль.

Руки двигались.

Ноги тоже.

Я перевернулся, достал автомат.

В проходе мелькнула фигура.

Выстрелил.

Не понял, попал или нет.

Рядом упал наш боец. Не раненый — просто споткнулся о камень. Поднялся и продолжил стрелять.

Бой длился меньше минуты.

Потом противник отступил.

Не побежал.

Отошёл под прикрытием двух автоматов, забрал тех, кого мог забрать, и исчез выше.

Наши не преследовали.

Патроны были нужны, если они вернутся.

Песков проверил людей.

— Сысоев?

— Жив.

— Пулемёт?

— Работает.

— Радист?

С плащ-палатки отозвались:

— Здесь.

— Виктор Петрович?

Я поднял руку.

— Здесь.

Песков сел.

— Все?

— Пока.

Никто не стал пересчитывать вслух.

Сверху больше не стреляли.

Ветер изменился.

Дым медленно уходил из ущелья. Открывались тёмные склоны, белые пятна снега, разрушенные стены и люди за ними.

Холод становился сильнее.

Кто-то достал флягу.

Передал раненому.

Тот сделал глоток и вернул.

— Пей ещё.

— Другим оставь.

— Другие сами скажут.

Раненый выпил ещё немного.

Радиостанция зашипела.

Огневая вызывала нас.

Я взял трубку.

— Слушаю.

— Подтвердите положение.

— Положение удерживаем.

Я посмотрел на разрушенные стены.

На людей, собранных с трёх позиций в одну.

На раненого радиста.

На пулемёт, который теперь обслуживал второй номер.

На тёмную высоту, оставшуюся у противника.

Слова были неточными.

Но другого языка для донесения не существовало.

— Противник отошёл на верхний склон, — добавил я. — Быть готовыми к огню по прежним участкам.

— Приняли.

— Расход?

Огневая назвала число снарядов.

Я записал.

Карандаш Полонникова снова сломался.

На этот раз не стал точить.

Провёл цифру обломком грифеля.

Радист смотрел на меня.

— Виктор Петрович.

— Что?

— Рожков… Это вы про дозор спрашивали.

Я поднял голову.

— Что?

— Батальон передал. Трое вышли. Лейтенанта и ещё троих нет.

Я знал имена.

Рожков.

Нагорный.

Заволока.

Кандауров.

— Когда пойдут искать?

— Как стемнеет полностью. Если огонь стихнет.

Я посмотрел на склон, где несколько часов назад лежал в другом теле.

Отсюда он был почти рядом.

Можно было различить террасы и чёрный выступ над кишлаком.

Пройти туда сейчас было невозможно.

— Передай, что на правой стороне от кишлака было движение к седловине, — сказал я. — Пусть поисковая группа не идёт по верхним террасам.

Радист посмотрел внимательнее.

— Откуда знаете?

— Видел направление до контузии.

Он принял ответ.

Передал.

Это было единственное, что я мог сделать для тех, кто остался там.

Не вернуть.

Не предупредить вовремя.

Только не послать следующих людей по тому же пути.

Песков подошёл позже.

— Батальон спрашивает потери.

— Сысоев считает.

— Уже посчитал.

Он назвал число убитых и раненых.

Я не повторил.

Число существовало для донесения.

За каждым человеком оставалась позиция, с которой его вытащили или не смогли вытащить. Автомат, который поднял другой. Пустое место у стенки. Фляга, которую больше некому было передавать.

— Утром вертолёты, — сказал Песков. — Если погода даст.

— Даст?

Он посмотрел в небо.

Звёзды были видны.

Над дальним хребтом лежала тонкая полоса облаков.

— Здесь не спрашивают.

Он сел рядом.

Несколько минут мы молчали.

Люди укрепляли стенку.

Даже после боя таскали камни. Не потому, что верили в следующую атаку. Потому что разрушенная кладка оставалась разрушенной, а человек за ней — открытым.

Сысоев поставил наблюдение.

По двое.

Одного человека наверху больше не оставляли.

Раненых перенесли глубже под скалу. Боеприпасы распределили по секторам. Радиостанцию укрыли двумя слоями плащ-палатки, но оставили вентиляцию.

Порядок возвращался не сразу.

Сначала каждый находил своё оружие.

Потом место.

Потом человека рядом.

Только после этого позиция снова становилась позицией.

Я поднялся.

Песков посмотрел.

— Куда?

— Проверю правый сектор.

— Сиди. Тебя два раза приложило.

— Поэтому проверю, пока хожу.

Он не стал спорить.

Я прошёл вдоль стены.

У правого сектора лежали трое. Один спал или потерял сознание. Я коснулся плеча.

Он открыл глаза.

— Не сплю.

— Вижу.

— Сектор держу.

Автомат находился в руках.

— Кто рядом?

Боец показал.

За следующим камнем сидел другой.

— Если движение?

— Сначала толкну его. Потом стреляем.

— Правильно.

Ниже пулемётчик менял ленту.

Пальцы у него дрожали. Он несколько раз промахнулся мимо приёмника.

Второй номер помог.

— Ствол?

— Горячий.

— Запасной?

Он показал на свёрток.

— Не меняли ещё.

— Сейчас поменяйте. Потом будет поздно.

Они начали работу.

У нижней стены санинструктор перевязывал руку Сысоеву.

— Когда успело? — спросил я.

Сысоев посмотрел на кровь.

— Не знаю.

— Пальцы двигаются?

Он пошевелил.

— Двигаются.

— Значит, держи сектор голосом.

— Я и так.

Санинструктор затянул бинт.

Сысоев поморщился.

Никто не сказал, что ему повезло.

В горах везение измерялось не отсутствием раны, а тем, что после неё оставалось возможным.

Я дошёл до крайнего камня.

Отсюда был виден кишлак.

Тёмные дома сливались со склоном. Только снег в провалах светился слабым серым цветом.

Где-то там лежало тело Рожкова.

Моё предыдущее тело.

Нет.

Не моё.

Игоря Анатольевича.

Я находился в нём несколько минут. Этого было недостаточно, чтобы назвать его своим, и достаточно, чтобы помнить боль, голоса Нагорного и Заволоки, кровь на их рукавах.

В Кабуле я прожил в Суворове меньше часа.

В Рожкове — ещё меньше.

Теперь находился в Полонникове.

Я не выбирал их.

По крайней мере, не помнил выбора.

Не знал, почему один человек терял сознание именно тогда, когда моя предыдущая жизнь заканчивалась. Не знал, существовала ли между нами связь до этого момента. Не знал, что происходило с душой человека, чьё тело продолжало жить под моими руками.

Ответов не становилось больше.

Только имён.

Сверху щёлкнул камень.

Я лёг раньше, чем понял.

Пуля ударила в кладку.

Снайпер оставался на высоте.

— Огонь справа! — крикнул я.

Наш наблюдатель увидел вспышку.

Автоматчики дали две короткие очереди. Снайпер не ответил.

Я отполз.

Песков встретил у центра.

— Проверил?

— Проверил.

— Теперь сиди.

На этот раз я послушался.

Опустился рядом с радиостанцией.

Радист лежал под шинелью. Лицо побелело. Он продолжал держать наушник.

— Огневая молчит, — сказал он.

— Это хорошо.

— Не знаю.

Он закрыл глаза.

— Не спи.

— Я слушаю.

— Слушай с открытыми.

Радист открыл.

Через минуту снова закрыл.

Санинструктор проверил повязку и сказал:

— Его надо вниз.

— Понесём, — ответил Песков.

— Сейчас.

— Сейчас на тропе снайпер.

— Потом кровь не спросит про снайпера.

Песков посмотрел на меня.

Решение было его.

— Двое с дымом, — сказал он. — Ещё двое несут. До батальонного укрытия. Назад не возвращаться.

— А связь? — спросил радист.

— Оставишь станцию.

— Некому.

Я взял наушник.

— Теперь есть.

Он хотел возразить.

Санинструктор уже затягивал плащ-палатку.

— Виктор Петрович…

— Что?

— Там кнопка заедает. При передаче прижимайте снизу.

— Понял.

— И батарея иногда уходит. Не крутите сразу настройку.

— Понял.

Он отпустил трубку.

Четверо понесли его вниз.

Дымовые гранаты бросили по сторонам тропы. Ветер растянул дым. Люди исчезли в нём.

Снайпер выстрелил один раз.

Не попал.

Второй раз не успел.

Наш пулемёт дал очередь по высоте.

Группа дошла до нижнего камня.

Потом до следующего.

Скрылась.

Радист ушёл.

Связь осталась у меня.

Песков сел рядом.

— Теперь ты и артиллерист, и связист.

— Ненадолго.

— Надеюсь.

Он имел в виду возвращение другого радиста.

Я — другое тело.

Оба не знали, когда это произойдёт.

Ночь опускалась на Хазарский крест.

Отдельные выстрелы становились реже. Где-то далеко работал миномёт. Мины проходили над другим хребтом и ложились в ущелье. Гул вертолётов больше не появлялся.

Люди ели на позициях.

Не ужинали.

Делили сухарь, банку тушёнки, несколько глотков воды. Один держал сектор, второй жевал, потом менялись.

Мне передали кусок галеты.

Я положил в рот.

Не почувствовал вкуса.

Челюсть болела после удара. Между зубами хрустел песок.

Радиостанция ожила.

Батальон спрашивал обстановку.

— Девятая удерживает рубеж, — передал я. — Противник отошёл на верхние склоны. Есть потери. Требуется эвакуация раненых с наступлением лётной погоды.

Голос попросил повторить последнюю часть.

Я повторил.

— Поиск дозора начат, — передали оттуда.

Я закрыл глаза.

На секунду увидел склон днём.

Нагорный подставляет плечо.

Заволока затягивает пакет.

Кандауров остаётся выше с пулемётом.

— Принял, — сказал я.

Связь закончилась.

Песков спросил:

— Что?

— Пошли за дозором.

Он кивнул.

— Найдут.

Я ничего не ответил.

Поисковая группа найдёт тела.

Это тоже называлось «найдут».

Над верхней высотой появилась осветительная ракета.

Не наша.

Белый свет медленно спускался на парашюте. Склон открылся целиком: каменные террасы, тёмные фигуры, разрушенные позиции, дым.

— К бою! — крикнул Песков.

Люди заняли места.

Я увидел движение справа.

Не атака.

Противник выносил своих раненых и убитых. Двое несли человека между собой. Ещё трое прикрывали.

Наш пулемётчик навёлся.

Песков поднял руку.

— Не стрелять.

Пулемётчик посмотрел на него.

— Почему?

— Далеко. Патроны оставь тем, кто придёт сюда.

Это не было милосердием.

Просто расчётом.

Свет погас.

Склон снова исчез.

Через несколько минут сверху выстрелили.

Пуля ударила в стенку рядом с Песковым.

— Вот теперь можно, — сказал он.

Наш пулемёт ответил по вспышке.

Больше оттуда не стреляли.

Мы ждали.

Час.

Может быть, меньше.

В бою время измерялось не минутами. Лентами, магазинами, людьми, которые ещё отзывались на своё имя.

Радиостанция один раз потеряла батарею.

Я прижал кнопку снизу, как сказал радист.

Связь вернулась.

Огневая доложила готовность.

— Прежние участки, — подтвердил я. — Без команды не открывать.

После этого наступила почти настоящая тишина.

Песков обходил позиции.

Сысоев сидел у правого сектора с перевязанной рукой. Санинструктор спал, прислонившись к ящику. Пулемётчики сменили ствол и проверяли ленту в темноте на ощупь.

Я мог лечь.

Не лёг.

Холод не давал заснуть, но после контузии сознание проваливалось само. Стоило закрыть глаза, и камни начинали двигаться.

Я смотрел на дату в планшете.

14 декабря 1985 года.

В 1988-м эта война заканчивалась.

В 1979-м начиналась.

Теперь шёл её шестой год.

Для меня порядок был другим.

Конец.

Начало.

Середина.

Даты не вели ни вперёд, ни назад.

Они принадлежали телам.

Я убрал планшет.

На верхнем склоне снова что-то изменилось.

Не звук.

Тишина стала другой.

— Песков, — позвал я.

Он подошёл.

— Слышишь?

— Ничего.

— Именно.

До этого сверху иногда катились камни, слышались голоса, одиночные движения. Теперь всё прекратилось.

Либо противник ушёл.

Либо готовился подойти бесшумно.

Песков передал по позициям: наблюдать, не стрелять без цели.

Прошло несколько минут.

Потом на левом краю появился слабый свет.

Не ракета.

Фонарь, прикрытый тканью. Один раз. Потом второй.

Ответный свет показался выше.

Сигналы.

Противник согласовывал движение.

Я взял трубку.

— Огневая.

Ответили сразу.

— Готовность по участку «Седловина».

— Готовы.

— Одному орудию, один снаряд. Огонь.

Песков посмотрел.

— Там никого не видно.

— Поэтому один.

Снаряд пришёл через несколько секунд.

Разрыв осветил седловину.

На её краю находились люди.

Больше, чем прежде.

Они залегли.

Наши увидели.

Пулемёты открыли огонь не по седловине — не доставали. По нижним проходам, куда должна была выйти передняя группа.

Сверху ответили.

Последняя атака началась ночью.

Она была короче дневных.

Противник не смог пройти через седловину до разрыва, а те, кто уже находился ниже, не имели достаточной поддержки. Они ударили по правому сектору, бросили несколько гранат, попытались обойти по лощине.

Сысоев встретил их огнём.

Песков перебросил туда последних двоих из центра.

Я корректировал батарею по верхнему подходу.

— Ближе сто. Батарее два снаряда, беглый.

— Свои?

— Ниже трёхсот. Подтверждаю.

Снаряды легли у седловины.

Один разрыв ушёл ближе, чем ожидал.

Осколки прошли над нашей позицией. Камни посыпались сверху. Люди прижались.

Песков посмотрел на меня.

— Ещё так — нас накроет.

— Знаю.

— Переноси дальше.

Я передал:

— Дальше сто. По одному снаряду. Огонь по готовности.

Батарея изменила огонь.

Противник продолжал давить справа.

Пулемёт Сысоева замолчал.

— Лента! — кричали оттуда.

В центре оставалась последняя полная коробка.

Я поднял её.

Песков схватил за ручку с другой стороны.

— Я отнесу.

— У тебя рота.

— У тебя батарея.

Мы оба держали коробку.

Секунду.

Потом Песков отпустил.

Не потому, что согласился.

Справа ситуация была хуже, и он должен был видеть её целиком.

Я понёс ленту.

Коробка била по ноге. Проход между позициями простреливался. Я дождался нашей очереди и пошёл пригнувшись.

Первые пять метров прошёл.

Потом сверху ударил автомат.

Пули вошли в камни впереди.

Я лёг, подтянул коробку.

Наш пулемёт ответил.

Поднялся.

До позиции оставалось десять метров.

Сысоев махал рукой.

Я видел его лицо в коротких вспышках.

Сделал ещё шаг.

Что-то тяжёлое ударило в левый бок.

Не боль.

Сначала толчок.

Коробка выпала. Покатилась вниз, но Сысоев успел схватить за ручку.

Я опустился на колено.

— Виктор Петрович!

Попытался ответить.

Воздуха не хватило.

Рука нашла бок.

Пальцы вошли в тёплую кровь.

Сысоев подтянул меня за стену.

— Санинструктора!

— Не надо, — сказал я.

Он не услышал.

Или не захотел.

Пулемётчики открыли коробку. Вставили ленту. Оружие снова заработало.

Санинструктор подполз, разрезал одежду.

Посмотрел на рану.

Ничего не сказал.

По его лицу я понял достаточно.

— Перевязывай, — приказал Сысоев.

— Перевязываю.

Санинструктор прижал пакет.

Боль пришла теперь.

Глубокая, тяжёлая. С каждым вдохом становилась сильнее.

Я протянул руку.

— Радио.

— Оно в центре.

— Трубку.

— Сейчас принесут.

— Не надо.

Я видел седловину.

Батарея продолжала стрелять по последней команде. Разрывы ложились дальше от наших позиций, перекрывая подход. Ближняя группа противника залегла под огнём пулемёта.

Сысоев склонился.

— Что передать?

— Огонь… по готовности. Ещё два раза. Потом прекратить.

Он повторил.

Посыльный пополз к радио.

— Правый сектор держит, — сказал Сысоев.

Наверное, хотел помочь.

— Пулемёты?

— Оба работают.

Я слышал.

Один бил справа.

Второй отвечал из центра.

Два пулемёта.

Не один.

Песков появился рядом.

— Куда?

Сысоев показал на мой бок.

Песков опустился.

— Санитар?

— Здесь.

— Что?

Санинструктор покачал головой едва заметно.

Песков увидел.

— Вниз понесём.

— Не сейчас, — сказал я.

— Сейчас.

— Проход.

Сверху стреляли.

Дорога к батальонному укрытию оставалась открытой.

Если понесут четверо, могут потерять пятерых.

Песков понимал.

— Дождёмся огня батареи, — сказал он.

Я кивнул.

Посыльный вернулся.

— Передали. Ещё два раза, потом прекращают.

Первый залп пришёл над хребтом.

Разрывы легли у седловины.

Противник начал отходить.

Не сразу.

Сначала ближние группы оторвались от наших позиций. Потом те, кто прикрывал сверху. Автоматный огонь становился реже и уходил выше.

Второй залп накрыл тропу после них.

Батарея замолчала.

Наши не стреляли вслед.

На позиции остались дыхание людей, металлический щелчок затвора и слабое шипение радиостанции в центре.

Санинструктор затянул повязку.

Кровь всё равно проходила сквозь ткань.

Песков позвал людей с плащ-палаткой.

Я схватил его за рукав.

— Не надо.

— Хватит командовать.

— Людей проверь.

— Проверят.

— Сам.

Он посмотрел на меня.

Не хотел уходить.

Не потому, что мы были друзьями. Не знал, что Виктора Полонникова уже нет и перед ним лежит человек, носивший его имя меньше нескольких часов.

Он видел старшего лейтенанта, оставшегося на позиции его роты.

— Иди, — сказал я.

Песков поднялся.

— Вернусь.

Он ушёл вдоль стены.

Санинструктор продолжал держать повязку.

Руки у него дрожали.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он назвал имя.

Я не расслышал.

— Ещё раз.

Он повторил.

На этот раз услышал.

Запомнил.

Не для донесения.

Просто рядом находился человек, который пытался удержать жизнь в чужом теле и должен был знать, что его видят.

— Не дави так, — сказал я. — Всё равно.

— Молчите.

— Хорошо.

Он продолжал.

Над хребтом окончательно стало темно.

Снег в трещинах больше не был белым. Камни потеряли форму. Кишлак исчез. Остались только редкие вспышки далеко в ущелье.

Два наших пулемёта продолжали держать сектора.

Первый давал короткую очередь.

Через несколько секунд отвечал второй.

Они не стреляли по цели.

Проверяли связь огнём.

Показывали соседнему сектору, что ещё находятся на месте.

Я слушал.

Один.

Пауза.

Второй.

Пауза.

Снова первый.

Санинструктор что-то сказал.

Не понял.

Звон в ушах вернулся. Звуки отдалялись.

Я ещё чувствовал холод камня под спиной и его ладони на повязке.

Потом перестал чувствовать руку.

Боль тоже ушла.

Последним остался не мой вдох.

Не имя Полонникова.

Не дата в планшете.

Только два пулемёта на тёмном хребте.

Оба продолжали отвечать.

Глава 2. До земли

15 сентября 1987 года, около 07:00

Провинция Вардак, Демократическая Республика Афганистан

5-й взвод оптической разведки, 80-я отдельная гвардейская разведывательная рота

103-я гвардейская воздушно-десантная дивизия

40-я армия

Ми-8МТ 4-й вертолётной эскадрильи 50-го отдельного смешанного авиационного полка

Гвардии лейтенант Александр Владимирович Рузин

Командир 5-го взвода оптической разведки

До восхода площадка была серой.

Серой казалась утоптанная колёсами земля. Серым — щебень под ногами. Серым — Ми-8, стоявший чуть в стороне с опущенными лопастями. Даже горы на западе ещё не имели цвета. Они лежали одна за другой тяжёлыми складками, и только самые дальние вершины уже начинали светлеть по краям.

Ночь не ушла сразу.

Она держалась в тени машин, под днищем вертолёта, в сыром холоде брезента и на металлических пряжках, к которым неприятно было прикасаться голыми пальцами.

Люди ждали у борта.

Кто сидел на вещевом мешке. Кто стоял, переступая с ноги на ногу. Один присел у колеса и закрывал ладонями огонёк сигареты, хотя ветра почти не было. Дым поднимался прямо вверх, потом попадал под слабую струю воздуха и тянулся вдоль земли.

Пахло керосином, холодным металлом и пылью.

Пыль здесь не исчезала даже ночью. Она только оседала на сапоги и оружие, пряталась в швах одежды, а утром снова поднималась от первого шага.

Рузин подошёл к группе, когда механик уже снимал чехлы.

На нём была полевая форма без лишнего снаряжения. Автомат висел справа, чтобы не мешал садиться. Планшет он держал под рукой. Ремень радиостанции проверил ещё у палатки, но теперь всё равно потянул за пряжку.

Пряжка выдержала.

— Питание? — спросил он.

Радист хлопнул ладонью по сумке.

— Основное и запасное.

— Не хлопай. Покажи.

Радист открыл клапан.

Рузин увидел батарею, запасной блок, свёрнутый провод. Кивнул.

— Закрывай.

Три месяца назад он ещё не знал, сколько раз в Афганистане приходится проверять то, что уже проверено. В училище это называлось контролем. Здесь — способом не остаться на чужом склоне с мёртвой радиостанцией, пустой флягой или магазином, набитым девятнадцатью патронами вместо тридцати.

В Афганистан Рузин прибыл в июне.

Срок был небольшой. Недостаточный, чтобы говорить о горах так, будто вырос среди них. Достаточный, чтобы перестать любоваться расстоянием.

Воздух здесь обманывал.

С соседней высоты можно было разглядеть тёмную дверь кишлака, каменную ограду и человека, ведущего осла. Казалось — спустись по склону, перейди сухое русло, и ты уже там. Потом дорога занимала три часа. За каждым выступом открывался следующий. Тропа уходила в сторону. Подъём, незаметный издали, отнимал дыхание даже у тех, кто не снимал бронежилет неделями.

Рузин быстро научился доверять не глазам, а карте, часам и сержантам, которые ходили здесь дольше него.

Он был молодым командиром.

Это знали все.

Ему исполнилось двадцать три. За плечами было Рязанское училище, служба в Псковской дивизии и несколько месяцев войны. Он не пытался превращать эти месяцы в годы. Когда старший сержант говорил, что на указанную площадку лучше заходить не снизу, а вдоль гребня, Рузин сначала спрашивал почему, потом смотрел на карту и только после этого решал.

Но решал сам.

Люди чувствовали разницу между командиром, который слушает, и командиром, который перекладывает на других свою ответственность.

Рузин прошёл вдоль группы.

Сергей Дегтярёв сидел на корточках возле вещевого мешка и что-то убирал во внутренний карман полевой куртки.

— Что прячешь?

Дегтярёв поднял глаза.

— Письмо.

— Сейчас вспомнил?

— Утром написал.

— Отправить кто обещал?

— Обещали забрать, когда обратно вернёмся.

Он говорил так, словно возвращение уже входило в расписание полётов.

Рузин протянул руку.

— Дай сюда.

— Зачем?

— Если промокнет у тебя, мать получит тряпку.

Дегтярёв не сразу отдал конверт. Наверное, решил, что лейтенант собирается читать. Потом увидел открытый клапан планшета и понял.

Конверт был тонкий, ещё чистый. Внутри прощупывалась картонная открытка.

— С днём рождения, — объяснил Дегтярёв. — У неё скоро.

— Адрес написал?

— Написал.

— Индекс?

— Товарищ лейтенант, я не первый раз письмо отправляю.

— Тогда зачем смотришь, будто я его у тебя навсегда забираю?

Дегтярёв усмехнулся и отпустил конверт.

Рузин убрал письмо между картой и листом с задачей. Там оно не должно было согнуться.

— После вернёте, — сказал Дегтярёв.

— Напомнишь.

— Обязательно.

Ему было двадцать.

Двадцать исполнилось весной. Он был заместителем командира взвода, носил сержантские погоны и следил, чтобы другие не забывали запасные магазины. Но сейчас, глядя на конверт, он на мгновение стал младше своего звания.

Рядом Борис Мишин застёгивал подсумок.

У него не сходилась кнопка. Он прижал клапан большим пальцем, потянул сильнее и всё-таки защёлкнул.

— Покажи, — сказал Рузин.

— Нормально.

— Покажи, Борис.

Мишин расстегнул подсумок. Верхний магазин был вставлен криво. Рузин вынул его, поправил остальные.

— Теперь нормально.

— Я бы сам.

— Вижу.

Мишин хотел что-то ответить, но промолчал.

Вчера вечером он снова показывал фотографию сына.

Снимок был маленький, цветной и уже потёрся по углам. Ребёнок лежал на сложенном одеяле, смотрел мимо объектива и держал кулак у лица. По фотографии нельзя было понять, на кого он похож. Мишин находил сходство каждый раз в другом: то лоб его, то подбородок, то уши точно материнские.

Сегодня мальчику исполнялось четыре месяца.

Борис никому об этом с утра не сказал. Но Рузин помнил.

Джаруб Тураев стоял у открытой двери вертолёта и смотрел внутрь.

— Первый раз? — спросил его кто-то.

Тураев покачал головой.

— Тогда чего ждёшь?

— Место выбираю.

— У окна садись. Если укачает, наружу ближе.

— Сам садись у окна.

Тураеву было девятнадцать. До двадцати оставалось шестнадцать дней. Он считал их не потому, что ждал круглой даты, а потому, что после дня рождения обещали передать посылку из дома. Где она находилась сейчас — в Союзе, на складе в Кабуле или уже в части, — никто не знал.

Игорь Долгополов проверял ремень автомата. Тоже девятнадцать.

Сергей Зимин спорил с соседом из-за места у борта. Девятнадцать.

Рузин вдруг увидел их не группой.

Пять отдельных лиц. Пять разных голосов. Один всё время щурил левый глаз. Второй носил под каской вязаную шапочку, хотя днём становилось жарко. Третий стирал письма до дыр, перечитывая их по вечерам. Четвёртый молчал, когда остальные говорили о доме, и только однажды спросил, сколько обычно идёт почта до Новосибирска.

В строю возраст выравнивался.

Бронежилет прибавлял ширины плечам. Автомат скрывал худобу. Пыль делала молодые лица старше.

Но стоило человеку улыбнуться или обидеться на замечание, и двадцать лет возвращались.

— Командир, — позвал старший сержант.

Рузин подошёл.

На разложенной карте сержант держал палец у безымянного изгиба дороги.

— Если сюда сядем, снизу нас не увидят. Но выход один.

— Второй здесь.

— Там осыпь.

— Пройдём пешком.

— Если пустят.

Рузин посмотрел на него.

Сержант не отвёл глаза.

Он не пугал и не спорил. Просто напоминал: обозначенная площадка могла оказаться не такой, какой её видели с воздуха или на старом снимке. За ночь на ней могли появиться люди. На подступах — пулемёт. В сухом русле — наблюдатель.

— Сначала осмотрим сверху, — сказал Рузин. — Если не понравится, экипажу говорим сразу. На земле не геройствуем: разошлись, заняли камни, связь. Дальше по обстановке.

— Понял.

— Остальным повтори.

— Уже.

— Ещё раз.

Сержант собрал людей ближе.

Говорил негромко. Двигатель ещё не запустили, поэтому кричать не требовалось. Он напомнил порядок выхода, направления после высадки, кто несёт радиостанцию и кто прикрывает. Люди слушали привычно. Не задавали вопросов, ответы на которые были понятны. Не обещали друг другу ничего лишнего.

Механик прошёл вдоль фюзеляжа.

Лётчики заняли места.

Сначала внутри машины ожил слабый металлический гул. Потом двигатель набрал обороты. Одна лопасть дрогнула, поползла над кабиной. За ней пошла вторая. Воздух ударил в землю.

Пыль поднялась сразу.

Она закрыла колёса, прошла по сапогам и ударила людям в лица. Те отвернулись, прикрыли глаза ладонями. Полы одежды затрепетали. Конверт в планшете шевельнулся, и Рузин прижал клапан.

Ми-8 перестал быть неподвижной машиной.

В нём появилась тяжесть, которая уже готовилась оторваться от земли.

Механик показал рукой.

— Пошли!

Люди двинулись к двери, пригибаясь не потому, что лопасти были близко, а потому, что под вращающимся винтом тело само требовало стать ниже.

Рузин вошёл последним.

В салоне было тесно от людей, оружия и снаряжения. Металлический пол вибрировал под подошвами. Вдоль бортов тянулись сиденья. Стенки были холодными, но воздух уже пах нагретым маслом, керосином и старой пылью, которую поток выбивал из всех щелей.

Автоматы держали стволами вниз.

Радист прижал станцию коленями. Дегтярёв оказался рядом с ним. Мишин сел ближе к корме. Тураев и Долгополов разместились напротив. Зимин устроился у борта и сразу закрыл глаза.

Рузин показал ему кулак.

Зимин открыл один глаз.

— Не сплю.

Слов не было слышно. Рузин прочитал по губам.

Он сел у прохода.

Дверь осталась открыта. За ней земля превратилась в серо-жёлтое облако. Механик заглянул внутрь, пересчитал людей движением головы, ударил ладонью по косяку.

Машина стала легче на колёсах.

Потом земля ушла вниз.

Никто не посмотрел друг на друга.

В первые секунды все смотрели наружу.

Площадка уменьшилась. Люди у палаток стали плоскими тёмными фигурками. Полоса дороги вытянулась и повернула. Солнце поднялось над хребтом, и серый мир сразу разделился на белое золото света и густые холодные тени.

Вертолёт взял направление на горы.

Под ним прошли глинобитные дома. Их крыши находились почти на уровне пола, потом резко провалились. Между стенами мелькнула женщина в синем покрывале. Она подняла голову на шум, но не успела проводить машину взглядом.

Дальше начались террасы.

С высоты они казались ступенями, по которым можно подняться к гребню. Рузин знал: каждая ступень выше человеческого роста. Каменная кладка могла скрыть отделение. Сухой арык — пулемёт. Тёмная точка у стены могла быть ребёнком, козой или человеком с радиостанцией.

Ми-8 шёл над складками местности, то приближаясь к склону, то отрываясь от него.

Людей качало вместе с машиной.

При каждом повороте плечи наваливались друг на друга. При снижении ремни снаряжения тянули вниз. Вибрация проходила через позвоночник, смешивалась с рёвом двигателей и делала тело частью корпуса.

Разговаривать было невозможно.

Дегтярёв показал два пальца, потом ткнул ими в глаза и указал на правый склон.

Рузин посмотрел.

По тропе двигались две тёмные точки.

Он поднял бинокль. Не успел поймать резкость — вертолёт ушёл за выступ.

Люди снова навалились друг на друга.

Мишин придержал плечом Долгополова. Тот кивнул. Обычное движение, которое через минуту никто бы не вспомнил.

Полёт продолжался.

Через двадцать минут в салоне стало теплее.

Не от воздуха. От людей, двигателей и бронежилетов, под которыми уже намокли рубахи. Холодный металл возле открытой двери оставался таким же, но по лицам текли тонкие дорожки пота. Пыль садилась на них и превращалась в серые полосы.

Зимин больше не закрывал глаза.

Он смотрел в пол. Между сапогами дрожал окурок от старой сигареты, застрявший в рифлёном металле. Окурок подпрыгивал вместе с корпусом, но никуда не сдвигался.

Долгополов что-то сказал Тураеву.

Тот не расслышал.

Долгополов наклонился ближе и крикнул в ухо.

Тураев улыбнулся, потом показал ему кулак.

Рузин не знал, о чём они говорили. Вероятно, о чём-то не имевшем отношения к полёту. Вертолёт позволял обмениваться только короткими фразами. Всё важное откладывали до земли.

Он посмотрел вперёд.

Из салона кабину почти не было видно. В проёме двигались плечи борттехника. За стеклом лежало белёсое небо. Иногда оно исчезало, и вместо него появлялся склон, слишком близкий для человека, привыкшего смотреть на горы снизу.

Машина набирала высоту.

Двигатели работали ровно, но натужно. Рёв не усиливался — становился плотнее, будто воздух упирался в лопасти. Вертолёт дрожал мелко и постоянно. На равнине эту дрожь переставали замечать через несколько минут. В горах каждый новый звук заставлял поднять голову.

Рузин следил за механиком.

Тот стоял у двери, держась за поручень, и смотрел вниз. Спокойная спина борттехника говорила больше, чем лицо. Пока он не оборачивался резко и не тянулся к переговорному устройству, полёт шёл нормально.

Внизу появилась дорога.

Она входила в ущелье и несколько раз пересекала сухое русло. Возле поворота стояли три грузовика. Сверху они выглядели неподвижными коробками. Людей рядом не было видно.

Дегтярёв показал на них.

Рузин кивнул: увидел.

Запоминать следовало всё.

Не потому, что каждый грузовик был вражеским. Война в этих местах держалась на том, что один и тот же автомобиль утром вёз муку в кишлак, днём — людей с оружием, а вечером снова становился просто старой машиной, возле которой хозяин ругался из-за перегретого двигателя.

Дорога исчезла.

Ущелье сузилось. Стены поднялись с обеих сторон. На освещённой стороне камень был жёлтым, почти белым. В тени он казался чёрным и влажным, хотя дождя не было давно.

Рузин сверился с часами.

Потом развернул планшет на коленях.

Карта мелко тряслась. Красная карандашная линия превращалась в зубцы. Он удерживал лист большим пальцем и искал изгиб, который только что прошли.

Под картой лежал конверт Дегтярёва.

Белый угол выглядывал наружу.

Рузин задвинул его глубже и снова закрыл клапан.

Сержант, сидевший напротив, поднял ладонь и показал: скоро.

Рузин ответил тем же.

Люди подтянули ремни, проверили оружие. Радист просунул руку под лямку станции. Мишин наклонился к подсумку и на ощупь убедился, что кнопка держит. Тураев натянул перчатки. Долгополов вытер ладонь о штанину.

В салоне ничего не изменилось, но группа уже готовилась к высадке.

Каждый знал свой первый камень.

Не настоящий — его ещё не видели. Просто направление, в котором требовалось уйти от борта, лечь, осмотреть сектор и не мешать следующему.

Механик обернулся.

Показал пять пальцев.

Пять минут.

Рузин повторил знак людям.

Зимин коротко кивнул. Дегтярёв поправил каску. Борис Мишин провёл языком по пересохшим губам и посмотрел к двери.

Горы приблизились.

Теперь вертолёт шёл не над ними, а между ними. Тёмные расселины раскрывались и закрывались. На одной полке Рузин увидел сложенную из камней стенку. Слишком ровную, чтобы её сделала природа. За ней никого не было.

Машина повернула.

Солнце ударило в салон. Все, сидевшие напротив двери, одновременно зажмурились.

Потом свет ушёл.

Ми-8 вошёл в тень хребта.

Холодный воздух прошёл по салону. Пот под бронежилетом сразу остыл. Тураев передёрнул плечами. Мишин сильнее сжал автомат между коленями.

Механик опустился ниже и выглянул наружу.

Площадка находилась впереди.

Сначала Рузин увидел только широкую каменную полку. Она лежала на склоне под небольшим углом и была покрыта щебнем. С верхней стороны поднимался гребень. С нижней начиналось сухое русло, уходившее в теснину.

Ни людей, ни животных.

На краю площадки росло одно низкое дерево. Половина ветвей была сухой.

Ми-8 прошёл мимо, не снижаясь.

Первый осмотр.

Рузин прижался к борту и смотрел назад. Каменная полка быстро ушла под хвост. За гребнем открылось ещё одно русло. В нём лежали большие светлые валуны. Между ними могла спрятаться машина.

Ничего.

Вертолёт сделал круг.

Теперь солнце освещало площадку сбоку. Пыль на ней не поднималась. Следов недавнего движения сверху рассмотреть было невозможно.

Рузин перевёл взгляд на подходы.

Слева — осыпь. Справа — каменная стенка и террасы. Выше — седловина, через которую можно было выйти к площадке, не показываясь с дороги.

Она ему не понравилась.

Не сама площадка.

Седловина.

Рузин показал на неё сержанту.

Тот посмотрел, прищурился и покачал ладонью: не вижу.

Механик повернулся к ним.

Рузин поднял большой палец, потом указал сначала вправо, затем вверх. После высадки часть группы должна была сразу занять направление к седловине.

Механик понял не всё, но главное передал в кабину: группа готова.

Вертолёт начал третий заход.

Шум изменился.

Это почувствовали раньше, чем услышали. Пол приподнялся под подошвами. Нос машины ушёл чуть вверх, скорость уменьшилась. Лопасти били воздух отдельными тяжёлыми ударами.

Площадка медленно поплыла навстречу.

Механик встал у двери боком и поднял руку.

Люди наклонились вперёд.

Рузин посмотрел на лица.

Не для того, чтобы запомнить.

Командир всегда смотрел на людей перед выходом. Один мог забыть застегнуть ремень. Другой — оставить автомат под коленом соседа. Третий уже не слышал команду, потому что слишком внимательно следил за землёй.

Все были готовы.

Дегтярёв держал радиостанцию радиста, помогая тому подняться. Мишин стоял первым со стороны кормы. Тураев прижал подбородок к груди. Долгополов смотрел в открытую дверь. Зимин держался за поручень.

Высота уменьшалась.

Камни стали отдельными.

Рузин увидел между ними сухие стебли травы. Увидел пустую гильзу возле светлого валуна. Она блеснула и исчезла.

Механик уже хотел опустить руку.

Внизу, под площадкой, вспыхнуло.

Одна короткая белая точка.

Потом ещё две.

Рузин не услышал выстрелов. Рёв винта проглотил их.

Он увидел только, как механик резко дёрнул голову и прижался к борту.

По днищу ударило.

Не звонко. Тяжело, будто снизу бросили молот.

Первый удар почувствовали ногами.

Второй прошёл по корпусу и отдался в сиденьях.

На стенке возле Долгополова появилась светлая вмятина. Металл вокруг неё мгновенно покрылся мелкой пылью.

Кто-то открыл рот.

Слов не было слышно.

Механик рванулся к переговорному устройству.

Вертолёт накренился.

Людей бросило вправо. Радист упал на колено. Дегтярёв удержал станцию и ударился плечом о борт. Мишин навалился на Зимина. Автомат Тураева стукнул прикладом по полу.

Машина начала уходить от площадки.

Рузин решил, что лётчик прерывает заход.

Правильно.

Набрать скорость. Уйти за склон. Сделать круг или отказаться от высадки.

Он показал людям оставаться на местах.

Никто и не собирался двигаться.

Ещё один удар пришёл ближе к корме.

Металл лопнул коротко и сухо.

В салон ворвался воздух. Вместе с ним — запах, которого раньше не было.

Горячее масло.

Или керосин.

Рузин не успел различить.

Один из двигателей изменил голос.

Ровный рёв сорвался, стал прерывистым. Над ним возник высокий металлический вой. Корпус задрожал крупно, так, что зубы ударились друг о друга.

Ми-8 повернуло боком.

В открытой двери вместо площадки появилось небо. Потом его закрыл склон.

Камень оказался слишком близко.

Механик держался обеими руками. Его ноги оторвались от пола. Из кабины что-то крикнули.

Машина выровнялась на одно мгновение.

Этого хватило, чтобы все подумали: удержали.

Рузин увидел впереди сухое дерево на краю площадки.

Оно прошло выше двери.

Значит, падали ниже полки.

— Держаться! — крикнул он.

Собственного голоса не услышал.

Вертолёт коснулся камня.

Первый удар был скользящим.

Днище протащило по выступу. По полу прошёл визг. Сиденья дрогнули. Людей подбросило, но машина ещё двигалась вперёд.

Потом правое колесо попало между валунами.

Корпус остановился.

Всё, что находилось внутри, продолжило движение.

Рузин увидел летящий на него планшет. Чью-то руку. Приклад автомата. Серую стенку, которая вдруг стала полом.

Он ударился лицом о металл.

Свет погас.

Ми-8 перевернулся через правый борт.

Люди, оружие и снаряжение смешались. Кто-то оказался сверху, кто-то под сиденьем. Радиостанция сорвалась с ремня. Запасный блок питания прошёл через салон и ударил в переборку.

Вертолёт снова перевернулся.

Одна лопасть несущего винта коснулась скалы. Её не было видно, но звук прошёл через весь корпус — огромный, рвущий, не похожий ни на выстрел, ни на взрыв. Обломки ударили по фюзеляжу.

Хвост повело в сторону.

Машина поползла вниз по руслу.

Не летела.

Скользила, переворачиваясь, цепляясь металлом за камни и каждый раз находя новый выступ.

Рузин пришёл в себя между двумя ударами.

На груди лежал человек. Лица не было видно. Рядом кричали. В открывшейся щели мелькала земля, небо, снова земля.

Он попытался упереться рукой.

Пальцы попали в тёплую жидкость.

Следующий удар оторвал человека от него.

В салон вошёл камень.

Обшивка разошлась. Светлая скала продавила металл внутрь, смяла сиденье и остановилась там, где секунду назад находились ноги Долгополова.

Потом машина легла на бок.

Её ещё протащило несколько метров.

Корпус скрежетал о камни, пока звук не оборвался.

Наступила тишина.

Не настоящая.

Двигатель продолжал работать рывками. Где-то вращалось и било по металлу то, что уже не должно было вращаться. Из кабины доносился треск. Люди стонали. Один кричал непрерывно, не делая вдоха.

Но после рёва падения всё это казалось тишиной.

Рузин лежал на левом боку.

Нога была зажата. Над лицом висело сиденье. В нескольких сантиметрах от глаза дрожал оборванный ремень.

Он попробовал вдохнуть.

Грудь не раскрылась.

Второй вдох вошёл наполовину. Вместе с ним в рот попала кровь.

Рузин выплюнул её и позвал:

— Дегтярёв!

Ответа не было.

— Мишин!

Кто-то застонал справа.

— Тураев!

Металл затрещал.

Запах керосина усиливался.

Он стекал по накренившемуся полу тонкой блестящей плёнкой. Там, где оборванный провод касался обшивки, несколько раз мелькнула голубая искра.

Рузин дёрнул ногу.

Боль прошла от бедра до живота. В глазах потемнело.

Он дёрнул ещё раз.

Сапог вышел, но ступня повернулась неправильно. Рузин не стал смотреть. Подтянулся за край сиденья и освободил плечо.

— Кто слышит — к выходу!

Собственный голос прозвучал слабо.

Он повторил:

— Из машины! Живо!

На этот раз отозвались.

— Здесь зажало!

— Руку… руку убери!

— Не вижу!

Люди были живы.

Пока они отвечали, салон снова становился местом, где можно работать.

Рузин пополз на голоса.

Выхода, через который они входили, больше не было. Дверную раму смяло. За ней лежал камень. Но разорванный борт открылся выше. Через щель был виден склон.

Один из разведчиков уже тянулся туда.

Его нога зацепилась ремнём за стойку сиденья.

Рузин достал нож. Пальцы не слушались. Лезвие дважды соскользнуло, прежде чем вошло в ткань.

— Не дёргайся.

— Горит!

— Вижу.

Огонь появился у переборки.

Сначала небольшой, почти прозрачный. Голубой у металла, жёлтый выше. Он пробежал по керосину быстрее, чем человек мог отползти.

Ремень лопнул.

— Наружу.

Разведчик полез в щель. Рузин упёрся ладонью ему в спину и толкнул. Тот исчез за бортом.

Рузин повернулся.

Салон уже заполнялся дымом.

Он шёл не вверх. В лежавшей на боку машине верх находился там, где раньше был левый борт. Чёрный дым собирался над головами, опускался, резал глаза.

— Сюда! — крикнул Рузин. — На голос!

К нему пополз человек.

Каски не было. Лицо залито кровью. Он двигался одной рукой, вторую прижимал к груди.

Рузин схватил его за разгрузочный ремень.

— Ногами работай.

— Не могу.

— Тогда ползи.

Он подтянул раненого к щели.

Снаружи появились руки. Первый выбравшийся вернулся к борту и теперь тянул товарища за ворот.

— Дальше от машины! — приказал Рузин. — За камни!

Раненого вытащили.

Огонь дошёл до сидений.

Ткань вспыхнула сразу. По салону прокатился жар. Пластик на потолке начал плавиться и падать густыми чёрными каплями.

Кто-то кричал у кормы.

Рузин пополз туда.

На пути лежала радиостанция. Корпус раскололся. Из него торчали детали и провода. Рядом находился Дегтярёв.

Он лежал на спине, широко открыв глаза.

Кровь под головой уже не текла.

Рузин коснулся его шеи.

Не почувствовал ничего.

— Серёга!

Глаза не изменились.

Рузин потянул его за ремень.

Тело сдвинулось, но застряло ногами под смятой стойкой.

Сзади закричали:

— Товарищ лейтенант!

Живой.

Рузин отпустил Дегтярёва.

Решение заняло меньше секунды.

Потом оно останется с теми, кто выживет, дольше всей войны.

Он перелез через тело.

Под обломком сиденья двигалась рука. Рузин схватил её за запястье.

— Имя!

В ответ — только кашель.

— Слышишь меня?

Пальцы сжались.

Значит, слышал.

Рузин упёрся плечом в стойку. Она не поднялась. Подтянул колено, навалился всем телом.

Боль в животе стала белой.

Стойка сдвинулась на ладонь.

Человек под ней закричал.

— Ползи!

Тот не мог.

Рузин удерживал металл плечом и свободной рукой тянул его за разгрузку. Сил не хватало. Снаружи снова появились руки. Кто-то влез в щель до пояса.

— Бери его!

Вдвоём вытащили раненого из-под сиденья.

Рузин отпустил стойку.

Она упала.

Огонь прошёл по ней и перекрыл обратный путь.

В глубине машины оставались люди.

Их уже не было видно.

Только голоса.

Один звал мать.

Не громко. Так, будто боялся разбудить.

Второй кричал чьё-то имя.

Рузин пополз к огню.

Жар обжёг лицо. Брови стянуло. Воздух больше нельзя было вдохнуть.

Он закрыл рот рукавом и продвинулся ещё на шаг.

Из дыма вылетел магазин.

Ударился о стенку.

Патроны внутри начали рваться один за другим.

Не очередью. Отдельными хлопками. Пули били по металлу, некоторые влетали в салон и рикошетили от стенок. Одна прошла над плечом Рузина, вылетела через разбитый проём и ударила в камень снаружи.

Кто-то схватил его за сапог.

— Назад!

Рузин дёрнулся.

— Пусти!

— Сейчас бак загорится!

— Там люди!

— Там огонь!

Он попытался ползти дальше.

Пламя вышло навстречу.

Не стеной. Потоком. Оно лизнуло разорванную обшивку, прошло по потолку и сразу оказалось над ним.

Рузин успел закрыть лицо рукой.

Его потащили назад.

Края металла рвали одежду. Раненая нога цеплялась за всё. Он бил свободной рукой по чужим пальцам, пока не понял, что сам уже не двигается вперёд.

Дым забрал остаток воздуха.

Его вытащили через щель.

Снаружи было светло.

Свет ударил больнее огня.

Рузин лежал на камнях и не мог открыть глаза. В лёгких хрипело. Кожа на лице горела. Кто-то хлопал его по плечу, кто-то резал ремни снаряжения.

— Оттащить! Дальше!

— Ногу держи!

— Не за неё, дурень!

Его подняли.

Мир качнулся.

Люди понесли Рузина вниз по руслу, за большой каменный выступ. За их спинами горел вертолёт.

Теперь огонь был снаружи.

Он выходил из разорванного борта, бежал по струйкам керосина между камнями. У самого металла пламя оставалось голубым. Выше становилось жёлтым, тяжёлым, с чёрными краями. Копоть закрывала склон.

Хвостовая балка лежала отдельно.

Одна лопасть переломилась и торчала между валунами. Другая исчезла. Обшивка на фюзеляже вздувалась от жара, краска темнела и сходила лоскутами.

Внутри продолжали рваться патроны.

Каждый хлопок заставлял людей пригибаться.

Рузина положили за камнем.

Рядом лежали двое раненых. Один держал ладонь на лице. Между пальцами текла кровь. Второй дышал часто и поверхностно, будто боялся, что следующий вдох причинит больше боли.

— Остальные? — спросил Рузин.

Его не услышали.

Он схватил ближайшего за рукав.

— Остальные где?

— Кого смогли…

— Сколько?

Человек посмотрел в сторону машины.

Ответа не было.

Рузин попытался подняться.

Нога не удержала. Он упал на локоть.

— Лежите, товарищ лейтенант.

— Всех вытащили?

— Сейчас считают.

— Не сейчас. Сколько?

К ним подполз старший сержант. Лицо у него было чёрным от дыма. На рукаве горела маленькая нитка. Он сбил её ладонью и только потом ответил:

— Кто вышел — здесь.

— Кто остался?

Сержант молчал.

Рузин посмотрел на вертолёт.

Один человек бежал к нему снизу.

Он добрался до струйки горящего керосина, перепрыгнул и остановился. Жар отбросил его раньше, чем огонь. Человек закрыл лицо, сделал ещё шаг, потом отступил.

Из салона донёсся глухой удар.

Пламя выбросило через щель чёрный кусок ткани.

Сержант удержал Рузина за плечи.

— Туда уже нельзя.

— Борис?

Сержант отвёл глаза.

— Там.

— Ещё кто?

— Не вижу.

Рузин закрыл глаза.

Не надолго.

Просто свет снова стал слишком ярким.

Кто-то разорвал перевязочный пакет зубами. Поднял полевую куртку. Прижал под рёбрами плотную подушечку.

Рузин вдохнул и не смог удержать стон.

— Тише, — сказал санитар. — Сейчас затяну.

— Не тише. Людей…

— Люди здесь.

— Всех спасли?

Санитар посмотрел на него.

Рузин повторил:

— Кого оставили внутри?

Никто не ответил.

Ми-8 горел в сорока метрах.

Расстояние было небольшим. По ровной земле его можно пройти за несколько секунд.

Между ними лежала вся оставшаяся невозможность.

Рузин ещё видел людей вокруг.

Сержант у машины.

Радист с окровавленной рукой.

Раненый, прижимавший ладонь к лицу.

Ещё двое за камнем.

Он пытался пересчитать их, но лица менялись местами. Один человек становился двумя. Потом исчезал.

Санитар затягивал повязку.

— Александр Владимирович, слышите?

Рузин повернул голову.

— Слышу.

— Не закрывайте глаза.

— Я не закрываю.

Глаза были закрыты.

— Александр Владимирович!

Он хотел ответить.

Не смог.

Последним, что услышал гвардии лейтенант Александр Владимирович Рузин, был не взрыв.

Кто-то возле горящего вертолёта снова звал Бориса.

Потом голос исчез.

* * *

Последним я слышал два пулемёта на тёмном хребте.

Один давал короткую очередь.

Через несколько секунд отвечал второй.

Они держали связь огнём, пока Виктор Полонников умирал на камнях Хазарского ущелья.

Первым здесь я услышал патроны, рвавшиеся в горящем вертолёте.

Хлопок.

Удар пули в металл.

Пауза.

Снова хлопок.

На одно мгновение мне показалось, что пулемёты всё ещё рядом. Что я лежу у позиции девятой роты, а санитар держит повязку и просит не закрывать глаза.

Потом пришёл запах.

Керосин.

Горелая резина.

Нагретая краска.

И ещё что-то сладкое, тяжёлое, чему человек до последнего старается не давать названия.

Я открыл глаза.

Надо мной стоял молодой солдат. Его лицо было в копоти, из рассечённой брови текла кровь. Губы двигались, но голос доходил будто из соседней комнаты.

— Александр Владимирович!

Имя совпало.

Отчество — нет.

Я попытался ответить.

Вместо слова из груди вышел хрип.

Солдат наклонился ниже.

— Слышите меня?

За его плечом поднимался чёрный дым.

Он не рассеивался. Шёл вверх плотным столбом, потом ложился вдоль склона. В просветах появлялся серый корпус Ми-8.

Или то, что от него осталось.

Машина лежала в сухом русле на боку. Носовая часть упиралась в камни. Фюзеляж был разорван по шву, и края обшивки отогнулись наружу, словно металл пытались раскрыть изнутри. Хвостовая балка находилась выше по склону. Лопасть торчала между валунами под невозможным углом.

Из разрыва выходил огонь.

Керосин стекал вниз по камням тонкими горящими ручьями. У металла пламя было голубым. На воздухе становилось жёлтым. Там, где оно проходило по сухой траве, земля загоралась маленькими отдельными пятнами.

Внутри снова лопнул патрон.

Солдат пригнулся.

Я тоже хотел, но тело не подчинилось.

Тогда пришла боль.

Сначала под правыми рёбрами. Потом в ноге. Потом в лице, на которое будто положили горячую ткань. Каждый вдох входил не воздухом, а тупым металлическим предметом.

Я закрыл глаза.

Не для того, чтобы уйти.

Нужно было понять, где я.

Память возвращалась кусками.

Холодная площадка перед рассветом.

Планшет.

Белый конверт между картой и листом задачи.

Сергей Дегтярёв, обещавший обязательно напомнить о письме.

Борис Мишин, который не мог застегнуть подсумок.

Фотография ребёнка с кулаком у лица.

Сухое дерево у посадочной площадки.

Вспышки под склоном.

Камень, заполнивший открытую дверь.

Гвардии лейтенант Александр Владимирович Рузин.

Командир пятого взвода оптической разведки восьмидесятой отдельной гвардейской разведывательной роты.

Сто третья гвардейская воздушно-десантная дивизия.

Вардак.

Пятнадцатое сентября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

Имя нашло тело.

Тело уже умирало.

Я знал это без санитара.

Знал по холоду, который шёл не от камней. По тому, как боль то приближалась, то вдруг исчезала совсем. По чужой крови во рту и по тому, что правая нога больше не имела веса.

Рузин успел раньше меня.

Он пришёл в себя в разбитой машине. Освободил людей из-под ремней и стоек. Вытолкнул их через разорванный борт. Полз обратно к тем, кто оставался в огне, пока его не вытащили силой.

В этот раз я не вошёл в командира, чтобы принять за него решение.

Командир уже сделал всё, что мог.

Мне досталось только время после.

Сколько — я не знал.

Минута.

Десять.

Один вдох.

— Кто в сознании? — спросил я.

Солдат наклонил голову.

— Что?

— Кто может отвечать?

— Здесь все… Кто вышел.

— Это не ответ.

Голос был слабым, но он услышал в нём команду.

Обернулся.

За каменным выступом лежали люди. Сначала я увидел троих. Потом заметил четвёртого — он сидел ниже, прижав спину к скале. Ещё один находился у вертолёта и всё ещё пытался подойти к разорванному борту.

— Верни его, — сказал я.

— Он Борьку…

— Верни.

Солдат не двинулся.

Смотрел на огонь.

— Там Мишин, — сказал он. — Там пацаны остались. Он живой был.

— Когда?

— Кричал.

— Сейчас слышишь?

Солдат прислушался.

Из машины донёсся хлопок. Потом ещё один.

Люди молчали.

Тот, кто находился у вертолёта, сделал шаг к борту. Пламя прошло по земле перед ним. Он отступил, закрыл лицо локтем, но не ушёл.

— Позови его, — сказал я.

— Он не послушает.

— Тогда приведи.

Солдат побежал.

Не прямо. Обогнул горящую струйку, пригнулся за камнями и схватил товарища сзади за разгрузку. Тот вырвался. Они несколько секунд боролись у огня, пока из фюзеляжа не вылетела очередь раскалённых гильз и пуль.

Оба упали.

Потом поползли обратно.

Тот, кто хотел вернуться в машину, ругался.

Не громко. Голос сорвался. Он повторял одно и то же слово, но я не мог разобрать — имя или просьбу.

Когда его дотащили за выступ, он увидел меня.

— Товарищ лейтенант, там Борька.

— Знаю.

— Мы его не вытащили.

— Знаю.

— Он сзади был. Его креслом… Я слышал его.

Я посмотрел на вертолёт.

Огонь уже вышел через верхние окна. Стёкла лопались внутрь. Обшивка возле кормы просела. То, что ещё несколько минут назад было салоном, стало закрытой печью из алюминия, керосина, ткани и боеприпасов.

Вернуться туда означало прибавить к оставшимся ещё одного.

Человек передо мной этого не принимал.

И не должен был принимать сразу.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он моргнул.

— Что?

— Имя.

Он назвал.

Я повторил, чтобы услышал.

— Ты сейчас туда не пойдёшь.

— Но Борис…

— Ты его уже не вытащишь.

Слова получились жёсткими.

Других не было.

Он посмотрел на меня так, будто я оставлял Мишина по собственной воле.

Наверное, часть его будет смотреть так до конца жизни.

— Сядь, — сказал я. — Руку покажи.

— Рука целая.

Кровь текла от локтя до пальцев и капала на камень.

— Покажи.

Он сел.

Солдат с рассечённой бровью разрезал рукав. Рана была глубокая, но кость, кажется, не задета. Перевязочный пакет нашли не сразу. Один сгорел. Второй выпал у машины. Третий оказался в кармане раненого, который сам уже не мог двигать руками.

— Перевяжи, — сказал я.

— Я не санитар.

— Сейчас санитар.

— А туго как?

— Не жгут. Давящую. Подушечку на рану и бинт.

Он начал мотать.

Первые два витка легли криво.

— Сними.

— Держится.

— Сними и заново.

— Кровь идёт.

— Поэтому заново.

Пальцы у него дрожали. Не от страха перед выстрелом. Оттого, что несколько минут назад этими руками он вытаскивал человека из горящей машины, а теперь должен был делать маленькую точную работу.

Со второго раза получилось лучше.

— Так?

— Ещё оборот. Теперь закрепи.

Он закрепил.

Раненый продолжал смотреть на вертолёт.

— Борька сегодня про сына говорил, — сказал он.

Никто не ответил.

Я помнил.

Не свой разговор.

Память Рузина.

Вечер. Палатка. Пыльная лампа под брезентом. Борис держит фотографию за края, чтобы не оставить пальцев на лице ребёнка.

Четыре месяца.

Сегодня его сыну исполнилось ровно четыре месяца.

Возраст, в котором ребёнок уже узнаёт голос, но потом не сохранит его в памяти.

Он не вспомнит, как отец брал его на руки. Не вспомнит ладонь на своей спине, запах полевой куртки, неловкое движение молодого человека, который боялся держать сына слишком крепко.

Ему расскажут.

Покажут снимок.

Скажут: это твой отец.

На фотографии Борису всегда будет двадцать.

А здесь, в сухом русле Вардака, его звали из-за камней, пока огонь съедал имя вместе с формой.

— Хватит, — сказал я.

Сам не понял, кому.

Солдат с бинтом поднял голову.

— Что?

— Ничего. Проверь остальных.

— Проверяли.

— Ещё раз.

Он посмотрел на меня устало.

— Товарищ лейтенант, мы только что…

— Ещё раз.

Люди двигались медленно.

Один держался за живот. Другой не вставал. Третий всё время пытался вытереть кровь с лица и размазывал её по щеке. Но они начали проверять друг друга.

Не потому, что не знали, кто жив.

После катастрофы знание длилось несколько секунд. Человек отвечал, потом замолкал. Сидел, потом ложился. Говорил, что всё нормально, и не замечал крови под собой.

Я повернул голову к склону.

Над площадкой никого не было видно.

Звук выстрелов исчез вместе с рёвом двигателей. Может быть, стрелявшие ушли. Может быть, лежали за гребнем и ждали, когда огонь сделает работу за них.

На светлом камне мы были видны далеко.

Дым показывал место лучше любого сигнала.

— Оружие соберите, — сказал я.

— Автоматы у машины.

— Те, до которых можно дойти без огня.

— А остальные?

— Остальные уже стреляют сами.

Он понял.

Двое поползли вдоль каменного выступа. Нашли три автомата. Один был погнут. На втором обгорел ремень, но затвор двигался. Третий лежал в крови возле тела Дегтярёва.

Его нашли ниже по склону.

При падении Сергея выбросило из машины. Он лежал между двумя валунами, будто пытался укрыться. Каска исчезла. На виске была небольшая тёмная рана, слишком маленькая для смерти.

Солдат присел возле него.

Положил пальцы на шею.

Долго держал.

Потом посмотрел на меня.

Я уже знал.

— Накройте, — сказал я.

— Чем?

Плащ-палатка понадобилась живым.

Один из людей снял с себя куртку.

— Не надо, — остановил я. — Ты замёрзнешь.

Солнце поднялось над хребтом, но тень в русле оставалась холодной. Потная одежда стыла на людях. До помощи могло пройти много времени.

Нашли кусок разорванного чехла.

Накрыли Дегтярёву лицо.

Ноги и одна рука остались открыты.

Мёртвому было всё равно.

Живым — нет.

Они смотрели на эту руку и старались отвернуться.

Я вспомнил конверт.

Провёл ладонью по груди.

Ремень планшета всё ещё лежал на плече. Сам планшет оказался подо мной, смятый и тёплый от крови. Застёжку заклинило. Солдат помог открыть её ножом.

Внутри была карта.

Лист с задачей.

И белый конверт.

Один угол почернел. Бумага пахла керосином. Но адрес можно было прочитать.

Я протянул его тому, кто перевязывал товарища.

— Убери.

— Куда?

— Под одежду. Чтобы не сгорело и не промокло.

Он взял письмо.

— Чьё?

— Дегтярёва. Матери.

Солдат посмотрел на накрытое лицо.

— Он утром писал.

— Знаю.

— Сказал, после отправит.

— Теперь ты отправишь.

— Я?

— Если выберешься.

Он хотел возразить против слова «если».

Не стал.

Расстегнул верхнюю пуговицу и убрал конверт за пазуху.

Бумага коснулась живой груди.

Через несколько недель женщина в далёком доме разрежет край конверта.

Может быть, ножницами.

Может быть, пальцем, осторожно, чтобы не повредить открытку.

Она увидит знакомый почерк и сначала обрадуется тому, что сын помнил о её дне рождения.

В этот момент её сын уже будет мёртв.

Он погиб сегодня утром, между холодным камнем и горящим вертолётом.

Я не знал, что придёт к ней первым.

Письмо.

Или извещение.

Иногда почта успевала подарить человеку несколько минут, в которых всё ещё было хорошо.

Иногда отнимала их.

Я посмотрел на тех, кто остался за камнем.

Их тоже ждали.

Не подразделение.

Не «ограниченный контингент».

Не строки в донесении.

Мать ждала, когда сын войдёт в прихожую и снова оставит сапоги не там. Девушка ждала письмо, в котором он наконец напишет не о погоде. Молодая жена учила ребёнка слову «папа», показывая на фотографию.

Они ждали не героев.

Они ждали своих.

Когда меня отправили в прошлое, мне было двадцать семь.

Я считал себя взрослым офицером.

Успел пройти свою войну. Успел видеть мёртвых. Успел привыкнуть к тому, что приказ иногда оплачивается человеком, который его выполняет.

Теперь рядом лежали девятнадцатилетние и двадцатилетние.

Они уже умели вытаскивать товарища из огня, накладывать повязку под разрывами патронов и не бежать к вертолёту, когда всё внутри требовало вернуться.

Взрослыми их сделала не жизнь.

Просто жизнь не успела.

Война пришла раньше.

— Товарищ лейтенант, — позвали справа.

Я повернул голову.

Возле камня лежал Сергей Зимин.

Глаза закрыты. Дыхание редкое. Кровь шла из уха и уже высохла на шее. Рядом сидел разведчик и держал ладонь у него на груди.

— Не отвечает.

— Дышит?

— Да. Иногда.

— На бок поверни. Осторожно, шею держи.

— Так?

— Не голову одну. Плечо вместе.

Они повернули.

Зимин застонал.

— Есть, — сказал кто-то.

В одном слове прозвучало облегчение, будто стон уже был обещанием.

Не был.

Но сейчас нам хватало и его.

— Сколько мёртвых? — спросил молодой солдат.

Он сидел у моих ног и смотрел на разбитую машину.

Наверное, вопрос вырвался сам. Человеку нужно число, чтобы поставить границу вокруг случившегося.

Я не ответил.

— Товарищ лейтенант, сколько там осталось?

— Я мёртвых не считаю.

Он посмотрел на меня.

— А кого?

— Живых.

Я поднял руку.

Пальцы плохо слушались.

— Кто слышит — ответить по одному. Не все сразу.

Первый голос отозвался слева:

— Я.

Слабый, но ясный.

— Один.

Второй сидел у Зимина.

— Здесь. Зимин со мной. Дышит.

— Два.

Я посмотрел на неподвижное лицо Зимина.

— Три.

Следующий ответил не словом. Застонал за камнем.

— Четыре.

Последний находился ниже по руслу и держал автомат.

Он поднял голову не сразу.

— Слышу.

— Пять, — сказал я.

Теперь число означало не потери.

Пять отдельных обязанностей.

Одному остановить кровь.

Второму не дать захлебнуться.

Третьему оставить оружие.

Четвёртого согреть.

Пятому не позволить снова идти в огонь.

Я не включал себя.

Это тоже было не мужество.

Просто тело Рузина уже сделало выбор без меня.

Высоко над ущельем появился звук.

Сначала я решил, что вернулся звон в ушах.

Потом люди одновременно подняли головы.

Вертолёт.

Его ещё не было видно. Роторы шли из-за гребня, то усиливаясь, то пропадая в складках местности.

Солдат рядом со мной вскочил.

— Сюда идут!

— Ляг.

— Не увидят!

Дым от горящей машины был виден за десятки километров.

— Увидят. Ляг.

Он всё равно сделал два шага на открытое место и начал махать руками.

Выше по склону ударил камень.

Не взорвался.

Просто от него отлетела светлая крошка.

Звук выстрела пришёл позже.

Солдат упал сам.

Остальные прижались к земле.

Стрелявшего никто не видел.

Расстояние могло быть триста метров. Могло — восемьсот. В прозрачном воздухе Вардака соседний склон казался ближе, а звук ходил между стенами ущелья, меняя направление.

— Не отвечать, пока не увидите, — сказал я.

— Там сверху.

— Где именно?

— За гребнем.

— Значит, не видишь.

Разведчик с автоматом лёг за камнем. Положил цевьё на край, но не высунул ствол.

Второй выстрел ударил в фюзеляж.

Пуля звякнула по горящему металлу и исчезла в огне.

Третий не последовал.

Вертолёт вышел из-за хребта.

Он шёл выше первого, сделал круг над дымом и не стал сразу снижаться. С борта осматривали склоны. Машина накренилась, показывая днище, потом ушла к другой стороне ущелья.

Люди проводили её глазами.

— Улетает, — сказал кто-то.

— Заходит, — ответил другой.

Никто не был уверен.

Роторный гул ослаб.

На несколько секунд остался только треск огня.

Потом звук вернулся справа.

Вертолёт снижался к каменной полке выше места падения. Сесть возле нас он не мог. Русло было узким, заваленным обломками, а над огнём воздух дрожал и подбрасывал чёрный дым.

Машина зависла у склона.

Пыль закрыла её до половины.

Из двери один за другим выпрыгнули люди. Согнулись под потоком, отошли к камням. Последний показал экипажу рукой. Вертолёт сразу поднялся и ушёл за гребень.

Тишина после него оказалась почти болезненной.

— К нам спускаются, — сказал разведчик.

— Сколько?

— Не вижу. Человек шесть.

— Сектор держи. Остальные готовят раненых.

— А вы?

— Я готов.

Он не улыбнулся.

Я тоже.

Санитар снова проверил повязку на моём животе. Ткань потемнела целиком. Он достал ещё один пакет, посмотрел на раненых и убрал обратно.

— Накладывай, — сказал я.

— Держится.

— Не мне. Оставь им.

— Я сам решу.

Он сказал это сердито.

Не потому, что был уверен. Потому что не мог признать, что бинт уже ничего не изменит.

— Как зовут? — спросил я.

— Кого?

— Тебя.

Он назвал имя.

Я повторил.

— Вот теперь решай.

Санитар посмотрел на меня, потом на повязку.

Пальцы у него замерли.

— Вы дотянете.

— Возможно.

— Они уже идут.

— Вижу.

Я не видел.

Перед глазами снова темнело. Люди на склоне превращались в тени. Камни двигались, хотя лежали неподвижно тысячи лет.

Санитар не стал вскрывать пакет.

Положил его рядом с Зиминым.

Правильно.

Я закрыл глаза на несколько секунд.

Передо мной возник не огонь.

Белый конверт.

На нём адрес, написанный рукой двадцатилетнего сержанта. Буквы неровные, потому что стол утром качался, а в палатке было холодно.

Потом фотография.

Мальчик держит кулак возле лица. Ему четыре месяца. Отец ещё не знает, каким будет его голос, когда тот начнёт говорить.

Потом лица у борта.

Джаруб Тураев выбирает место.

Игорь Долгополов проверяет ремень.

Сергей Зимин делает вид, что спит.

Обычное утро.

Никто не произносит последних слов.

Потому что человек не знает, какое слово станет последним.

Иногда это приказ.

Иногда имя товарища.

Иногда обещание напомнить о письме.

По камням зашуршали сапоги.

Я открыл глаза.

К нам спускались люди из второй машины. Шли быстро, но не сбивались в толпу. Двое держали склоны. Один нёс медицинскую сумку. Ещё двое тащили свёрнутые носилки.

Старший подбежал первым.

Увидел вертолёт.

Остановился на полшага.

Потом заставил себя отвернуться от огня и присел возле раненых.

— Кто старший?

Люди показали на меня.

Он подполз ближе.

— Лейтенант, сколько живых?

— Пять. Кроме меня.

— Тяжёлых?

— Зимин без сознания. У одного живот, у другого рука. Ещё один после удара не понимает речь. Пятый ходит.

Он оглянулся.

Сверил не цифры — людей.

— Экипаж?

— Не знаю.

— В машине кто остался?

— Не знаю точно.

Это было труднее сказать, чем число.

Он кивнул.

Не стал требовать ответа, которого у меня не было.

— Вас первым.

— Зимина.

— У вас кровь не держится.

— Зимина.

Старший посмотрел на санитара.

Тот отвёл глаза.

Этого хватило.

— Хорошо. Зимина первым. Потом этого, — он показал на раненого в живот. — Носилки сюда. Ходячие помогают.

Люди начали работать.

Без громких команд.

Носилки развернули на камнях. Под голову Зимину подложили свёрнутую куртку. Один держал шею, двое поднимали тело. Раненый в живот сначала сказал, что пойдёт сам, потом попытался встать и сел обратно.

Его никто не стыдил.

— Отдышись, — сказал санитар. — Понесём.

— Я могу.

— Вижу. Поэтому понесём.

Те, кто мог двигаться, собирали оружие и снаряжение. Не всё. Только то, ради чего не требовалось подходить к огню. Один человек снял магазин с погнутого автомата. Другой нашёл флягу, понюхал воду и вылил: в ней был керосин.

Старший снова повернулся ко мне.

— Документы при вас?

— Планшет.

— Заберу.

— Письмо отдали.

— Какое письмо?

— Дегтярёва. Матери. Проследи, чтобы отправили.

Он посмотрел на накрытого Сергея.

— Прослежу.

Не «обещаю».

Не «обязательно».

Просто слово человека, у которого впереди ещё был подъём с ранеными, повторный заход вертолёта и список тех, кого уже нельзя было вынести живыми.

— Там ещё Мишин, — сказал солдат с перевязанной рукой.

Старший посмотрел на машину.

Фюзеляж просел ещё ниже. Огонь прошёл к кабине. Внутри что-то обрушилось, подняв фонтан искр.

— Сейчас не подойдём, — сказал он.

— А потом?

— Потом вернёмся.

— Когда?

— Когда можно будет.

Солдат отвернулся.

Этот ответ не помог.

Но правдивый ответ редко помогает сразу.

Носилки с Зиминым подняли.

Люди двинулись вверх по руслу. Шли короткими шагами. Передний всё время искал, куда поставить ногу. Задний держал носилки выше, чтобы голова раненого не оказалась ниже ног.

Я следил за ними, пока видел.

На повороте носилки исчезли.

— Один ушёл, — сказал я.

Санитар подумал, что я спрашиваю.

— Что?

— Ничего.

Следующим понесли раненого в живот.

Потом того, кто не понимал речь.

Ходячие уходили по двое. Последний всё оглядывался на вертолёт. Старший подтолкнул его в плечо.

— Иди.

— А лейтенант?

— Вернёмся.

— Я останусь.

— Пойдёшь наверх и разгрузишь носилки. Потом вернёшься.

Это была понятная задача.

Солдат ушёл.

Возле меня остались санитар, старший группы и разведчик с автоматом.

Три живых голоса.

Остальные двигались к площадке.

— Воды, — попросил я.

Санитар смочил мне губы.

Глотать не дал.

— Ещё.

— Нельзя.

— Тогда не надо.

Губы всё равно сразу высохли.

Солнце дошло до дна русла.

Камень подо мной начал нагреваться. Ночная прохлада уходила. Пахло пылью, кровью и гарью. Чёрный дым больше не поднимался прямо. Его потянуло к югу, и на несколько секунд открылся весь вертолёт.

Я увидел разорванный борт.

Там, где сидел Борис Мишин, не было ничего, что можно было узнать с расстояния.

Не форма.

Не лицо.

Не двадцатилетний отец, который вчера показывал фотографию сына.

Только огонь.

Я отвернулся.

— Александр Владимирович, — сказал санитар. — Не отключайтесь.

Теперь я сразу понимал, кого он зовёт.

— Слышу.

— Скажите что-нибудь.

— Что?

Он растерялся.

— Не знаю. Говорите.

— Пятеро.

— Что пятеро?

— Живых.

Он посмотрел на старшего.

Тот понял раньше.

— Пятеро, — подтвердил он. — Всех подняли.

— Зимин?

— Дышит.

— Письмо?

— У них.

— Оружие?

— Собрали, что смогли.

Вопросы закончились.

Не потому, что всё было сделано.

Потому что на остальное у меня уже не оставалось власти.

Старший группы приложил ладонь к земле.

— Идёт машина.

Я не слышал.

Через несколько секунд воздух действительно задрожал. За хребтом снова работали роторы.

Санитар положил руку мне на плечо.

— Сейчас вас заберём.

Я хотел сказать, что это тело уже не долетит.

Не сказал.

Он имел право работать до конца, даже если конец был понятен раньше него.

Звон в ушах стал тише.

Вместе с ним отдалился вертолёт.

Исчез треск огня.

Перестала болеть нога.

Я ещё чувствовал камень под ладонью. Шершавый, нагретый солнцем. Потом исчез и он.

Остались голоса.

Первый.

Второй.

Третий.

Четвёртый.

Пятый ответил не сразу.

Я дождался его.

Я мёртвых не считал.

Я живых считал.

Глава 3. Двадцать три дня

23 января 1989 года

Южный Саланг, район кишлака Калатак, провинция Парван, ДРА

Операция «Тайфун»

2-й парашютно-десантный батальон

345-й отдельный гвардейский Краснознамённый ордена Суворова III степени парашютно-десантный полк имени 70-летия Ленинского комсомола

40-я армия

Гвардии майор Олег Александрович Юрасов

Начальник штаба — заместитель командира батальона

За двадцать три дня до выхода последнего советского солдата из Афганистана гвардии майор Олег Юрасов проверял связь с ротами.

Ночь ещё держалась в ущелье.

Над восточным хребтом небо уже посерело, но внизу, возле дороги, фары шли отдельными жёлтыми пятнами. Машины двигались на север с увеличенными интервалами. Мотор одной ещё был слышен, когда следующая только появлялась из-за поворота. На подъёме дизели начинали реветь тяжелее, из выхлопных труб вырывался чёрный дым и на несколько секунд оставался между склонами, пока холодный воздух не прижимал его к земле.

Дорога блестела льдом.

На освещаемых фарами участках виднелись следы недавних лавин: серый слежавшийся снег, камни, обломки труб и вырубленные в завалах проходы. По обе стороны стояли посты. Люди у дороги различались только по движению. Неподвижного часового можно было принять за камень, пока он не поднимал руку очередной машине.

Командный пункт батальона разместили в двух соединённых перекрытиями укрытиях и каменном строении, от которого сохранились три стены. Четвёртую заменяли ящики, мешки с землёй и брезент. Внутри горела лампа, питавшаяся от аккумулятора. Свет был тусклым, желтоватым и не доходил до углов. На столе лежала карта Южного Саланга. Её края загибались вверх от сырости, хотя воздух казался сухим.

В сыром углу стояло ведро с ледяной коркой. Возле печки сушились четыре пары носков. От мокрой шерсти пахло хуже, чем от солярки, но печку никто не гасил.

Юрасов держал телефонную трубку возле уха.

— Третья, ответьте второй раз.

В линии трещало.

Он ждал.

За стеной кто-то кашлял. В соседнем укрытии радист негромко вызывал заставу. Дежурный по батальону перелистывал журнал, придерживая страницы ладонью, чтобы их не шевелил воздух из входа.

— Третья, я «Ольха». Как слышите?

На этот раз ответ пришёл.

Голос был слабым, но слова различались.

— Четыре, — сказал Юрасов. — Не пять. Четыре. Проверить линию от развилки до поста. После рассвета доложить.

Он отдал трубку связисту.

— На первом участке вчера скрутка была, — напомнил тот. — Может, опять разошлась.

— Поэтому и проверить.

Связист хотел что-то добавить, но Юрасов уже смотрел в таблицу.

Радиостанции отвечали все. Проводная связь имелась с тремя позициями из четырёх. С четвёртой говорили через промежуточный пост. Машина санитарного отделения стояла у дороги, но двигатель заводился только со второй попытки. В одном бронетранспортёре барахлила радиостанция. В другом после ночного холода подтекало масло из бортовой передачи. Механик обещал устранить до рассвета и каждые двадцать минут передавал, что ему нужно ещё немного времени.

На войне выражение «ещё немного» могло означать пять минут, час или никогда.

Юрасов провёл пальцем по строкам.

— Где механик с третьей машины?

— Внизу, товарищ майор.

— Пусть не докладывает через других. Закончит — придёт сам.

— Есть.

Дежурный записал.

Он был молодой, худой, с воспалёнными от недосыпания глазами. Погоны лейтенанта ещё казались на нём отдельной вещью, не успевшей срастись с плечами. За ночь он дважды перепутал время в журнале и один раз назвал Юрасова товарищем капитаном. Потом заметил ошибку, покраснел и начал произносить звание слишком отчётливо.

Юрасов не поправлял.

В батальоне хватало вещей важнее того, что молодой лейтенант сбился в звании.

Он застегнул куртку и вышел.

Холод взял лицо сразу. Воздух на Южном Саланге не пах снегом так, как дома. В нём были пыль, керосин, выхлоп и сухая горечь дыма от кизяка. Даже зимой камень оставался камнем. Снег лежал в тени, забивал трещины, прикрывал северные склоны, но на солнечной стороне земля проступала через него серыми полосами.

До солнца оставалось около получаса.

Возле бруствера сидел радист с переносной станцией. Корпус поставили на свёрнутую плащ-палатку, запасную батарею держали под бушлатом. Парень обнимал её обеими руками, будто грел живое существо.

— Не усни, — сказал Юрасов.

Радист поднял голову.

— Я не сплю.

— Хорошо.

— Только глаза закрыл.

— Ещё лучше.

Парень не понял, сердится майор или нет. На всякий случай выпрямился.

Ему было девятнадцать. Юрасов помнил не дату рождения, а последние две цифры года в списке личного состава. Шестьдесят девятый. Ещё два года назад этот радист ходил в школу. Теперь умел отличать выходящий из строя аккумулятор по тому, как проседал голос в наушниках, спать сидя и просыпаться от собственного позывного.

— Батарею не застуди, — сказал Юрасов.

— Не застужу.

— И себя тоже.

Парень кивнул, снова спрятал подбородок в воротник.

За укрытием двое бойцов грузили ящики в БТР-70. Один стоял внутри, второй подавал снизу. На борту белой краской уже вывели номер для колонны. Под цифрами виднелись более старые, закрашенные пятна. Машину готовили к выходу несколько дней, но сейчас из неё снова доставали часть уложенного имущества.

— Этот зачем обратно? — спросил Юрасов.

Боец снизу опустил ящик.

— Патроны.

— Вижу, что не яблоки. Почему обратно?

— Сказали, сегодня понадобятся.

Юрасов посмотрел на старшего.

Тот спрыгнул с брони.

— По боевому распоряжению, товарищ майор. Два цинка на разведвзвод, один на охранение. Гранаты отдельно.

— Отдельно где?

Сержант показал внутрь.

Ящик с гранатами лежал под вещевыми мешками.

— Переложить. Чтобы достать, не надо было выгружать Союз.

— Есть.

Они начали вытаскивать мешки.

На одном химическим карандашом было написано: «Термез». Ни фамилии, ни подразделения. Слово вывели крупно, будто мешок мог потеряться и сам найти дорогу к границе.

Второй боец был постарше — двадцать или, может быть, уже двадцать один. У него росли редкие светлые усы, которые он не сбривал, хотя старшина каждый раз обещал сделать это хозяйственными ножницами. Руки работали уверенно. Сержант тоже был срочником. Два года службы превратили его для молодых в человека, который знает почти всё: как уложить боекомплект, где достать сухие носки, на каком повороте дороги обычно стреляют и сколько надо подождать после первого разрыва, прежде чем поднимать голову.

Через несколько недель он снова должен был стать двадцатилетним парнем, которому дома будут советовать не простудиться и спрашивать, решил ли он поступать в институт.

Юрасов отошёл.

Не следовало слишком долго смотреть на мешки, приготовленные к выводу. В последние месяцы люди начали считать не дни службы, а оставшиеся мосты, перевалы и километры. После объявления графика всё вокруг разделилось на то, что поедет с ними, и то, что останется здесь.

Койки снимали.

Печи передавали афганцам.

Документы связывали в пачки.

Снаряды, лежавшие годами в капонирах, грузили на машины.

Личные письма, фотографии и адреса носили ближе к телу, чем прежде.

Но оружие чистили каждый день.

Война не признавала подготовку к отъезду достаточным основанием, чтобы закончиться раньше приказа.

У входа в укрытие появился заместитель командира батальона по политической части. Он нёс две алюминиевые кружки. Из одной поднимался пар.

— Твоя.

Юрасов взял.

Вода была почти безвкусной. Чаем её делал цвет и несколько чаинок на дне.

— Сахар где? — спросил он.

— В Союз уехал.

— Раньше нас?

— У него связи.

Они выпили стоя.

Замполит смотрел на дорогу.

— Двадцать три дня, — сказал он.

Юрасов не спросил до чего.

Дата стояла в каждом календаре. Пятнадцатого февраля последний советский военнослужащий должен был перейти границу. У полка имелся собственный график, который менялся чаще, чем люди успевали его запомнить. Одни подразделения уже шли на север. Другие снимали посты. Третьи принимали новые задачи.

— Ты записал? — спросил Юрасов.

— Что?

— Про двадцать три дня. Ты всё записываешь.

Замполит помолчал.

— Записал.

— Тогда не забудем.

— Не забудем и без блокнота.

Юрасов вернул кружку.

Они оба знали, что это неправда. На войне забывались целые дни. Оставались отдельные лица, чужая фраза, запах мокрой шинели, номер высоты. Человек мог помнить трещину на прикладе погибшего товарища и не помнить, о чём говорил с ним за час до смерти.

Из командного пункта позвали:

— Товарищ майор, полк!

Юрасов вошёл внутрь.

На часах было шесть двадцать восемь.

Он взял трубку.

Приказ был коротким. Готовность подтвердить. Связь держать непрерывно. Об изменениях обстановки докладывать немедленно.

Юрасов подтвердил.

В шесть тридцать ущелье заговорило сразу со всех сторон.

Первый залп не походил на отдельные выстрелы. Воздух сдвинулся. Лампа качнулась, с перекрытий посыпалась мелкая земля. Потом пришёл звук — тяжёлый, многослойный, растянутый между горами. За ним другой. Через несколько секунд уже нельзя было понять, какое орудие выстрелило рядом, а какое находилось за несколькими хребтами.

На южной стороне Саланга били артиллерия и миномёты. Снаряды уходили над дорогой. Их полёт слышался не всегда. Разрывы возникали на дальних склонах белыми и чёрными вспышками, поднимали снег, камни и пыль. Там, где на карте стояли прямоугольники огневых участков, в действительности находились расщелины, зимовки, стены кишлаков и люди, которых с командного пункта нельзя было увидеть.

Радист прижал наушник.

Телефонист заговорил одновременно с ним.

Дежурный открыл журнал.

Работа началась.

Юрасов перестал слышать отдельный грохот. Через несколько минут он различал в нём только паузы, потому что именно в паузах поступали доклады.

— Первая на связи.

— Третья просит повторить участок.

— На дороге остановилась машина.

— С заставы сообщают движение выше кишлака.

— Какое движение?

— Уточняют.

— Пусть сначала уточнят, потом называют.

Он отмечал время карандашом.

Семь ноль четыре. Потеряна проводная связь с верхним постом.

Семь двенадцать. Восстановлена через радиосеть.

Семь двадцать пять. По дороге прошли три афганские машины, одна вернулась.

Семь сорок. Наблюдатели видели людей на западном склоне, принадлежность не установлена.

Ни одна запись сама по себе не означала боя. Вместе они постепенно меняли карту.

Когда над ущельем появились самолёты, их сначала услышали только те, кто находился снаружи. Низкий гул прошёл над вершинами. Дежурный поднял голову, хотя сквозь перекрытие увидеть ничего не мог.

Юрасов вышел на несколько секунд.

Две машины шли высоко, блеснули на повороте и исчезли в молочной полосе над хребтом. Через минуту далеко впереди поднялись два столба дыма. Звук ударов пришёл позднее.

Люди возле бронетранспортёра смотрели туда.

Никто не сказал ни слова.

У каждого имелось своё отношение к авиации. Когда самолёты работали по найденной цели, они казались силой, способной достать туда, куда человек шёл бы половину дня. Когда цель определяли неверно, расстояние между картой и землёй оплачивали те, кто находился внизу.

Юрасов вернулся к столу.

Он не мог изменить замысел операции. Мог только требовать, чтобы в его секторе каждое слово «вижу» означало, что наблюдатель действительно увидел человека, огневую точку или вспышку, а не тень, камень и чужой страх.

К восьми часам рассвело.

Солнце показалось над хребтом, осветило верхние скалы и долго не доходило до дороги. Снег на вершинах стал розоватым. Внизу оставался синим и грязным. Холод не ослаб, но лица людей сделались видимыми.

Один из связистов принёс катушку кабеля. На щеке у него была чёрная полоса от провода.

— Линию нашли.

— Что было?

— Осколком перебило. Две скрутки сделали.

— Почему две?

— Там три метра выкинуло.

Юрасов посмотрел на его руки. На костяшках проступила кровь. Перчатки висели за ремнём.

— Сколько тебе?

Парень насторожился.

— Девятнадцать.

— Перчатки в девятнадцать уже не положены?

— В них изоляцию не снимешь.

— Зубами снимал?

Связист промолчал.

— Иди к санитару. Потом поешь.

— Там ещё верхний кусок проверить надо.

— Проверит смена.

— Я знаю, где скрутка.

— Покажешь на схеме.

Парень посмотрел на катушку, будто она могла за него возразить.

— Есть.

Он ушёл не к санитару, а сначала к столу, чтобы нанести место разрыва.

Юрасов видел это и не остановил. В девятнадцать лет человеку иногда нужно было позволить закончить собственную работу, иначе забота звучала как недоверие.

К девяти огонь переместился севернее.

В ущелье стало тише, но тишина была заполнена далёкими разрывами и моторами. По дороге продолжали идти машины. На броне сидели люди, укрытые плащ-палатками. У некоторых на коленях лежали автоматы, у других — вещевые мешки. Они смотрели вперёд, туда, где дорога поднималась к тоннелю.

Никто им не махал.

Провожать на войне считалось плохой привычкой. Колонна могла вернуться из-за обвала, поломки или приказа. Тогда люди, которым уже пожелали счастливого пути, молча разгружали машины и снова занимали места в укрытиях.

В половине десятого на командный пункт пришёл механик третьего бронетранспортёра.

Он был весь в масле. Лицо тоже.

— Готово, товарищ майор.

— Проверял?

— Проехал.

— Сколько?

— Метров двести.

— Это не проехал. Это переставил.

Механик тяжело выдохнул.

— По дороге сейчас колонна.

— Закончится — проверишь на подъёме.

— Там лёд.

— Поэтому на подъёме.

— Есть.

Он не ушёл.

— Что ещё?

— Товарищ майор… если сегодня выдвижение будет, я с третьей пойду?

— А кто?

— Думал, может, сменят.

Юрасов понял не сразу.

У механика дома кто-то ждал. Возможно, мать. Возможно, жена, хотя на вид ему едва исполнилось двадцать. Он не просил оставить его на командном пункте. Хотел знать, кому достанется машина, которую он только что вернул в строй.

— Сам пойдёшь, — сказал Юрасов. — Поэтому проверишь нормально.

— Понял.

Механик кивнул и вышел.

Около десяти поступило первое сообщение из района Калатака.

Наблюдатели обнаружили движение в русле и между нижними строениями кишлака. Людей было много. Часть имела оружие. Остальные шли плотной группой впереди и по сторонам.

— Сколько вооружённых? — спросил Юрасов.

Радист повторил вопрос.

Ответ задержался.

— Говорят, не меньше сотни всего.

— Всего — это не ответ.

— Не разделяют. Далеко.

— Кто наблюдает?

Назвали пост.

Юрасов нашёл его на карте. Оттуда Калатак был виден сверху, но часть русла закрывалась стенами и поворотом склона. Человек с биноклем мог посчитать головы. Различить, кто держит автомат под накидкой, было труднее.

— Огонь не открывать, — сказал он. — Наблюдать. Пусть докладывают направление.

— Есть.

Через пять минут сообщили: группа движется к выходу из кишлака.

Через семь — что вооружённые находятся сзади.

Потом — что оружие есть и по бокам.

Ещё через несколько минут в эфире впервые прозвучало имя Карима.

Юрасов не знал, кто его назвал первым. У любого местного командира имелось несколько имён, кличек и родственников, которые считали себя командирами не хуже. Но в сводках уже проходил отряд Карима. Он действовал возле дороги, знал посты и мог раствориться в кишлаках быстрее, чем туда приходили подразделения.

Доклад подняли в полк.

Приказ пришёл не сразу.

Группу блокировать. Вооружённых не выпускать к дороге. Мирных жителей вывести из сектора огня. Предложить сложить оружие.

На карте всё помещалось в четыре предложения.

Юрасов вышел к наблюдателю.

Путь занял двадцать минут. Сначала бронетранспортёр прошёл по дороге, затем Юрасов с двумя бойцами поднялся по каменистой тропе. Солнце уже стояло над ущельем, но тепло оставалось где-то выше человеческого роста. Под ногами хрустел лёд. На открытых местах земля подсохла и пылила при каждом шаге.

Наблюдательный пункт находился за низкой стеной на выступе. Отсюда были видны плоские крыши Калатака, высохшие участки поля и светлая лента русла. Вода шла только по середине — узкая, тёмная, местами скрытая льдом.

Юрасов лёг рядом с наблюдателем и взял бинокль.

Сначала увидел стены.

Потом людей.

Они двигались медленно, тесно. Впереди шли трое стариков. Один опирался на палку. За ними женщины, дети, мужчины без видимого оружия. Между ними появлялись другие — быстрее, собраннее, державшие дистанцию. Автомат можно было спрятать под чапаном, но походка человека с оружием отличалась от походки того, кого гонят вперёд.

Сбоку блеснул металл.

— Видел? — спросил наблюдатель.

— Где?

— У серой стены. Правее дерева.

Юрасов нашёл человека. Тот держал автомат вдоль ноги. Через секунду оружие исчезло под полой одежды.

— Ещё двое сзади, — сказал наблюдатель. — На крыше пулемёт был. Сейчас убрали.

— Куда им выходить?

— Если по руслу — к дороге. Если вверх возьмут, уйдут за гребень.

Юрасов посмотрел на верхний склон.

Там имелась складка, не видимая с дороги. Она выводила к ручью, а дальше — к тропам, уходившим в горы. Перекрыть её огнём можно было. Но первый участок проходил слишком близко к людям.

— Разведвзвод где?

— Подтягивается снизу.

— Командир?

— Здесь был. Пошёл встречать.

Юрасов ещё раз осмотрел русло.

На дальней стороне виднелась узкая терраса, затем каменная гряда. Если пройти по ручью снизу и выйти к гряде, можно было оказаться между вооружённой группой и направлением её отхода. Оттуда просматривался боковой проход, закрытый для наблюдателя.

Но туда надо было дойти незаметно.

Камни в русле лежали открыто. Снег сохранился только под северным берегом. На нём любой человек оставлял следы. Выше находились два глинобитных строения. В одном могла сидеть семья. В другом — пулемётчик.

Юрасов вернул бинокль.

— Передай на КП: разведвзводом обойду по ручью. Прикрытие оставить здесь. Без моей команды не стрелять.

Наблюдатель посмотрел на него.

— Сам пойдёте?

— Передай.

— Есть.

Вопрос был не лишним. Начальник штаба батальона имел достаточно работы на командном пункте. Но командир разведвзвода не видел русла сверху и не знал всей обстановки. Пока Юрасов объяснял бы по карте, группа могла выйти к дороге или рассыпаться между строениями.

Кроме того, до должности начальника штаба он служил в разведке.

Тело помнило такие маршруты лучше, чем стол.

Он начал спускаться.

Разведвзвод ждал у дороги.

Люди сидели вдоль борта бронетранспортёра, не снимая снаряжения. У одного между коленями стоял ПКМ. Другой проверял магазины и перекладывал их из одного подсумка в другой. Командир взвода развернул карту на броне, но ветер сразу загнул угол.

— Убирай, — сказал Юрасов. — На месте покажу.

Лейтенант свернул карту.

Ему было двадцать три. Не срочник, кадровый офицер, но рядом с Юрасовым он всё равно казался молодым. Под глазами лежали тёмные следы. Щёку пересекала свежая царапина.

— Сколько людей? — спросил Юрасов.

— Двадцать один со мной. Пулемёт, снайпер, два гранатомёта. Радиостанция.

— Двух оставишь у машины. Водитель двигатель не глушит.

— Противник?

— Больше сотни вместе с жителями. Сколько вооружённых — неизвестно.

— Задача?

— Выйти по руслу выше группы. Отсечь от тропы. Огонь только по вооружённым. Через людей не стрелять.

Лейтенант посмотрел в сторону кишлака.

— Они отдельно будут стоять?

— Нет.

— Тогда как?

— На месте увидишь.

Ответ ему не понравился. Юрасову тоже.

Люди поднялись.

Перед выходом проверяли не оружие вообще, а то, что чаще всего отказывало у каждого. Один несколько раз передёрнул затвор. Другой поправил ремень пулемёта, натиравший шею. Радист прижал снизу кнопку передачи и попросил контроль. Снайпер протёр ладонью запотевшую оптику, хотя через минуту она снова должна была запотеть от его дыхания.

Младший сержант, назначенный в головной дозор, никак не мог застегнуть нижнюю пряжку бронежилета. Пальцы не слушались.

— Оставь, — сказал Юрасов.

— Сейчас.

— На ходу застегнёшь.

— Она цепляется.

Сержант дёрнул ещё раз. Пряжка вошла.

Он поднял голову, будто победил что-то важное.

Ему было двадцать.

Страх у людей выглядел по-разному. Один говорил больше обычного. Другой переставал слышать с первого раза. Третий начинал проверять одну и ту же застёжку. Никто не говорил, что боится. Слово не меняло ни маршрута, ни задачи.

Юрасов показал направление.

— До поворота парами. Дальше дистанция десять метров. В русле не кучковаться. Сверху могут видеть.

— Понял, — сказал лейтенант.

— Если связь пропадёт, работаешь по времени. Через сорок минут должен быть у гряды. Не успел — не лезешь на открытое место, докладываешь.

Лейтенант кивнул.

— Товарищ майор, вы с головными?

— До гряды.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Они пошли.

Первые сто метров русло было широким и открытым. Вода занимала только узкую канаву посередине. По краям лежали округлые камни, принесённые весенними потоками. На них плохо держалась подошва. Приходилось смотреть под ноги, хотя опасность находилась выше.

Дозор двигался по левому берегу. Остальные — по правому, используя обломки стен и кусты. Там, где русло поворачивало, люди останавливались и ждали жеста. Разговоры прекратились.

Солнце светило им в спины. От камней поднимался слабый пар. Снег, лежавший под берегом, начал оседать и темнеть по краям.

Справа, за хребтом, снова ударила артиллерия. Земля под ногами дрогнула. Через несколько секунд над ними прошёл звук снарядов. Взрывы легли далеко, но один боец всё равно пригнулся.

Никто не посмотрел на него.

Человек не обязан был угадывать дальность каждого чужого выстрела. Достаточно, если после него продолжал идти.

На первом повороте нашли следы.

Несколько человек прошли по снегу недавно. Отпечатки были чёткими. Один след глубже остальных — человек нёс груз или тяжело ступал на правую ногу. Рядом виднелась царапина от волочившейся ткани.

Младший сержант присел.

— Вверх ушли.

Юрасов посмотрел на склон.

Следы поднимались к постройкам, а затем исчезали на сухой земле.

— Не отвлекаться, — сказал он. — Это могло быть утром.

Сержант кивнул и двинулся дальше.

У второго поворота русло сузилось. Вода шла между каменными берегами. На одном участке пришлось переходить по льду. Головной боец наступил, лёд проломился, нога ушла до щиколотки. Он выругался, выбрался и продолжил путь.

— Сменить носок, — негромко приказал командир взвода.

— Потом.

— Сейчас.

— Отстану.

Лейтенант посмотрел на Юрасова.

— Двое остаются, — решил тот. — Догонят.

Боец сел за камень. Его напарник начал развязывать вещевой мешок.

На войне простуженная нога не выглядела опасностью, пока человек не переставал на неё наступать. В горах мелкие потери накапливались так же, как боевые. Сначала мокрый носок. Потом отмороженные пальцы. Потом двое суток на эвакуацию того, кто ещё утром мог идти сам.

Остальные продолжили движение.

За следующим изгибом показалась первая крыша. Плоская, покрытая соломой и землёй. Стены строения сливались со склоном. Если бы из трубы не шёл тонкий дым, дом можно было не заметить.

Дозор лёг.

Юрасов поднял бинокль.

Во дворе находились две козы. Возле двери стояла девочка лет десяти. Она смотрела вниз по руслу прямо на них.

Не закричала.

Только исчезла в доме.

— Обходим, — показал Юрасов.

Они поднялись по склону, оставляя строение ниже. Через несколько метров из-за стены вышел старик. Руки держал перед собой ладонями вверх. На ногах были тонкие туфли, одна перевязана верёвкой.

Командир взвода жестом приказал ему оставаться на месте.

Старик заговорил. Быстро, срывающимся голосом. Из слов Юрасов разобрал только «Карим» и ещё несколько знакомых звуков. Старик показывал то вверх, то на дом.

Сзади подошёл приданный афганский военнослужащий. Он обменялся со стариком несколькими фразами.

— Говорит, люди Карима забрали сына, — перевёл он. — Остальным велели идти с ними. Семья спряталась.

— Оружие в доме есть?

Афганец спросил.

Старик замотал головой.

— Говорит, нет.

Юрасов посмотрел на закрытую дверь.

Верить или проверять — каждый раз приходилось решать заново. Обыск задерживал группу и мог превратить испуганную семью во врагов. Непроверенный дом оставался за спиной.

— Двое проверяют двор и крышу. В дом без причины не лезть.

Лейтенант назначил людей.

Старик продолжал что-то объяснять. Афганский военнослужащий слушал.

— Они пошли к верхнему выходу. Женщины впереди. Карим сказал, если русские будут стрелять, это русские их убьют.

Юрасов ничего не ответил.

Старик схватил переводчика за рукав.

— Сына спрашивает.

— Имя?

Старик назвал.

Юрасов повторил один раз, чтобы запомнить. Потом понял, что через минуту забудет. Впереди находились десятки мужчин приблизительно одного возраста, в одинаковых пыльных чапанах. Найти среди них человека по имени, которое едва удержалось в памяти, было почти невозможно.

— Пусть остаётся здесь, — сказал он. — Никого не выпускает из дома.

Переводчик передал.

Старик снова поднял ладони. То ли благодарил, то ли показывал, что безоружен.

Группа пошла дальше.

После домов русло снова открылось. До каменной гряды оставалось около километра. Теперь они слышали голоса впереди. Иногда ветер приносил отдельный крик. Один раз раздался выстрел, затем несколько коротких очередей с другой стороны кишлака.

Люди остановились.

Радист повернул ручку настройки.

— Наши с блокирующей группы, — сказал он. — По воздуху стреляют. Не дают поворачивать к дороге.

— Потери?

— Не передали.

Юрасов взял гарнитуру.

— «Ольха-два», я «Ольха». Огонь только на отсечение. Людей не накрывать. Подтвердите.

Ответ пришёл с помехами.

— Подтверждаю. Видим оружие. Они…

Дальше проглотило треском.

— Повтори.

— Они гонят жителей перед собой.

— Вижу. Я в русле. До гряды двадцать минут.

— Вас не вижу.

— Так и надо.

Юрасов отдал гарнитуру.

Командир взвода посмотрел на часы.

Отведённые сорок минут ещё не прошли.

Но люди впереди двигались быстрее.

Они прибавили шаг.

Подъём стал круче. Русло превратилось в цепь каменных уступов. Весной по ним шла вода, сейчас оставались лужи под тонким льдом. Пулемёт передавали с рук на руки. Радист цеплялся антенной за ветви. Человек с гранатомётом дважды падал на колено и каждый раз поднимался без помощи.

Девятнадцатилетний связист, которого Юрасов оставил на командном пункте, сейчас сидел в тепле возле печки. Эти были не старше. У одного под каской торчал детский вихор. Другой уже побрился утром и всё равно выглядел так, будто только что вышел из школьного класса.

Но двигались они не как дети.

Каждый держал свой сектор. Никто не наступал на след впереди идущего. На остановках люди садились так, чтобы не перекрывать друг другу огонь. Они научились этому не на занятиях. Афганистан исправлял ошибки быстрее любого сержанта. Иногда одной очередью.

У гряды головной дозор подал сигнал.

Юрасов поднялся к ним ползком.

За камнями открывалась неглубокая долина. Русло поворачивало вправо, огибало несколько строений и уходило к верхней тропе. Группа находилась в трёхстах метрах.

Теперь людей можно было различить без бинокля.

Жители шли впереди неровной полосой. Их было несколько десятков. Кто-то нёс ребёнка. Двое поддерживали старую женщину. За ними двигались вооружённые мужчины. Некоторые держали автоматы открыто. Другие шли среди жителей, прижимаясь к ним почти вплотную.

Слева, возле стены, стоял ручной пулемёт.

Ствол был направлен не на советские позиции, а вдоль самой толпы.

Командир взвода выдохнул сквозь зубы.

— Вижу.

— Не трогать, — сказал Юрасов.

— Чистый же.

— За ним трое гражданских.

С этого угла они казались в стороне. Пуля могла пройти. Но очередь, ответный огонь и движение людей сразу смешали бы всё.

— Снайперу взять, не стрелять, — распорядился Юрасов. — Пулемёт сюда. Первый сектор — стена и выход к тропе. Второй — русло. Гранатомёты без команды не применять.

Лейтенант распределил людей.

Бойцы легли между камнями. Пулемётчик раздвинул сошки, устроил коробку. Второй номер придержал ленту. Снайпер нашёл щель и замер.

Юрасов посмотрел назад.

Путь, по которому они пришли, не был виден. Блокирующая группа находилась на другой стороне. Если вооружённые люди повернут к верхней тропе, разведвзвод встретит их сбоку. Если пойдут по руслу вниз, попадут между двумя направлениями огня.

Тактическая часть задачи была выполнена.

Оставалась человеческая.

Надо было вывести жителей из середины будущего боя.

Юрасов вызвал командный пункт.

Связь появилась не сразу. Рельеф закрывал антенну. Радист поднялся на одно колено, поймал сигнал и больше не двигался.

— На рубеже, — доложил Юрасов. — Противник до сотни, точное число не определено. Гражданских несколько десятков. Смешаны. Имеется пулемёт. Огонь пока не открывали.

— Задачу продолжать. Предложение сдачи передано.

— Реакция?

— Нет реакции.

— Повторить.

— Принято.

Гарнитура замолчала.

С дороги через громкоговоритель передали требование сложить оружие и отпустить жителей. Голос приходил слабым, ломался на ветру. Слова повторили на дари. Потом ещё раз.

Группа остановилась.

Несколько жителей сразу сели на землю. Вооружённые начали поднимать их. Один мужчина вырвался, побежал в сторону русла. За ним выстрелили. Пуля ударила в камень впереди. Мужчина упал, прикрыл голову руками.

Советский снайпер повернул винтовку.

— Не вижу стрелявшего, — сказал он.

— Не выдумывай цель, — ответил Юрасов.

В толпе началось движение. Люди говорили, кричали. Ребёнок вырвался из рук женщины, она догнала его и прижала к себе. Старик с палкой продолжал идти, хотя остальные остановились. Один вооружённый мужчина толкнул его прикладом.

Пулемётчик рядом с Юрасовым дышал слишком часто.

— Спокойно, — сказал второй номер.

— Я спокоен.

— Тогда локоть убери. Мне ленту зажал.

Пулемётчик переставил руку.

Ему было девятнадцать. Второму номеру — двадцать. Они спорили тихо, не отрывая глаз от сектора.

Юрасов смотрел на вооружённую группу.

Если открыть огонь сейчас, часть противника ляжет. Остальные смешаются с жителями. Если ждать, они подойдут к тропе и получат возможность рассыпаться. Приказ требовал не выпустить их и вывести гражданских. Две части приказа мешали друг другу.

Снизу снова заговорил громкоговоритель.

На этот раз из группы вышел человек с белой тканью, привязанной к палке.

Он поднял её над головой.

За ним показались ещё двое. Руки держали вверх. Оружия не было видно.

Крики стихли не сразу.

Человек с белой тканью сделал несколько шагов к руслу и остановился. Что-то сказал. Переводчик рядом с Юрасовым прислушался.

— Говорит, готовы говорить. Хотят пройти с семьями.

— Оружие сложить, — сказал Юрасов.

Переводчик крикнул.

Ответ пришёл быстро.

— Сначала пусть русские не стреляют.

— Русские не стреляют.

Переводчик повторил.

Человек с белой тканью повернулся к своим. Несколько вооружённых опустили автоматы стволами вниз. Один положил оружие на землю. Второй присел рядом, но не выпустил ремень из руки.

— Показуха, — прошептал командир взвода.

Юрасов не ответил.

Возможно.

Возможно, часть действительно хотела сдаться, а часть — нет. Возможно, белая ткань означала только желание выиграть время. Возможно, человек впереди не командовал никем и сам боялся тех, кто стоял за его спиной.

На расстоянии трёхсот метров любое объяснение выглядело проще, чем люди.

Юрасов вызвал блокирующую группу.

— Доложите, что видите.

— Белый флаг. Человек впереди. У стены движение. Пулемёт пропал.

Юрасов сразу посмотрел на стену.

Место, где находился пулемёт, было пустым.

— Куда ушёл?

— Не видели.

Снайпер тихо сказал:

— За дом мог перетащить.

— Или вниз, — добавил лейтенант.

Юрасов снова поднял бинокль.

Вдоль стены лежала тень. В ней что-то шевельнулось. Человек или край одежды. Ствола не видно.

— Головной, сместиться на двадцать метров вправо, — приказал он. — Посмотреть за дом. Не высовываться.

Двое бойцов поползли вдоль гряды.

Человек с белой тканью ждал.

Из-за его спины вышли женщины. Сначала две, потом ещё несколько. Они не шли к советским позициям. Отделялись в сторону, к низкому берегу русла. Один вооружённый попытался вернуть их, но другой остановил его.

Внутри группы происходило то, чего снаружи не слышали.

— Надо сейчас, — сказал командир взвода.

— Что сейчас?

— Вывести жителей. Пока они сами пошли.

— Кто поведёт?

Лейтенант замолчал.

Послать переводчика одного означало оставить его между двумя группами. Послать отделение — показать позицию и спровоцировать огонь. Ждать дальше — позволить вооружённым вернуть людей назад.

Юрасов снял автомат с предохранителя.

— Я и переводчик. Ты остаёшься здесь.

— Товарищ майор…

— Если начнут расходиться к тропе — отсекаешь. По гражданским не работать. Мой сектор не перекрывать.

— Я пойду.

— Нет.

— Вы начальник штаба.

— Поэтому останешься и примешь команду, если связь со мной пропадёт.

Лейтенант сжал челюсти.

Он не был согласен. Но время для спора закончилось.

— Два человека с вами, — сказал он.

Юрасов посмотрел на ближайших бойцов.

Один был младший сержант с непослушной пряжкой. Второй — автоматчик, которому недавно исполнилось девятнадцать. Юрасов знал это потому, что неделю назад парень получил письмо с поздравлением, опоздавшее почти на месяц. В письме мать написала, что теперь он совсем взрослый. Сосед по укрытию читал вслух эту строку три дня, пока именинник не пригрозил сжечь конверт.

— Сержант со мной, — решил Юрасов. — Второй остаётся.

Парень открыл рот.

— Почему?

— Потому что приказал.

— Я не…

— Знаю. Остаёшься.

Он не хотел объяснять, что для четырёх человек открытое место не становилось безопаснее, чем для трёх. И что выбирать, кто пойдёт рядом, было одной из самых неприятных командирских обязанностей. Человек всегда слышал в выборе оценку себя. Иногда её не было. Было только число.

Юрасов ещё раз вызвал командный пункт и сообщил, что выходит к жителям. Потом вернул гарнитуру радисту. Радиостанция оставалась за грядой. Дальше у него будут только голос и жесты.

— Прикрытие готово, — сказал лейтенант.

Юрасов кивнул.

Они вышли из-за камней.

Сначала спустились в русло. Потом поднялись на плоский участок перед группой. Белая ткань была видна над головами. Человек держал палку двумя руками.

Расстояние сокращалось медленно.

Пятьдесят метров на открытом месте оказались длиннее километра по руслу.

Юрасов видел лица своих людей боковым зрением. Сержант шёл на полшага сзади и справа. Переводчик — слева. Автоматы держали стволами вниз, но не на ремне.

За грядой их прикрывал взвод.

Ещё недавно многие из этих людей сидели за школьными партами.

Он не думал об этом постоянно. Командир, который в каждом солдате видел чьего-то ребёнка, мог перестать посылать людей туда, куда требовала задача. Командир, который забывал об этом совсем, начинал расходовать их как патроны.

Нужно было удерживаться между этими двумя ошибками.

На тридцати метрах человек с белой тканью заговорил.

Переводчик ответил. Слова пошли быстро. Юрасов понимал отдельные: дорога, семья, оружие, уйти.

— Говорит, оружие оставят после прохода, — перевёл он.

— Нет. Здесь.

Человек услышал тон и, не дожидаясь перевода, покачал головой.

За его спиной люди продолжали двигаться. Женщины и старики сбивались к руслу. Вооружённые растягивались вдоль стены. Пулемёта по-прежнему не было видно.

Юрасов остановился.

— Скажи жителям, чтобы ложились и отползали к воде.

Переводчик крикнул.

Никто не лёг.

Люди смотрели то на них, то назад. Некоторые не слышали. Другие боялись выполнить приказ одной стороны на глазах у другой.

Юрасов поднял левую руку и показал вниз.

— Ложитесь!

Переводчик повторил на дари.

Первая женщина присела. Прижала ребёнка к груди и легла за камнем. За ней опустился старик. Потом ещё трое.

Движение передалось толпе не сразу, а волной.

Человек с белой тканью обернулся.

Сержант резко сказал:

— Справа.

Юрасов увидел ствол.

Он появился в тёмном проёме за стеной — ниже, чем искали наблюдатели. Пулемёт перенесли через дом и установили почти на уровне земли.

Юрасов успел понять, почему его не заметили.

— Духи!

Потом пулемёт ударил.

Первая очередь прошла справа налево.

Человек с белой тканью бросился на землю. Палка выпала из руки, белый лоскут лёг на камни. Переводчика развернуло боком. Сержант выстрелил в проём.

Юрасов крикнул:

— Ложитесь!

Теперь его услышали.

Люди падали там, где стояли. Одни сами. Других сбивали с ног. Женщина закрыла ребёнка телом. Старик потерял палку и полз к воде, подтягиваясь руками.

Из-за гряды открыл огонь советский пулемёт.

Короткая очередь ударила по стене выше проёма. Каменная крошка посыпалась на стрелка. Снайпер выстрелил один раз. Пулемёт замолчал.

Но сзади уже стреляли автоматы.

Пули проходили над лежащими людьми, били в русло и камни. Осколки породы летели не хуже железных. Один ударил сержанта в щёку. Тот не заметил.

Юрасов опустился на колено и выстрелил по человеку, поднявшему автомат среди толпы. Тот исчез. Попал он или просто лёг, понять было невозможно.

Переводчик лежал лицом вниз.

Юрасов схватил его за ремни снаряжения и потянул к низкому камню.

В этот момент ударило в грудь.

Не болью.

Сначала сильным толчком, будто кто-то с размаху ударил прикладом. Воздух вышел. Ноги ещё держали, но тело уже не слушалось. Юрасов опустился рядом с переводчиком и попытался вдохнуть.

Не получилось.

Перед глазами сузилось.

Он видел только серый камень, рукав переводчика и белую ткань в нескольких метрах.

— Товарищ майор! — крикнул сержант.

Юрасов поднял руку.

Не к себе.

Вниз.

Лежать.

Сержант понял. Прижался к земле и начал стрелять из-за камня.

Вооружённые люди пытались обойти лежащих жителей и выйти к тропе. Разведвзвод встретил их с фланга. Пулемёт бил коротко, меняя сектор после каждой очереди. Автоматы работали с гряды. Гранатомётчик выстрелил выше по склону, туда, где уже не было гражданских. Взрыв обрушил часть стены и закрыл проход.

Юрасов снова попробовал вдохнуть.

На этот раз воздух вошёл, но вместе с ним в груди что-то забулькало. Во рту появился металлический вкус.

Он перевернулся на бок.

Переводчик застонал.

Жив.

Юрасов подтолкнул его к камню. Потом поднял автомат.

Левая рука держала цевьё плохо. Пальцы слабели. Он положил оружие на камень и выстрелил в сторону стены, где мелькнула фигура.

Одна очередь.

Вторая.

После третьей автомат замолчал.

Юрасов потянулся к магазину. Подсумок находился справа. Рука не дошла.

Сержант подполз ближе.

— Назад! — выговорил Юрасов.

— Я вас вытащу.

— Назад.

Сержант не послушал.

Он протянул руку к ремню Юрасова. Пули ударили между ними. Одна прошла по камню, оставив светлый след. Сержант отдёрнул ладонь.

— Дым! — закричал кто-то с гряды.

Дымовая граната упала слишком близко к гражданским. Белый дым пополз вдоль земли, но ветер сразу потянул его вверх по руслу. На несколько секунд закрыл Юрасова, затем разорвался на клочья.

Он видел, как люди ползут к воде.

Двое мужчин подняли старуху. Женщина тащила ребёнка за руку. Старик нашёл палку, но не встал — толкал её перед собой и двигался следом.

Между ними больше не было вооружённых.

Задача была выполнена.

Юрасов не сформулировал этого словами. Просто увидел, что огонь разведвзвода теперь проходит над пустым участком, а жители находятся ниже, в русле.

Он снова потянулся к подсумку.

На этот раз пальцы нашли магазин. Вытащить не смогли.

Сержант что-то кричал.

Звук уходил.

Склон перед глазами стал слишком светлым. Камни потеряли края. Осталось белое пятно ткани, прижатое к земле чужой рукой.

Юрасов попытался сказать своим, чтобы не шли к нему прямо.

Не успел.

Сознание оставило тело раньше, чем голос.

Последними там были пять голосов.

Они отвечали из дыма, один за другим. Пятый — после паузы.

Первым здесь стало чужое имя.

— Олег Александрович!

Я открыл глаза.

Надо мной лежало зимнее небо. Не белое и не голубое — выцветшее от высоты, перечёркнутое тонкими ветвями. В левую щёку упирался камень. Под правой ладонью была влажная земля, холодная сверху и неожиданно мягкая глубже.

Я попытался вдохнуть.

Боль вошла в грудь раньше воздуха.

На одно мгновение вернулся вертолёт.

Не сам Ми-8. Огонь в проходе. Раскалённый металл. Чужие руки, вытаскивающие людей через разбитый проём. Голоса, которые я считал, потому что мёртвых считать было некогда.

Потом рядом ударила очередь.

Камень возле лица раскололся. Осколок рассёк бровь. Я увидел кровь на снегу и понял: это уже другая кровь. Другой холод. Другое тело.

— Олег Александрович! Слышите?

Я повернул голову.

За низким камнем лежал младший сержант. Лицо у него было в пыли, по правой щеке шла узкая красная полоса. Автомат упирался магазином в землю. Сержант пытался дотянуться до меня, но между нами оставалось несколько метров открытого пространства.

Имя было чужим.

Тело отозвалось на него раньше меня.

Олег Александрович.

Юрасов.

Гвардии майор.

Начальник штаба — заместитель командира второго парашютно-десантного батальона.

Триста сорок пятый отдельный гвардейский парашютно-десантный полк.

Южный Саланг.

Калатак.

Двадцать третье января тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

Память тела пришла не рассказом.

Карта на столе.

Позывные рот.

Русло, по которому шёл разведвзвод.

Белая ткань.

Люди, падающие на землю.

Пулемёт в тёмном проёме.

Удар в грудь.

Я знал всё, что успел увидеть Юрасов. Не знал только того, что находилось за последней секундой его сознания.

— Олег Александрович!

Сержант снова двинулся ко мне.

За грядой поднялись ещё двое. Один пригнулся, собираясь перебежать открытый участок. Второй держал дымовую гранату.

Я понял, что они сделают.

Пойдут прямо.

Первый ляжет возле сержанта. Остальные всё равно попытаются дойти, потому что на земле находится начальник штаба батальона и никто не захочет потом объяснять себе, почему остался за камнями.

Я попробовал крикнуть.

В груди захрипело. Вместо слова вышел воздух с кровью.

Сержант услышал и пополз быстрее.

— Стой…

Он остановился.

Не потому, что разобрал. Увидел поднятую руку.

— Правее, — сказал я. — По руслу.

Слово получилось тихим.

— Что?

— Не ко мне. Правее.

Я показал туда, где низкий берег закрывал подход от стены.

Сержант посмотрел. Потом махнул людям за грядой.

— Вправо! Через русло!

Тот, кто держал дымовую гранату, изменил направление. Спустился ниже и бросил её не между нами, а за выступ стены. Дым начал подниматься там, где сидели стрелки. Ветер тянул его вдоль склона, закрывая не людей, а прицелы.

Второй боец открыл огонь короткими очередями.

Сержант отполз к переводчику.

Тот был жив. Двигал ногой и пытался перевернуться.

— Сначала его, — сказал я.

Сержант взглянул на меня.

— Вас.

— Его ближе накроет.

Он не хотел.

Я видел это по лицу. Ему приказали не бросать командира. Перед ним лежали двое раненых, и один имел звание майора. В девятнадцать или двадцать лет такие вещи кажутся простыми, пока не приходится выбирать руками.

— Выполняй.

Голос Юрасова в этом теле ещё что-то значил.

Сержант подполз к переводчику, ухватил его за ремни снаряжения и потащил к руслу. С гряды спустился второй. Вместе они доволокли раненого до камней.

По ним стреляли.

Пули били выше. Дым заставил противника перенести огонь наугад. Несколько очередей прошли по гребню. Одна легла вдоль берега. Боец, прикрывавший отход, вжал голову в плечи, но продолжал стрелять.

Я смотрел на него и не мог помочь.

Автомат лежал рядом. Магазин был пуст. Новый находился в подсумке, до которого Юрасов не успел дотянуться. Теперь я смог найти застёжку. Пальцы открыли её со второй попытки.

Поднять оружие не получилось.

Каждое движение раздвигало рану. Внутри груди становилось влажнее. Воздух входил коротко, не доходил до конца и выходил с хрипом.

Я оставил магазин.

Иногда человек продолжает бой не потому, что ещё способен изменить положение. Просто не сразу понимает, что тело уже перестало быть оружием.

Жители уходили по руслу.

Я видел их между клубами дыма. Сначала отдельные спины, потом головы. Женщина несла ребёнка. Двое мужчин поддерживали старуху. Старик полз на четвереньках, зажав палку под мышкой. Никто не бежал к нам. Они уходили от всех, кто держал оружие.

Это было правильно.

За ними работал разведвзвод.

Командир взвода не ждал новых указаний. Он перенёс пулемёт вправо, закрыл верхнюю тропу и не дал вооружённым людям выйти вслед за жителями. Снайпер стрелял редко. Каждый его выстрел имел отдельную цель. Автоматчики удерживали стену и проход между домами.

Они знали свою работу.

Юрасов научил их не за последние минуты. До меня.

Я только видел результат.

Сержант вернулся.

На этот раз подошёл по руслу. За ним двигались двое. Они легли у низкого берега, затем один перебрался к ближайшему камню. Другой прикрывал. Не торопились. Не поднимались. Делали то, что должны были сделать с самого начала.

Когда первый добрался до меня, я узнал того самого девятнадцатилетнего автоматчика, которого Юрасов оставил за грядой.

Парень дышал ртом. Нижняя губа была разбита.

— Живой, — сказал он кому-то.

Будто сам удивился.

— Не трогай пока, — приказал сержант. — Посмотри, куда ранен.

Парень расстегнул бронежилет.

Руки у него дрожали. Не сильно. Застёжку открыл с первого раза. Под бронёй форма пропиталась кровью. Он прижал перевязочный пакет, и белая подушечка сразу стала тёмной.

— Сквозное? — спросил сержант.

— Не вижу.

— Спину посмотри.

Они повернули меня на бок.

Мир исчез.

Когда вернулся, лица находились ближе.

— Есть выход? — спросил сержант.

— Есть… нет… Не пойму.

— Так есть или нет?

— Кровь там.

Он был не санитаром. В девятнадцать лет умел наложить жгут, вставить шприц-тюбик, закрыть рану пакетом. Но грудь не имела места, куда можно было затянуть жгут.

— Пакет держи, — сказал сержант. — Тащим.

— На чём?

— На плащ-палатке.

— Она у пулемёта.

Сержант выругался.

— За руки, — сказал я.

Они посмотрели на меня.

— За снаряжение и ремень. До русла.

— Больно будет, товарищ майор.

— Уже.

Парень не ответил.

Сержант снял с меня автомат, перекинул через плечо. Они взялись за ремни снаряжения. Третий боец держал ноги.

— Раз. Два.

На «три» подняли.

Боль вернула мне всё тело сразу.

Я закричал.

Не громко. Воздуха не хватило. Но девятнадцатилетний парень услышал. На секунду ослабил руки.

— Не бросай! — крикнул сержант.

— Я не бросаю.

— Тогда держи.

Они потащили.

Камни проходили под спиной. Бронежилет цеплялся за выступы. Я видел только небо, их подбородки и клубы дыма. Иногда над нами пролетали пули. Тогда все трое падали, не выпуская ремней. Ждали короткую паузу и двигались дальше.

У русла стало ниже.

Там лежали ещё двое разведчиков. Один держал пулемёт, второй сменял коробку. Гильзы падали на лёд, прожигали в нём маленькие круглые ямки и застывали в воде.

— Проход свободен? — спросил сержант.

— Пока.

— «Пока» мне не надо.

— Тогда не свободен. Там стреляют.

Сержант посмотрел вперёд.

— Дым ещё есть?

— Один.

— Береги до поворота.

Меня опустили.

Девятнадцатилетний боец продолжал прижимать пакет к груди. Теперь его руки были в моей крови до запястий. Он смотрел на них так, будто впервые понял, сколько крови может находиться внутри человека.

— Сильнее, — сказал сержант.

— Я сильно.

— Ещё.

Парень нажал.

Боль стала белой.

Я схватил его за рукав.

— Хватит.

— Нельзя отпускать.

— Не отпускай. Только не дави внутрь.

Он чуть изменил положение ладони.

— Так?

— Так.

Я не знал, правильно ли. Просто теперь мог вдохнуть на половину пальца глубже.

— Сколько тебе? — спросил я.

Он решил, что я брежу.

— Что?

— Лет.

— Девятнадцать.

— Давно?

— В декабре.

Юрасов уже знал это.

Я знал через него.

Но мне нужно было услышать от самого парня.

Девятнадцать.

В Рузине горели такие же.

В Рожкове меня тащили такие же.

На позиции Полонникова они держали пулемёты, радиостанции и высоту.

Когда меня отправили, мне было двадцать семь. Я считал себя не молодым солдатом, а офицером с опытом. Восемь лет разницы казались достаточными, чтобы отвечать за этих людей.

После всего, что прошло через мои руки, разница перестала измеряться годами.

Я мог помнить войну, начавшуюся до рождения их дедов, и всё равно не умел объяснить девятнадцатилетнему парню, почему за двадцать три дня до конца другой войны он должен держать ладони в крови смертельно раненного майора.

Никто не смог бы объяснить так, чтобы это что-то изменило.

— Дома кто? — спросил я.

— Мать.

Он помолчал.

— И отец.

Будто отца вспомнил позднее.

— Ждут?

Теперь он посмотрел на меня сердито.

— А как?

— Правильно.

— Вы не разговаривайте. Дышите.

Совет был разумным.

Я замолчал.

Сержант вызвал гряду по радио. Слова проходили обрывками. Группа гражданских ушла ниже. Вооружённые отступили к строениям. Верхняя тропа оставалась перекрыта. Двое наших ранены. По противнику данных не было.

— Командир взвода? — спросил я.

— Работает, — ответил сержант.

— Связь держать.

— Держим.

Он сказал это не для доклада. Хотел, чтобы я больше не спрашивал.

Из-за поворота прибежали двое с плащ-палаткой. Один был санитарным инструктором. Присел рядом, быстро осмотрел повязку, провёл пальцами по шее.

— Давно?

— Минут десять, — сказал сержант.

— Больше, — возразил молодой боец.

— Когда нашёл — десять.

Санинструктор не стал уточнять.

Время ранения имело значение для документов. Для крови — нет. Она уходила с одинаковой скоростью, знали люди точный час или ошибались.

Мне ввели обезболивающее.

Сразу легче не стало.

Плащ-палатку разложили в русле. Перенесли меня на неё. По углам взялись четверо. Санинструктор шёл сбоку и держал повязку.

— К КП, — сказал он. — Быстро, но не рвать.

Первые шаги всё равно рвали.

Люди несли неровно. Передняя пара шла быстрее задней. На камнях один поскользнулся, плащ-палатка накренилась. Меня удержали.

— Извини, товарищ майор.

— Иди.

Он пошёл.

Сверху снова прошли самолёты.

Я не видел их. Только услышал гул, который не мог принадлежать ни вертолёту, ни машине. Он рос за хребтом, нависал над ущельем и уходил к северу. Через некоторое время впереди поднялась земля.

Носильщики пригнулись, но не остановились.

Санинструктор посмотрел на склон.

— Далеко.

Никто не спросил, насколько.

По дороге гремела техника. Колонна продолжала движение на север, пока нас несли на юг, к командному пункту. Машины проходили одна за другой. На бортах были белые номера. На броне сидели люди с вещевыми мешками.

Для них эта часть войны уже двигалась к границе.

Для нас она находилась в нескольких сотнях метров за спиной.

Там стреляли.

Командир взвода удерживал русло. Пулемётчик менял ленту. Снайпер искал движение у стены. Жители ползли между камнями, не зная, какая сторона считает их спасёнными.

Я лежал в теле человека, который сделал всё это возможным до моего появления.

Олег Юрасов вывел взвод на рубеж.

Олег Юрасов не позволил открыть огонь через толпу.

Олег Юрасов вышел навстречу людям.

Он увидел пулемёт.

Он успел крикнуть, чтобы они легли.

Когда я пришёл, главное уже произошло.

Я только не дал нескольким его солдатам пойти ко мне прямо.

Если именно для этого меня перебросило сюда, цена перехода казалась несоразмерной. Если не для этого — я по-прежнему не понимал задачи.

После Тадж-Бека годы шли вперёд.

Тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

Восемьдесят седьмой.

Теперь восемьдесят девятый.

Можно было принять это за направление.

Но я помнил другое.

Берлин.

Тело Степаненко, вместе со мной оказавшееся в Афганистане осенью восемьдесят восьмого.

Потом Суворов и декабрь семьдесят девятого.

Календарь уже однажды сложился и тут же разломался.

Даты принадлежали телам.

Не мне.

Я не знал, выбираю ли их.

Не знал, можно ли назвать выбором то, чего не помнишь.

Возможно, между смертями существовало место, в котором я принимал решение и терял его вместе с новым именем. Возможно, умирающие сами открывали что-то вроде двери. Возможно, никакой двери не было, а я падал туда, где человеческое тело на несколько секунд оставалось без хозяина.

Сейчас тело Юрасова умирало.

Я чувствовал это без врача.

Холод перестал идти снаружи. Он появился внутри и поднимался от живота к груди. Пальцы онемели. Лица над плащ-палаткой то приближались, то уходили вверх.

Носильщики были молодыми.

Один девятнадцатилетний.

Двое, наверное, двадцатилетние.

Сержант мог быть старше их на несколько месяцев и уже отвечал за всех.

Они несли майора, которому было тридцать четыре. Для них это казалось почти зрелостью. Для дочерей Юрасова он оставался отцом, который должен был вернуться.

Я не знал их лиц.

Память тела знала.

На одно мгновение пришла квартира в Костроме. Не картина целиком — край стола, детские вещи, женский голос из другой комнаты. То, что принадлежало Юрасову, а не мне.

Я не стал удерживать.

Чужая память болела сильнее раны, когда понимал, что человеку уже некуда в неё вернуться.

У командного пункта нас встретили.

Кто-то откинул брезент. Внутри было темно и жарко после улицы. Пахло печкой, мокрой одеждой, йодом и кровью. На столе освободили место, сдвинув карты и журнал. Меня подняли вместе с плащ-палаткой.

— Осторожно.

— Ногу выше.

— Не тяни за это, там ремень.

— Свет сюда.

Лампу поднесли ближе.

Замполит стоял у стены. В руке всё ещё держал карандаш. Возможно, тот самый, которым утром записал двадцать три дня. Лицо у него стало старше с тех пор, хотя прошло несколько часов.

— Олег, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Слышишь?

— Слышу.

Он выдохнул.

— Сейчас врач.

Санинструктор уже резал одежду.

Бронежилет сняли раньше. Теперь разрезали полевую куртку и нательную рубаху. Ткань прилипла к ране. Когда её отделили, я снова потерял комнату.

Вернулся от холода на руке.

В вену ставили иглу. Стеклянный флакон подняли над столом. Капли шли по трубке медленно. Кто-то сжимал резиновую грушу аппарата, потом назвал цифры. Врач попросил повторить и ничего не сказал после второго раза.

Радиостанция работала рядом.

— «Ольха-три», повторите.

— Гражданские вышли в русло.

— Сколько?

— Не считали. Много.

— Потери?

Ответ утонул в помехах.

Замполит подошёл к радиостанции.

— Повтори про потери.

Голос вернулся.

Двое раненых у разведвзвода. Один тяжёлый — переводчик. По остальным уточняют. Вооружённая группа отошла к верхним строениям и продолжала бой. Тропа перекрыта.

— Командир взвода? — спросил замполит.

— Жив. На связи.

Я закрыл глаза.

Врач решил, что теряю сознание, и ударил ладонью по щеке.

— Не спать.

— Не сплю.

— Как зовут?

Вопрос оказался труднее, чем должен был.

Я знал два имени.

Одно принадлежало телу и людям вокруг.

Второе — мне.

— Олег… Александрович.

— Фамилия?

— Юрасов.

Врач кивнул.

Для него этого было достаточно. Человек ориентирован. Сознание сохранено.

Если бы спросил, кем я был до этого утра, ответ ничего бы ему не дал.

— Где раненый переводчик? — спросил я.

— Принесли, — сказал замполит.

— Жив?

— Жив.

Он ответил быстро.

Может быть, правду.

— Люди вышли?

— Выходят.

— Не накрыть артиллерией.

Замполит посмотрел на радиста.

— Передай ещё раз: по руслу и нижним строениям огонь не открывать. Подтверждение получить.

Радист начал вызывать позиции.

Это было последнее распоряжение, которое они приняли от меня как от Юрасова.

Врач разрезал второй перевязочный пакет.

— Эвакуацию вызвали? — спросил кто-то.

— Дорога.

— Машина готова.

— Пока не повезём. Давление не держит.

— Здесь тоже не удержишь.

— Я сказал, пока не повезём.

Они спорили не обо мне.

О состоянии тела, времени, дороге и вероятности довезти. Каждый защищал свою часть решения. Один видел рану. Другой — расстояние до медицинского пункта. Никто не мог сложить их так, чтобы человек обязательно остался жив.

Замполит стоял рядом.

— Олег.

Я открыл глаза.

— Что?

Он хотел что-то спросить.

Не спросил.

Возможно, о семье.

Возможно, о взводе.

Возможно, просто хотел услышать голос ещё раз.

— Ничего, — сказал он. — Я здесь.

Эти слова не спасали.

Но человек имел право не умирать один.

За стеной завёлся бронетранспортёр. Двигатель работал неровно, потом выровнялся. Механик всё-таки проверил машину на подъёме. Может быть, именно её готовили для меня.

У входа появился молодой связист с перевязанными руками. Тот, которому утром Юрасов приказал идти к санитару. Он увидел кровь на столе и остановился.

— Линия? — спросил я.

— Работает, товарищ майор.

— Обе скрутки?

— Обе.

Он сказал это с такой серьёзностью, будто исправный провод мог удержать меня здесь.

— Хорошо.

Связист не ушёл.

— Тебе что? — спросил замполит.

— Катушку принёс.

— Положи и выйди.

Парень положил её у стены.

Перед тем как выйти, посмотрел на меня ещё раз. Ему было девятнадцать. Руки в бинтах. Через несколько недель он должен был перейти границу, сесть в поезд, приехать туда, где никто не слышал, как по ущелью идёт артиллерийский звук.

Мать увидит бинты и спросит, что случилось.

Он, вероятно, ответит: ерунда, провод чинил.

О майоре на столе расскажет не сразу. Или никогда.

Люди редко приносят войну домой целиком. Выбирают несколько историй, которые можно произнести за столом. Остальное остаётся в запахах, внезапной тишине и привычке садиться спиной к стене.

Связист вышел.

Капли в трубке стали падать реже.

Врач поднял флакон, проверил иглу. Велел принести другой раствор. Санинструктор побежал.

Я перестал чувствовать правую руку.

Потом левую.

В комнате продолжали говорить, но слова разделились. Каждое приходило отдельно и не соединялось со следующим.

«Русло».

«Подтвердили».

«Машина».

«Давление».

«Двадцать три».

Последнее произнёс не человек.

Наверное, память.

Двадцать три дня оставалось до выхода последнего советского солдата из Афганистана.

Юрасов не дожил.

Я прожил в его теле меньше часа.

Не понял, почему оказался именно здесь.

Не узнал, кто выбирает путь.

Не смог спасти человека, чьё имя носил.

Но переводчик был жив.

Разведвзвод удерживал тропу.

Люди уходили по руслу.

И несколько девятнадцати- и двадцатилетних солдат не легли рядом со мной только потому, что обошли справа.

Возможно, иногда этого было достаточно.

Врач снова назвал моё чужое имя.

Я уже не ответил.

До конца войны оставалось двадцать три дня.

В этом теле мне не осталось ни одного.

Глава 4. Последние минуты

23 сентября 2026 года, 21:50

Москва

Закрытый аналитический комплекс Министерства обороны Российской Федерации

Полковник Андрей Михайлович Рудаков

Из ста девяноста восьми первичных совпадений к вечеру осталось девятнадцать.

Доказанных среди них не было.

Климов вывел список на центральный экран и уменьшил шрифт, чтобы все фамилии поместились без прокрутки. Получилось три неровных столбца. Возле каждой карточки стояло время травмы, если его удалось установить, и небольшой серый прямоугольник со статусом.

Серых прямоугольников было больше, чем фамилий.

У некоторых людей имелось две травмы. У одного — три. Первую записал ротный санитар, вторую упомянул сослуживец через двадцать лет, третья появилась только в наградном листе, где человек после прямого попадания мины почему-то ещё несколько часов продолжал командовать ротой.

«Свод» считал все три.

Мы — ни одной, пока не находили независимого подтверждения.

— Девятнадцать, — сказал Климов. — Было сто девяносто восемь. Меньше десяти процентов.

Он сидел перед клавиатурой в расстёгнутом кителе. Рукава рубашки закатал выше локтей, но левый сполз и закрывал запястье. Климов дважды пытался вернуть его на место, потом перестал замечать.

Я кивнул.

Он подождал.

Вероятно, ожидал вопроса, хорошие это цифры или плохие.

Я не спросил.

На отдельном мониторе шла камера у въезда. После дневного дождя асфальт ещё блестел под фонарями. Машины появлялись из темноты, останавливались у шлагбаума и на несколько секунд становились белыми от света. Потом охрана пропускала их внутрь, и площадка снова пустела.

Дождь закончился два часа назад.

Под землёй он не начинался.

Здесь по-прежнему было двадцать два градуса, сухо и слишком светло для позднего вечера. За дальним столом стояли контейнеры из-под еды. Кто-то закрыл крышки. Кто-то нет. Пахло остывшим супом, бумагой и разогретой изоляцией дополнительного терминала.

Савельева измерила мне давление в девятнадцать двадцать.

Результат не назвала. Только записала на обороте своего блокнота и поставила аппарат ближе к моему столу.

Это означало, что результат ей не понравился, но пока не требовал вмешательства.

Ершов работал у правого экрана. Стул развернул боком, чтобы слышать нас правым ухом. Слуховой аппарат был на месте. Тонкий провод блестел за ушной раковиной, когда он наклонял голову к документам.

Перед ним лежали три карты Афганистана.

Рабочие листы разных лет. Русла на них совпадали не везде, кишлаки меняли написание, а тропа с карты восемьдесят четвёртого года на современном снимке заканчивалась у обвала.

Корнеева сидела напротив и сверяла номера листов. Она не доверяла документу только потому, что он находился в архиве. Сначала проверяла, когда его составили, кто подписал, из каких сведений и сколько раз потом перепечатывали.

На войне ошибался человек.

После войны его ошибку мог аккуратно перенести машинист, потом редактор сборника, сотрудник музея и программа распознавания текста.

К нашему времени она становилась пятью одинаковыми свидетельствами.

— Этот убирать? — спросил Климов.

На боковом экране открылось дело командира разведывательной роты. Панджшер, весна восемьдесят шестого. После близкого разрыва он почти десять минут не отвечал, затем поднялся, передал одну группу на соседнюю частоту и вывел роту не по дороге, а через сухой арык.

Алгоритм дал семьдесят девять процентов.

В старой версии этого хватило бы, чтобы оставить человека среди вероятных носителей.

Теперь рядом лежала копия конспекта, сделанного им за два года до Афганистана. На учении рота отходила из условного населённого пункта. Дорога считалась перекрытой. Командир разделил управление между двумя группами и указал выход по руслу.

Почерк был тот же.

Не письменный.

Порядок решения.

— Убирать, — сказал я.

Климов коснулся клавиши, но не нажал.

— Потеря сознания подтверждена.

— Подтверждена.

— После неё он изменил маршрут.

— На маршрут, который отрабатывал раньше.

— И спас людей.

— Он был командиром роты.

Климов посмотрел на карточку.

На фотографии был мужчина лет тридцати. В панаме. Лицо худое, выгоревшее, один глаз прищурен от солнца. Снимали не для личного дела. Он стоял возле бронетранспортёра, положив руку на открытый люк. За спиной сидели солдаты.

— Тогда ложное? — спросил Климов.

— В отношении Бессонова — да.

Он всё-таки нажал.

Фамилия исчезла с центрального экрана.

Климов тихо назвал оставшееся число и перешёл к следующей карточке.

За последние сутки именно Ершов снял больше всего кандидатов. Он не искал Бессонова. Проверял, мог ли человек сделать то же самое без него.

Чаще всего мог.

Афганистан давал «Своду» нужные признаки сам.

Контузии.

Кровопотерю.

Кратковременную остановку дыхания.

Людей, которых считали погибшими, пока они не начинали говорить.

Командиров, принимавших чужое подразделение после гибели старшего.

Солдат, которые меняли путь, потому что прежний уже простреливался.

Ни для одного из этих поступков не требовался человек из другого времени.

Требовалось не умереть на несколько минут раньше.

Следом сняли сержанта, который и до ранения участвовал в эвакуации подбитых экипажей, и лётчика с двумя учебными аварийными посадками. То, что алгоритм считал внезапным навыком, находилось в их прежней службе.

К двадцати двум часам на экране осталось шестнадцать фамилий.

Каждый раз, когда одна исчезала, список становился слабее.

Расследование — точнее.

Люди возвращали себе то, что сделали сами.

* * *

В двадцать два ноль три я попросил Климова открыть описание афганского фильтра.

Он вывел пять полей.

ИСХОДНЫЙ ПРОФИЛЬ.

ТОЧКА РАЗРЫВА.

НОВЫЙ ПОРЯДОК РЕШЕНИЙ.

ЦЕНА РЕШЕНИЯ.

НЕЗАВИСИМОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ.

Поля работали для войны сороковых.

Здесь они давали слишком много людей.

— Уберите оценку решений, — сказал я.

Климов повернулся.

— Полностью?

— Из основного веса.

— Тогда останутся травма и время смерти.

— Нет.

Он ждал продолжения. Я смотрел на список и пытался сформулировать так, чтобы программа не поняла больше, чем мы знали.

Это происходило постоянно.

Человеку говоришь приблизительно — он слышит сомнение. Системе говоришь приблизительно — она превращает его в число с двумя знаками после запятой.

— Нас не интересует, насколько хорошо он поступил, — сказал я. — И насколько решение похоже на Бессонова. Если оставим это, запишем в носители каждого офицера, который не бросил своих.

— Новый порядок тоже убрать?

Ершов поднял руку, не оборачиваясь.

— Повторите последнее.

Климов повторил громче.

Ершов покачал головой.

— Порядок оставьте. Только сначала вычтите то, что человек умел до ранения.

Климов начал говорить, что система уже это делает, но Ершов перебил:

— Проверяйте глубже.

Климов хотел ответить, но Корнеева положила рядом с его клавиатурой две распечатки.

На первой был наградной лист.

На второй — выписка из журнала боевой подготовки.

Решение, которое «Свод» считал новым, человек выполнял на занятиях три года подряд.

Климов прочитал и закрыл рот.

Не обиделся.

Просто перенёс карточку в ложные совпадения.

— Тогда что добавляем? — спросил он.

— Информацию.

— Какую?

— Которой у него не было до разрыва.

Климов положил пальцы на клавиатуру.

— «Невозможное знание»?

— Нет. Мы не знаем, что невозможно.

Корнеева кивнула, продолжая читать.

— Пишите: «источник информации до точки разрыва не установлен».

Климов набрал новую строку.

ИНФОРМАЦИЯ, ИСТОЧНИК КОТОРОЙ ДО ТОЧКИ РАЗРЫВА НЕ УСТАНОВЛЕН.

Поле заняло половину экрана.

Он уменьшил шрифт.

Савельева закрыла медицинскую карту, которую изучала у дальнего стола.

— И перестаньте в запросах писать «клиническая смерть».

— Мы не пишем, — сказал Климов.

Она подошла и показала пальцем на одну из скрытых строк условия.

Писали.

— Здесь человек оглушён, — сказала Савельева. — Здесь шок. Здесь кратковременная утрата реакции на обращение. Ни остановки кровообращения, ни прекращения дыхания никто не фиксировал.

— Он выглядел мёртвым.

— Для кого?

Климов открыл источник.

Воспоминание рядового, записанное через тридцать один год.

— Для него.

— В девятнадцать лет после взрыва человек может принять за смерть многое. Это не делает его лжецом. Но медицинским заключением тоже не делает.

Климов убрал условие.

Савельева вернулась к своему месту.

— Если вам нужна граница состояния, так и называйте.

Я посмотрел на часы.

Одинцов перенёс промежуточный доклад на двадцать три сорок три. Причину не сообщил.

— Запускайте на оставшихся, — сказал я.

— Полный массив?

— Сначала шестнадцать. Потом Афганистан заново.

Климов подтвердил изменение.

На центральном экране фамилии исчезли. Осталась тёмная сетка и строка обработки.

Она дошла до двенадцати процентов.

Остановилась.

На двадцати семи появилась первая связанная пара.

Корнеева увидела названия раньше меня.

Она сняла очки.

Протёрла их краем салфетки, хотя стёкла были чистыми.

— Эти дела у нас уже запрошены, — сказала она.

— Какие?

Климов развернул результат.

На экране появились две фамилии.

РОЖКОВ ИГОРЬ АНАТОЛЬЕВИЧ.

ПОЛОННИКОВ ВИКТОР ПЕТРОВИЧ.

Одна дата.

14 ДЕКАБРЯ 1985 ГОДА.

Одно место.

РАЙОН КИШЛАКА ПИЗГАРАН. ХАЗАРСКОЕ УЩЕЛЬЕ.

На камере у въезда к шлагбауму подошла архивная машина.

* * *

Контейнеры привезли через девять минут.

Два серых ящика на узкой металлической тележке.

На верхнем лежал прозрачный пакет с журналом выдачи. Дежурный архивист не передал его Лебедевой, пока мы оба не расписались. Потом сверил время по своим часам и по табло над дверью.

Расхождение составляло одиннадцать секунд.

Он записал время с табло.

Корнеева проверила пломбы.

— Первый вскрывался сегодня в семнадцать двенадцать, — сказал архивист. — Второй не выдавался с две тысячи девятого.

— Кому первый?

Он назвал отдел.

Корнеева посмотрела на меня.

Это был наш же запрос, прошедший через другой контур допуска. Мы успели вызвать документ дважды, потому что в одной описи он проходил по бою, в другой — по безвозвратным потерям.

Архив не был создан для расследования переходов сознания.

Он вообще редко был создан как единое целое.

Каждая служба хранила свою часть войны.

Штаб — задачу.

Медики — рану.

Политотдел — подвиг.

Особый отдел — сомнение.

Семья — человека.

Мы пытались сложить их через сорок лет.

Архивист ушёл.

Замок закрылся.

Корнеева открыла первый контейнер.

Внутри лежали копии журнала боевых действий, схема района, список потерь и несколько поздних материалов, собранных полковым музеем. Оригиналы находились в разных хранилищах. Бумагу соединяла не папка.

Дата.

Четырнадцатое декабря.

Пизгаран.

Хазара.

Третий парашютно-десантный батальон триста сорок пятого полка.

В донесении бой занимал меньше двух страниц.

Противник открыл огонь.

Подразделения вступили в бой.

Позиции частично оставлены.

Потери уточняются.

Слово «частично» не объясняло, какую стенку перестали удерживать, кто остался за ней и сколько времени человек лежал на открытом склоне, пока товарищи пытались до него доползти.

Слово «уточняются» означало, что в момент составления документа ещё не все вернулись.

Первым мы открыли дело Рожкова.

Двадцать три года.

Лейтенант.

Командир первого парашютно-десантного взвода восьмой роты.

В Афганистане с июля восемьдесят четвёртого. Девять боевых операций. Часть характеристик повторяла наградной лист почти дословно: решительный, мужественный, уверенно управляет подчинёнными.

Такие слова помогали представить человека хуже фотографии.

На снимке Рожков стоял возле невысокой стены. Свет падал сбоку. Лицо казалось моложе звания. Ремень автомата шёл через грудь, ладонь лежала на магазине. Рядом в кадр вошло чужое плечо. Фотограф не попросил отойти.

Корнеева нашла схему выхода дозора.

Семь человек.

Направление к кишлаку.

Проверка подступов и установка сигнальных средств.

Дальше документы расходились.

По одному, дозор обнаружил противника и вступил в бой.

По второму — попал под огонь при попытке обойти наблюдателей.

В наградном материале Рожков после первого ранения продолжал командовать и погиб от второго.

Медицинского документа не было.

Не потому, что его потеряли.

Врач до него не дошёл.

— Точка разрыва? — спросил Климов.

Савельева пододвинула лист.

— Какая именно?

— Потеря сознания после ранения.

— Где она зафиксирована?

Климов показал строку из позднего рассказа сослуживца.

Рожков упал, несколько секунд не отвечал, потом поднял голову и приказал отходить по террасам.

— Несколько секунд не отвечал, — прочитала Савельева. — Мог потерять сознание. Мог быть оглушён. Мог пытаться вдохнуть. Ранение куда?

Ответа не было.

В одном списке стояла грудь.

В другом — живот.

Третий источник сообщал только о двух ранениях.

— Тогда граница не подтверждена, — сказала она. — Возможна.

Климов заменил статус.

ПРЕДПОЛАГАЕМАЯ ТОЧКА РАЗРЫВА.

Следующим лежало дело Полонникова.

Тридцать один год.

Гвардии старший лейтенант.

Заместитель командира первой гаубичной батареи. Артиллерийский корректировщик при девятой роте.

Перед выходом подразделений он подготовил участки огня по седловине, светлой осыпи и трём террасам.

Это подтверждали карта батареи и журнал огневых задач.

Подтверждали до контузии.

— Сразу вычесть, — сказал Ершов.

Климов убрал из совпадений артиллерийскую подготовку.

Процент возле фамилии Полонникова упал с семидесяти четырёх до сорока одного.

— Ещё, — сказал Ершов.

— Что ещё?

— Перенос наблюдения. У него в характеристике есть работа с выносными постами.

— Это общий навык.

— Поэтому и убирайте.

Климов нашёл строку и снял признак.

Осталось тридцать шесть процентов.

Климов посмотрел на меня.

Я не вмешался.

Он убрал процент совсем.

Без числа дело не стало слабее.

Просто перестало притворяться ответом.

Полонников получил контузию во время боя. Время в медицинской выписке отсутствовало. В журнале девятой роты разрыв у наблюдательного пункта стоял между двумя передачами в батарею. Интервал — семь минут.

До разрыва Полонников запросил огонь по подходу к седловине.

После — уточнил положение своих, отказался переносить огонь ближе к хребту и продолжил корректировку.

Всё это мог сделать Полонников.

Более того.

Всё это должен был сделать хороший артиллерийский наблюдатель, если оставался способен говорить и видеть карту.

— Пара на чём? — спросил Ершов.

Климов открыл служебное поле.

Совпадало место.

Совпадала дата.

Предполагаемые границы состояния находились внутри одного боя.

Этого было мало.

Ниже стояла ещё одна строка.

СОВПАДЕНИЕ ИНФОРМАЦИОННОГО ПРИЗНАКА.

Корнеева достала из контейнера тонкую папку поздних свидетельств.

— Вот из-за чего их соединили.

В папке лежала машинописная расшифровка беседы с бывшим радистом девятой роты. Запись сделали в девяносто восьмом году для полкового музея. На кассете сохранилась не вся беседа. Начало отсутствовало. Фамилию интервьюера в описи не указали.

Свидетель вспоминал, что после контузии Полонников передал поисковой группе предупреждение.

Не идти по верхним террасам справа от кишлака.

Там замечено движение к седловине.

На вопрос радиста, откуда он знает, Полонников ответил:

«Видел до контузии».

Климов открыл вторую карточку.

В показаниях участника дозора Рожкова говорилось, что перед гибелью лейтенант смотрел в ту же сторону и пытался предупредить о людях, уходивших к седловине.

Две фразы.

Разные свидетели.

Один склон.

Между ними не было установленной радиосвязи.

— Вот, — сказал Климов.

Слово получилось громче, чем требовалось.

Ершов повернул к нему правое ухо.

— Что «вот»?

— Информация перешла от одного к другому.

— Как?

— Это мы и ищем.

— Нет. Вы уже решили, что перешла. Я спрашиваю, какие обычные каналы проверили.

Климов открыл схему связи.

У дозора имелась радиостанция. После начала боя связь стала неустойчивой. В журнале батальона зафиксированы два неполных сообщения, одно без позывного. Содержание первого не восстановлено. Во втором различили слово «справа» и, возможно, число.

— Мог передать Рожков? — спросил Ершов.

— Мог, — ответила Корнеева. — Но подтверждения нет.

— Мог услышать Полонников?

— Если стоял на общей частоте или находился рядом с радиостанцией роты.

Климов увеличил схему.

— Его рабочая частота батареи другая.

— А запасная?

Ответа не было.

В документах батареи запасную частоту за этот день не записали. В журнале роты страница была залита водой. Чернила расплылись именно там, где меняли данные связи.

— Значит, канал не установлен, — сказал Климов.

— Канал не исключён, — поправил Ершов.

Он развернул карту.

Нашёл наблюдательный пункт Полонникова, кишлак и седловину. Положил линейку между ними. Линия прошла через край высоты.

— Видел сам?

Корнеева подала ему фотографию местности.

Снимок сделали весной. Снега не было. Рельеф от этого не менялся, но тени лежали иначе. С наблюдательного пункта открывались три террасы и часть подхода. Сам участок, на котором находился дозор, скрывала складка склона.

Движение выше могло быть видно обоим.

Люди — не обязательно одни и те же.

— Мог, — сказал Ершов.

Климов провёл ладонью по лицу.

— Тогда опять ничего.

— Не ничего, — ответил я. — Две предполагаемые границы в одном бою. Повтор информации. Неустановленный источник.

— И три обычных объяснения.

— Пока три.

Корнеева перелистнула расшифровку до последней страницы.

— Есть ещё проблема. Свидетель дозора дал своё интервью в две тысячи первом. Он мог читать материал радиста девяносто восьмого года.

— Читал?

— Не установлено.

— Они встречались?

— На двух полковых мероприятиях были одновременно. Разговаривали или нет — никто не записывал.

Климов отодвинулся от стола.

Ему хотелось получить совпадение, которое выдержит первый вопрос.

Мне тоже.

Это не делало его сильнее.

— Статус? — спросил он.

Я посмотрел на две фотографии.

Рожков — двадцать три.

Полонников — тридцать один.

В архивном списке погибших между их фамилиями стояли другие люди. На экране они оказались рядом только потому, что мы искали связь.

— По людям отдельно, — сказал я. — Оба — совпадение, требующее проверки. По связи: источник передачи информации не установлен. Возможный обычный канал не исключён.

— Рисовать связь?

— Пунктиром.

— Направление?

— Нет.

Климов соединил карточки тонкой серой линией.

На концах не было стрелок.

Она не показывала путь.

Только место, где документов не хватало.

* * *

Дело Рузина принесли в том же контейнере.

Оно было тоньше.

Не потому, что человек прожил меньше. Просто от последнего боя осталось меньше бумаги.

РУЗИН АЛЕКСАНДР ВЛАДИМИРОВИЧ.

6 ДЕКАБРЯ 1963 ГОДА — 15 СЕНТЯБРЯ 1987 ГОДА.

ГВАРДИИ ЛЕЙТЕНАНТ.

КОМАНДИР 5-ГО ВЗВОДА ОПТИЧЕСКОЙ РАЗВЕДКИ 80-Й ОТДЕЛЬНОЙ ГВАРДЕЙСКОЙ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ РОТЫ.

Двадцать три года.

В Афганистане с июня.

Три месяца между прибытием и последним вылетом.

Этого времени не хватало, чтобы привыкнуть к войне. Хватало, чтобы окружающие перестали считать человека новым.

Фотография была училищной. Ровный воротник. Погоны курсанта. Волосы короче, чем требовала мода, и длиннее, чем станут в части. Он смотрел прямо в объектив, не улыбаясь, но в лице ещё не было той неподвижности, которая появлялась у людей на фотографиях из Афганистана.

В наградном листе Рузин уверенно управлял подчинёнными и неоднократно участвовал в боях.

В донесении от пятнадцатого сентября всё занимало одну строку:

«Во время десантирования в расположение противника тяжело ранен, от полученных ран скончался».

Ни номера борта.

Ни времени падения.

Ни фамилий тех, кто находился рядом.

«Свод» собрал их из других документов.

Ми-8 получил повреждения при заходе на площадку в провинции Вардак. Машина упала в сухое русло и загорелась. Часть находившихся в салоне погибла. Несколько человек выбрались или были вытащены.

Рузин пришёл в сознание внутри вертолёта.

Это подтверждали двое.

Освободил зажатого ремнями солдата.

Помог вытолкнуть людей через разорванный борт.

Попытался вернуться к машине после того, как его самого уже вынесли.

Это подтверждали трое.

Потом его удержали и начали перевязывать. В одном свидетельстве он снова потерял сознание. В другом — «перестал отвечать». В третьем просто переходили от слов Рузина к прибытию помощи, будто между этими событиями ничего не было.

— Где вы поставили границу? — спросила Савельева.

Климов показал временную шкалу.

Она начиналась в 06:41 и заканчивалась в 07:18.

Тридцать семь минут, собранные из часов двух экипажей, записи дежурного и поздних воспоминаний.

На шкале было четыре красных отметки.

Попадание.

Падение.

Первая потеря сознания.

Вторая.

— Уберите минуты у последних двух, — сказала Савельева.

— Почему?

— Потому что их никто не засекал.

— Но порядок известен.

— Приблизительно. Сначала его вынесли. Потом перевязывали. Потом, вероятно, была утрата сознания. Между «потом» и временем на часах нет знака равенства.

Климов оставил отметки и стёр цифры.

На шкале появились два широких участка.

Она стала менее точной.

И ближе к правде.

— Что после второй? — спросил Ершов.

Корнеева открыла расшифровку воспоминаний бывшего сержанта разведывательной роты. Запись сделали в две тысячи четвёртом году. Сержант путал порядок прибытия машин и дважды называл разные фамилии санитаров. Но одну деталь повторил одинаково.

Когда Рузин снова начал говорить, он потребовал пересчитать тех, кто отвечал.

Не погибших.

Живых.

Свидетель запомнил число.

Пять.

Потом лейтенант велел не пускать человека обратно к горящему вертолёту и несколько раз спрашивал о письме одного из погибших.

— Каком письме? — спросил Ершов.

Корнеева достала прозрачный файл.

Внутри лежала не бумага.

Цветная копия конверта.

Один угол почернел. По краю шла тёмная полоса, будто его быстро провели над пламенем. Адрес можно было разобрать. Фамилия получателя совпадала с матерью сержанта Сергея Дегтярёва, погибшего в том же вертолёте.

На обороте конверта чужой рукой была написана дата получения.

Октябрь восемьдесят седьмого.

Самого письма в архиве не было. Семья передала музею только снимок конверта. В описи стояло: «Последнее письмо сына. Доставлено сослуживцами после гибели».

— Рузин знал о нём до вылета? — спросил я.

— По словам того же свидетеля, Дегтярёв отдал конверт командиру перед посадкой, — ответила Корнеева. — Просил отправить, если вернутся поздно.

— Другие подтверждения?

— Нет.

Климов увеличил обгоревший край.

Бумажные волокна превратились в чёрные зубцы. В одном месте огонь остановился в миллиметре от буквы.

— Значит, после второй потери сознания он помнил то, что знал Рузин, — сказал Климов.

— Да, — ответила Савельева.

— И думал не о себе.

Она посмотрела на него.

— Раненый человек может думать не о себе.

— С таким ранением?

— Особенно с таким. Иногда цепляется за одну простую обязанность, потому что всё остальное уже не удерживает. Имя. Вода. Документ. Письмо. Это не признак другого сознания.

Климов не спорил.

Он смотрел на конверт.

— А пять человек?

— Командир пересчитывает подчинённых.

— После кровопотери и повторной потери сознания.

— Мозг не выключатель. Человек может на минуту восстановить связную речь, потом снова уйти. Может помнить число и не понимать, где находится. Может правильно отдать один приказ и не узнать собственную руку.

— Здесь узнавал всех.

— По одному позднему свидетельству.

Она придвинула к нему медицинскую выписку.

— Давление не записано. Частота дыхания не записана. Локализация ранения в двух документах разная. Точное время смерти отсутствует. Из медицинских фактов у нас есть тяжёлое ранение и смерть в тот же день.

Ершов подвинул фотографию Рузина ближе.

— Что он сделал после второй границы такого, чего не сделал бы до неё?

Климов не ответил сразу.

— Не дал ещё одному полезть в машину.

— До этого сам полез.

— Тогда огонь был меньше.

— Откуда знаете?

— В показаниях.

— Через семнадцать лет.

Климов постучал пальцем по столу.

Не от раздражения.

Считал что-то про себя.

— Письмо сохранилось, — сказал он наконец.

— Сохранилось, — согласился Ершов. — Это факт. Кто его вынес и по чьему приказу — версия.

Я открыл исходный профиль Рузина.

В нём не было длинной службы и десятков операций.

Было училище.

Псковская дивизия.

Три месяца Афганистана.

И люди, которые перед посадкой отдавали ему письма.

Доверие не всегда оставляло документ.

Иногда оставляло обгоревший конверт.

— Статус, — напомнил Климов.

Я продиктовал:

ВОЗМОЖНЫЙ НОСИТЕЛЬ. НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ.

Он внёс.

— Дальше?

— Отдельной строкой.

Климов ждал.

— Заслуги до предполагаемой точки разрыва принадлежат Рузину.

Он набрал.

На экране появилась запись:

ОСВОБОЖДЕНИЕ ЛЮДЕЙ ИЗ РАЗБИТОЙ МАШИНЫ, ВОЗВРАЩЕНИЕ К ГОРЯЩЕМУ БОРТУ И ОРГАНИЗАЦИЯ ПЕРВИЧНОГО ВЫХОДА ВЫПОЛНЕНЫ А. В. РУЗИНЫМ ДО ПРЕДПОЛАГАЕМОЙ ВТОРОЙ ГРАНИЦЫ СОСТОЯНИЯ.

Климов прочитал.

— Длинно.

— Оставьте.

Он оставил.

Карточка Рузина заняла на экране больше места.

Вероятность Бессонова в ней не выросла.

Зато стало видно, кем был человек до нашей версии.

* * *

Юрасова «Свод» поставил первым.

Не по времени.

По количеству совпавших решений после ранения.

ЮРАСОВ ОЛЕГ АЛЕКСАНДРОВИЧ.

23 ЯНВАРЯ 1989 ГОДА.

ЮЖНЫЙ САЛАНГ. РАЙОН КИШЛАКА КАЛАТАК.

ОПЕРАЦИЯ «ТАЙФУН».

ГВАРДИИ МАЙОР. НАЧАЛЬНИК ШТАБА — ЗАМЕСТИТЕЛЬ КОМАНДИРА 2-ГО ПАРАШЮТНО-ДЕСАНТНОГО БАТАЛЬОНА 345-ГО ОТДЕЛЬНОГО ГВАРДЕЙСКОГО ПАРАШЮТНО-ДЕСАНТНОГО ПОЛКА.

Тридцать четыре года.

Герой Советского Союза.

Посмертно.

Дело было толще остальных. Наградные документы, описание боя, газетные материалы, школьный музей, воспоминания сослуживцев, фотографии семьи, перепечатки одной и той же биографии.

Чем известнее становился человек после смерти, тем труднее было установить, откуда пришла каждая фраза.

Поздние тексты повторяли ранние.

Ранние иногда исправляли по поздним воспоминаниям.

Через несколько десятилетий круг замыкался, и пять источников подтверждали друг друга одной и той же строкой.

Корнеева начала с наградного листа.

Я остановил её.

— Сначала журнал.

Она взяла другой документ.

Утром двадцать третьего января группа противника пыталась выйти из района Калатака, используя мирных жителей. Юрасов вывел разведывательный взвод на рубеж, блокировал вооружённую часть группы и не разрешил открыть огонь по людям впереди.

В журнале это выглядело короче.

«Огонь не открывать. Наблюдать».

Потом:

«Гражданских вывести из сектора».

И ещё ниже:

«Майор Юрасов убыл к переднему рубежу».

Почему начальник штаба батальона пошёл сам, журнал не объяснял.

Объяснение появлялось в наградном листе. Вооружённые люди находились среди жителей. Надо было дать гражданским возможность уйти и одновременно не выпустить противника к дороге.

Юрасов вышел с переводчиком и несколькими бойцами.

Пулемёт открыли из строения, когда часть жителей уже начала ложиться и отходить к руслу.

Юрасов получил тяжёлое ранение.

До этой строки всё принадлежало ему.

Не нашей версии.

Не Бессонову.

Человеку, который видел обстановку, принял решение и вышел из-за укрытия, зная, что на другой стороне не сложили оружие.

— Отметить до границы, — сказал Ершов.

Климов выделил весь участок.

Зелёные признаки погасли один за другим.

Управление разведвзводом.

Запрет огня через гражданских.

Выход с переводчиком.

Организация блокирования.

Личное решение остаться на открытом участке.

Процент снизился с восьмидесяти двух до сорока семи.

— Ещё, — сказал я.

Климов посмотрел.

— Что?

— Уберите оценку нравственного сходства.

— Такого поля нет.

Я показал на скрытые коэффициенты.

«Приоритет спасения третьих лиц».

«Отказ от достижения цели ценой непричастных».

«Сохранение подчинённых при личном риске».

— Это поведенческие признаки, — сказал Климов.

— Это нормальная работа офицера.

— Не всегда.

— Но должна быть нормальной.

Климов не нажал.

— Тогда мы уберём то, что связывает носителей.

— Если связывает только потому, что они не бросали людей, нам такая связь не нужна.

Он посмотрел на Ершова.

Тот читал журнал и не собирался помогать ни одному из нас.

— Илья Сергеевич?

Ершов поднял голову только после второго обращения.

— Что?

Климов объяснил.

— Убирать, — сказал Ершов.

— Почему?

— Потому что иначе найдёте всю армию. Не сразу. Но найдёте.

Климов снял коэффициенты.

Осталось тридцать два процента.

На экране погас зелёный цвет.

Карточка стала серой.

— Теперь после ранения, — сказал я.

Первое свидетельство принадлежало младшему сержанту, который пытался вытащить Юрасова напрямую через открытое место. Допрос проводили в день боя после оказания помощи. Вопросы касались потерь и действий подразделения, а не состояния майора.

Сержант сообщил, что Юрасов пришёл в сознание, остановил его жестом и приказал подходить правее, через русло.

Второе свидетельство дал командир взвода через два дня. Он не слышал слов, но видел, что группа изменила путь и использовала низкий берег как укрытие.

Третьим был журнал связи.

Там стояло:

«Тяжелораненый майор Юрасов эвакуирован через русло. По его приказанию первым вынесен переводчик».

Ниже другой рукой:

«Огонь по руслу и нижним строениям запрещён ввиду выхода местных жителей».

— Время? — спросила Савельева.

— Между двенадцатью двадцатью и двенадцатью сорока, — ответила Корнеева.

— Это не время.

— Другого нет.

— Потеря сознания?

— Сержант говорит, что до его подхода майор не реагировал.

— Сколько?

— Не знает.

— Тогда предполагаемая граница.

Климов отметил.

— Информация, которой Юрасов не мог знать? — спросил я.

Никто не ответил.

Ершов взял схему района.

Русло проходило справа от места ранения и уходило к командному пункту. Юрасов изучал карту утром. Потом прошёл этим же путём с разведвзводом.

Он знал укрытия.

Знал направление огня.

Знал, где находился переводчик.

Знал, что жители уходят по руслу.

Не требовалась чужая память.

— Решение правильное, — сказал Климов.

— Правильность не доказательство, — ответил Ершов.

— Я уже понял.

Он сказал это устало, без прежнего раздражения.

Потом открыл исходный профиль Юрасова.

Командир взвода.

Заместитель командира разведывательной роты.

Командир разведывательной роты.

Начальник штаба батальона.

Десять лет офицерской службы.

Афганистан с июня восемьдесят седьмого.

Два ордена Красной Звезды до последнего боя.

— Он мог сам, — сказал Климов.

— Мог, — ответил я.

— Тогда ложное?

Я посмотрел на последовательность после ранения.

Не ко мне.

Правее.

Сначала переводчика.

Не накрывать русло.

Четыре коротких решения.

Ни одно не меняло операцию.

Ни одно не приносило победу человеку, лежавшему на земле.

Они только уменьшали число тех, кто мог лечь рядом.

— Недостаточно данных, — сказал я.

Климов внёс статус.

— Почему не ложное?

— Есть граница. Есть связная деятельность после неё. Есть тот же порядок, который видим в других случаях.

— Но он мог сам.

— Поэтому не вероятный.

Ершов сложил карту.

— Вы всё равно оставляете его потому, что вам нравится решение.

— Возможно.

Он посмотрел на меня.

Я не стал защищаться.

— Поэтому на слепую проверку, — продолжил я. — Без фамилии, звания и награды. Только документы до и после ранения. Если контрольная группа не увидит изменения, снимем.

Ершов кивнул.

Не в знак согласия.

Принял порядок проверки.

На фотографии Юрасов стоял с двумя дочерьми. Снимок был домашний. Одна девочка держала его за руку, вторая смотрела в сторону, где, вероятно, находился человек с игрушкой или ещё один родственник. Сам Юрасов не успел приготовиться. Ворот рубашки расстёгнут. Волосы примяты. Он улыбался не в объектив.

Наградная фотография была другой.

Форма.

Ровный фон.

Лицо человека, которому уже присвоили посмертное звание.

Архив предпочитал вторую.

Первая объясняла цену лучше.

Климов перенёс карточку Юрасова рядом с Рузиным.

Между ними не поставил связь.

Одинаковый выбор ещё не означал одного человека.

Иногда означал только то, что оба помнили: рядом лежат живые.

* * *

Савельева попросила вернуть дело Степаненко.

Климов открыл афганскую карточку двадцатого сентября восемьдесят восьмого года.

Человек в советской форме сорок пятого.

Документы на имя капитана Василия Васильевича Степаненко.

Орден с подтверждённым номером.

Уверенное обращение с АКС-74.

Потом удар прикладом.

После него тот же человек не узнал оружие, которым пользовался несколько минут назад, и назвал год окончания войны как настоящее время.

— Мы считаем второй удар возможным выходом Бессонова, — сказала Савельева. — А дальше?

— Возможным возвращением исходной личности, — ответил Климов.

— Я знаю, что написано в карточке. Дальше что произошло с телом?

— Попал в плен.

— Умер?

— Не установлено.

— Вот.

— Мы всё время строим один порядок, — продолжила она. — Травма. Граница. Предполагаемое присутствие Бессонова. Вторая травма. Смерть. Потому что большинство найденных людей погибло.

— Мы начали со списков погибших и награждённых посмертно, — добавила она. — Конечно, большинство погибло.

Ершов повернулся к ней.

— Если не погиб?

— Тогда второй разрыв мог закончиться не смертью. Мог вернуться тот, кто был в теле до Бессонова. Мог не вернуться никто в том смысле, который вы вкладываете в слово «личность». Я врач, не богослов. Но человек мог очнуться и не помнить часть времени.

— Амнезия после повторной травмы, — сказал я.

— Не только травмы. Гипоксия, кровопотеря, шок, отёк. Иногда память возвращается кусками. Иногда окружающие замечают, что человек говорит иначе, а он сам не понимает вопроса. Иногда всё списывают на контузию, и правильно делают.

Климов уже открывал параметры поиска.

— После второй потери сознания — амнезия, дезориентация, изменение речи…

— Не собирайте слова, — остановила его Савельева. — Сначала определите, что было до первой границы. Потом что между двумя. Потом что после второй. Три состояния одного человека. И независимые свидетели для каждого, если они есть.

— Таких дел будут тысячи.

— В Афганистане — да.

Климов отвернулся к экрану.

Несколько секунд в зале слышались только клавиши и слабый гул вентиляции.

Ершов снял слуховой аппарат. Проверил крышку батарейки, провёл пальцем по контакту и снова надел. Гул, которого мы не слышали, вероятно, стал сильнее.

— Ещё одно, — сказал он. — Если человек выжил, где его искать? В госпитале?

— Сначала там.

— А потом?

Савельева подумала.

— В повторных освидетельствованиях, переводах по состоянию здоровья, жалобах семьи. Иногда в психиатрии. Но с неё не начинайте: получите людей с травмой, которым и без нас достаточно чужих диагнозов.

Я добавил:

— Действующих военнослужащих не трогать. Поиск только по закрытому историческому массиву. Ни одного запроса по живому человеку без отдельного разрешения Одинцова.

Климов кивнул.

— Период?

— С семьдесят девятого по восемьдесят девятый. Сначала госпитали сороковой армии и окружные комиссии после возвращения в Союз.

— Пленные?

— Отдельно. Не смешивать.

Он создал новый контур.

Название набрал сам:

ВТОРАЯ ГРАНИЦА. ВОЗМОЖНОЕ ВЫЖИВАНИЕ НОСИТЕЛЯ.

Савельева прочитала.

— «Носителя» пока тоже версия.

Климов стёр последнее слово.

Осталось:

ВТОРАЯ ГРАНИЦА. ВОЗМОЖНОЕ ВЫЖИВАНИЕ.

Так было точнее.

И опаснее.

До этого мы искали мёртвых.

Они не могли услышать, какое имя мы поставили рядом с их фотографией.

Живой мог.

* * *

В двадцать три тридцать семь Климов разложил на одном экране три последних эпизода.

Пизгаран.

Вардак.

Калатак.

По календарю между первым и последним прошло чуть больше трёх лет.

Для Бессонова этот порядок ничего не доказывал.

Мы убрали сортировку по времени ещё вчера. Карточки стояли там, куда их перенесли руками. Рожков и Полонников слева. Рузин в центре. Юрасов справа.

— Есть общий признак, — сказал Климов.

Климов увеличил последние решения.

У Рожкова и Полонникова — предупреждение поисковой группе и отказ посылать людей по верхним террасам.

У Рузина — запрет возвращаться к горящему борту, пересчёт живых и письмо.

У Юрасова — другой маршрут эвакуации, переводчик первым, запрет огня по руслу.

— Везде после границы уменьшаются возможные потери, — сказал он.

Ершов посмотрел на экран.

— До границы тоже.

— Но здесь это последнее, что они делают.

— Потому что потом умирают.

Климов кивнул слишком быстро. Ершов больше ничего не сказал.

Я подошёл ближе.

На экране решения выглядели одинаковыми.

Короткая строка.

Приказ.

Результат.

В бою между ними находились расстояние, огонь и люди, которые могли не услышать с первого раза.

— Мы ищем то, что он изменил, — сказал я. — А в этих случаях почти ничего не изменено.

Климов повернулся.

— Люди выжили.

— Да.

— Тогда почему ничего?

— Потому что в донесении нет тех, кто не погиб.

Корнеева подняла взгляд от описи.

Я показал на карточку Юрасова.

— Записано: эвакуирован через русло. Не записано, сколько человек легло бы на прямом пути. Записано: огонь запрещён. Нет документа на снаряды, которые не выпустили. У Рузина есть пять живых. Нет шестого, который не полез обратно и поэтому не попал в список потерь.

— Отрицательный результат, — сказал Климов.

— Не называйте так людей.

— Я про событие.

— Знаю.

Он помолчал.

— Как это искать?

Вопрос был не программным.

Я не знал ответа.

Ершов провёл пальцем по строкам.

— Отменённая огневая задача иногда остаётся в журнале. Изменённый маршрут — на схеме. Возврат резерва — в радиопереговорах. Но человека, которого не отправили, вы не найдёте. Если только кто-то не написал об этом отдельно.

— Значит, искать отменённые действия? — спросил Климов.

Ершов ответил не сразу. Он провёл ногтем по краю схемы и назвал те, от которых мог остаться след.

Мы начали перечислять.

Отмена уже подготовленного огня. Изменение маршрута эвакуации без новой информации. Возврат посланного человека. Отказ немедленно выносить старшего по званию в пользу другого раненого.

Снижение потерь, которое нельзя объяснить только выполнением первоначального приказа.

Последнюю строку Ершов вычеркнул.

— Нельзя измерить, — сказал он.

— Можно сравнить с соседними подразделениями, — возразил Климов.

— И получите красивую ложь. Другой склон, другой противник, другой командир, одна мина легла на десять метров дальше.

Климов восстановил строку, но поставил рядом предупреждение.

— Как вспомогательное.

— Как повод читать дело, — сказал я. — Не как доказательство.

Он сохранил новый фильтр.

Система запросила название.

Климов написал:

НЕСОВЕРШЁННОЕ ДЕЙСТВИЕ.

Посмотрел на нас.

Никто не возразил.

Возможно, от усталости.

Возможно, название подходило.

В двадцать три сорок два у внешней двери загорелся индикатор допуска.

Через минуту вошёл Одинцов.

Он был в форме. Фуражку держал под мышкой, в другой руке — тонкую папку без надписи.

Одинцов остановился возле центрального экрана.

Сначала посмотрел на три группы карточек, потом на часы.

Он положил папку на край стола, но не сел.

Климов закрыл окно нового фильтра. Надпись «НЕСОВЕРШЁННОЕ ДЕЙСТВИЕ» исчезла.

— Докладывайте, — сказал он мне.

Я не включил подготовленную форму.

Она начиналась с количества обработанных дел, времени вычислений и процента отказа по каждому условию. Всё это находилось в приложении. Одинцов приехал не за приложением.

— Сто девяносто восемь первичных совпадений, — начал я. — После проверки исходного профиля осталось шестнадцать. Большинство будут сняты после архивных ответов. Подтверждённых носителей нет. Вероятных новых тоже нет.

— За сутки?

— За сутки.

Он посмотрел на Климова.

Тот не стал защищать систему.

— Грубый запрос находил травму и сильное решение, — сказал я. — Афганистан даёт их слишком часто. После контузии человек продолжает собственную работу. Алгоритм принимал профессионализм за изменение личности.

— Исправили?

— Убрали вес результата и нравственного сходства. Сначала вычитаем всё, что подтверждено в исходном профиле.

— Что осталось?

Я открыл Пизгаран.

Две карточки появились рядом.

Серая линия между ними была едва видна.

— Рожков и Полонников. Один бой, соседние участки, две предполагаемые границы. После контузии Полонников предупредил о движении к седловине, которое до этого видел дозор Рожкова. Обычный канал передачи не подтверждён, но не исключён.

— Поэтому пунктир?

— Только чтобы не потерять совпадение. Направления нет. Статус обоих — требует проверки.

Одинцов наклонился к карте, проверил линию обзора и велел статус не повышать.

Я открыл Рузина.

Фотография курсанта появилась рядом с копией обгоревшего конверта.

— Вардак. Рузин тяжело ранен при падении Ми-8. После возможной второй границы пересчитывал живых, не позволил возвращаться к машине и требовал сохранить письмо погибшего сержанта. Необъяснимого знания нет. Данных мало.

Одинцов прочитал нижнюю строку.

ЗАСЛУГИ ДО ПРЕДПОЛАГАЕМОЙ ТОЧКИ РАЗРЫВА ПРИНАДЛЕЖАТ А. В. РУЗИНУ.

Он задержался на ней дольше, чем на статусе.

— Эту строку ставьте во всех делах, — сказал Одинцов. — Риск есть в каждом.

Одинцов провёл пальцем по краю стола. На коже осталась бумажная пыль. Он посмотрел, вытер ладонь платком и только после этого перешёл к Юрасову.

По Юрасову я назвал только границу. Всё главное — вывод взвода, запрет огня по жителям и выход с переводчиком — он сделал до ранения. После него оставались путь через русло, переводчик первым и повторный запрет огня.

— Бессонов установлен? — спросил Одинцов.

— Ни до ранения, ни после.

Одинцов посмотрел на фотографию Юрасова.

— Правильно.

Он произнёс это тихо. Я не понял, к какому ответу относилось слово.

— Что общего у трёх случаев? — спросил он.

Климов снова открыл последние решения.

— После предполагаемой границы они не выигрывают бой, — сказал я. — Не показывают нового навыка. Изменяют ближайшую цену. Кого не посылать. Кого вынести первым. По какому пути идти. Где не открывать огонь.

— Это работа командира.

— Да.

— Тогда не критерий.

— Не доказательный. Вспомогательный поиск.

Одинцов сел.

Взял со стола бутылку воды, проверил, открыта ли, и налил в бумажный стаканчик. Вода попала на край. Он вытер каплю большим пальцем.

— Вы хотите искать то, чего не случилось.

— То, что отменили или изменили после границы.

— В документах этого может не быть.

— Чаще всего не будет.

Одинцов записал название фильтра на полях доклада.

— Другого пока нет, — сказал я.

— Есть. Информация, которую человек не мог получить.

— Источник которой мы не установили, — поправила Корнеева.

Одинцов посмотрел на неё.

— Это существенно?

— Да. «Не мог получить» — наш вывод. «Источник не установлен» — состояние документов.

Он подумал и кивнул.

— Оставить вашу формулировку.

Корнеева опустила глаза к описи.

— Медицинская часть? — спросил Одинцов.

Савельева подвинула ему лист.

— Выборка искажена. Мы начали с погибших, поэтому построили модель, в которой вторая граница заканчивается смертью. Степаненко показывает другой возможный вариант. После повторной утраты сознания могла вернуться исходная личность, а тело могло выжить.

— Могло или выжило?

— Судьба не установлена.

— Что ищете?

— Три различимых состояния. До первой травмы, между двумя и после второй. Амнезия, изменение ориентации, несовпадение рассказа самого человека с показаниями окружающих.

— Сколько получите?

— Много, — ответил Климов.

Савельева добавила:

— Большинство будут обычными последствиями травмы.

— Живые среди них могут быть?

— Могут.

В комнате стало тише.

Не из-за ответа.

Каждый подумал о том, что означал запрос по живому человеку.

Для погибшего наша ошибка оставалась в закрытой карточке.

Живому могли прийти люди с удостоверениями и вопросами о нескольких минутах, которые он сорок лет пытался забыть или никогда не помнил.

— Только исторический массив, — сказал Одинцов. — Без автоматического выхода на персональные данные действующих и без контактов на местах. Совпадение сначала ко мне.

— Уже ограничили, — ответил я.

— Ограничьте ещё раз.

Климов открыл права нового контура и добавил двойное подтверждение.

Одинцов дождался, пока на экране появится запись.

— Б-12?

— Новых фактов нет, — сказал я. — Связь Арсеньева со Степаненко и Игнатовым остаётся рабочей версией. В этот доклад не включал.

— Почему?

— Потому что сейчас докладываю Афганистан.

Он посмотрел на закрытую папку, которую принёс с собой.

Возможно, внутри находилось продолжение Б-12.

Он её не открыл.

— Правильно, — сказал Одинцов. — Не смешивайте, пока одна линия не подтверждает другую независимо.

Климов нажал сохранение ограничений.

Система приняла настройки и запустила новый фильтр по афганскому массиву.

Время обработки сначала показало восемнадцать минут.

Потом шесть.

Потом снова выросло до девяти.

— Что ещё? — спросил Одинцов.

— Ничего, что можно повысить до факта.

— Значит, фактов нет?

— Есть люди. Есть обстоятельства их гибели. Есть границы состояния с разной степенью подтверждения. Есть один неустановленный источник информации. Бессонов в новых случаях не доказан.

Одинцов закрыл стакан пальцами, смял его не до конца и поставил обратно.

— Это и запишите первым абзацем. Без процентов.

— Запишем.

— И отдельным приложением — что принадлежит самим людям до предполагаемой границы.

Ершов посмотрел на меня.

Он не улыбнулся.

Не требовалось.

Мы спорили с алгоритмом почти сутки именно ради этой строки.

На центральном экране появился первый результат нового поиска.

Не фамилия.

Место.

Климов открыл карточку.

ОПЕРАЦИЯ «МАГИСТРАЛЬ».

7–8 ЯНВАРЯ 1988 ГОДА.

ВЫСОТА 3234.

Корнеева выпрямилась.

— Девятая рота триста сорок пятого полка.

— Почему вышла целиком? — спросил Одинцов.

Климов развернул служебные признаки.

На высоте находились тридцать девять человек.

Шесть погибли.

Двадцать восемь получили ранения.

В документах встречались контузии, временная потеря связи, изменения огневых задач, перенос боеприпасов под огнём, вызов артиллерийского огня вплотную к своим позициям и несколько несовпадающих указаний времени.

Фильтр не смог выделить одного человека.

Он поднял весь бой.

— Сколько кандидатов? — спросил Одинцов.

— Если оставить текущие условия — одиннадцать.

— Из тридцати девяти?

— Да.

— Значит, условия плохие.

Климов увеличил таблицу.

— Или бой такой.

Ершов взял карту.

На этот раз не общую.

Топографический лист лёг на стол. Высота обозначалась замкнутыми коричневыми линиями и цифрами. Ни окопов, ни людей, ни направления атак на нём ещё не было. Внизу проходила дорога Гардез — Хост.

— Журнал боевых действий есть? — спросил Ершов.

— Цифровая копия, — ответила Корнеева. — Отдельно есть материалы полка, артиллерийский журнал, наградные листы и поздние воспоминания. Не всё сверено.

— Связь?

— Часть переговоров только в пересказе.

— Медики?

Савельева просмотрела перечень.

— Списки раненых есть. Характер травм не по всем. Время оказания помощи приблизительное.

Климов выделил одиннадцать строк.

— Загружать как группу кандидатов?

Я посмотрел на карту.

Тридцать девять человек удерживали высоту над дорогой. Для системы одиннадцать из них уже стали возможными телами Бессонова. Мы ещё не знали, где находился каждый, когда начался обстрел. Кто подготовил позиции. Кто распределил боеприпасы. Кто продолжал стрелять после ранения. Кто принял решение до травмы, а кто просто выполнил приказ товарища.

Если начать с фамилии Бессонова, всё остальное быстро выстроится вокруг неё.

Слишком быстро.

— Нет, — сказал я. — Пока не как кандидатов.

Климов убрал выделение.

— Тогда как?

— Восстановить бой. Сначала журнал и карта. Потом артиллерия, связь и медицина. Наградные листы отдельно. Воспоминания — только после первичных документов.

— По людям?

— По каждому отдельно. Что делал до ранения, что видел и кто это подтверждает.

Одинцов встал.

— Срок?

Я не ответил сразу.

Три дня на людей после плена уже шли. Новый бой мог занять неделю. Мог месяц. Быстрый ответ здесь означал только заранее выбранную ошибку.

— Первичная схема к утру, — сказал Ершов. — Если журнал полный.

Корнеева ответила, но он не расслышал. Повернулся к ней правым ухом, и она повторила:

— Журнал неполный.

Ершов посмотрел на перечень отсутствующих листов.

— Тогда только черновая привязка. Без выводов.

Одинцов перевёл взгляд на меня.

— Завтра в восемнадцать. Не вывод. Состояние источников и то, чего не хватает. Это успеете?

— Да.

— Хорошо.

Он взял фуражку и папку, которую так и не открыл.

У двери остановился.

— Рудаков.

— Да.

— Одиннадцать человек в кандидаты не превращать. Если система даст больше девяноста — всё равно не повышать.

— Понял.

Одинцов вышел.

Дверь закрылась уже двадцать четвёртого сентября, в ноль двадцать восемь.

На камере у въезда снова появилась его машина. Фары прошли по мокрому асфальту. Шлагбаум поднялся. Через несколько секунд площадка опустела.

Мы остались возле карты.

Климов снял с карточки поле «ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ НОСИТЕЛЬ».

Корнеева открыла опись полковых документов.

Савельева начала выписывать фамилии раненых.

Ершов положил линейку от высоты к дороге.

На карте между ними было несколько сантиметров.

На земле — склон, ночь и люди, которым предстояло удержать его до утра.

Я увеличил первую страницу журнала.

Вверху стояла дата.

7 января 1988 года.

Ниже — номер подразделения и задача.

Фамилии начинались на следующем листе.

Бессонова среди них не было.

Пока мы искали не его.

Глава 5. Пока работал «Утёс»

7 января 1988 года, около 14:00

Высота 3234, юго-западнее дороги Гардез — Хост, ДРА

Операция «Магистраль»

9-я парашютно-десантная рота, 3-й парашютно-десантный батальон

345-й гвардейский отдельный парашютно-десантный Краснознамённый ордена Суворова полк

40-я армия

Гвардии младший сержант Вячеслав Александрович Александров

Командир расчёта крупнокалиберного пулемёта НСВ-12,7 «Утёс»

На высоте не было земли.

Она встречалась лишь в щелях между камнями — серой мёрзлой крошкой, в которую нельзя было вогнать лопату и почти невозможно было поставить сапог, не сдвинув всё вниз. Окопы здесь не копали. Их собирали руками, как собирают стену старого дома: выбирали плоские плиты, тащили их к гребню, укладывали одна на другую и заполняли промежутки мелким щебнем. Если попадался мешок, его набивали тем же щебнем. Если мешка не было, обходились камнем.

За несколько дней позиции стали похожи на саму гору. Издали человек не отличил бы бруствер от естественного уступа. Вблизи разница была заметна по свежим сколам, обрывкам проволоки и жестяным банкам, которыми выгребали из-за стенки раздробленный камень.

Вячеслав Александров лежал на животе у пулемёта и смотрел не вниз, на дорогу, а чуть левее — туда, где склон складывался в две неровные террасы.

С высоты дорога казалась тонкой светлой полосой. Она огибала отроги, исчезала за ними и появлялась дальше, уже по другую сторону ущелья. Иногда по ней двигались машины. До людей наверху доходил не сам звук двигателя, а его ослабевшее эхо: короткое урчание, которое ветер приносил, держал несколько секунд над камнями и уносил. Машину ещё можно было видеть, когда слышать её уже переставали.

Террасы находились гораздо ближе, чем дорога, но разглядеть на них что-либо было труднее. Верхняя кромка закрывала нижнюю. За подпорной стеной мог стоять человек, сидеть трое или не быть никого. Свет падал сбоку, и каждая трещина в камне казалась глубже, чем была.

Александров передвинул щеку на холодном прикладе.

Металл через рукав не чувствовался, а голой кожей обжигал. Солнце светило ярко, но грело только тёмный кожух пулемёта. Стоило провести ладонью по теневой стороне — там оставался ночной холод.

— Левее берёшь? — спросил Аркадий Копырин.

Он сидел за бруствером, подтянув колени, и придерживал открытую коробку с лентой. Патроны лежали ровно, тяжёлые, с тёмными пулями. На каждом выступил тонкий масляный блеск. Копырин проверял ленту уже во второй раз, хотя утром они сделали это вместе.

— Не беру, — сказал Александров. — Смотрю.

— Я и спрашиваю: сектор левее?

— Террасы. Потом русло.

Копырин наклонился и посмотрел вдоль ствола, будто хотел увидеть то же самое без прицела.

— Русло отсюда не закроешь.

— Всё не закроешь.

На этом разговор закончился.

Сергей Объедков вернулся от соседней стенки с двумя плоскими камнями. Один нёс под мышкой, второй прижимал к груди. От усилия у него покраснели уши.

— Этот куда?

Александров оторвался от прицела.

Объедков показал верхний камень. Тот был хороший — широкий, почти ровный, толщиной в ладонь.

— Справа положи. Только не на самый край.

— Там шатается.

— Мелкого подсыпь.

— Мелкий весь наружу уходит.

— Тогда другой ищи.

Объедков постоял ещё секунду, словно надеялся, что камень сам найдёт себе место, затем понёс его обратно. Второй оставил у ног Копырина.

Копырин подвинул коробку.

— Ночью на голову тебе свалится.

— Не свалится.

— Ты и вчера так говорил.

Объедков посмотрел на стенку, потом на него.

— Вчера не на голову.

Он ушёл, шаркая подошвами по щебню.

Александров снова лёг за пулемёт.

«Утёс» стоял не на самой высокой точке. Его поставили ниже гребня, в выступе, который давал обзор на опасный склон и одновременно закрывал расчёт со стороны дальней седловины. Для треноги пришлось выровнять три маленькие площадки. Переднюю ногу упёрли в трещину, под задние подложили камень. После первых пробных очередей камень выдавило, и пулемёт повёл вправо. Тогда Александров разобрал основание, заставил притащить плиту тяжелее и всё установил заново.

Теперь станок держался.

Он проверил это ещё раз: надавил плечом, перенёс вес, потянул рукоятки на себя. Передняя опора не двинулась. Задняя левая отозвалась едва заметно — не шатнулась, а словно вздохнула в щебне.

Александров снял рукавицу, выгреб из-под неё крошку ногтем и подложил тонкий осколок.

— Так съешь её глазами, — сказал Копырин.

— Что?

— Железку. С утра гладишь.

— Не нравится — понесёшь ПК к третьему взводу.

Копырин покачал головой и продолжил перебирать ленту.

Пулемёт был тяжёлым не тогда, когда стоял на позиции. Здесь он казался неподвижной частью высоты: станок в камне, длинный ствол над стенкой, коробка слева, рукоятки под ладонями. Тяжесть вспоминалась на подъёме. Отдельно тащили сам пулемёт, отдельно станок, отдельно коробки. Ремни резали плечи. На привале хотелось бросить всё там, где остановился, и убедить себя, что сектор можно перекрыть автоматами.

Наверху каждый килограмм превращался в работу лёгких.

Александров знал цену этой тяжести и потому не позволял относиться к ней небрежно. Песок в приёмнике, перекошенная лента, слишком длинная очередь — и принесённое по камням железо становилось просто железом.

Он провёл пальцами по крышке, проверил защёлку, отвёл и вернул подвижные части. Звук получился коротким, чистым.

Ветер сразу унёс его.

Три дня назад Александрову исполнилось двадцать.

Дату вспомнили вечером, когда кто-то увидел её в списке. Сгущённого молока не было. Копырин нашёл две карамельки, прилипшие к бумаге, Объедков отдал половину сухаря, а один из ребят из соседнего отделения сказал, что двадцать в горах считается за двадцать пять. Никто не стал объяснять почему.

Карамель делили ножом на камне. Один кусок раскрошился и смешался с пылью. Александров всё равно подобрал его, обтёр о рукав и съел.

На следующий день про день рождения уже не говорили.

В Афганистане возраст вспоминали, когда приходила почта, когда составляли список на награждение или когда снимали с убитого документы. В остальное время важнее было, сколько раз человек ходил в горы, как держался под огнём и можно ли оставить на него сектор.

У Александрова было десять операций.

Он не считал их вслух. Просто знал, что это не первый подъём, не первая каменная позиция и не первый склон, который днём казался пустым. Опыт здесь не убирал страх. Он подсказывал, чего бояться раньше.

Внизу, на ближней террасе, осыпался камень.

Александров прижался к прицелу.

Светлый щебень покатился по тёмной стенке и остановился у сухого куста. Больше ничего не произошло.

Копырин тоже смотрел туда.

— Коза?

— Не видел.

— Камень сам не ходит.

— Здесь ходит.

Они ждали.

Минуту. Потом ещё одну.

Куст не шевелился. На освещённом уступе не появилось тени. В русле ниже лежали те же валуны, между которыми ветер гонял бледную пыль.

Александров не записал случившееся в память как знак. На горе постоянно что-то сыпалось. Камень отпускал ночной мороз, ветер выдувал крошку из щелей, сапоги людей наверху тревожили склон. Если считать каждый звук предупреждением, к вечеру перестанешь слышать настоящее.

Он только чуть изменил ограничитель сектора, чтобы ствол проходил по верхнему краю террасы.

За спиной кто-то позвал:

— Слава!

Александров обернулся.

По ходу сообщения, пригибаясь там, где можно было идти во весь рост, пробирался командир взвода Виктор Гагарин. В правой руке он нёс бинокль, левой придерживал автомат. На коленях брюк белела каменная пыль.

— Ну? — спросил он, спустившись к пулемёту.

— Держится.

— Это вижу. Сектор?

Александров показал: от седловины слева, через террасы и до сухого русла, насколько позволял выступ.

Гагарин не стал смотреть через прицел. Сел рядом, поднял бинокль и прошёл склон полосами — сверху вниз, потом обратно. На каждой складке задерживался дольше, чем хотелось человеку, который ждал его ответа.

— Там сыпалось, — сказал Александров.

— Где?

— Под кустом, вторая терраса.

Гагарин нашёл куст.

— Видел кого?

— Нет.

— Давно?

— Минут пять.

Гагарин ещё смотрел.

В бинокль было видно больше камня, но не всегда больше правды. Тёмное пятно становилось трещиной. Светлая полоска — старым арыком. Человек мог лежать за стенкой в тридцати метрах и не показать ни рукава.

— Рожкову скажу, — произнёс Гагарин. — Усилит наблюдение.

Он опустил бинокль.

— Ленты не жги.

— Знаю.

— Я тоже знаю, что знаешь.

Гагарин поднялся и пошёл дальше.

Копырин дождался, пока он скроется за стенкой.

— Значит, правда коза.

Александров натянул рукавицу.

— Ленту закрой. Пыль летит.

* * *

На высоте находились тридцать девять человек.

Ни один из них не видел сразу остальных тридцать восемь.

Позиции растянулись вдоль каменного гребня и по его склонам. Между ними шли неглубокие ходы, прикрытые стенками. В одном месте приходилось перелезать через плиту. В другом — опускаться на колено, потому что над проходом лежал простреливаемый просвет. Люди жили на расстоянии нескольких десятков метров и могли часами не встречаться.

Рота существовала не строем, а звуками.

Слева несколько раз ударила лопата о камень, и кто-то выругался. Выше щёлкнул затвор. С дальнего края донеслось требование вернуть котелок. В центре позиции кашлянул дизельный запах примуса, затем ветер принёс дымок с привкусом керосина.

Сергей Ткачёв прошёл вдоль переднего края, останавливаясь у командиров. Как заместитель командира роты, а теперь старший на высоте, он говорил с каждым отдельно. Собрать людей означало оставить сектора.

У Гагарина задержался дольше.

Они стояли за стенкой и смотрели на схему, прижатую к планшету большим пальцем. Бумага хлопала на ветру. Ткачёв дважды разгладил её и в конце концов убрал, потому что на местности всё равно приходилось показывать рукой.

— Здесь наблюдение не снимать, — сказал он. — И стык с первым держи.

— Держу.

— «Утёс»?

— Готов.

— Боекомплект?

Гагарин назвал число коробок.

Ткачёв переспросил. Не потому, что не расслышал, а потому, что на высоте боеприпасы считали дважды: когда приносили и когда распределяли. После боя эти числа всё равно редко сходились.

— Резерв у кого?

— Часть у Александрова. Остальное ниже, в щели. Копырин знает.

Ткачёв посмотрел в сторону пулемётной позиции. «Утёс» отсюда почти не был виден. Над камнями выступал конец ствола.

— Если начнётся, не отдавай всё сразу.

— Он понимает.

— Я тебе говорю.

Гагарин кивнул.

Ни тот, ни другой не знали, сколько продлится бой, если он начнётся. От этого привычные слова о расходе боеприпасов звучали одновременно правильно и бесполезно. Пока не выстрелен первый патрон, каждый командир надеется, что приготовленного хватит. После — начинает считать, сколько осталось до темноты, до помощи, до следующего человека на тропе.

Ниже артиллерийский корректировщик старший лейтенант Иван Бабенко выбирал место, откуда виделись и склон, и часть своих позиций. Рядом радист Андрей Федотов возился с радиостанцией.

Он вынул батарею, протёр контакты краем чистой тряпки и поставил обратно. На морозе батареи слабели. Их носили под одеждой, грели телом, меняли раньше, чем стрелковый магазин. Радиостанция могла выглядеть исправной, шипеть, отвечать контрольным сигналом — и замолчать в ту минуту, когда корректировщику требовалось вызвать огонь.

— Не нравится? — спросил Бабенко.

— Работает.

— Я не это спросил.

Федотов нажал тангенту, послушал ответ и повернул регулятор.

— Эта работает. Запасная подсела.

— Пужаеву сказал?

— Идёт.

Сергей Пужаев появился через несколько минут. За пазухой у него лежала запасная батарея. Она оттягивала гимнастёрку и мешала застегнуть верхнюю пуговицу. Сверху он прижимал её ладонью, словно нёс живое существо, которому нужен был его жар.

— Держи, — сказал он, присев рядом.

— Тёплая? — спросил Федотов.

— Сам попробуй.

Федотов приложил батарею тыльной стороной к щеке.

— Тёплая.

— У меня бок холодный зато.

Пужаев говорил без улыбки. Не жаловался — сообщал. На правом боку гимнастёрка потемнела от конденсата, будто его окатили водой.

Федотов проверил контакты запасной батареи и убрал её в чехол.

— Ещё одну где взял?

— У связистов.

— Они дали?

— Теперь уже дали.

Бабенко не спросил, как именно. На войне снабжение часто держалось на разнице между «положено» и «нужно». Пужаев знал, у какой станции разбит корпус, но жив блок питания, где лежит сухой кабель и кого следует найти до того, как начнут стрелять. Это не делало его владельцем связи. Просто в нужный момент люди звали именно его.

Он помог Федотову уложить провод так, чтобы тот не тёрся о край камня, и провёл ладонью по разъёму.

— Здесь зажми тканью, — сказал Пужаев. — От вибрации отойдёт.

— Не отойдёт.

— Тогда ткань не помешает.

Федотов помолчал и всё-таки обмотал разъём.

Пужаев ушёл обратно, забрав разряженную батарею под одежду.

На пути он встретил двух солдат, тащивших ящик с автоматными патронами. Рукоятка у ящика была оборвана, поэтому его несли на ремне. На узком месте оба попытались пройти первыми, остановились, затем молча попятились к расширению. Пужаев прижался к стенке, пропуская их.

Один спросил:

— Вода у вас есть?

— Полкотелка.

— Потом зайду.

— Там снег.

— Снег везде.

Ящик потащили дальше.

Снег действительно был везде, где не доставало солнце, но воды из него получалось мало. Котелок набивали доверху, ставили на слабое пламя и через несколько минут обнаруживали на дне несколько мутных глотков. В них плавали песчинки и ворсинки от рукавиц. Первый котелок уходил на чай, второй — на то, чтобы протереть оружие и губы раненого, если такой появлялся.

Пока раненых не было.

У одного бойца треснула кожа на пальце. У другого болел зуб. Копырин натёр пятку на подъёме и старался не наступать на неё всей ступнёй. Эти повреждения к потерям не относились. Их носили с собой так же, как запасной магазин или флягу.

В центре высоты Сергей Рожков проверял минное направление. Он двигался вдоль отмеченного прохода медленно, глядя под ноги, хотя знал схему. Камни после установки мин могли сползти. Снег мог скрыть растяжку. Свой человек, возвращаясь ночью, мог решить, что помнит путь лучше, чем помнил.

Мины прикрывали один из удобных подступов.

Другие оставались открытыми.

Гора не позволяла обнести себя ровным кольцом. Где-то склон был слишком крутым, где-то камень не держал заряд, где-то свой проход требовался для связи между позициями. На бумаге оборона выглядела замкнутой. На местности в ней всегда оставались швы.

Именно эти швы Александров искал через прицел.

Он видел Рожкова между стенками — сначала голову и плечи, потом только панаму, затем ничего. Смотрел, как Объедков приносит ещё два камня. Как Копырин меняет коробку местами с запасной, чтобы ремень не лежал на мокром снегу. Как Гагарин появляется на гребне и сразу приседает, вспомнив, что силуэт виден снизу.

Тридцать девять человек делали то, что делали бы и без противника: укрепляли стенки, грели батареи, распределяли патроны, проверяли минное поле, пытались поесть до сумерек.

Никто не произносил слова «подвиг».

Для подвига требовалось знать, что случится дальше.

Они знали только задачу.

Высота закрывала участок дороги.

По этой дороге должны были идти колонны на Хост.

Внизу, далеко за отрогами, были машины с мукой, боеприпасами, горючим и людьми. Дорога связывала их с городом, который много лет жил почти отрезанным. Пока высота оставалась у десантников, по одному из опасных направлений нельзя было подойти к дороге незамеченным и безнаказанным.

Поэтому тридцать девять человек находились здесь.

Не ради цифры на карте.

Ради тонкой светлой полосы внизу.

* * *

К половине четвёртого ветер ослаб.

Это заметили не сразу. Просто перестали хлопать края плащ-палатки. Дым от примуса поднялся ровнее и некоторое время стоял над камнями серой ниткой. Эхо с дороги больше не приносило машин, и высота стала тише.

В этой тишине Александров услышал, как в пулемёте остывает металл.

Не настоящий звук — память о звуке. Утром они проверяли оружие короткой очередью, и после неё кожух отдавал теплом, от ствольной коробки пахло маслом и гарью. Теперь запах исчез. Под ладонью лежало холодное, готовое железо.

Объедков ел сухарь, размачивая его во рту. Откусывал маленькими кусками, долго держал за щекой и только потом жевал. Копырин пытался расправить залом на ремне патронной коробки.

— Не рви, — сказал Александров.

— Я не рву.

Ремень треснул у пряжки.

Копырин посмотрел на короткий конец в руке.

— Сам.

— Свяжи проволокой.

— Потом.

— Сейчас.

Копырин достал из кармана кусок мягкой проволоки. Пока он продевал её в прорезь, пальцы замёрзли и перестали слушаться. Он подышал на них, снял правую рукавицу зубами.

Александров следил за террасами.

Пустой склон начинал раздражать.

Не страхом. Неизменностью. Камни лежали так же, как час назад. Тени удлинились на несколько пальцев. Сухой куст подёргивался, когда доходил ветер. Ничто не давало взгляду зацепиться и одновременно всё требовало внимания.

В прицеле прошла тёмная точка.

Александров задержал дыхание.

Точка появилась над верхней кромкой террасы, сместилась вправо и исчезла.

Слишком быстро для камня.

Слишком ровно для птицы, идущей по земле.

— Аркаша.

Копырин бросил проволоку.

— Где?

— Вторая. От куста вправо. Не высовывайся.

Объедков перестал жевать.

Трое смотрели.

Склон оставался пустым.

Через полминуты выше террасы возникло ещё одно движение. На этот раз показалась часть головы — тёмная шапка или ткань. Она пропала, прежде чем Александров успел совместить прицел.

Он не выстрелил.

Отдельная голова на предельной для уверенного распознавания дальности могла принадлежать наблюдателю. Могла — пастуху. Выстрел раскрыл бы позицию и дал тому, кто находился внизу, точное направление.

Александров потянулся назад и дважды стукнул ладонью по камню.

Условный сигнал пошёл по позиции не как звук, а как движение. Копырин повторил. Объедков пригнулся и передал дальше. В соседнем укрытии солдат поднял руку. Ещё дальше кто-то побежал к Гагарину.

Через минуту командир взвода уже был рядом.

— Показывай.

Александров объяснил ориентиры.

Гагарин смотрел в бинокль долго.

— Не вижу.

— Двое были.

— Двое или два раза один?

— Не знаю.

Гагарин не потребовал знать.

— Огонь не открывать без команды. Если полезут — работаешь по террасам. Объедков, к соседям. Скажи, снизу движение.

Объедков ушёл.

Копырин подтянул ленту к приёмнику. Проволока на ремне осталась незакрученной.

Александров положил ладони на рукоятки.

Он ждал, что сначала выстрелят снизу.

Потому не сразу понял, что удар пришёл с другой стороны.

Воздух толкнул его в спину.

Каменная стенка впереди дрогнула. Между плитами выбило серую пыль. С неба, вращаясь, упал осколок и звякнул о кожух пулемёта.

Сам взрыв прозвучал после толчка — низко, тяжело, будто внутри горы захлопнули железную дверь.

— Ложись! — крикнул Гагарин.

Второй разрыв лёг на гребень.

Камни поднялись вверх медленным тёмным веером. На солнце каждый был виден отдельно. Потом веер рассыпался, и осколки застучали по позициям.

Александров вжал голову в плечи.

Копырин лёг поперёк коробок и закрыл их телом.

Третий удар пришёл ближе.

Стена справа лопнула. Не рухнула сразу — сначала из неё вылетел один плоский камень, затем верхний ряд наклонился и съехал внутрь. Объедков, не успевший вернуться, упал за соседним укрытием.

— Цел? — крикнул Александров.

Ответа не было.

Он поднял голову.

— Серый!

— Цел! — донеслось оттуда. — Камнями засыпало!

По высоте ударило сразу с нескольких направлений.

Одни разрывы приходили сверху и били осколками по склону. Другие вспыхивали ниже стенок, выбрасывая пыль и длинные каменные щепы. Что-то прошло над гребнем с шипением и взорвалось за позициями. Через несколько секунд над головой пронёсся следующий снаряд, чуть иначе, ниже. Отдельные звуки невозможно было сложить в порядок.

Гора, ещё минуту назад неподвижная, начала двигаться.

Под ногами дрожал щебень. С брустверов падали плиты. Сухая пыль забивалась в рот и нос. Снег в теневых щелях становился серым, сверху на него ложились горячие чёрные крошки.

Александров видел только узкую часть позиции вокруг себя.

Копырин прижимал крышку коробки локтем. По его каске дважды ударили камни. Он не обернулся. Объедков полз обратно на четвереньках, волоча автомат. Из соседнего хода показалась рука и втянула его за стенку, когда рядом снова рвануло.

— Пулемёт! — крикнул Гагарин.

Александров уже проверял.

На кожухе появилась светлая царапина. Крышку не сорвало. Ствол был цел. Станок выдержал, но под задней опорой снова ушёл тот самый мелкий камень.

Александров просунул ладонь в щель, выровнял опору и ощутил пальцами тёплую пыль.

Очередной взрыв ударил так близко, что его рука сама сжалась. Острый край рассёк рукавицу. В ладонь вошёл каменный осколок.

Он выдернул руку, увидел узкую полоску крови и снова взялся за станок.

Пока «Утёс» мог стрелять.

Они должны были сохранить ему эту возможность.

* * *

Первый обстрел длился недолго, если смотреть на часы.

У человека под каменной стенкой часов не было.

Были промежутки между разрывами — иногда достаточные, чтобы вдохнуть, иногда только чтобы понять: предыдущий уже закончился. Были удары, после которых тело ещё несколько секунд ждало боли и ощупывало себя изнутри. Были чужие голоса, превращённые эхом в невнятный крик.

Александров попытался считать.

После двенадцатого разрыва сбился. Начал заново и бросил. Снаряды приходили неодинаково. Один давал предупреждение — далёкий выход, нарастающий свист. Другой возникал сразу, вместе с толчком в грудь и каменной крошкой по лицу. Над склоном протягивались дымные следы реактивных снарядов. Ниже, за складками местности, работали миномёты. Отдельные разрывы были плоскими, резкими: снаряд встречал камень почти в уровень позиции, и осколки шли не сверху, а вдоль земли.

Определять оружие по звуку им было некогда.

Достаточно было понимать, куда ложится следующее.

Копырин поднял голову над коробками.

— Лента цела.

Александров не расслышал слов, но увидел движение губ.

Он показал большой палец и тут же опустил руку: над бруствером прошёл осколок. Звук был тонкий, почти домашний, как если бы кто-то быстро провёл ножом по краю стакана.

Объедков добрался до расчёта. На левом плече гимнастёрка была распорота. В разрезе виднелась целая кожа, покрытая серой пылью.

— Ранен? — прокричал Александров.

— Где?

— Плечо!

Объедков посмотрел, потрогал ткань.

— Нет.

Он сказал это с удивлением, будто порванный рукав принадлежал другому.

Гагарин переместился к соседней позиции. Александров видел, как он наклоняется к солдату, как показывает рукой вдоль склона, как тот отвечает. Слов не было слышно. Команды на высоте передавались жестами и отдельными глаголами: лежать, ждать, левее, патроны, сюда.

Над головой прошёл новый залп.

Три разрыва легли почти в линию. Первый — на дальнем краю. Второй — возле центра. Третий — там, где находился Бабенко.

В месте удара исчезли люди и камни.

Осталось бурое облако, медленно разворачивавшееся против ветра.

Федотов в этот момент сидел рядом с радиостанцией.

Он только успел прижать ладонью обмотанный тканью разъём. Бабенко наклонился над картой, пытаясь разобрать принятые координаты. Их разделяло меньше метра.

Удар пришёл в верхнюю часть стены.

Плоская плита раскололась и вошла в укрытие десятками острых кусков. Радиостанцию опрокинуло. Карта взлетела, сложилась пополам и застряла под ремнём автомата. Бабенко оказался на спине, не понимая, почему смотрит в небо.

Он сел.

Сначала увидел станцию. Корпус был в пыли, одна ручка отбита, провод оборван возле штекера. Потом — свою левую руку. Пальцы двигались. Затем Федотова.

Радист лежал на боку, лицом к стенке.

Бабенко тронул его за плечо.

— Андрей.

Федотов не ответил.

Бабенко перевернул его ровно настолько, чтобы увидеть шею и лицо. Больше не требовалось. Он задержал руку на воротнике, словно ещё мог найти там движение, потом убрал.

Рядом разорвалась мина.

Бабенко лёг на погибшего, закрывая обоих от камней, и несколько секунд лежал так, чувствуя щекой чужую пыльную гимнастёрку.

Когда стало тише, он поднялся на локте.

Не попрощался.

Подтянул радиостанцию и начал искать оборванный провод.

Позже человек способен помнить многое: цвет камня, положение руки, незастёгнутую пуговицу. В минуту боя он делает то, без чего погибнут живые. Это не означает, что мёртвый ему безразличен. Иногда означает обратное.

Бабенко крикнул в соседнее укрытие:

— Связиста сюда! Запасную станцию!

Солдат не понял.

— Кого?

— Пужаева! Станцию неси!

Тот повторил фамилию дальше.

Она пошла по высоте, меняясь в шуме. В одном месте услышали «пожар». В другом — «патроны». Только третьему человеку удалось передать правильно.

Пужаев находился ниже, у запасного комплекта. Он уже видел облако над позицией корректировщика и пытался вызвать Федотова на другой частоте. В наушнике был треск. Иногда сквозь него проходил голос, но слова разрывались на отдельные слоги.

— Бабенко жив? — спросил он у прибежавшего солдата.

— Не знаю. Тебя зовёт.

— Если зовёт, значит жив.

Пужаев вынул запасную станцию из чехла. Проверил крепление батареи, обмотал ремень вокруг предплечья и прижал аппарат к животу. Вместе с аккумулятором и проводами получалось неудобно. На ходу всё цеплялось за камень.

— Помоги донести.

— Мне обратно приказано.

Солдат уже повернулся.

Пужаев хотел удержать его, но увидел кровь на его штанине.

— Сам дойдёшь?

— Дойду.

— Тогда иди ниже. Не через гребень.

Тот кивнул и исчез в дыму.

Пужаев остался со станцией.

Между ним и Бабенко было меньше сотни метров. В мирное время человек прошёл бы их, не меняя дыхания. На высоте путь лежал через три стенки, открытый промежуток и ход, который после обстрела мог быть завален.

Он ждал следующего разрыва.

Дождался, прижался к камню, пропустил удар и побежал.

* * *

Обстрел оборвался не сразу.

Он начал редеть.

Между ударами появились длинные промежутки. В один из них кто-то крикнул, что всё закончилось. Почти одновременно над склоном прошла ещё одна ракета, и крик утонул в разрыве.

Потом наступила тишина.

Не прежняя.

В ушах у Александрова стоял непрерывный высокий звон. За ним слышалось, как осыпается камень. Где-то стонал человек. Кто-то кашлял и не мог остановиться. Оружие, одежда и лица были одного цвета — серого.

Александров поднял голову.

Позиция изменилась.

Верхний ряд бруствера исчез. Справа лежала плита, которой раньше не было. Под ней торчал ремень запасной коробки. Одна из рукояток «Утёса» была в пыли, прицел забит мелкой крошкой.

Копырин сел и сразу пошатнулся.

— Аркаша.

Он посмотрел на Александрова слишком медленно.

— Нормально.

— Сколько пальцев?

Александров показал два.

Копырин нахмурился.

— Ты чего?

— Сколько?

— Два.

— Тошнит?

— Не знаю.

— Узнаешь — скажи.

Объедков уже откапывал ремень. Камень сдвинуть не удавалось. Он взялся обеими руками, упёрся сапогом и потянул. Плита шевельнулась, открыла край коробки.

— Не мятая, — сказал он.

— Не рви ремень, — отозвался Копырин.

Объедков посмотрел на него.

Даже сквозь звон в ушах Александров понял, что Копырин повторил его слова, сказанные до обстрела. Сам Копырин этого, вероятно, не заметил.

Александров открыл крышку пулемёта.

Пыль была везде: на ленте, в пазах, на подвижных частях. Он выдул крупинки, вытер то, до чего доставали пальцы, пропустил первые патроны. Копырин подался помочь, но Александров остановил его.

— Стенку подними.

— Потом.

— Сейчас. Меня отсюда видно.

Копырин пополз к разрушенному краю.

Объедков вытащил коробку и поставил рядом. Из трещины на его плече проступила кровь — всё-таки осколок или камень царапнул кожу. Он снова этого не почувствовал.

По позиции прошёл Ткачёв.

Он двигался быстро, но не бежал. Останавливался у каждого укрытия, спрашивал о раненых, боеприпасах и связи. Ему отвечали одновременно. Один называл фамилию, другой показывал в сторону, третий требовал санитара. Ткачёв заставлял повторять по одному.

— Первый взвод?

— Держит.

— Потери?

— Есть раненые. Сколько — считают.

— Третий?

— Федотов убит. Связь у Бабенко перебита.

— Сам Бабенко?

— Жив.

Ткачёв на секунду закрыл глаза. Не от горя — пытался отделить услышанное от звона в голове.

— Запасную несут?

— Пужаев пошёл.

— Гагарина видел?

— У пулемёта был.

Ткачёв двинулся дальше.

На разрушенной позиции двое вытаскивали раненого. Его бронежилет зацепился за выступ. Один тянул за плечи, второй пытался освободить ремень и ругался, потому что пальцы не попадали в пряжку.

— Не дёргай! — говорил раненый. — Не дёргай, слышишь?

— Я не тебя.

— Больно.

— Вижу.

— Тогда не дёргай.

Наконец ремень освободили. Раненого понесли ниже, туда, где за обратным скатом устроили укрытие. Он продолжал просить не дёргать, хотя его уже не тянули.

Александров смотрел на склон.

После обстрела там тоже лежала пыль. Над террасами висели тонкие серые полосы. Несколько кустов горели, но пламя было маленьким, почти невидимым на солнце. В сухом русле перекатывался дым.

Среди камней двигались люди.

Сначала Александров увидел одного. Тёмная одежда, короткое движение от стены к стене. Затем правее поднялась ещё одна фигура. Ниже показались головы.

Они шли не плотной цепью.

Небольшими группами, используя террасы. Одни перебегали, другие оставались за камнем. С дальнего выступа вспыхнул выстрел гранатомёта. Граната прошла ниже позиции и ударила в склон.

— Идут! — крикнул Александров.

Его голос подхватили.

— Идут снизу!

— К бою!

— Левый склон!

Команды накладывались одна на другую.

Гагарин появился возле пулемёта, опустился на колено и посмотрел туда, куда показывал ствол.

— Видишь передних?

— Вижу.

— Ближе подпусти.

Александров уже определил дальность. До верхней террасы было около двухсот метров, до нижней — больше. Человек внизу казался маленьким, пока не вставал во весь рост. Тогда становилось видно, как он держит оружие и как ткань на спине прижимает ветер.

— По моей команде, — сказал Гагарин.

Он пополз к соседней позиции.

Копырин подал ленту. Объедков лёг справа с автоматом.

Александров снял пулемёт с предохранителя.

Тёмная фигура перебежала к стенке. За ней вторая. Третья осталась ниже и подняла гранатомёт.

Александров положил прицел на край стены, куда должен был выйти первый человек.

Тот появился на секунду.

Снова исчез.

Чуть левее задвигались ещё двое.

С высоты донёсся одиночный автоматный выстрел. Снизу ответили сразу несколькими очередями. Пули ударили по брустверам, прошли над головами, защёлкали рикошетами по обратному скату.

— Огонь! — крикнул Гагарин.

Александров нажал гашетку.

«Утёс» не заговорил и не зарычал.

Он ударил.

Отдача прошла через рукоятки в плечи и грудь. Станок дёрнулся, но плита удержала его. Перед стволом поднялась пыль. Первые пули легли высоко, Александров опустил прицел и повёл короткую очередь по кромке террасы.

Каменная кладка распалась.

Фигуры за ней легли. Одна скатилась назад, другая исчезла в проломе. Александров отпустил гашетку.

— Лента! — сказал Копырин.

Она шла ровно.

Слева заработал пулемёт отделения. Автоматы били отдельными очередями. Выстрелы слились с эхом, но крупнокалиберный «Утёс» оставался внутри общего шума отдельным тяжёлым ритмом. Каждый раз, когда Александров нажимал, камень под локтями отзывался.

Он не видел, в кого попал.

Видел результат на местности. Человек не мог подняться за разрушенной стенкой. Группа у русла остановилась. Гранатомётчик сместился ниже. Подход, который минуту назад казался удобным, стал открытым.

Этого было достаточно.

Копырин следил за лентой и коробкой. Патроны уходили рывками. После каждой очереди он выравнивал подачу, отводил отработанную часть ленты и смотрел на Александрова.

— Короткими.

— Вижу.

— Ствол.

— Ещё холодный.

На самом деле металл уже нагрелся. Солнечный свет дрожал над кожухом тонкой прозрачной плёнкой. Но до опасного перегрева было далеко. Страшнее было другое: коробка пустела быстрее, чем склон.

Снизу выстрелили из гранатомёта.

Александров увидел вспышку и успел пригнуться. Граната ударила слева. В лицо полетел камень. Один осколок рассёк Копырину щёку. Тот отшатнулся, приложил ладонь, увидел кровь.

— Глаз?

— Нет.

— Видишь?

— Вижу.

— Тогда ленту.

Копырин вернулся к коробке.

Объедков стрелял по фигурам, появлявшимся выше террасы. Его автомат уходил вверх. Александров толкнул его сапогом.

— Не спеши. Камень справа. Выйдет — туда.

Объедков перевёл ствол.

Через несколько секунд из-за указанного камня показался человек. Объедков дал две короткие очереди. Фигура исчезла.

— Есть? — спросил он.

— Не знаю.

Объедков хотел посмотреть выше.

— Не лезь.

Он снова прижался к стенке.

Бой стянул пространство.

Дорога исчезла. Дальние хребты исчезли. Остались верхняя терраса, сухой куст, пролом в кладке и несколько камней, возле которых возникало движение. Время тоже перестало идти ровно. Одна перебежка длилась долго, потому что Александров вёл человека прицелом. Целая очередь проходила мгновенно, оставляя после себя только запах пороха и меньше патронов в ленте.

Противник приближался там, где не доставал «Утёс».

Слева склон уходил под выступ. Александров мог провести ствол до ограничителя и видел лишь верхние камни. Ниже люди подходили по мёртвому пространству, затем появлялись уже ближе. Их встречал огонь соседнего отделения. Там несколько раз крикнули, потребовали гранаты.

Гагарин послал двоих усилить стык.

Один боец перебежал сразу. Второй остановился у Александрова.

— Коробку куда?

Он нёс крупнокалиберные патроны, прижимая ящик к бедру.

— Сюда. За стенку.

— Вам или в запас?

— Сюда!

Боец поставил коробку и побежал дальше.

Александров открыл огонь по верхнему краю террасы. Не по людям — по месту, откуда их прикрывали. Камень крошился под тяжёлыми пулями. Из-за стены перестали стрелять.

— Меняй! — сказал Копырин.

Первая лента закончилась.

Они действовали без слов, но всё равно говорили: шум боя заставлял подтверждать очевидное. Копырин откинул пустую коробку. Объедков подал полную. Александров поднял крышку, убрал остаток ленты, вложил новую. Пальцы работали быстро, пока тонкая проволока на разорванной рукавице не зацепилась за край ленты.

Он рванул руку.

Кожа на ладони раскрылась сильнее.

— Подай ровно.

— Ровно.

— Не тяни.

— Не тяну.

Крышка закрылась.

Александров передёрнул затвор.

В промежуток между двумя камнями уже поднимался гранатомётчик.

Очередь «Утёса» нашла камень раньше, чем человек успел выстрелить. Светлая плита раскололась. Фигуру отбросило назад или она сама упала — Александров не различил.

Следующая граната пришла с другого места.

Противник увидел пулемёт.

Теперь огонь начал собираться вокруг него.

* * *

Первая атака не закончилась отступлением, которое можно было увидеть.

Люди внизу просто исчезли.

Ещё минуту назад между террасами мелькали тёмные спины, из-за камней били автоматы, гранаты ложились возле позиций. Затем стрельба поредела. Последняя фигура скользнула в русло. Несколько одиночных выстрелов пришли снизу — и склон снова стал пустым.

Десантники продолжали стрелять ещё несколько секунд.

— Прекратить! — передали по цепи.

Не все услышали.

— Не трать патроны!

Автомат справа дал ещё одну очередь и замолчал.

После «Утёса» тишина ощущалась физически. Плечи Александрова продолжали ждать отдачи. Пальцы были согнуты на рукоятках. В ушах вместо ударов осталось глухое биение крови.

Он не сразу разжал руки.

Копырин заглянул в коробку.

— Половина.

— Меньше.

— На глаз половина.

— Посчитай потом.

Объедков вытер рот. На тыльной стороне ладони осталась тёмная полоса. Он посмотрел на неё, затем ощупал губы и нашёл трещину.

— Воды есть?

Копырин подал флягу.

Объедков сделал глоток и сразу закашлялся. Вода попала не туда. Он зажал рот рукавом, чтобы не выплюнуть всё, что взял.

— Мелкими, — сказал Копырин.

Объедков вернул флягу.

— Поздно.

Александров смотрел через прицел.

На террасе лежало что-то тёмное. Дальше — разорванный чапан или кусок ткани. У пролома виднелось оружие. Человеческие тела быстро становились частью местности, особенно на расстоянии. Он не пытался считать их.

Считал коробки.

Одна начатая. Две полные у стены. Ещё несколько в щели ниже. Поднести можно было только по ходу сообщения, который теперь простреливался с дальнего выступа.

Ствол требовал замены или хотя бы времени остыть. Александров открыл крышку и осмотрел механизм. Масло смешалось с пылью, превратилось в тёмную пасту. Копырин достал тряпку.

— Быстро.

— Я быстро.

— Не внутрь размазывай.

— Сам делай.

Александров взял тряпку и сам протёр паз.

В обычной жизни эти слова могли стать началом ссоры. Здесь у неё не было времени. Копырин не обиделся, Александров не хотел его задеть. Оба просто пытались заставить оружие пережить следующую атаку.

Гагарин пришёл, пригнувшись под остатками бруствера.

На его лице была кровь. Тонкая струйка шла от уха к воротнику.

— Ранен?

— Камнем. Что у вас?

— Работает. Две здесь, запас ниже.

— Перетащить сможете?

— Если прикроют.

Гагарин посмотрел на ход.

В камне возле поворота появилась свежая белая отметина от пули.

— Подождём дыма.

— Дым разойдётся.

— Тогда темноты.

— До темноты полезут.

Гагарин не ответил. Они оба знали.

— Стрелять только когда видишь. По шуму не работай.

— Понял.

— Копырин, щёку покажи.

— Царапина.

— Покажи санитару.

— Потом.

Гагарин хотел повторить приказ, но снизу позвали. Он ушёл.

Копырин потрогал порез.

— Потом, — сказал он тише.

* * *

Пауза принадлежала раненым.

Пока оружие замолчало, их вытаскивали из разбитых позиций, перевязывали, переносили за обратный склон. Кто мог идти, шёл сам и нёс чужие магазины. Кто не мог, хватался за ремни тех, кто его тащил, и просил остановиться на каждом повороте.

Санитар работал на коленях у стены. Снег возле него растаял не от солнца. Белые бинты быстро становились серыми, затем красными. Ножницы один раз выпали из пальцев. Он нашёл их в каменной крошке, протёр о штанину и продолжил резать ткань.

— Имя?

— Ты знаешь.

— Скажи.

— Владимир.

— Фамилия?

Раненый замолчал.

Санитар хлопнул его по щеке.

— Фамилия, Владимир.

Тот назвал.

— Вот так. Смотри на меня.

Рядом лежал другой, с перевязанной головой. Он всё время спрашивал, цела ли его нога. Нога была цела. Ему отвечали трижды. Через минуту он спрашивал снова.

Ткачёв собирал сведения.

Они не складывались. Один посыльный сообщил о двух убитых. Другой — об одном. Кто-то видел Бабенко раненым, хотя тот уже восстановил запасную линию и пытался вызвать артиллерию. В первом взводе говорили, что противник ушёл. В третьем слышали движение под террасами.

— По одному, — повторял Ткачёв. — Где видел? Когда? Сам видел?

Слова «сам видел» убирали половину донесений.

Бабенко сидел в разбитом укрытии рядом с Федотовым. Тело радиста накрыли плащ-палаткой. Край придавили камнем, чтобы не поднимал ветер.

Запасная радиостанция лежала на коленях Бабенко. Пужаев успел донести её. По дороге корпус ударило о стенку, но аппарат работал. Пужаев закрепил новый провод, сменил батарею и нашёл место, где сигнал пробивался увереннее — на полметра выше, возле пролома.

Там было опаснее.

Они поставили станцию на камень, а сами лежали ниже.

— Ещё раз, — сказал Бабенко.

Пужаев передал вызов.

В ответ пришёл треск, затем голос.

Они услышали позывной не полностью, но Бабенко узнал.

— Есть.

Он развернул карту. Посередине листа была дыра от осколка. Две линии сходились прямо у неё.

Бабенко назвал координаты и поправку. На том конце переспросили. Он повторил, медленнее, отделяя цифры.

— Ближе к своим? — спросил голос.

— Подтверждаю.

— Дистанцию?

Бабенко посмотрел на склон, затем на ближайшие позиции.

— Дам после первого.

Пужаев придерживал разъём, который всё равно пытался отойти. Пальцы затекли. Он переложил руку, и в эту секунду связь пропала.

— Держи как было, — сказал Бабенко.

— Рука не гнётся.

— Другой.

Пужаев взялся левой.

Связь вернулась.

Первый артиллерийский снаряд лёг ниже террас.

Разрыв оказался виден, но почти не слышен за камнем. Серое облако поднялось возле русла.

Бабенко дал поправку.

Второй удар лёг ближе.

Потом ещё один.

Артиллерия начала закрывать подходы к высоте, не касаясь людей наверху. Между «не достал» и «накрыл своих» оставалось пространство, которое на карте помещалось под ногтем. Бабенко держал его голосом, цифрами и глазами. Пужаев держал провод.

Ни один не делал работу другого.

Когда связь стала устойчивее, Пужаев отпустил разъём и обнаружил, что не чувствует два пальца.

— Согрей, — сказал Бабенко.

— Потом.

— Сейчас согрей. Если опять отойдёт, чем держать будешь?

Пужаев засунул руку под мышку.

Он посмотрел на накрытого Федотова.

Из-под плащ-палатки виднелся сапог. На подошве застрял маленький белый камень. Пужаев хотел вынуть его — ненужное, нелепое движение. Не вынул.

— Запасную батарею надо сюда, — сказал Бабенко.

— Эта ещё держит.

— Надолго?

Пужаев проверил индикатор.

— Если не замёрзнет — надолго.

— Она замёрзнет.

— Принесу.

— После огня.

Пужаев кивнул.

На дальнем склоне начала работать артиллерия.

Разрывы шли один за другим, поднимаясь по террасам. Каменные стены исчезали в дыму. По высоте прокатилось слабое запоздалое эхо.

Люди за брустверами подняли головы.

Никто не сказал, что теперь всё будет хорошо.

Они только использовали несколько минут, которые им дала батарея: тащили патроны, восстанавливали стенки, меняли повязки и искали тех, кто не отвечал.

* * *

Коробки из нижней щели переносили по одной.

Двоём было бы быстрее, но двое одновременно не помещались за стенкой. Сначала солдат поднимал коробку до поворота, оставлял её в тени валуна и возвращался. Копырин полз навстречу, цеплял ремень и тянул последние метры к пулемёту. Там Объедков принимал груз и укладывал так, чтобы крышку можно было открыть, не поднимая голову.

Первая коробка дошла целой.

Вторую прострелило.

Пуля пробила тонкий металл у края и ударила в патрон. Его смяло, соседнее звено перекосило. Копырин увидел повреждение только наверху, когда потянул ленту.

— Эту отдельно.

— Всю?

— Первые пять. Дальше посмотрим.

Объедков начал вынимать патроны. Пальцы были в каменной пыли, и Александров заставил его сперва вытереть руки.

— Всё равно грязные.

— Вытирай.

Объедков вытер о внутреннюю сторону гимнастёрки. Ткань там была влажной от пота.

Александров следил за склоном.

Артиллерия била ниже, не давая противнику собраться на прежнем направлении. Разрывы сдвигались по командам Бабенко — то правее, то глубже. Между ними виднелись пустые участки. На одном из таких участков, далеко слева, Александров заметил троих.

Они не поднимались к высоте.

Шли поперёк склона, пригибаясь за гребнями, и исчезли за осыпью, куда пулемёт не доставал по углу. Через несколько минут там показалось ещё движение.

— Обходят, — сказал Копырин.

— Может.

— Чего «может»? Сам видишь.

Александров видел.

Но в бою нельзя было превращать догадку в донесение. Он подозвал посыльного и указал направление.

— Гагарину: трое ушли влево за осыпь. Потом ещё были. Сколько — не видел.

— Обходят?

— Передай как сказал.

Посыльный повторил фразу, чтобы не потерять по дороге, и ушёл.

Слова всё равно изменились. До Гагарина дошло, что слева идёт группа. Он спросил численность. Посыльный ответил: не меньше пяти. Гагарин отправил человека проверить, и тот вернулся с известием, что за осыпью слышны голоса, но движения не видно.

Ткачёв усилил левый стык двумя бойцами.

Решение оказалось правильным не потому, что донесение было точным. Точным оно быть не могло. Правильным было не ждать, пока тёмные фигуры появятся за ближайшим камнем.

На прежнем направлении противник больше не показывался.

Это беспокоило сильнее.

Александров положил подбородок на рукав и на несколько секунд закрыл глаза. Только на несколько. Сразу услышал, как Копырин двигает коробку, как Объедков шмыгает разбитой губой, как далеко внизу отрабатывает артиллерия. Звуки удерживали его на месте.

Сон не пришёл.

Вместо него тело вспомнило усталость.

Заныла поясница. В правом плече пульсировала отдача, хотя пулемёт молчал. Порез на ладони стянулся пылью, и при каждом движении кожа раскрывалась. Во рту был привкус железа.

— Слава, — тихо сказал Копырин.

Александров открыл глаза.

— Не спал.

— Я ничего не сказал.

— Сказал.

Копырин протянул ему сухарь. Александров отломил угол, остальное вернул.

Жевать не хотелось. Он держал кусок во рту, пока тот не размок, и проглотил без вкуса.

Солнце опускалось к хребту.

Тени под террасами становились шире. На освещённом камне всё ещё было ясно видно каждую трещину, но нижние складки уже наливались синевой. Там человек в тёмной одежде исчезал раньше, чем ложился на землю.

Зима давала защитникам раннюю темноту.

Она же давала её тем, кто поднимался снизу.

Новый обстрел начался после короткой пристрелки.

Один разрыв лёг далеко за высотой. Второй — ниже. Третий ударил почти в прежнюю точку у гребня. Затем снова заговорили миномёты, гранатомёты и безоткатные орудия. На этот раз огонь не рассыпался по всей позиции. Он искал отдельные места.

Пулемёт.

Пункт управления.

Позицию корректировщика.

Туда, где «Утёс» работал в первой атаке, пришли три гранаты подряд.

Первая ударила перед бруствером. Камень принял основную силу, но верхний ряд сорвало. Вторая прошла выше и разорвалась за спиной. Третья попала справа, туда, где Объедков совсем недавно укладывал новую плиту.

Плита исчезла.

Объедкова бросило на Копырина. Оба свалились между коробками. Александров остался у рукояток, прикрытый только остатком стенки.

— Живы?

Копырин поднял голову.

— Серый на мне.

— Сними.

— Сам бы догадался.

Он столкнул Объедкова. Тот перевернулся на спину, открыл глаза и несколько раз моргнул.

— Встать можешь?

— Я лежу.

— Это вижу. Руки-ноги?

Объедков согнул колени, поднял ладони.

— Могу.

— Тогда ниже головы.

Александров развернул «Утёс» к вспышкам.

Он не видел расчёт гранатомёта. Видел щель между двумя стенками, откуда появилась дымная полоска. Дал короткую очередь. Пули ударили по верхнему краю, сбили камни внутрь.

Ответ пришёл сразу.

Граната взорвалась перед станком.

Александрову показалось, что кто-то рванул пулемёт за ствол. Передняя опора выскочила из трещины, станок повернуло. Прицел ударил его над бровью. Мир на миг стал белым.

Он не потерял сознание.

Лежал, прижав лицо к камню, и слышал собственное дыхание. Левый глаз видел нормально. Перед правым плавало тёмное пятно. По щеке текло тёплое.

— Слава!

— Здесь.

— Кровь.

— Потом.

Копырин подполз, хотел посмотреть рану.

Александров оттолкнул его локтем.

— Станок.

Передняя нога лежала поверх камней. Основание погнуло или только забило крошкой — сразу не понять. Вдвоём они подняли пулемёт, очистили опору и снова втиснули её в трещину. Копырин держал станок, Александров навалился всем весом.

— Левее.

— Не идёт.

— Камень вынь.

— Где?

— Под ногой. Не своей — станка.

Копырин нащупал осколок, выдернул.

Опора вошла.

Объедков тем временем поставил запасную плиту на разрушенный край. Руки у него дрожали. Плита стучала о соседние камни.

— Не держу, — сказал он.

— Положи и прижми коробкой, — ответил Александров.

— Коробку пробьёт.

— Тебя пробьёт быстрее.

Объедков поставил пустой ящик, сверху уложил плиту. Стенка стала ниже прежней, но хотя бы закрывала плечо.

На других участках уже началась стрельба.

Сначала слева, за осыпью. Потом снизу. Противник поднимался одновременно с обстрелом. Разрывы ещё ложились по позициям, когда между террасами показались первые люди.

Они учли «Утёс».

Теперь по открытому месту не шли. Одна группа удерживала пулемёт огнём с дальнего уступа. Другая двигалась ниже, там, где ствол упирался в край сектора. Гранатомётчики меняли позиции после одного-двух выстрелов. В промежутках били автоматы, не позволяя Александрову поднять голову и найти новую вспышку.

У противника не было единого лица.

Александров видел тёмные куртки, чапаны, чёрные головные повязки на нескольких людях. У одного на рукаве мелькнул светлый знак или кусок ткани. С такого расстояния нельзя было понять, кто они и откуда. Люди внизу двигались по местности уверенно. Этого было достаточно.

— Справа! — крикнул Объедков.

Три фигуры появились на верхней террасе.

Александров дал очередь. Первая фигура упала за стенку. Две другие разошлись в стороны.

Пулемёт повело.

Передняя опора опять сдвинулась, и пули прошли выше. Александров отпустил гашетку, ударил сапогом по станку, вернул линию.

— Держи ногу! — сказал он Копырину.

Тот обхватил опору обеими руками.

— Так?

— Не пальцы под неё.

Копырин переставил руки.

«Утёс» снова заработал.

Ствол быстро нагревался. После каждой очереди воздух над ним дрожал сильнее. Запах горячего масла смешался с запахом раздробленного камня. Кожух обжигал даже через ткань.

Александров вёл огонь короткими, но коротких очередей было много.

Противник приближался.

На левом стыке сработала мина. Хлопок был слабее артиллерийского разрыва, но его узнали. Следом взорвалась вторая. Над осыпью поднялась пыль, и оттуда донеслись крики.

— Минное! — передал кто-то.

— Левый держать!

Автоматный огонь сместился туда.

По центру люди залегли в ста пятидесяти метрах. Один пытался подползти к удобному камню, толкая перед собой гранатомёт. Александров видел только ноги. Он выстрелил по камням перед ними. Пыль закрыла место. Когда она ушла, ног не было.

Слева от пулемёта заговорил Копырин:

— Лента кончается.

— Коробку.

— Эта последняя здесь.

— В щели ещё.

— Не принесли.

Объедков подался назад.

— Я схожу.

Александров посмотрел на ход.

Пули проходили над ним почти непрерывно. В повороте лежала простреленная коробка, которую не успели убрать.

— Подожди.

— Потом поздно будет.

— Сказал — подожди.

Объедков остался.

Александров снова нажал.

Последние патроны в коробке пошли рывками. Копырин подталкивал ленту. Металлическая лента прыгала по камням. Её край попал ему под ладонь и рассёк кожу.

— Всё! — крикнул он.

Затвор щёлкнул в пустоте.

Тяжёлый ритм «Утёса» оборвался.

Снизу это услышали.

Огонь противника усилился. На террасе поднялись сразу несколько фигур.

— Теперь! — сказал Александров.

Объедков сорвался с места.

Он прошёл первый участок на четвереньках, затем вскочил и перескочил разрушенную стенку. Пули ударили следом, выбивая крошку из камня. Объедков исчез за поворотом.

Копырин снял пустую ленту.

Александров работал автоматом. Приклад упирался в плечо, забитое отдачей крупнокалиберного пулемёта. После «Утёса» автомат казался лёгким и слишком быстрым. Он стрелял по верхнему краю террасы, не давая подняться.

— Долго его нет, — сказал Копырин.

Прошло меньше минуты.

Она растянулась.

Объедков появился, таща коробку за ремень. Не нёс — волок. На половине пути ремень зацепился за камень. Он дёрнул. Коробка перевернулась, ударилась углом.

— Оставь! Ползи! — крикнул Александров.

Объедков не оставил.

Он вернулся на шаг, освободил ремень и потащил дальше. Пуля ударила рядом с его рукой. Объедков втянул голову, но не отпустил.

Копырин высунулся и дал очередь, прикрывая.

— Ниже! — крикнул Александров.

Копырин лёг.

Объедков добрался до позиции и толкнул коробку вперёд.

— Целая.

Он тяжело дышал. На слове голос сорвался.

— Открывай, — сказал Александров.

Крышка помялась, но замок поддался. Лента внутри лежала ровно.

Копырин зарядил.

Пока «Утёс» молчал, противник прошёл несколько десятков метров. Тёмные фигуры были уже над нижней стенкой. Александров видел лица — не черты, только светлые овалы. Один человек кричал, показывая рукой наверх.

Пулемёт снова ударил.

Люди легли.

Очередь прошла вдоль террасы. Камни разлетелись, сухой куст исчез. Александров перенёс огонь на дальний выступ, откуда били по расчёту.

Там ответили гранатой.

Она ударила в основание бруствера.

Каменная стенка поднялась и обрушилась на станок. Александрова отбросило назад. На этот раз правый глаз погас полностью. В ушах не было звона — только плотная тишина.

Он открыл рот, попытался вдохнуть.

Воздух не вошёл.

Грудь словно связали ремнём. Александров ударил себя кулаком по бронежилету, выдохнул пыль и наконец втянул короткий болезненный глоток.

Перед ним двигался Копырин.

Без звука.

Рот открыт, на лице кровь. Он разгребал камни вокруг пулемёта. Объедков лежал у стенки, прикрыв голову руками.

Александров пополз вперёд.

Тишина начала трескаться. Сначала вернулось шипение. Потом отдельные удары. Затем бой навалился целиком.

— ...лава! Слава!

— Жив.

Он не услышал собственного ответа, только почувствовал голос в горле.

Копырин показал на пулемёт.

Ствол был цел. Станок завалило камнем. Крышку заклинило или прижало сверху. Они вдвоём оттащили плиту. Копырин потянул крышку — не поддалась.

Александров ударил рукояткой ножа по защёлке.

Раз.

Ещё раз.

Крышка открылась.

Внутри лежала каменная крошка. Ленту перекосило.

— Чисти! — сказал он.

Копырин выгребал пыль пальцами. Александров вынул смятый патрон. Объедков пришёл в себя и подполз с тряпкой.

— Руку убери, — сказал Копырин.

— Где?

— Вон там. Убери, говорю.

Объедков смотрел не на механизм, а на свою левую кисть, словно не узнавал её.

Александров схватил его за запястье и отвёл.

— На меня смотри.

Объедков посмотрел.

— Как зовут?

— Серёга.

— Меня?

Он моргнул.

— Слава.

— Копырина?

— Аркаша.

— Сиди ниже. Патроны подавай.

Объедков кивнул.

Александров закрыл крышку и передёрнул затвор.

«Утёс» выстрелил.

После первой очереди станок сел неровно. После второй из механизма пошёл хруст. Александров отпустил гашетку, перезарядил. Пулемёт снова работал.

Не чисто.

Не ровно.

Работал.

Этого хватило, чтобы атака остановилась в нескольких десятках метров ниже прежнего рубежа.

Вызванный Бабенко огонь лёг по тылу наступающих. Разрывы закрыли русло и нижние террасы. Люди, находившиеся ближе к высоте, оказались отделены от тех, кто поддерживал их снизу. Они продолжали стрелять, затем начали отходить малыми группами.

Один поднимался, двое прикрывали.

Потом наоборот.

«Утёс» провожал их до края сектора.

Александров не пытался достать тех, кто уже ушёл за камень. Берёг ленту.

Когда склон опустел, он ещё несколько секунд держал прицел на проломе.

— Всё, — сказал Копырин.

— Не всё.

— Ушли же.

— Сейчас ушли.

Копырин сел спиной к стенке.

Его руки дрожали. Не мелко, как от холода. Пальцы ходили сами, и он прижал ладони к коленям.

— Не держатся, — сказал он.

Александров посмотрел.

— Согрей.

— Не замёрзли.

— Всё равно согрей.

Копырин сунул руки под бронежилет.

Объедков сидел рядом и повторял про себя их имена. Губы двигались без звука: Серёга, Слава, Аркаша. Через минуту перестал.

Солнце коснулось хребта.

На высоте сразу стало холоднее.

Пот под одеждой остыл. Горячий ствол выпускал в воздух тонкий пар, которого при дневном свете раньше не было видно. Дым от пожаров на склоне посинел.

Внизу снова слышались голоса.

Противник не ушёл.

Он только спустился за террасы.

* * *

К сумеркам высота перестала быть похожей на укреплённую позицию.

Она стала набором ям и обвалов, между которыми ещё держались люди.

Там, где утром можно было пройти пригнувшись, теперь приходилось ползти. Там, где лежал запас патронов, зияла воронка. Из целых мешков высыпался щебень. На одном участке бруствер уцелел, но за ним не осталось никого невредимого.

Ткачёв перераспределял людей.

Это звучало упорядоченно только в донесении. На деле он находил бойца, спрашивал, может ли тот стрелять, и показывал новое место. Человек брал свои магазины, иногда автомат раненого, и перебирался туда. Никто не записывал перемещение. Через десять минут приходилось снова выяснять, кто держит сектор.

Гагарин добрался до «Утёса» вместе с санитаром.

— Сначала Объедкова, — сказал Александров.

Санитар посветил маленьким фонарём в глаза Объедкову, задал несколько вопросов. Тот отвечал правильно, но с задержкой.

— Контузия. Ниже его.

— Я останусь, — сказал Объедков.

— Пойдёшь вниз.

— Я нормально.

— Ты три раза спросил, где автомат.

Объедков посмотрел на оружие, лежавшее у его локтя.

— Вот он.

— Теперь увидел. Вставай.

Объедков не двигался.

Копырин взял его за ремень.

— Серый, иди.

— А лента?

— Я подам.

— Один не подашь.

— Подам.

Объедков перевёл взгляд на Александрова.

Тот кивнул.

— Иди. Если отпустит — вернёшься.

Это была неправда, сказанная без намерения обмануть. Все знали: человека с контузией обратно к пулемёту не пустят. Но приказ уйти становился выполнимее, если оставлял дорогу назад.

Объедков поднялся. Колени подогнулись. Санитар подхватил его и повёл по ходу.

Александров смотрел, пока они не скрылись.

Гагарин присел рядом.

— Сам как?

— Глаз заплыл. Вижу левым.

— Голова?

— Болела раньше.

Гагарин не улыбнулся.

— Пулемёт?

— Работает. Станок ведёт. Внутри песок. Ствол менять надо.

— Можете?

— Можем.

— Запасной цел?

Копырин показал на чехол у стены. На ткани было несколько дыр, но сам ствол не задело.

Смену делали вдвоём.

Нагретый металл не позволял торопиться. Рукавицы уже были разорваны. Александров обмотал руку тряпкой, освободил крепление. Копырин принял тяжесть. Старый ствол положили на камни, где снег под ним сразу потемнел и зашипел.

Запасной оказался ледяным.

Он вошёл не с первого раза. В пазу оставалась крошка. Александров очистил её ножом, попробовал снова.

— Есть.

Копырин закрепил.

Гагарин наблюдал за склоном.

— Боекомплект?

— Полкоробки начатой. Две полных. Одна битая.

— Ещё поднесут.

Он сказал это как задачу, не как обещание.

— Стенка открыта, — добавил Александров.

— Камень принесут тоже.

— Людей не хватит на всё.

Гагарин посмотрел на него.

— Знаю.

Из темноты снизу донёсся одиночный выстрел.

Пуля ударила в старый горячий ствол. Металл звякнул.

Все трое пригнулись.

— Скоро, — сказал Гагарин.

Он пополз обратно.

Копырин вставил новую ленту.

— Ты правда левым видишь?

— Вижу.

— А правым?

— Пятно.

Копырин кивнул, будто из этого ответа понял больше, чем мог.

— Санитару потом покажешь.

Александров ничего не ответил.

Сумерки сгущались.

Над хребтом ещё держалась узкая красная полоса. Камни на высоте стали чёрными, снег — синеватым. Внизу зажглись короткие вспышки. Одна, вторая, сразу несколько.

Начался новый обстрел.

Теперь целью был «Утёс».

* * *

Первую гранату Александров увидел в полёте.

Она шла чуть в сторону, светлая точка на фоне тёмного склона. Ударила за позицией и осыпала их камнем.

Вторая разбила остаток левого бруствера.

Третья не долетела.

С дальнего уступа заработал пулемёт. Трассирующие пули прошли над «Утёсом», одна ударила в коробку, высекла искру. Автоматы поддержали с двух сторон.

Противник не пытался скрыть направление.

Он прижимал расчёт к камням, пока группы снизу поднимались к разрушенному сектору.

Александров лёг за оружие и дал очередь по вспышке. Новый ствол работал ровно. Станок всё ещё уводило, но Копырин держал заднюю опору коленом.

— Правее! — крикнул он.

Александров увидел движение.

Люди шли ближе друг к другу, чем раньше. Не потому, что забыли осторожность. Узкий проход между скалами не позволял разойтись. Они рассчитывали проскочить его под огнём поддержки.

«Утёс» закрыл проход.

Первая очередь разбила камень впереди. Вторая легла ниже. Передние упали, остальные отступили за выступ.

С другого направления выстрелил гранатомёт.

Граната ударила в станок.

Мир разорвался на горячий свет и чёрный камень.

Александров очнулся на боку.

Лицо было прижато к снегу. Снег уже не был холодным — или кожа не чувствовала. Он попытался подняться. Левая рука не удержала вес.

Рядом кричал Копырин.

Александров перевернулся.

«Утёс» лежал наклонно. Передняя нога станка была вывернута. Рукоятка погнута. Крышку сорвало с защёлки. Лента свисала на камни.

Копырин сидел у стены и держался за предплечье. Между пальцами шла кровь.

— Кость?

— Не знаю.

— Пальцы двигай.

Копырин согнул пальцы и застонал.

— Двигаются.

— Уходи вниз.

— А ты?

— Пулемёт посмотрю.

— Он всё.

— Иди.

Копырин не сдвинулся.

Снизу били автоматы. Пули проходили над разрушенной стенкой. Одна ударила в корпус пулемёта.

Александров подполз к «Утёсу».

Попробовал вернуть станок. Вывернутая опора не держала. Он подложил камень, навалился на рукоятки и нажал гашетку.

Пулемёт дал три выстрела.

Затвор остановился.

Александров перезарядил.

Два выстрела.

Снова остановка.

Внутри что-то смяло. Механизм не проходил полный ход. Он открыл крышку, увидел перекошенный патрон и металл, которого раньше не было на этом месте — отломившийся или загнутый внутрь край.

Исправить под огнём было нельзя.

— Слава, пошли, — сказал Копырин.

— Руку перевяжи.

— Сам перевяжу ниже.

— Вот и иди ниже.

— Вместе.

Александров посмотрел на склон.

Через левый глаз он видел плохо. Сумерки смазывали расстояние. Но движение под террасой было уже близко. Если оба уйдут сейчас, разрушенный сектор останется открытым до тех пор, пока Гагарин не пришлёт людей. Несколько минут. Может быть, одна.

Иногда между удержанной позицией и потерянной оставалась не линия огня.

Оставалось время.

— Аркаша, вниз, — сказал Александров. — Гагарину скажи: «Утёс» разбит, сюда людей.

— Сам скажешь.

— Ты быстрее дойдёшь.

Копырин понял.

Не сразу согласился — понял.

— Я вернусь.

— Сначала перевяжись.

— Вернусь.

— Иди уже.

Александров подтолкнул его ногой к ходу.

Копырин пополз. У поворота оглянулся.

Александров не смотрел на него.

Он снял автомат, проверил магазин и вытащил гранаты. Пять Ф-1. Тяжёлые ребристые корпуса лежали в подсумке, сталкиваясь друг с другом. Он разложил их за камнем, чтобы брать одной рукой.

Пулемёт оставил перед собой.

Даже разбитый, тот закрывал часть тела.

Снизу посыпались камни.

Кто-то поднимался по мёртвому пространству прямо под позицией.

Александров прижал приклад к плечу.

Первая фигура появилась у пролома внезапно. Он дал короткую очередь. Человек исчез вниз. С другой стороны ответили, пули ударили в корпус «Утёса».

Александров переместился на полметра вправо.

Там бруствер был ниже, зато угол открывался шире. Он выдернул чеку первой гранаты, наощупь выбрал направление и бросил за стенку террасы.

Взрыв поднял пыль.

Крики снизу стали ближе и злее. Он не понимал слов.

Вторую гранату бросил левее.

Автомат бил коротко. Магазин опустел. Александров сменил его, не отрывая взгляда от пролома. Правой рукой работать было легче. Левая слушалась хуже после взрыва, и магазин не сразу вошёл в приёмник.

— Давай, — сказал он руке.

Защёлка сработала.

Он дослал патрон.

Сверху, от соседних позиций, начали стрелять свои. Гагарин получил сообщение. Пули прошли по подступу, заставили людей снизу залечь.

Александров бросил третью гранату.

Ему не требовалось остановить всех.

Требовалось не пустить наверх сейчас.

Не в эти секунды.

Из темноты пришла граната.

Она ударила о край камня, отскочила и взорвалась ниже. Александрова обдало жаром. В левую ногу вошло сразу несколько осколков. Он упал на колено.

Боли сначала не было.

Была слабость. Нога перестала быть опорой, словно её подменили чужой. Александров сел за пулемётом, вытянул её и увидел, как быстро темнеет ткань.

Времени перевязывать не было.

Он поднял автомат.

Стрелял сидя.

Четвёртая граната ушла за ближний камень. Пятая — туда, где вспыхивал гранатомёт. В темноте Александров не увидел, долетела ли.

После взрыва склон на мгновение осветился.

Он разглядел людей ниже, разбитую стенку, полосы пыли на снегу и свой «Утёс», лежавший поперёк позиции, как мёртвое животное, которое всё ещё пыталось закрыть хозяина.

Потом свет погас.

Автоматная очередь пришла снизу.

Александрова ударило в грудь и плечо. Он откинулся на камни, но не выпустил оружие. Попытался снова поднять ствол. Правая рука двигалась. Левая осталась на груди.

Он вдохнул.

Воздух вошёл неглубоко и вышел со свистом.

Наверху кто-то звал его.

— Слава!

Голос был знакомый. Возможно, Копырин. Возможно, Гагарин. Эхо уносило имя к дороге и возвращало с другой стороны.

Александров не ответил.

Не потому, что выбирал молчание.

В лёгких не хватило воздуха на слово.

Он ещё видел край террасы. Ещё пытался держать автомат в том направлении. Пальцы на рукоятке разжимались медленно, один за другим.

Последним исчез не звук боя.

Последним исчез холод камня под затылком.

* * *

К позиции добрались, когда противника уже прижали огнём к нижней террасе.

Копырин вернулся с двумя бойцами, не дождавшись, пока ему перевяжут руку как следует. Бинт был затянут поверх рукава и сразу пропитался. Гагарин двигался за ними.

Они нашли Александрова за разбитым пулемётом.

Копырин первым коснулся его шеи. Пальцы дрожали и соскальзывали с воротника. Он переставил руку, прижал сильнее.

— Ну?

Гагарин спросил тихо, хотя вокруг стреляли.

Копырин не ответил.

Он пытался нащупать то, чего уже не было.

Гагарин положил ладонь ему на плечо.

— Забираем.

Они подняли Александрова.

Тело оказалось тяжелее, чем человек, который мог помочь движением. Нога зацепилась за станок. Один боец освободил её, другой взял под колени. Автомат сняли с ремня и передали назад.

Никто не произнёс последних слов за погибшего.

Никто не успел сказать своих.

Когда Александрова понесли по ходу сообщения, Копырин один раз споткнулся. Гагарин подхватил вес. На узком месте пришлось повернуть тело боком, чтобы пройти между камнями. Голова в каске тихо ударилась о стенку.

— Осторожно, — сказал Копырин.

Сказал так, будто Александрову ещё могло стать больно.

За ними осталась позиция.

Разбитый «Утёс» лежал на вывернутом станке. Из открытой крышки свисала лента. В коробке оставались патроны.

Сектор нельзя было оставить.

Через минуту туда пришли двое. Один подтащил ручной пулемёт, второй начал складывать камни на разрушенный край. Они не знали, где лежали гранаты, и искали их ладонями в щебне. Нашли пустые подсумки и магазин с несколькими патронами.

— Здесь Слава был? — спросил один.

— Здесь.

— Куда его?

— Вниз понесли.

— Живой?

Второй не ответил.

Он поставил камень.

Первый тоже понял и больше не спрашивал.

Они развернули ручной пулемёт к террасам.

Но тяжёлого голоса «Утёса» на высоте больше не было.

* * *

Пужаев вернулся за батареей, когда свет почти ушёл со склона.

Та, что стояла на станции Бабенко, садилась быстрее, чем он рассчитывал. Холод забирался в корпус. Индикатор ещё показывал заряд, но при передаче напряжение проваливалось, голос на том конце распадался. Пужаев дважды отогрел батарею под одеждой, сменяя её с запасной, и выиграл немного времени.

Теперь требовалась третья.

Она лежала в укрытии возле разбитого хода связи.

Путь туда был знаком. Пужаев прошёл его днём, затем обратно, потом ещё раз со станцией. Но после каждого обстрела знакомая высота становилась другой. Появлялись воронки. Исчезали ориентиры. Камень, за которым утром помещался человек, раскалывался и уже не закрывал даже голову.

Он добрался до укрытия, нашёл батарею в вещевом мешке и сунул за пазуху.

Рядом лежал раненый с перевязанной головой.

— Связь есть? — спросил он.

— Есть.

— Наши знают?

— Знают.

— Что знают?

Пужаев застегнул гимнастёрку поверх батареи.

— Что мы здесь.

Раненый подумал и кивнул.

Вероятно, он хотел услышать именно это.

Пужаев вышел.

На обратном пути пришлось остановиться у тела Александрова. Его уже спустили за обратный склон и положили рядом с Федотовым. Две плащ-палатки лежали на камне, края обеих были прижаты плитами. Между ними оставили узкий проход.

Пужаев не знал Александрова близко.

Знал пулемёт.

Пока тот работал, по его звуку можно было понять, держится ли склон. Теперь снизу стреляли так же часто, артиллерия отвечала, автоматы на позициях не молчали — но в общем шуме образовалась пустота.

Пужаев прошёл между телами.

У поворота его окликнули:

— Серёга, куда?

— К Бабенко.

— Через верх не ходи.

— Знаю.

Он пошёл нижним ходом.

Там было темнее. Правая стенка закрывала остаток неба. Приходилось нащупывать сапогом камень, прежде чем переносить вес. Одной рукой Пужаев держал автомат, другой прижимал батарею под одеждой.

До позиции Бабенко оставалось два поворота.

Сверху прошёл снаряд.

Пужаев услышал его слишком поздно.

Удар пришёл в стенку за спиной. Воздух втолкнул его в узкий проход. Каска ударилась о выступ, подбородок прижало к груди. Батарея выскользнула из-под гимнастёрки и покатилась по камням.

Пужаев остался лежать лицом вниз.

Человек из соседнего укрытия подполз к нему не сразу. Сначала переждал второй разрыв. Потом схватил Пужаева за разгрузку и втянул за стенку.

— Серёга.

Ответа не было.

Он перевернул его.

Глаза были закрыты. Рот приоткрыт. Грудь не двигалась.

Солдат приложил два пальца к шее, но собственная рука дрожала, а камень под ними бился от новых разрывов. Пульса он не почувствовал.

— Санитара! — крикнул он.

Никто не пришёл.

Тогда он расстегнул ворот, запрокинул Пужаеву голову и дважды ударил ладонью по груди — неловко, слишком высоко. Наклонился к лицу, пытаясь понять, есть ли дыхание.

Не было.

Или он не услышал.

Следующий взрыв засыпал обоих пылью.

Солдат закрыл Пужаева собой.

Через несколько секунд тело под ним дёрнулось и втянуло воздух.

* * *

Я вернулся от удара.

Не к нему.

От него.

Кто-то лежал на мне, прижимая к камню. Изо рта пахло пылью и кровью. Каждый вдох проходил сквозь узкую щель в горле и обжигал грудь.

Я открыл глаза.

Перед лицом был рукав чужой гимнастёрки. На ткани — тёмная капля, набухшая между нитями. Она дрожала вместе с человеком, который меня закрывал.

— Живой, — сказал он.

Голос пришёл издалека.

Он приподнялся.

Над ним показалась полоска вечернего неба и каменная стенка. По краю стенки прошли искры. Человек снова пригнулся.

— Серёга, слышишь?

Имя ничего мне не сказало.

Я попытался ответить. Вышел кашель.

Вместе с ним вернулся звук.

Не постепенно. Сразу.

Автоматы били снизу. Где-то дальше работала артиллерия. Камень осыпался по каске. В ушах стоял низкий гул, внутри которого отдельные выстрелы казались короткими разрывами ткани.

Я поднял руку к лицу.

Рука была молодой. На среднем пальце — свежая ссадина, в ногтях чёрная грязь. Рукав советской полевой формы. На запястье часы, стекло треснуло, стрелки остановились.

Берлин.

Тадж-Бек.

Январь восемьдесят девятого.

Слова вспыхнули без порядка и исчезли.

Последним я помнил не камень.

Стол под спиной. Лампу над лицом. Запах йода, крови и мокрой одежды. Врача, называвшего меня Олегом Юрасовым. Радиостанцию у стены. Двадцать три дня до конца войны.

Холод, который поднимался изнутри.

Потом ничего.

Теперь подо мной снова был афганский камень.

— Серёга.

Человек схватил меня за подбородок и повернул лицо к себе.

Я увидел молодого солдата. Пыль на ресницах, рассечённая губа. Он смотрел сердито, потому что испугался.

— Не отключайся. Как зовут?

Ответ пришёл не от меня.

Сергей Анатольевич Пужаев.

Имя поднялось вместе с памятью тела: запись в документах, окрик старшины, буквы на конверте. За ним — расположение станции, позывной Бабенко, разъём, который нужно прижимать левой рукой, батарея за пазухой.

— Сергей, — сказал я.

— Фамилия?

— Пужаев.

— Где мы?

Я не знал.

Тело знало высоту как набор переходов и позиций. Знало, где лежит запасная станция, в каком месте пропадает сигнал, откуда утром принесли воду. Но номер не приходил.

— На высоте, — ответил я.

Солдат выругался.

— На какой?

Снизу снова ударили. Я пригнулся раньше, чем понял направление.

Это движение принадлежало обоим.

Мне — потому что я слышал гранатомёт.

Пужаеву — потому что он уже несколько часов жил под этим огнём.

— Не помню, — сказал я.

Честный ответ напугал солдата сильнее неправильного.

— Санитара надо.

— Потом. Батарея где?

Он посмотрел на меня, затем за стенку.

— Выпала.

— Куда?

— Там лежит.

Я осторожно поднял голову.

В проходе, в трёх метрах от нас, темнел прямоугольный корпус. Ремень зацепился за камень. Место простреливалось сверху и снизу. Пули не шли непрерывно, но каждые несколько секунд били по стенке.

Память Пужаева подсказала: без этой батареи запасная станция протянет недолго. Не абстрактная связь. Голос Бабенко, его поправки, артиллерия по подступам.

Я ещё не понимал, где нахожусь и когда.

Понимал, зачем он шёл.

— Прикроешь?

— Куда ты собрался?

— За ней.

— У тебя голова разбита.

Я потрогал затылок. Под каской было мокро, но пальцы не провалились никуда, куда не должны.

— Огнём прикроешь?

Солдат посмотрел на батарею.

— Подожди, пока наши дадут.

Словно услышав его, сверху заговорил ручной пулемёт. Очереди прошли по нижней террасе. Ответный огонь сместился.

— Сейчас, — сказал он.

Я выполз.

До батареи было три метра.

Первый метр прошёл на локтях. На втором ладонь соскользнула с камня. Тело качнулось, в голове вспыхнул белый круг. Я остановился, прижавшись щекой к земле.

— Назад! — крикнули за мной.

Батарея лежала перед лицом.

Я дотянулся, схватил ремень и потянул. Он держался. Пришлось подняться на колено и освободить петлю.

По камню ударила пуля.

Осколок рассёк щёку.

Я вернулся быстрее. Солдат втянул меня за плечо.

— Дурак.

Я ничего не ответил. Положил батарею между нами и заставил себя дышать медленнее.

— Куда нёс?

— Бабенко. Два поворота.

— Я отнесу.

Он потянулся к ремню.

Память тела ответила прежде, чем я успел подумать.

— Не урони. Разъём справа. Корпус треснут снизу, на камень не ставь.

Солдат убрал руку.

— Сам понесёшь, значит.

Я кивнул.

Он помог мне сесть.

Мир качнулся и встал на место.

— Какое сегодня число? — спросил я.

Солдат уставился.

— Седьмое.

— Месяц?

— Январь. Тебя крепко приложило.

— Год.

Теперь он уже не сердился.

Испуг вернулся.

— Восемьдесят восьмой.

Я не ответил.

До вывода войск оставалось двадцать три дня — в январе восемьдесят девятого.

Здесь был январь восемьдесят восьмого.

Я умер через год после того дня, в который вернулся.

Календарь снова разломался.

Не дорога вперёд.

Не цепь лет.

Чужие смерти, расставленные в порядке, которого я не видел.

— Серёга.

— Что?

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Тогда пошли к Бабенко. Он тебя ждёт.

Я взял батарею.

Она была тёплой с одной стороны — там, где лежала у моего тела до взрыва. С другой остыла на камне.

Пужаев знал, как нести её, чтобы не ударить корпус. Знал нижний проход. Знал, что на последнем повороте нельзя вставать даже в темноте: оттуда простреливалась седловина.

Я только оказался внутри человека, который уже знал свою работу.

* * *

До Бабенко мы добрались по одному.

Солдат пошёл первым, остановился у поворота и махнул. Я прижал батарею к груди и переполз открытый участок. На середине щебень под локтем осыпался. Камни постучали вниз. Кто-то выстрелил по звуку, пуля прошла выше.

Последние метры я двигался почти вслепую.

В укрытии горел маленький фонарь, закрытый с трёх сторон плащ-палаткой. Свет падал на карту и руки Бабенко. Лицо оставалось в тени. Радиостанция стояла на камне у пролома, провод спускался к нему.

— Где тебя носит? — спросил Бабенко.

Я положил батарею рядом.

— Накрыло у хода.

— Цел?

— Голова гудит. Остальное цело.

— Федотова станция окончательно сдохла. Эта проседает.

Он сказал это быстро и сразу вернулся к карте. Я мог бы назвать своё другое имя. Мог попытаться объяснить год, Юрасова, смерть в командном пункте.

Ни одно слово не помогло бы высоте.

Я снял старую батарею.

Пальцы сами нашли защёлки. Я знал устройство станции не потому, что служил с такой в двухтысячном. Некоторые принципы были знакомы, но конкретное движение — где нажать, насколько повернуть, как придержать разъём — принадлежало Пужаеву.

Новая батарея села на место.

Я включил питание и услышал шум.

— Вызывай, — сказал Бабенко.

Я передал позывной.

Ответа не было.

Повторил.

В треске возник голос и пропал.

Я изменил положение антенны, поднял станцию на край камня. Сигнал стал чище, но вместе с ним аппарат оказался над стенкой.

— Ниже её, — сказал Бабенко.

— Здесь не берёт.

— На ладонь ниже.

Я опустил.

Голос остался. Пужаев уже находил эту узкую полосу связи днём. Тело вспомнило расстояние точнее меня.

Бабенко взял трубку.

Он передавал поправки коротко, без объяснений. Артиллерия работала по подходам. Разрывы виднелись в темноте оранжевыми вспышками, затем через несколько секунд приходил звук. Иногда между светом и звуком успевали обменяться двумя фразами.

— Правее сто.

— Принял.

— Повтори.

— Правее сто.

— Подтверждаю.

Связь прервалась.

Я прижал разъём.

— Есть?

— Жду.

Шум вернулся.

Бабенко продолжил.

Он не нуждался в моём совете, куда класть огонь. Он видел склон, знал батарею, карту и позиции своих. Моя задача была меньше и потому сейчас важнее любых размышлений: не дать оборваться его голосу.

Я держал провод.

После Юрасова переход казался почти жестоким повторением.

Там умирающий майор услышал, что линия работает.

Здесь я проснулся внутри связиста и сам удерживал линию.

Если в этом был смысл, я его не понимал.

— Снизу движение, — сказал наблюдатель у края укрытия.

Бабенко не обернулся.

— Где?

— Под разбитым пулемётом. Левее террасы.

— Сколько?

— Не вижу. Камни сыпятся.

Бабенко закончил передачу и посмотрел туда.

Я тоже поднялся на локте.

На фоне последних полос света виднелся край позиции. Бруствер был развален. Над ним торчал ствол крупнокалиберного пулемёта, опущенный вниз под неправильным углом.

Что-то в этой картине коснулось памяти.

Не Пужаева.

Моей.

Высота в Афганистане. Январь восемьдесят восьмого. Тридцать девять десантников. Бой, о котором в моём времени уже писали, споря о числе атак, потерях противника и людях в чёрной форме. Два Героя Советского Союза. Шесть погибших. Почти все раненые.

Число высоты пришло последним.

Три-два-три-четыре.

Я смотрел на разбитый пулемёт.

— Кто там стоял? — спросил я.

Наблюдатель ответил:

— Александров.

Имя завершило узнавание.

Вячеслав Александров. «Утёс». Остался у оружия, когда расчёт отошёл. Герой Советского Союза — посмертно.

Я знал итог.

Не знал точной минуты каждой атаки. Не помнил схему позиций. Не мог назвать людей, которые сейчас лежали за стенками в темноте. Даже число шесть не говорило, кто умрёт следующим и где.

И я оказался здесь слишком поздно, чтобы сделать смерть Александрова неслучившейся.

Его уже вынесли.

Подвиг уже принадлежал ему.

Так было правильно хотя бы в одном: я не мог забрать его даже по ошибке.

— Давно? — спросил я.

— Что?

— Александрова вынесли.

— Только что.

Бабенко посмотрел на меня.

— Ты чего?

— Головой ударило.

— Вижу. После передачи к санитару.

— Потом.

Он хотел возразить, но в радиостанции появился вызов.

Я подал трубку.

Бабенко ответил.

Одна из позиций сообщала о движении на левом стыке. Другая требовала перенести огонь ближе. Голоса перебивали друг друга на частоте. Бабенко развёл их, заставил повторить координаты, сверил с картой.

— Ближе пятидесяти не дам, — сказал он.

— Они уже под нами.

— Свою точку подтверди.

На том конце замолчали.

Потом назвали ориентир.

Бабенко изменил поправку.

Я слушал.

Знание будущего требовало сказать что-нибудь большое: сколько будет атак, кто удержит высоту, когда подойдёт помощь. Но всё, что я помнил, было слишком общим и слишком поздним. Сказать «мы удержим» человеку, которому через минуту надо поднять голову под огнём, — не помощь. Сказать «погибнут шестеро» — значит превратить всех остальных в ожидающих своего имени.

Я промолчал.

Если потом кто-нибудь станет искать в документах момент моего появления, он увидит травму, разрыв связи и обычную для связиста работу.

Здесь никакого необычного решения не было.

Пужаев нёс батарею к корректировщику до удара.

После удара я донёс её туда же.

Линию нашёл он.

Разъём умел держать он.

Даже путь под огнём был проложен его памятью.

Если след существовал, он прятался не в навыке.

Только в порядке мыслей человека, который на несколько секунд перестал дышать и после этого начал слушать время иначе.

— Пужаев, — сказал Бабенко.

— Да.

— На связь.

Я снова вызвал батарею.

* * *

Темнота окончательно легла на высоту.

Она не спрятала людей.

Вспышки показывали их кусками: рука на камне, каска, край лица, человек, перебегающий к соседней позиции. Трассирующие пули проводили короткие красные линии. Разрывы на секунду возвращали склону цвет — жёлтый камень, серый дым, грязный снег — и тут же отнимали.

Я сидел у станции.

Удар в затылок отдавался при каждом движении. Иногда тошнота поднималась к горлу, и приходилось закрывать глаза. Тогда мир становился ещё точнее: частота выстрелов, направление эха, паузы между передачами.

Пужаевское тело различало слабый сигнал среди треска. Моя память различала подготовку атаки в том, как менялся огонь.

Не знания из будущего.

Обычную последовательность.

Сначала по разбитому сектору начали бить чаще. Затем огонь по соседним позициям усилился, заставляя людей не смотреть в сторону «Утёса». Внизу гранатомёты сместились. Под террасами посыпались камни.

Противник проверял место, где тяжёлый пулемёт замолчал.

— Передай Ткачёву, — сказал я наблюдателю. — Под «Утёсом» готовятся.

Он не побежал.

— Сам видел?

Правильный вопрос.

— Движение слышу. Огонь туда собирают. Сколько людей — не знаю.

— Так и передам.

Он ушёл.

Бабенко посмотрел на меня.

— Откуда знаешь, что собирают?

— Сначала прижали соседей. Теперь гранатомёты переносят.

Он прислушался.

— Похоже.

Не спросил больше. Для него этого было достаточно, чтобы проверить, а не чтобы поверить.

Через минуту пришло подтверждение от позиции ближе к разрушенному сектору: слышали голоса и камни, видели две фигуры у пролома.

Ткачёв отправил туда ещё людей.

Не я.

Я только назвал звук.

Решение принял человек, который отвечал за высоту.

Бабенко запросил огонь по нижнему подходу. Батарея ответила с задержкой. Первый снаряд лёг дальше. Поправка. Второй поднял камень под террасой.

Снизу продолжали идти.

Их не было видно целиком. Вспышка показывала одного, потом другого. Голоса сближались. Автомат у разбитой позиции стрелял короткими и часто менял место.

Я держал радиостанцию на камне.

Батарея была новой, но холод уже забирал её. Я снял одну рукавицу и прижал ладонь к корпусу. Бессмысленный жест — человеческого тепла не хватало, чтобы согреть металл снаружи. Пужаев вспомнил другой способ. Я расстегнул куртку, вынул запасную и положил под одежду, прямо к коже.

Холод обжёг бок.

Так он делал до меня.

Рядом Бабенко считал секунды до следующего разрыва.

Не вслух. Палец двигался по карте от отметки к отметке.

— Есть связь? — спросил он.

— Есть.

— Держи.

Я держал.

В двадцатом веке война любила крупные слова: операция, направление, блокада, прорыв. На высоте все они проходили через маленькие вещи. Через защёлку батареи. Через ткань вокруг разъёма. Через плоский камень, который не должен был сдвинуться под опорой. Через человека, успевшего донести коробку.

Один такой человек теперь лежал под плащ-палаткой.

Ему три дня назад исполнилось двадцать.

Я знал это из будущего или из памяти Пужаева — уже не мог различить. Возможно, кто-то сказал днём. Возможно, я когда-то читал наградной лист. Чужая память и моя снова сходились в одном теле, оставляя шов только там, где расходился порядок времени.

Снизу ударил гранатомёт.

Разрыв лёг возле уничтоженного «Утёса».

На фоне вспышки я увидел вывернутый станок и человека, прижавшегося к низкой стенке с ручным пулемётом. Второй перебегал к нему, согнувшись под коробкой патронов.

Они заняли место Александрова.

Не заменили его.

Живого человека нельзя заменить на позиции так же, как ствол. Можно только принять оставшийся сектор.

В радиостанции раздался голос:

— «Клён», я «Сокол-два». Движение перед нами. Близко.

Бабенко взял трубку.

— Ориентир.

— Разбитый крупняк. Ниже каменной стенки.

— Свои где?

— На месте крупняка и правее.

— Обозначь правую границу.

На том конце ответили не сразу. Человек высунулся, чтобы определить собственное положение относительно камней. Послышались выстрелы, ругань, затем голос вернулся.

Он назвал ориентир.

Бабенко провёл карандашом по карте.

— Принял. Не двигаться без доклада.

Он передал новые данные артиллеристам.

Связь снова стала рваться. Я поднял станцию на несколько сантиметров. Треск уменьшился.

— Так держи, — сказал Бабенко.

Я замер.

Рука начала неметь. Плечо болело. Голова кружилась.

Снаряды легли ниже разбитой позиции.

Первый.

Второй.

Третий.

Каждый раз камень под нами вздрагивал, и станция пыталась соскользнуть. Я удерживал её обеими руками.

Человек на связи корректировал не я.

Огонь вёл не я.

Высотой командовал не я.

Я был проводом между ними.

Этого было достаточно.

После третьего разрыва голоса снизу на несколько секунд стихли.

Потом справа посыпался камень.

Не там, куда легла артиллерия.

Противник смещался по краю огня.

— Справа от крупняка, — сказал наблюдатель.

Бабенко уже видел.

Он передал поправку.

На высоте открыли огонь автоматы. Ручной пулемёт у разбитой позиции дал длинную очередь, захлебнулся, замолчал. Кто-то закричал, требуя сменить ленту. Там не было ленты — только магазин. Человек повторил неверное слово, потому что весь вечер слышал его у «Утёса».

Я понял, насколько близко они подошли, по камням.

Сначала осыпь шла долго — удар наверху, затем мелкий стук вниз. Теперь камни, сдвинутые чужими сапогами, долетали до стены почти сразу.

— Близко, — сказал я.

Бабенко кивнул.

Он не просил расстояние, которого я не видел.

Вызвал батарею ещё раз.

В ответ был только шум.

— Повтори.

Я повторил позывной.

Тишина.

Не настоящая — в эфире шёл треск. Но за ним не было голоса.

Я проверил кабель. Разъём держался. Индикатор питания горел.

— Они нас слышат? — спросил Бабенко.

— Не знаю.

— Ещё.

Я вызывал.

Один раз.

Второй.

На третьем в шуме появился обрывок слова.

Я прижал наушник к уху.

— Есть. Слабо.

Бабенко взял трубку и повторил поправку. Отделяя каждую цифру. Ждал подтверждения.

Голос вернулся:

— ...нял.

Этого хватило.

Через несколько секунд над нами прошёл снаряд.

Взрыв вспорол темноту под террасой. За ним второй. Каменная кладка осела. Тёмные фигуры отхлынули от пролома.

Ручной пулемёт снова заработал.

Атака не закончилась.

Она только потеряла несколько метров.

На войне несколько метров иногда были всем, что люди успевали отвоевать у следующей минуты.

Я посмотрел на часы Пужаева.

Они всё ещё стояли после удара.

— Время? — спросил я.

Бабенко поднял свои.

— Без двадцати восемь.

Он сказал и тут же забыл об этом.

Я запомнил.

Не потому, что знал, что произойдёт в восемь. Не знал.

Просто потом в журналах останутся разные отметки времени. В одном документе обстрел уже закончится. В другом атака только начнётся. Кто-то запишет по часам. Кто-то — позже, по памяти. Минуты не совпадут, потому что сейчас на высоте часть часов разбита, часть отстаёт от холода, а людям некогда смотреть на циферблат.

Истина останется не в точной минуте.

В том, что «Утёс» замолчал.

И противник услышал это раньше всех архивов.

В эфире заговорили сразу два голоса.

Один сообщал о раненом.

Другой — о движении снизу.

Бабенко выбрал второй.

— Повтори направление.

— Под разбитой позицией. Идут к стенке.

— Сколько?

— Не вижу.

— Дистанция?

— Близко. Камни слышу.

Бабенко посмотрел на меня.

Я уже держал станцию выше, ловя сигнал.

Он передал поправку артиллерии.

На другом конце переспросили.

Бабенко повторил.

В темноте люди у разбитого сектора ждали разрывов и готовили гранаты.

Дороги снизу не было видно.

Но она оставалась там — тонкая полоса между горами, ради которой тридцать девять человек держались за разбитый камень.

Ветер снова поднялся.

Он прошёл по высоте, тронул края плащ-палаток, выдул пыль из открытой крышки погибшего пулемёта.

«Утёс» больше не отвечал.

Снизу, под его разбитой позицией, снова посыпались камни.

Глава 6. Пока слышен пулемёт

7 января 1988 года, после 19:40

Высота 3234, юго-западнее дороги Гардез — Хост, ДРА

Операция «Магистраль»

9-я парашютно-десантная рота, 3-й парашютно-десантный батальон

345-й гвардейский отдельный парашютно-десантный Краснознамённый ордена Суворова полк

40-я армия

Гвардии рядовой Андрей Александрович Мельников

Пулемётчик 9-й парашютно-десантной роты

Камни под разбитым «Утёсом» продолжали сыпаться.

Андрей Мельников прижал приклад ручного пулемёта к плечу и не стрелял.

В темноте склон находился прежде всего на слух. Верхняя терраса начиналась там, где мелкий щебень после толчка катился долго и свободно. Ниже лежал уступ, обрывавший звук. Ещё ниже камни снова задевали друг друга, но уже глуше: там между ними рос сухой кустарник и оставался старый слой земли.

Сейчас осыпь шла иначе.

Камень сдвигался, останавливался под подошвой, затем срывался сразу несколькими кусками. Кто-то поднимался медленно и старался ставить ноги в чужие следы.

Мельников лежал правее вывернутого станка. Перед ним темнела спина разбитого «Утёса». Крышка ствольной коробки была открыта. Из неё свисала лента, и патроны на короткое мгновение блестели, когда ниже разрывался снаряд.

Патроны были рядом.

Для его пулемёта они не годились.

Слева за остатком стены дышал второй боец. Мельников не видел лица, только рукав и кисть, лежавшую на автомате. Кисть то сжималась, то отпускала цевьё.

— Сколько? — прошептал он.

Мельников поднял два пальца.

Потом добавил третий.

Он не знал, сколько их было на самом деле. Троих услышал. Остальные могли стоять ниже, не касаясь осыпи.

Боец кивнул, хотя считать в темноте было нечего.

Снизу ударил автомат.

Пули прошли над станком, выбили искры из верхнего камня и ушли вправо. Стреляли не по ним. Проверяли, ответит ли тяжёлый пулемёт.

«Утёс» не ответил.

Ручной пулемёт Мельникова тоже молчал.

Он ждал, пока поднимающиеся поверят тишине.

Следующая осыпь началась ближе. Потом ещё одна. Между ними прозвучал короткий гортанный окрик. Ему ответили снизу.

Боец слева повернул голову.

— Уже у стенки.

Мельников слышал.

Он нашёл щекой приклад, опустил ствол чуть ниже пролома и положил указательный палец на спуск. Камень под сошкой был неровный. Левая опора стояла прочно, правая скользила по крошке.

Сейчас поправлять было поздно.

У края террасы возникла рука.

Не человек целиком. Ладонь на светлом камне, рукав, край оружия. Рука подтянула тело вверх.

Мельников дал короткую очередь.

Вспышка ослепила его. Приклад толкнулся в плечо. Каменная кромка исчезла в пыли.

Слева ударил автомат.

Снизу ответили сразу с двух мест. Пули зазвенели по корпусу разбитого «Утёса». Одна вошла в открытую коробку и ударила по ленте. Тяжёлый патрон дёрнулся в звене, но остался висеть.

Мельников уже отползал.

Он не стал проверять, попал ли. Снял сошку с камня, подтянул пулемёт за ремень и переместился на три шага вправо, туда, где стенка была ниже, но перед ней лежала плита. Пропустил ремень под локтем, упёр приклад и снова посмотрел на пролом.

Туда пришла граната.

Она ударилась о вывернутую ногу станка и отскочила назад.

Мельников успел закрыть лицо.

Взрыв произошёл за «Утёсом». Тяжёлый корпус принял часть осколков. Пыль поднялась плотной стеной. Что-то ударило Мельникова в каску и протащило по камню.

Звук исчез.

Остался гул, внутри которого двигались губы бойца слева.

Мельников не понял слов.

Он показал рукой вниз.

Боец высунул автомат над стенкой и выстрелил длиннее, чем следовало. Пули ушли по склону. В ответ камни перед ним брызнули мелкой крошкой. Он отдёрнул оружие и прижался к земле.

Мельников перевёл пулемёт левее.

Пыль редела. За ней двигались тёмные пятна.

Он выстрелил по первому, перенёс ствол на второе и отпустил спуск. Не больше пяти патронов. Снова нажал, когда ниже вспыхнул автомат.

Пятна пропали.

Склон продолжал стрелять.

Теперь к ним присоединились свои. Сверху и с соседнего участка автоматы били по кромкам террас. Трассирующая пуля коснулась камня, рикошетом ушла в небо и погасла над высотой.

Мельников сменил позицию ещё раз.

Он делал это не для того, чтобы казаться сразу несколькими пулемётчиками. Противник видел вспышку. Если после очереди остаться там же, следующая граната приходила в это место.

Первую позицию уже засыпало.

На второй лежал кусок станочной рукоятки.

Третья пока существовала.

Он лёг за ней и почувствовал, что правая щека мокрая. Провёл рукавицей. На шерсти осталось тёмное пятно, почти чёрное в слабом свете.

Каска не была пробита. Каменный осколок рассёк кожу у уха.

Мельников потёр пальцы друг о друга, чтобы убедиться, что они двигаются, и снова взялся за пулемёт.

Сверху пришёл снаряд.

Он прошёл так низко, что воздух над позицией словно разрезали длинным листом железа. Разрыв поднялся под террасой. Через секунду второй лёг правее, третий — у сухого русла.

Камень под Мельниковым дрогнул.

На склоне закричали.

Не все голоса удалялись. Один остался близко и повторял одно и то же слово. Потом его потащили вниз. По осыпи шло тяжёлое скольжение, останавливалось и начиналось снова.

Мельников не поднял головы.

Пулемёт лежал перед ним. Ствольная накладка нагрелась. Металл у спусковой скобы оставался холодным.

Он ждал движения.

Ещё два снаряда разорвались ниже. После них огонь со склона стал реже. Несколько автоматов били, прикрывая отход. Камни сыпались вниз уже быстро, без осторожности.

Боец слева что-то сказал.

Гул в ушах отпускал медленно.

— Что?

— Ушли.

— Не все.

— Где?

Мельников показал на террасу.

Боец посмотрел туда и ничего не увидел.

— Там лежит.

— Живой?

— Не знаю.

Они больше не говорили.

В темноте человек мог лежать неподвижно потому, что был убит. Потому, что ждал. Потому, что боялся пошевелиться. Проверять это приходилось одинаково — не подходя ближе.

Мельников удерживал прицел на тёмном месте.

Через минуту оно поползло вниз.

Он не выстрелил.

Расстояние было большим, движение уходило от высоты, а магазин становился легче после каждого нажатия. Ему не требовалось убить всех, кого он видел.

Требовалось, чтобы никто не поднялся наверх.

* * *

Когда бой отодвинулся вниз, люди на позиции заговорили громче.

Не потому, что стало тихо. Тишины уже не было. Где-то продолжал работать пулемёт, с дальней седловины приходили одиночные выстрелы, артиллерия переносила огонь по подходам. Но между близкими разрывами образовались промежутки, в которых голос снова мог дойти до соседнего камня.

— Мельников!

Он поднял голову.

По ходу сообщения полз Нурматджон Мурадов. На спине у него висел автомат, в правой руке он нёс два магазина, в левой — наполовину смятую флягу.

— Кто с тобой?

Мельников посмотрел влево.

Второй боец сидел, привалившись к стенке. Теперь в отблесках разрывов можно было увидеть его лицо, покрытое серой пылью. Под носом шла кровь.

— Не знаю, — сказал Мельников.

Боец повернулся к нему.

— Тихоненко.

— Вот. Тихоненко.

Тихоненко вытер кровь рукавом.

Фамилию Мельников знал. Лицо тоже видел раньше — на подъёме, у воды, возле соседней позиции. Но до этого вечера им не приходилось лежать за одной стенкой.

В роте было меньше ста человек, на высоте — тридцать девять. До боя казалось, что все друг друга знают. После нескольких часов огня лица менялись. Без панамы, в каске, с пылью и кровью человек становился похож на любого, кто лежал рядом.

Мурадов передал магазины.

— Полные?

— Один. Во втором что-то есть.

Мельников взвесил их ладонью. Первый был тяжёлый. Второй легче почти наполовину.

— Откуда?

— Дали.

— Кто?

Мурадов посмотрел назад, словно ответ мог находиться за поворотом.

— Не помню.

Он протянул флягу.

Вода пахла металлом и дымом. Мельников сделал один глоток. Во рту она сразу смешалась с каменной пылью и стала густой. Хотелось выпить ещё, но фляга была слишком лёгкой.

Он передал её Тихоненко.

Тот потряс.

— Там есть?

— Есть.

Тихоненко выпил и вернул Мурадову.

— Нос покажи, — сказал тот.

— Зачем?

— Кровь идёт.

— Из носа.

Тихоненко снова вытер лицо. Кровь размазалась по щеке. Мурадов посмотрел, убедился, что она не идёт из уха, и пополз дальше, раздавая то, что принёс.

Мельников снял пустой магазин. Положил рядом, не выбрасывая. Пустые тоже требовались: если появится время и россыпь патронов, их можно будет снарядить. Вставил полный, дёрнул затвор и проверил, как лёг ремень.

Тихоненко смотрел на разбитый «Утёс».

— Патроны остались.

— Вижу.

— Много.

Тяжёлая лента свисала из коробки почти до камня. Внизу лежала вторая, открытая ударом. Крупные патроны блестели так, будто их только протёрли.

Тихоненко коснулся одного.

— Забрать бы.

— Куда?

Тот убрал руку.

Патроны не становились боеприпасами только потому, что лежали рядом. Без исправного оружия они весили больше, чем камни, и помогали меньше.

Мельников посмотрел на «Утёс».

Утром Александров проверял этот станок, подсовывал под опору щебень и ругался, когда кто-то задевал ленту грязной рукавицей. Теперь станок был вывернут, а человек лежал за обратным склоном под плащ-палаткой.

Три дня назад ему исполнилось двадцать.

Мельникову девятнадцать исполнилось весной.

Разница между ними была меньше года. На высоте она уже ничего не означала.

— Здесь оставаться нельзя, — сказал он.

Тихоненко посмотрел на него.

— Куда?

Мельников показал правее, вдоль западного края. Разбитая позиция притягивала огонь. Противник знал, где стоял «Утёс», и продолжал бить сюда, даже когда тот замолчал. Ручной пулемёт мог держать тот же склон, не лежа рядом с мёртвым оружием.

Они перенесли магазины первыми.

Потом Мельников взял пулемёт. Ремень зацепился за торчащий кусок металла. Он потянул, не поддалось. Пришлось вернуться на колено и освободить петлю рукой.

На мгновение ладонь легла на корпус «Утёса».

Металл был ещё тёплым внутри и ледяным снаружи.

Мельников снял ремень и пополз к следующей стенке.

Тихоненко остался ещё на несколько секунд. Поднял один из крупных патронов, посмотрел и положил обратно в коробку.

Потом догнал его.

* * *

Западный край высоты не был краем в обычном смысле.

Гребень там раздваивался. Один каменный язык уходил вниз и заканчивался обрывом, другой переходил в ряд террас. Между ними лежала ложбина, которую днём можно было просматривать с верхней позиции. Ночью в ней исчезало всё.

Мельников выбрал место не на самой стенке, а на несколько шагов ниже. Перед ним лежала плита с естественной трещиной. Сошки встали по обе стороны. Если стрелять, пыль поднималась бы не прямо перед лицом, а уходила в щель.

Он проверил сектор.

Слева — край террасы.

Справа — тёмный выступ.

Ниже — ничего, пока ничто не двигалось.

Тихоненко устроился выше с автоматом.

— Отсюда тебя не вижу, — сказал он.

— Хорошо.

— Я своих тоже не вижу.

— Кричи сначала.

— Что кричать?

Мельников подумал.

— Имя.

— Чьё?

— Своё.

Тихоненко помолчал.

— А если они не знают?

Мельников лёг за пулемёт.

— Тогда не ходи.

Ответ получился не смешным. Тихоненко и не улыбнулся.

Он начал укреплять свою стенку. Брал камни с внутренней стороны, ощупывал края и клал плоской поверхностью наружу. После каждого проверял ладонью, не качается ли. Один камень не подошёл. Тихоненко отбросил его, и тот покатился по ходу.

Снизу сразу выстрелили.

Пуля прошла над ними.

Тихоненко замер.

— Слышат.

— Слышат.

Следующий камень он положил без звука.

Несколько минут никто не стрелял близко.

Мельников снял рукавицу и провёл пальцем по краю магазина. Песок забивался между корпусом и приёмником. Если его втянет внутрь, задержка придёт не сейчас, а через несколько очередей — в ту минуту, когда на перезарядку не останется времени.

Он протёр металл краем гимнастёрки.

Запах нагретого масла напомнил не казарму и не оружейную комнату.

Трактор.

Не сам трактор целиком. Тёмное место под открытым капотом, куда приходилось просовывать руку почти до плеча. Масло на пальцах. Ржавый болт, не желавший идти по резьбе. Зимой металл там тоже обжигал холодом, пока двигатель не заводился.

В совхозе можно было стукнуть ключом по корпусу и послушать звук. По звуку понять, что ослабло. Здесь ударять по пулемёту было нельзя. Но Андрей всё равно слушал его.

Затвор шёл чисто.

Возвратный механизм не скрипел.

После длинной очереди ствол начинал отдавать другим звоном. Тогда нужно было остановиться, даже если в прицеле ещё оставалось движение. У ручного пулемёта не было второго ствола рядом, который можно поставить, пока первый остывает. Он должен был пережить вместе с одним.

Мельников вернул рукавицу.

Пальцы внутри уже не согревались. Только переставали чувствовать камень.

Дома дочь иногда засыпала, держась всей ладонью за его большой палец.

Рука у неё была маленькая. Во сне пальцы сначала сжимались, потом медленно отпускали. Андрей лежал рядом и боялся пошевелиться, хотя плечо затекало. Если высвободить палец, она просыпалась.

Он не видел сейчас её лица.

Помнил только вес руки.

Склон выстрелил.

Мельников прижался к прикладу.

Дом исчез без прощания.

Выстрел пришёл не снизу, а справа.

Пуля ударила в плиту перед сошкой и вырвала из неё светлый осколок. Мельников увидел вспышку у дальнего выступа, но не ответил. Одна вспышка могла быть приманкой. Пока он повернёт пулемёт, из ложбины поднимутся другие.

Тихоненко сверху дал два выстрела.

— Не туда, — сказал Мельников.

— Где?

— Жди.

Снизу заговорили сразу несколько автоматов.

Они били по верхней стенке, по старой позиции «Утёса» и по проходу между ними. Огонь шёл широким веером, не пытаясь пока найти человека. Под его прикрытием в ложбине снова посыпались камни.

Мельников довернул пулемёт.

Теперь он слышал движение не по одному следу. Осыпь шла в трёх местах. Одно ближе к террасе, второе прямо под плитой, третье левее, где склон должен был быть закрыт минным полем.

Там глухо хлопнуло.

Земля под камнями поднялась тёмным фонтаном. Вспышка на мгновение показала человека, отброшенного на склон, и ещё двоих, лежавших ниже. Один сразу пополз назад. Другой остался у края воронки.

Мина не остановила остальных.

Она только показала, где они идут.

Мельников дал очередь по краю воронки.

Сразу переместился левее. Сошка зацепилась за ремень, пулемёт развернуло поперёк. Он выругался, освободил его и прополз за следующий камень.

Туда, где он лежал, пришёл гранатомётный выстрел.

Граната ударила ниже и разорвалась в осыпи. Камни полетели вверх, потеряли силу и посыпались на плиту. Один тяжело опустился между лопатками. Бронежилет принял удар, но воздух вышел из груди.

Мельников лежал, открыв рот.

Вдох не приходил.

Тело пыталось сделать движение, знакомое с рождения, и не могло. Перед глазами распухали красные пятна. Он упёрся ладонью в землю, приподнялся и только тогда втянул воздух — коротко, со звуком.

— Андрей! — крикнул Тихоненко.

Мельников поднял руку.

Сказать не получилось.

Тихоненко понял жест и снова начал стрелять.

В ложбине показались две фигуры. Мельников прижал приклад к плечу. Положение было неудобным, пулемёт лежал слишком низко. Он стрелял почти с боку, ведя ствол по верхнему краю тёмных тел.

Первая очередь ушла выше.

Он опустил ствол.

Вторая заставила обоих упасть. Один скрылся. Второй остался на камнях и выстрелил лёжа. Пуля прошла рядом с лицом Мельникова — не слышно, только воздух коснулся щеки.

Он ответил.

Магазин опустел на середине очереди.

Затвор остановился.

Мельников перевернулся за плиту. Рука нашла подсумок. Клапан не открывался — край ремня попал под застёжку. Он рванул сильнее. Ткань треснула.

Магазин вышел вместе с комком снега.

Мельников выбил его о колено, вставил и дёрнул затвор.

Тихоненко кричал сверху:

— Справа! Справа!

Мельников повернул оружие.

Никого.

— Где?

— У камня!

Камней справа было столько, сколько помещалось в поле зрения.

— Какого?

Тихоненко не ответил.

Его автомат ударил почти над головой Мельникова. Пламя на мгновение осветило нижнюю стенку. От неё отделился человек и бросился к пролому.

Мельников поймал движение, нажал спуск.

Пулемёт дёрнулся.

Человек упал у самой стены. За ним появился второй, успел бросить гранату и исчез обратно.

Граната перелетела Тихоненко и ударилась в камни внутри позиции.

Кто-то крикнул:

— Ложись!

Мельников уже лежал.

Взрыв толкнул его лицом в приклад. Каска сдвинулась на глаза. Из носа сразу пошла кровь. Горячие песчинки ударили по шее и рукам.

Сверху перестал стрелять Тихоненко.

Мельников сорвал каску назад.

— Игорь!

Ответа не было.

Он поднялся на колено, хотя склон ещё бил по стене. Увидел сапог Тихоненко, затем ногу и тело. Тот лежал на спине. Автомат остался под ним.

Мельников подполз.

— Игорь.

Тихоненко открыл глаза.

— Чего орёшь?

— Где?

Тот не понял.

Мельников провёл руками по бронежилету, плечам, бокам. Кровь нашлась на левой руке — несколько мелких отверстий в рукаве.

— Пальцы.

Тихоненко согнул их.

— Есть.

— Автомат достань.

— Лежу на нём.

— Знаю.

Они перевернули его на бок. Тихоненко вытащил оружие, проверил затвор и сел за стенкой.

— Голова?

— Шумит.

— У меня тоже.

— Значит, рядом было.

Мельников вернулся к пулемёту.

На несколько секунд они оба потеряли склон. Этого хватило, чтобы в ложбине снова началось движение.

Но теперь сверху били другие позиции. Справа работал автомат Веригина. Левее коротко ударил ещё один ручной пулемёт. Пули прошили верхний край ложбины и заставили поднимающихся залечь.

— Запад! — кричал кто-то из центра. — Запад держать!

Слова повторили дальше по линии.

— Держим! — ответил Тихоненко.

Мельников не ответил.

Он уже стрелял.

* * *

Атака не имела единого начала.

В одном месте люди снизу отступали, в другом только подходили к стене. Где-то автоматы замолкали, потому что перед ними больше никто не двигался. Через несколько десятков метров бой становился ближним и люди бросали гранаты, не видя, куда те упадут.

Командиры не могли подняться над высотой и увидеть всё сразу.

Они получали её по кускам.

Запад держится.

У разбитой позиции движение.

На минном направлении прошли двое.

Есть раненый.

Нужны магазины.

Связь с батареей рвётся.

Из этих кусков Ткачёв и Гагарин собирали бой, пока он снова не рассыпался после очередного взрыва.

К Мельникову приказ пришёл через Веригина.

Старший сержант добрался по верхнему ходу, пригибаясь почти до земли. На шее у него болтался порванный ремень от каски. Саму каску он держал рукой, потому что без ремня она сползала на глаза.

— Кто здесь?

— Двое, — сказал Тихоненко.

— Я вижу, что двое. Фамилии.

— Тихоненко. Мельников ниже.

Веригин посмотрел через стенку.

Мельников лежал в нескольких шагах, но из-за плиты виднелась только подошва сапога.

— Живой?

— Стреляет.

Будто в подтверждение снизу ударил пулемёт.

Веригин переждал очередь.

— Правее не уходите. Там стык откроется.

Тихоненко наклонился к нему.

— Что?

— Правее не уходить!

— А левее?

Веригин показал рукой.

— До того камня. Дальше наши под огнём.

— Магазины есть?

— Ищут.

— Воду?

— Тоже ищут.

Он хотел ползти дальше, но посмотрел на рукав Тихоненко.

— Тебя задело?

— Царапнуло.

— Перевязал?

— Чем?

Веригин достал из кармана индивидуальный пакет и бросил ему.

Пакет упал между камнями.

Тихоненко поймал его не сразу.

— Потом.

— Сейчас мотай. Потом руку не согнёшь.

Веригин пополз дальше, не проверяя, послушался ли тот.

Тихоненко разорвал оболочку зубами. Вата выскочила вместе с бинтом и коснулась камня.

— Чистая была, — сказал он.

Мельников не расслышал.

— Что?

— Ничего.

Тихоненко намотал бинт поверх рукава. Конец пытался завязать зубами и правой рукой. Узел не получался.

Мельников подполз, затянул двумя движениями и вернулся к пулемёту.

— Туго.

— Так держится.

— Пальцы немеют.

— От холода.

Тихоненко посмотрел на него.

— Может быть.

Он ослабил узел сам.

Передышка длилась меньше, чем перевязка.

Под террасой снова посыпались камни.

Мельников перешёл на другую позицию. Не правее, как запретил Веригин. Левее, к указанной плите. Там лежал погибший нападавший, добравшийся почти до стены. Тело находилось ниже, лицом к камням, одна рука была вытянута вверх.

Мельников старался не смотреть на лицо.

Не из жалости.

Лицо заставляло видеть человека там, где пока требовалось видеть расстояние, оружие и движение.

Он проверил ложбину.

Внизу кто-то звал погибшего. Голос произносил одно слово несколько раз, делал паузу и повторял. Потом из темноты появилась верёвка или ремень. Его набросили на вытянутую руку, не зацепили. Попробовали снова.

Мельников держал палец на спуске.

Человек, тянувший ремень, не показывался.

На третий раз петля затянулась. Тело дёрнулось и медленно поползло вниз. Рука билась о камни.

Мельников не стрелял.

Когда тело исчезло за кромкой, голос тоже замолчал.

Тихоненко подполз ближе.

— Почему не дал?

— Не видел.

— Я руку видел.

— Рука не стреляет.

Тихоненко хотел сказать ещё что-то, но в центре высоты разорвалась мина.

Там закричали санитара.

Оба повернули головы.

Крик повторился. Потом его подхватили дальше, чтобы имя дошло до укрытия.

— Бобко!

— Санитара сюда!

Кто-то ответил с обратного склона.

Через минуту по ходу прополз Сергей Бобко. Санитарная сумка висела на груди. Она цеплялась за камни, и он каждый раз возвращался на полшага, освобождал её и двигался дальше.

— Куда? — спросил Тихоненко.

— В центр.

— Руку глянь.

Бобко увидел бинт.

— Двигается?

Тихоненко сжал пальцы.

— Двигается.

— Потом.

Он пополз дальше.

Тихоненко проводил его взглядом.

— Все говорят «потом».

Мельников не ответил. Он прислушивался к склону.

* * *

На центральной позиции лежал раненый в живот.

Бобко добрался до него, разрезал гимнастёрку и сразу понял, что в темноте почти ничего не увидит. Маленький фонарь закрыли плащ-палаткой, но свет всё равно просачивался через складки. Снизу по нему дважды выстрелили.

— Уберите, — сказал раненый.

— Что?

— Свет.

— Тогда я не вижу.

— Они видят.

Бобко накрыл фонарь краем рукава. Осталась узкая полоска. Руки работали в ней по очереди: пальцы, бинт, тёмная ткань, снова пальцы.

Раненый дышал часто и пытался смотреть, что с ним делают.

— Не смотри.

— Куда?

Бобко не ответил.

Он наложил повязку, затянул, проверил пульс. Потом позвал двоих, чтобы оттащить человека к обратному склону. Один не пришёл — его участок снова обстреляли. Второй появился один.

Вдвоём тащили медленно.

Раненый помогал пятками, пока мог. На повороте зацепился разгрузкой за камень и закричал. Бобко вернулся, освободил ремень, извинился одним словом:

— Сейчас.

Он не сказал, что всё будет хорошо.

На высоте такие слова не перевязывали рану и не облегчали вес.

Когда они прошли мимо командного укрытия, Бабенко лежал у карты и говорил в трубку. Рядом Пужаев держал радиостанцию обеими руками. Лицо у него было белым от пыли. По щеке шла тонкая кровь, но он не вытирал её.

— ...левее разрыва. По нижней кромке, — сказал Бабенко.

В трубке переспросили.

Пужаев прижал разъём сильнее.

— Повтори, — сказал он.

Бабенко повторил.

Бобко задержался на секунду.

— Серёга, ты у меня был?

Пужаев посмотрел не сразу.

— Потом.

Бобко коротко кивнул.

Сегодня это слово заменяло очередь.

Он потащил раненого дальше.

На западном краю снова заработал ручной пулемёт.

Бобко не видел, кто стрелял.

Но пока пулемёт был слышен, путь к обратному склону оставался внутри своих позиций.

* * *

Мельников не знал, сколько прошло времени.

Часы были под рукавом, но доставать их не хотелось. Для этого требовалось убрать левую руку с цевья, оттянуть ткань, поднести циферблат к лицу и найти свет. Даже если стрелки окажутся целы, они не скажут, когда начнётся следующая атака.

Время считалось иначе.

Один полный магазин.

Два неполных.

Граната в правом кармане.

Вода, оставшаяся у Мурадова.

Промежуток между двумя артиллерийскими залпами.

Тихоненко сидел выше, прижав перевязанную руку к груди. Пальцы у него двигались, но стали медленнее. Он несколько раз пытался перезарядить автомат одной рукой и наконец положил оружие на колени.

— Дай, — сказал Мельников.

— Сам.

Тихоненко вытащил магазин. Новый вошёл криво. Он ударил снизу ладонью, передёрнул затвор и выдохнул.

— Сам.

Мельников не спорил.

Ниже горел сухой куст.

Он загорелся после разрыва и сначала давал яркое пламя. Теперь остались красные ветки. Ветер пригибал их к камню, искры ползли по земле и гасли на снегу.

Свет был слабым, но достаточным, чтобы видеть часть террасы.

Противник тоже это понимал.

Два выстрела ударили по кусту. Уголья разлетелись. Потом сверху склона прошла длинная очередь, срезала ветки и перемешала огонь с пылью.

Куст погас.

Вместе с ним исчезла последняя неподвижная точка, по которой Мельников держал направление.

Теперь он запоминал склон по вспышкам.

Один автомат бил из-за широкой плиты.

Гранатомёт появлялся ниже и правее.

Пулемёт работал с дальней террасы, меняя длину очередей. Его стрелок не расходовал патроны бесконечно. Давал огонь, когда наверху кто-то двигался, и замолкал раньше, чем по нему успевали навести артиллерию.

Мельников ждал его следующей вспышки.

Она появилась на два камня левее прежней.

Он перенёс туда ствол и выстрелил.

Расстояние было большим. Он не увидел результата. Ответная очередь прошла выше, но гранатомёт почти сразу ударил по плите.

Мельников успел отползти.

Взрыв расколол камень, за которым он лежал. Верхняя половина сдвинулась и упала на сошку. Пулемёт прижало.

Он потянул.

Не вышел.

Тихоненко спустился к нему.

— Держи камень.

— Как?

— На себя.

Они взялись вдвоём. Плита не поднялась. Только повернулась на крошке и прижала ствол сильнее.

Снизу снова начали стрелять.

Пули били по обломку, под которым оставался пулемёт.

Тихоненко отпустил камень.

— Бросай.

Мельников лёг на бок и просунул руку под плиту. Металл ствола обжёг ладонь через рукавицу. Он нашёл сошку, сложил одну опору и потянул оружие назад.

Камень сдвинулся.

Тихоненко навалился плечом.

Пулемёт вышел резко. Мельников ударился локтем о землю, но не выпустил его.

Ствол был поцарапан, сошка погнулась внутрь. Левая опора складывалась, правая не доходила до конца.

— Стреляет? — спросил Тихоненко.

Мельников осмотрел мушку, ствольную коробку, газовую трубку. Проверил затвор.

— Сейчас узнаем.

Они переползли к следующей стенке.

Мельников положил пулемёт на камень, не раскрывая сошку. Приклад лёг выше плеча. Он выстрелил в темноту одиночным.

Механизм сработал.

— Стреляет, — сказал Тихоненко.

Мельников подобрал выброшенную гильзу. Не потому, что она была нужна. Хотел увидеть, нет ли разрыва или вмятины. Гильза была целой.

Он отбросил её.

Снизу крикнули.

Другой голос ответил с левого края. Потом третий — ближе к минному полю.

Они переговаривались не скрываясь. Возможно, знали, что наверху всё равно не поймут слов. Возможно, хотели, чтобы их слышали.

Тихоненко прислушался.

— Что говорят?

— Откуда я знаю?

— Мурадов знает?

— Спроси, когда придёт.

— Если придёт.

Мельников повернул к нему голову.

Тихоненко смотрел вниз.

— За водой, — добавил он.

Мельников снова лёг за оружие.

Слова на другом языке продолжались. В них не было того ровного ритма, с каким кричат молитву или лозунг. Один человек говорил быстро, другой перебивал. Третий несколько раз повторил короткий приказ.

Потом все замолчали.

Мельников почувствовал начало атаки раньше первого выстрела.

Ветер шёл снизу. До этого он приносил голоса, скрежет оружия, кашель. Теперь принёс только запах дыма и взрывчатки.

Люди под склоном перестали шуметь.

— Игорь.

— Слышу.

— Пошли.

— Кто?

— Все.

Тихоненко подтянул автомат.

Сначала ударили миномёты.

Первая мина разорвалась за гребнем. Вторая — на западном языке высоты. Третья попала в сложенную стенку и разнесла её наружу и внутрь. Камни ударили по людям с обеих сторон.

Мельников прижался к земле.

Сошка снова сложилась. Он держал пулемёт на предплечье.

Разрывы шли неравномерно. Два близко, один дальше, короткая пауза. Потом снова. Между ними стреляли безоткатные орудия или гранатомёты — звук приходил плоским ударом, а через секунду высота отвечала каменной крошкой.

Тихоненко кричал что-то.

Мельников видел открытый рот, но не слышал.

Он показал: лежать.

Над стенкой прошёл осколок и срезал ремень с подсумка. Подсумок упал рядом. Мельников прижал его локтем.

Один разрыв оказался настолько близким, что камень поднял тело и опустил обратно. Бронежилет ударил в грудь. Из носа снова пошла кровь.

Мельников не понимал, кончился ли обстрел.

Просто в один момент между разрывами появились автоматные очереди снизу.

Они шли вверх.

— Теперь! — крикнул он.

Собственного голоса не услышал.

Он поднял пулемёт над расколотой плитой.

Вспышки возникали по всему склону. Несколько фигур поднимались по ложбине, пригибаясь, но не останавливаясь. Другие шли через край минного поля. Дальше справа огонь скрывал движение.

Мельников выбрал ближних.

Первая очередь остановила одного. Остальные упали, открыли огонь лёжа. Он перенёс ствол, дал ещё один короткий откос и сменил место.

Тихоненко стрелял сверху.

К ним присоединился Веригин. Его автомат бил с другой стороны прохода. В темноте три ствола казались одной линией, но каждый видел только свой кусок.

— Ниже! — крикнул Веригин.

Мельников не знал, кому.

Он стрелял по вспышкам.

Пулемёт снизу прижал верхнюю стенку. Пули проходили на уровне головы. Каменная крошка сыпалась за ворот, попадала под бронежилет и царапала кожу при каждом движении.

Мельников отполз ещё ниже.

Теперь перед ним не было стенки. Только округлый валун, закрывавший плечо и часть головы. Он лёг сбоку, выставил ствол и дал длинную очередь по вражескому пулемёту.

Ствол повело вверх.

Он прижал его.

Внизу вспышка исчезла.

Мельников отпустил спуск.

Нагретый металл пах иначе — остро, почти сладко. Дым от оружия полз вдоль земли, потому что ветер над камнями на секунду стих.

Магазин стал пустым.

Он потянулся к подсумку.

Ремень был перерезан, сумка осталась у прежней позиции.

До неё — четыре шага по открытому камню.

Мельников посмотрел наверх.

Тихоненко лежал за разрушенной стенкой. У него оставался автомат и перевязанная рука.

— Магазины! — крикнул Мельников.

Тихоненко не услышал.

Мельников показал рукой.

Тот увидел подсумок. Протянулся к нему, но не достал. Выдвинулся из-за стены.

Пули ударили рядом.

Тихоненко отдёрнул голову.

— Не лезь! — крикнул Мельников.

Он снял пустой магазин, оставил пулемёт за валуном и пополз сам.

Камень царапал локти. Расстояние оказалось длиннее, чем выглядело. Между ним и подсумком образовалась новая воронка. Пришлось спуститься в неё, затем подниматься по рыхлой кромке.

Снизу стреляли по Веригину.

Мельников добрался до подсумка, схватил за оторванную лямку и потянул на себя. Один магазин выпал. Покатился к краю.

Тихоненко накрыл его ладонью.

— Держу!

Мельников взял остальные.

В этот момент на месте, где он оставил пулемёт, появился человек.

Не из темноты снизу. Сбоку, из ложбины. Он поднялся почти вплотную к валуну и увидел оружие без стрелка.

Тихоненко выстрелил первым.

Автомат дёрнулся в его одной руке, пули ушли вправо. Человек упал за валун, но не исчез. Оттуда протянулся ствол.

Мельников бросил подсумок и вытащил гранату.

Чека не выходила. Кольцо зацепилось за край рукавицы. Он сорвал её зубами, выдернул кольцо и бросил не через стену, а по земле.

Граната прокатилась до валуна.

Мельников закрыл лицо.

Взрыв поднял оружие и тело над камнем. Пулемёт Мельникова сдвинуло вниз, ремень натянулся и удержал его у выступа.

Он пополз обратно.

У валуна лежал человек. Мельников не остановился. Схватил свой пулемёт, увидел на прикладе свежую царапину и вставил магазин.

Пальцы не попадали в приёмник.

С первого раза.

Со второго.

На третьем магазин защёлкнулся.

Он передёрнул затвор.

Человек у валуна пошевелился.

Мельников выстрелил.

Потом повернул ствол вниз.

По склону поднимались следующие.

* * *

Западный участок сжался до нескольких камней.

То, что утром называли передним краем, исчезло. Одни стенки были разрушены, другие простреливались. Люди лежали не там, где им назначили позиции, а там, где ещё можно было поднять оружие.

Веригин находился левее Мельникова. Тихоненко — выше. Мурадов вернулся и занял проход между ними. Никто не видел всех троих одновременно.

Они слышали друг друга.

— Андрей!

— Здесь!

— Игорь!

— Здесь!

— Нурик!

Сначала ответа не было.

Потом из-за камней донеслось:

— Здесь!

Имена передавали положение точнее карты.

Когда кто-то переставал отвечать, ближайший ждал несколько секунд и звал снова. Если голос возвращался, бой продолжался. Если нет — требовалось добраться и проверить.

Мельников стрелял с колена.

Лежать мешал камень, впившийся под край бронежилета. Убрать его не было времени. Каждый откос вдавливал острую грань глубже в бок.

Внизу гранатомётчик пытался подняться для выстрела. Мельников видел только трубу. Она появилась над стенкой, опустилась, затем появилась в другом месте.

Он ждал головы или плеча.

Труба поднялась третий раз.

Мельников выстрелил.

Гранатомёт упал на кромку, скользнул вниз и исчез. Почти сразу с другого места пришла граната. Значит, там был ещё один.

Она перелетела через позицию и разорвалась сзади.

Кто-то закричал.

Не на западном участке. Ближе к центру.

Мельников не обернулся.

Перед ним поднимались двое. Один стрелял от бедра, второй держался ниже и бросал гранаты. Первая не долетела. Вторая ударилась в край стены.

Мурадов выстрелил по ним.

Мельников добавил очередь.

Один упал. Второй исчез в ложбине.

Граната осталась на краю.

Тихоненко увидел её.

— Граната!

Она скатилась внутрь.

Веригин бросился к ней не вперёд, а в сторону. Подхватил Мурадова за разгрузку и потянул за плиту.

Мельников упал на оружие.

Взрыв ударил снизу. Каменная крошка прошла по ногам. Что-то горячее вошло в левую голень.

Он дёрнулся.

Боль появилась сразу — узкая, яркая. Сапог остался цел, но выше берца ткань была разорвана.

Мельников попробовал согнуть ногу.

Согнулась.

Он встал на колено.

Вес держала.

Этого пока хватало.

— Нурик? — крикнул Веригин.

— Здесь.

— Андрей?

Мельников ответил не сразу. Сначала дал очередь по ложбине.

— Здесь.

Тихоненко сверху не позвали.

Он сам сказал:

— Я тоже.

Никто не засмеялся.

Они перезаряжались.

Мельников провёл ладонью по ноге. Кровь шла, но не толчками. Осколок остался внутри или прошёл по касательной. Он затянул поверх разрыва ремешок от подсумка. Не бинт — только чтобы ткань не цеплялась и кровь меньше уходила в сапог.

Тихоненко смотрел.

— Бобко позвать?

— Он в центре.

— Откуда знаешь?

— Туда полз.

Тихоненко кивнул.

Оба понимали: санитар не мог находиться сразу у каждого раненого. Вызвать его означало отнять у человека, который, возможно, не мог ждать.

Мельников сел за камнем и проверил магазины.

Один полный.

Два начатых.

Тот, который Тихоненко остановил ладонью, был забит песком у горловины. Мельников протёр его. Пружина подавала патроны неровно. Он несколько раз нажал верхний пальцем, пока ход не стал свободным.

— Сколько? — спросил Веригин.

— Мало.

— Это сколько?

Мельников показал магазины.

Веригин пересчитал.

— У меня один отдам.

— Себе оставь.

— У тебя ручник.

Он бросил магазин.

Тот упал у воронки. Мельников дополз, поднял. Магазин был автоматный, короче его собственного, но подходил.

— Полный?

— Был полный.

— А теперь?

— Не знаю. Стрелял.

Мельников положил его последним.

На высоте боеприпасы уже перестали принадлежать тому, кто принёс их наверх. Они переходили к оружию, которое в эту минуту закрывало самый опасный подступ.

Потом переходили дальше.

Если оставалось кому передать.

Артиллерия ударила по западному склону серией.

Первый разрыв лёг слишком далеко. Второй приблизился. Третий поднял край ложбины перед Мельниковым. Четвёртый разорвался так близко, что осколки застучали по бронежилетам и камням сверху.

Противник начал отходить.

Не сразу и не весь. Одни отползали вниз. Другие продолжали стрелять, не давая поднять головы. У стены остались тёмные тела, но некоторые из них двигались. В свете разрывов руки цеплялись за осыпь, ноги искали опору.

Мельников выстрелил по человеку с оружием.

Потом увидел другого — тот тащил раненого за ворот. Не стрелял.

Пулемёт снизу снова дал очередь. Мельников ответил туда, и отходящий исчез вместе с раненым.

Через несколько минут склон опустел.

Это не означало, что на нём никого не осталось.

Просто всё живое снова научилось не двигаться.

Веригин вызвал по цепочке:

— Доклад!

Слово пошло вдоль позиций.

— Запад, двое раненых!

— Минное, держимся!

— У центра один тяжёлый!

— Боеприпасы!

Последнее кричали с нескольких мест.

Ответ пришёл не сразу:

— Разбирают!

Кто и что разбирал, никто не уточнил.

Мельников опустил пулемёт на камни.

Ствол отдавал жаром даже на расстоянии ладони. На металле возле газовой трубки масло выгорело и оставило сухие пятна. Если сейчас продолжить длинными очередями, оружие начнёт давать задержки. Он открыл затвор и оставил его, чтобы воздух проходил через нагретый механизм.

Снег лежал в метре.

Можно было набрать горсть и прижать к стволу. Мельников не стал. Резкий холод мог повести металл, а талая вода потечёт внутрь вместе с песком.

Он ждал.

Тихоненко спустился к нему. Перевязанная рука висела вдоль тела.

— Покажи ногу.

— Что ты в ней понимаешь?

— Ничего.

— Тогда смотри.

Мельников отодвинул ремешок.

Ткань под ним стала тёмной. Кровь уже дошла до верхнего края берца. Тихоненко коснулся пальцем рядом с разрывом.

— Чувствуешь?

— Убери.

— Чувствуешь, значит.

— Я и до тебя чувствовал.

Тихоненко потянулся к своему пакету. От него остался короткий кусок бинта.

— Не хватит.

— На узел хватит.

Он обмотал голень поверх брюк. Бинт сразу намок, но ткань перестала расходиться. Мельников помог затянуть.

— Сильно?

— Ещё.

— Потом скажешь, что нога онемела.

— Она и так онемела.

Тихоненко затянул сильнее.

К ним добрался Гагарин.

Он появился со стороны центра без каски. Волосы были белыми от пыли. На лице темнела царапина, но кровь уже засохла.

— Кто стреляет из ручника?

Мельников поднял руку.

Гагарин спустился к нему.

— Оружие?

— Работает. Сошка погнута.

— Сам?

— Нога.

Гагарин посмотрел на бинт.

— Ходишь?

Мельников встал.

Сначала вес удержала правая нога. Потом он осторожно перенёс часть на левую. Боль поднялась до бедра, но колено не подломилось.

— Хожу.

— Не спрашивал, больно или нет.

— Хожу.

Гагарин проверил ложбину через бинокль. В темноте тот почти не помогал. Он опустил его.

— Они здесь главный проход ищут. Правее не пускайте. Если отрежут язык, к центру зайдут сбоку.

— Веригин сказал.

— Хорошо.

— Магазины нужны.

— Всем нужны.

— У меня ручник.

— Вижу.

Гагарин открыл сумку, достал два магазина. Один передал Мельникову, второй оставил у Тихоненко.

— Это последние у меня. Дальше Ткачёв распределяет.

Мельников положил магазин рядом.

— Александрова куда отнесли? — спросил он.

Гагарин на секунду задержал взгляд.

— За склон.

— Копырин?

— Перевязали. Рука цела.

Он уже собирался уходить.

— Товарищ лейтенант, — сказал Тихоненко.

Гагарин обернулся.

— Долго ещё?

Вопрос прозвучал без конца. Долго до чего — до помощи, до рассвета, до новой атаки.

Гагарин посмотрел на тёмный склон.

— Не знаю.

Он не стал заменять незнание обещанием.

— Слушайте запад. Если ручник сместится, называйте направление. По своим не дайте.

Гагарин пополз дальше.

Тихоненко проводил его глазами.

— Мог сказать: скоро.

Мельников закрыл затвор.

— Ты бы поверил?

— Нет.

— Тогда чего?

Тихоненко пожал плечами и поморщился — осколки в руке отозвались движением.

— Хотел услышать.

Мельников ничего не сказал.

Пулемёт уже остыл настолько, что можно было держать за накладку.

* * *

Бобко пришёл к ним после Гагарина.

Не один. За ним полз боец с ящиком, в котором осталось несколько перевязочных пакетов, ампулы и мотки бинта. Крышка была разбита, её привязали проводом.

— Кто нога? — спросил Бобко.

Мельников поднял руку.

— Кто рука?

Тихоненко поднял здоровую.

— Эту убери. Другую покажи.

Бобко начал с Мельникова. Разрезал бинт, потом штанину. Ткань примерзла к ране. Когда он оттянул её, боль стала горячей и глубокой.

— Не двигайся.

Бобко посветил узкой полосой фонаря. Осколок прошёл по внешней стороне голени, разорвал кожу и ушёл. Кость не была видна.

— Повезло.

— Значит, всё?

— Значит, кость цела. Остальное не всё.

Он промыл рану остатком воды из маленького пузырька. Мельников сжал рукоятку пулемёта. Холодная жидкость обожгла сильнее осколка.

Бобко наложил подушечку, обмотал ногу.

— Сапог не снимай. Потом не наденешь.

— Не собирался.

— Если кровь пойдёт через бинт — позовёшь.

— Как узнаю?

— Мокро станет.

— Там уже мокро.

Бобко потрогал край берца.

— Ещё мокрее.

Он перешёл к Тихоненко. Снял старый бинт и нашёл три мелких осколка. Два сидели неглубоко, один вошёл выше локтя. Вытаскивать здесь не стал.

— Руку к туловищу. Пальцами двигай.

— Двигаю.

— Не всё время. Раз в несколько минут.

Тихоненко пошевелил пальцами ещё раз.

— Сейчас можно?

Бобко уже закрывал сумку.

— Сейчас можно.

Боец с ящиком смотрел вниз. Пока санитар работал, он держал автомат между коленями и прислушивался.

— Идут, — сказал он.

Все замерли.

Камни действительно сыпались, но далеко. Не вверх. Кто-то перемещался вдоль склона.

Бобко затянул ремни сумки.

— Мне в центр.

— Там кто? — спросил Мельников.

— Есть.

— Тяжёлый?

Бобко поднял ящик.

— Есть.

Другого ответа он не дал.

Они ушли.

После них на камне остался обрывок бинта. Тихоненко поднял и сунул в карман.

— Зачем?

— Чистый край.

— В камнях лежал.

— Всё равно край.

Он застегнул карман.

Мельников проверил ногу. Повязка держала. Сапог постепенно наполнялся теплом. Он знал, что это кровь, но пальцы стопы двигались.

Пока двигались — нога оставалась его.

* * *

Следующая передышка оказалась длиннее.

Никто не верил ей с самого начала.

Люди не легли спать. Не сняли касок. Не отложили оружие дальше вытянутой руки. Но тело всё равно брало своё.

Тихоненко задремал сидя.

Голова медленно опустилась на грудь. Через минуту он вздрогнул, поднял автомат и посмотрел вниз.

— Что?

— Ничего, — сказал Мельников.

— Стреляли.

— Дальше.

Тихоненко снова прислонился к камню.

— Разбуди.

— Спи.

— Я и говорю — разбуди.

Он закрыл глаза.

Через несколько минут дыхание стало ровнее. Перевязанную руку он держал внутри куртки, прижав к животу. Автомат лежал поперёк колен, палец был убран со спуска.

Мельников остался слушать.

На соседних позициях тоже стало тише. Кто-то кашлял и пытался делать это в рукав. Кто-то снаряжал магазины: патроны входили с тихим металлическим щелчком. В центре один раз вскрикнул раненый, затем его голос заглушили плащ-палаткой и чужими словами.

Снизу не уходили.

Из ложбины донёсся стук камня о металл. Потом кашель. Совсем молодой голос спросил что-то. Ему ответили шёпотом.

Мельников лежал с пулемётом и слушал дыхание людей, которых должен был не пустить наверх.

Он не думал, что они похожи на него.

Для этого требовалось увидеть лица, знать имена, понимать слова.

Но кашель был обычным. Человек внизу старался его сдержать так же, как солдат на соседней позиции.

Кто-то там тоже мёрз.

Эта мысль не изменила сектора.

Когда кашляющий начал подниматься, Мельников будет стрелять.

Он просто перестал представлять склон населённым одинаковыми тенями.

Ниже лежали люди.

От этого нажать на спуск становилось не невозможнее.

Только тяжелее после боя.

Мельников закрыл глаза на несколько секунд.

Перед внутренним взглядом не появилось ничего. Ни дома, ни лица жены, ни дочери. Только белая вспышка от последней гранаты и тёмный след человека у валуна.

Он открыл глаза.

Небо над высотой было чистым.

Звёзды казались близкими из-за сухого воздуха. Они висели над разрывами, не меняясь. В детстве Андрей видел такие над полем зимой, когда трактор глох далеко от совхоза и приходилось идти за помощью. Тогда темнота была пустой. Дорога угадывалась по снегу, а в стороне светились окна.

Здесь внизу тоже лежала дорога.

Окна по ней не двигались.

Иногда за изгибом появлялся закрытый свет машины, проходил несколько метров и исчезал. Колонны ещё шли или стояли, ожидая, пока расчистят участок. С высоты нельзя было понять.

Ради этой полосы тридцать девять человек занимали камень, которого не было на картах водителей.

Мельников не видел в этом ничего большого.

Ему дали сектор.

Сектор начинался у разбитой плиты и заканчивался там, где темнота закрывала прицел.

Он провёл ладонью по пулемёту.

Тот остыл.

Тихоненко проснулся сам.

— Долго?

— Нет.

— Сколько?

— Не смотрел.

Тихоненко вытянул часы из-под рукава. Стекло было цело, но стрелок он не увидел. Прикрыл ладонью, поднёс ближе.

— К одиннадцати.

— Точно?

— По этим — точно.

Он убрал часы.

На самом деле они могли спешить или отставать. Холод замедлял механизм. Удары сбивали стрелки. Минуты на одной руке не совпадали с минутами на другой.

Мельников запомнил только, что вечер уже должен был закончиться.

Бой — нет.

Почти одновременно на высоте погасли несколько голосов.

Не люди.

Радиостанции и проводная связь. Где-то перестали отвечать. По ходу побежал связной, пригибаясь за стенками. Его окликнули, он не остановился.

Из центра передали:

— Всем приготовиться.

Тихоненко услышал только последнее слово.

— Что?

— Готовиться.

— К чему?

Мельников посмотрел вниз.

— Сам знаешь.

Огонь начался с дальней седловины.

Пулемёт бил длинно, ведя по гребню слева направо. За ним открылись автоматы. Через несколько секунд по высоте ударили миномёты.

На этот раз обстрел не искал позиции.

Он закрывал всю вершину.

Разрывы поднимались от одного края к другому. Камень дрожал непрерывно. Отдельные удары слились в низкий гул, в котором невозможно было различить, что попало близко, а что разорвалось за гребнем.

Мельников лежал на боку, закрывая пулемёт телом от камней.

Сошку можно было выправить позже.

Забитый щебнем затвор — уже нет.

Тихоненко сполз к нему. Их каски столкнулись.

Он что-то кричал прямо в ухо.

Мельников разобрал только:

— ...справа!

Он повернул голову.

На правом краю вспышки шли снизу вверх. Противник стрелял по стенке и одновременно приближался по мёртвому участку. С другой стороны сработала мина. Потом ещё одна — ближе к центру.

Они шли с нескольких направлений.

Мельников показал Тихоненко оставаться сверху. Сам спустился к нижнему валуну.

Нога отозвалась сразу. Боль уже не была острой. Она стала тяжёлой, распирающей. Сапог хлюпнул внутри.

Бинт промок.

Звать Бобко было поздно.

Мельников положил пулемёт на камень. Ждал конца обстрела.

Он не наступил.

Мины продолжали падать, когда на склоне появились люди.

Первых высветил собственный разрыв. Три фигуры перебегали между плитами. Одна несла что-то длинное на плече. Вторая упала, не добежав. Две скрылись.

Мельников дал очередь туда, где они должны были появиться.

Ответ пришёл с фланга. Пули ударили по валуну. Одна прошла сквозь край гимнастёрки у плеча, не коснувшись кожи.

Он сменил место.

Теперь движение требовало больше времени. Левая нога не толкала тело, только тянулась следом. Мельников упирался правой, подтягивал пулемёт, снова упирался.

После каждой очереди оставался дольше, чем раньше.

Гранаты начали падать на позиции.

Одна разорвалась ниже. Другая перелетела стенку и осталась между камней, не взорвавшись. Её никто не трогал. Третья ударила в плиту рядом с Тихоненко.

— Игорь!

Ответа не было.

Мельников выстрелил по поднимающимся, переместился ещё на шаг и снова позвал.

— Игорь!

— Здесь!

Голос пришёл не сверху, а слева. Тихоненко уже сменил позицию.

— Рука?

— Здесь!

Он отвечал на имя, а не на вопрос.

Мельников не переспросил.

Противник подошёл так близко, что вспышки автоматов больше не казались точками. Они освещали руки и лица. После каждого выстрела человек исчезал, но Мельников успевал увидеть направление ствола.

Он стрелял первым по тем, кто смотрел наверх.

Потом по тем, кто нёс гранатомёт.

Потом по ближайшему движению.

Магазин опустел.

Мельников сменил его за камнем. Новый оказался тем коротким, который отдал Веригин. Патронов там было меньше половины. Он понял это не по счёту — по весу.

— Магазины! — крикнул он.

Никто не ответил.

Он выстрелил снова.

Слева закричал Мурадов. Не от боли — предупреждал о проходе через минное поле. Там группа поднималась по следам тех, кто уже подорвался. Между воронками образовалась узкая дорожка.

Мельников развернул пулемёт.

Сектор Веригина пересекался с его огнём. В темноте нельзя было понять, где лежит старший сержант. Мельников не нажал спуск.

— Веригин!

— Здесь!

— Минное! Я беру ниже!

— Бери!

Только после ответа Мельников выстрелил.

Очереди прошли по проходу. Поднимающиеся залегли. Веригин дал огонь выше. Между ними не было схемы и команды с правильными словами. Было два крика, которые не позволили прострелить друг друга.

Снизу ударил гранатомёт.

Мельников увидел вспышку и успел повернуть лицо.

Граната попала в каменную стенку за ним.

Удар пришёл со спины.

Бронежилет прижал грудь к плите. Каска слетела. На мгновение тело стало плоским между двумя камнями, и внутри что-то хрустнуло или только показалось.

Мельников перекатился на бок.

Рот наполнился тёплым металлическим вкусом.

Он выплюнул.

В слюне была кровь.

Провёл языком по зубам. Все на месте. Значит, кровь шла из носа, губы или глубже.

Проверить глубже он не мог.

Пулемёт лежал рядом.

Мельников поднял его.

Левая рука держала хуже. Он положил цевьё на камень и стрелял, не прижимая приклад полностью. Отдача толкала в плечо и отзывалась в груди тупым ударом.

После каждой очереди хотелось кашлять.

Он не кашлял, пока видел движение.

В центре высоты артиллерийский корректировщик требовал огонь ближе.

Мельников не слышал слов по радио. Он услышал результат.

Первый снаряд разорвался на нижней террасе. Второй лёг у минного поля. Третий пришёл в ложбину, где находилась группа перед западным участком.

Взрыв поднял несколько фигур и погасил вспышки.

Осколки прошли над своими.

Один ударил в бронежилет Мельникова спереди. Металл звякнул. Его снова толкнуло назад.

Он остался сидеть.

Сверху крикнули:

— Не подниматься! Наши кладут!

Предупреждение опоздало на один разрыв и успело к следующему.

Люди прижались к земле.

Артиллерия шла вдоль склона, приближаясь к позициям настолько, что собственные снаряды сначала слышались над головой, а потом ощущались под рёбрами. Каменные стенки оседали. Пыль закрыла всё.

Противник отступал внутри этой пыли.

Мельников не видел.

Он стрелял туда, где до разрыва находился проход.

Короткий магазин опустел.

Следующий был полным.

После него осталось два.

Один начатый.

Один забитый песком, который он отложил последним.

Мельников кашлянул.

Боль разошлась от груди к спине. В рот снова пришла кровь. На этот раз немного. Он вытер губы рукавом.

— Андрей! — позвал Мурадов.

— Здесь.

— Ранен?

— Нога.

— Я не про ногу.

Мельников не ответил.

Сам не знал.

* * *

После артиллерии склон не затих.

Он стонал, осыпался, где-то горел. Раненые внизу звали своих. Наверху звали санитаров. Голоса смешивались. Иногда одно и то же имя приходило с двух сторон, и нельзя было понять, кто зовёт.

Тихоненко нашёл каску Мельникова.

Она лежала у стены, вмятая сбоку. Осколок прошёл по металлу, сорвал слой краски и оставил светлую полосу.

— Надень.

Мельников взял каску.

Ремень был цел. Внутри застрял камешек. Он вытряхнул его и надел.

— Ты кровь глотаешь, — сказал Тихоненко.

— Нос.

— Изо рта.

— Губу разбил.

Тихоненко посветил на него закрытым фонарём. Луч прошёл по подбородку, груди, бронежилету.

— Убери.

— Покажи бок.

— Свет убери.

Снизу выстрелили по лучу.

Пуля ударила между ними.

Тихоненко погасил фонарь.

— Говорил, — сказал Мельников.

— Вижу.

Они отползли к разным камням.

Через несколько минут сверху спустился Мурадов. Принёс три магазина. Два были неполными, третий — полный и тёплый: его только что вынули из-под куртки.

— От Ткачёва, — сказал он.

— Всем дали?

— Кому хватило.

Мельников взял магазины.

— Там как?

Мурадов пожал плечами.

— Стреляет.

Этого ответа было достаточно.

— В центре двое тяжёлых, — добавил он. — Одного вниз понесли.

— Прошли?

— Пока.

Он сел рядом, тяжело дыша.

— Воды нет.

Мельников кивнул.

Во рту пересохло так, что кровь на губе стала липкой. Он набрал горсть грязного снега из щели, подержал, пока тот начал таять, и положил в рот маленький кусок.

Холод ударил в зубы.

Снег пах порохом.

Он не проглотил сразу. Дал воде пройти по языку, потом выплюнул песок.

Мурадов смотрел.

— Ещё есть?

Мельников показал на щель.

Они разделили снег, словно воду во фляге.

Тихоненко спустился последним. В здоровой руке держал кусок сухаря, размокший с одной стороны.

— Нашёл.

Он отломил часть и передал Мурадову. Вторую — Мельникову. Себе оставил самый маленький край.

Мельников попробовал жевать.

Сухарь царапал рот. Он размочил его снегом и проглотил.

— Откуда? — спросил Мурадов.

— Карман.

— С утра?

— Наверное.

— Тогда твой.

— Уже нет.

Они ели молча.

Снизу продолжали забирать раненых. Иногда тёмная фигура появлялась на освещённом участке, и три советских ствола следили за ней. Если оружия не было видно и человек уходил вниз, никто не стрелял.

Это не было договорённостью.

Каждый мог нарушить её в следующую секунду.

Но несколько минут она существовала.

Потом с дальней террасы ударил пулемёт.

Пуля попала в камень рядом с Мурадовым. Сухарь выпал из его руки.

Мир снова стал простым.

Тихоненко выстрелил.

Мельников лёг за ручной пулемёт.

Мурадов нашёл сухарь в пыли, сунул в карман и поднял автомат.

* * *

До часа, который показывал Тихоненко, передышка не дотянула.

На высоте всё равно никто не мог договориться, сколько сейчас. Одни часы отставали, другие спешили, у нескольких стрелки стояли после ударов.

Новая атака пришла раньше, чем кто-нибудь снова посмотрел на циферблат.

Она началась без долгого обстрела.

Противник открыл огонь по центру, а на западе пошёл сразу. Люди в ложбине находились ближе, чем предполагали защитники. Возможно, лежали там всё затишье. Возможно, поднялись по другой складке.

Первую фигуру Мельников увидел в десяти или пятнадцати шагах.

Точнее определить было невозможно.

Достаточно близко, чтобы услышать её дыхание.

Он нажал спуск.

Пулемёт дал очередь. Человек упал впереди. За ним выстрелили двое. Пули прошли по камню, одна ударила в приклад.

Мельников сменил направление.

Слева граната перелетела стену.

Справа кто-то уже поднимался к позиции Тихоненко.

Мурадов стрелял почти не целясь, закрывая проход.

Веригин кричал сверху, но слова тонули в общем огне.

Мельников поднялся на колено.

Левая нога подломилась.

Он упал, удержал пулемёт и продолжил стрелять лёжа. Отдача шла в ушибленную грудь. Каждый выдох становился коротким стоном, которого он сам не слышал.

Магазин закончился.

Он поставил следующий.

Не полный.

После двух очередей затвор остановился.

Мельников дёрнул его. Патрон перекосило. Песок, который он вычистил снаружи, всё-таки вошёл внутрь.

Склон поднимался к нему.

Он вытащил магазин, выбил патрон, передёрнул затвор. Руки работали медленно. Правая ещё слушалась. Левая держала оружие, но пальцы не чувствовали металла.

Тихоненко дал длинную очередь над ним.

— Давай! — кричал он.

Мельников не знал, ему или автомату.

Он вставил полный тёплый магазин.

Пулемёт снова заработал.

Коротко.

С одного камня.

С другого.

Потом ниже, почти у самой ложбины.

Каждый раз противник переносил туда огонь. Каждый раз Мельников уже тянул пулемёт дальше.

Высота слышала его в разных местах.

На правом участке кто-то крикнул:

— Ручник живой!

Другой голос ответил:

— Слышим!

Мельников этого не слышал.

Он видел только человека, который поднимался перед ним.

Выстрелил.

Переполз.

Снова выстрелил.

До тех пор, пока склон не начал отходить.

* * *

Я слышал ручной пулемёт, но не видел человека за ним.

Огонь приходил с западного края. Короткая очередь. Пауза. Следующая — ниже и правее. Потом снова сверху.

Стрелок менял позицию.

Иногда он замолкал так надолго, что я начинал ждать чужих голосов на гребне. Затем пулемёт отзывался из другого места, и по высоте проходило движение, почти похожее на облегчение. Люди поднимали головы. Кто-то успевал перезарядить автомат. Кто-то перебегал к соседней стенке.

Пока ручник работал, запад оставался нашим.

Я сидел у радиостанции и держал разъём.

Пальцы правой руки онемели. Левой я прижимал аппарат к камню, потому что после каждого разрыва тот сдвигался. Запасная батарея лежала под гимнастёркой. Сначала она обжигала бок холодом. Теперь нагрелась от тела, а кожа под ней стала мокрой.

Голова болела не постоянно.

Боль приходила волнами. В промежутках казалось, что удар прошёл и можно встать. Потом камни начинали уходить в сторону, к горлу поднималась тошнота, и я вспоминал, почему всё ещё сижу.

Бабенко говорил в трубку.

— По нижней кромке. От последнего разрыва левее пятьдесят.

Ему ответил голос, распавшийся на треск.

Я изменил положение станции.

— Повтори.

Бабенко повторил.

На этот раз подтверждение пришло целиком.

Он отдал трубку и поднялся к наблюдателю. Не во весь рост. Упёрся коленом в стенку, посмотрел на склон и сразу опустился.

— Запад отходит? — спросил он.

Наблюдатель всматривался в пыль.

— Наши стреляют.

— Это слышу. Внизу?

— Движение вниз. Часть лежит.

— С оружием?

— Не вижу.

Бабенко ждал разрывов.

Первый лёг дальше, чем он требовал.

— Не туда, — сказал наблюдатель.

— Вижу.

Бабенко взял трубку.

Я снова вызвал батарею.

Он передал поправку. Не мне. Не спросил моего мнения. Его палец лежал на карте, взгляд держал склон, а голос уходил по линии к людям, которых отсюда нельзя было увидеть.

Через несколько секунд снаряд прошёл над нами.

Разрыв поднялся у ложбины. Второй — на её краю. Третий скрыл в пыли отходящие фигуры.

Ручной пулемёт замолчал.

Я прислушивался.

— Почему не стреляет? — спросил кто-то у входа.

Наблюдатель ответил:

— Наши кладут.

Вероятно, так и было.

Я продолжал ждать.

Пулемёт заговорил после последнего разрыва. На этот раз совсем близко к нижней кромке.

Бабенко посмотрел туда.

— Кто там с ручником?

Наблюдатель не знал.

В укрытие спустился связной. Он тяжело дышал и держал левую руку у живота. Крови не было видно. Возможно, просто прижимал ушиб.

— От Ткачёва, — сказал он. — Запад удержали. На минном тоже отошли. Магазины почти всё.

— Кто с ручником? — повторил Бабенко.

Связной посмотрел на него, не сразу поняв вопрос.

— Где?

— Запад. У разбитого «Утёса» начинал.

— Мельников.

Фамилия пришла тише выстрела.

Я знал её.

Не лицо.

Не голос.

Несколько строк в книге и две фамилии рядом: Александров, Мельников. Герои Советского Союза. Посмертно.

Александров уже лежал под плащ-палаткой за обратным склоном.

Теперь вторая фамилия стреляла в темноте.

— Ранен? — спросил Бабенко.

— Все там задеты.

— Он?

— Нога вроде. Ещё взрывом накрыло.

— Бобко видел?

— Видел. Перевязал.

Бабенко кивнул.

— Ткачёву: запад усилить, если сможет. И боеприпасы туда в первую очередь.

Связной не ушёл.

— Чем усилить?

Вопрос был не возражением.

Он действительно не знал, кого можно снять.

Бабенко посмотрел в сторону центра.

— Передай как сказал. Решит он.

Связной выбрался из укрытия.

Даже Бабенко не снимал людей сам. Он передал то, что видел и слышал. Ткачёв знал остальные участки и решал, где отсутствие одного ствола станет опаснее присутствия его на западе.

Я держал станцию.

Мог сказать фамилию ещё раз.

Мог добавить, что этот человек погибнет.

Но что означало бы такое предупреждение?

Снять его с позиции сейчас.

Поставить вместо него другого.

Открыть проход, который он уже несколько часов закрывал пулемётом.

Отправить Бобко через простреливаемый ход к раненому, способному ещё стрелять, и оставить без помощи того, кого сейчас несли за склон.

Будущее не давало ответа.

Оно знало, что Мельников погиб.

Не знало, сколько людей не погибло потому, что он остался.

Знание имени весило меньше одного полного магазина.

Я промолчал.

Не из уважения к истории.

История ничего не чувствовала, когда человек лежал грудью на камне.

Я просто не мог предложить решение, цена которого была мне неизвестна.

— Пужаев, — сказал Бабенко.

Я поднял голову.

— Связь.

В трубке вызывали нас.

Я ответил.

* * *

Бобко вернулся в командное укрытие с пустой сумкой.

Не совсем пустой. На дне оставались ножницы, несколько ампул и скомканная оболочка от перевязочного пакета. Бинты закончились. Индивидуальные пакеты собирали у тех, кому они пока не требовались.

— У кого есть целый, сюда, — сказал он.

Никто не ответил.

Бабенко не обернулся от карты.

— У меня в левом кармане.

Бобко полез к нему под бушлат, достал пакет.

— Себе?

— Пока не нужен.

— Потом не спрашивай.

— Не буду.

Бобко убрал пакет в сумку.

Я потрогал свой карман.

Пальцы Пужаева нашли упаковку там, где она должна была лежать. Я вытащил и протянул.

Бобко посмотрел на кровь у меня на щеке.

— Тебе нужен.

— Голова не течёт.

— Откуда знаешь?

Я провёл рукой по затылку. Под каской было липко, но кровь уже подсохла.

— Не течёт.

Он взял пакет.

— После боя посмотрю.

Слово прозвучало так, будто бой имел назначенный конец.

— Мельникова видел? — спросил я.

Бобко задержал руку на сумке.

— Видел.

— Как он?

— Нога цела. Мягкие ткани.

— Только нога?

— Почему только?

— Его взрывом накрыло.

Бобко посмотрел на меня внимательнее.

— Всех накрыло.

— Кровь изо рта была?

— Я ему в рот не лазил. Дышал нормально, когда был там.

— Давно?

— Не знаю.

— Полчаса?

— Может. Может, больше.

Он устало провёл ладонью по лицу. На щеке осталась полоса чужой крови.

— Чего ты к нему прицепился?

Я не ответил.

Бобко ждал несколько секунд.

— Знаешь его?

— Теперь знаю.

Ответ ему не понравился, но спрашивать дальше было некогда.

Снаружи позвали санитара.

Он поднял сумку.

— Куда? — спросил Бабенко.

— Минное направление.

— Подожди огня.

— Там не ждут.

Бобко выбрался наружу.

Бабенко посмотрел ему вслед, затем снова в карту.

Я слышал, как Бобко полз по камням. Потом звук исчез за поворотом.

Ручной пулемёт на западе дал две короткие очереди.

Я прислушался к дыханию между ними.

Не Мельникова.

Своему.

Грудь Пужаева поднималась неровно после удара. При глубоком вдохе болело справа. Я не знал, был ли ушиб у него до моего появления или появился вместе со мной. Разница ничего не меняла.

Тело оставалось здесь.

Ему предстояло прожить следующую минуту независимо от того, чья память находилась внутри.

Я расстегнул ворот. Батарея под гимнастёркой нагрелась. Перевернул её другой стороной к коже.

— Садится? — спросил Бабенко.

— Эта пока держит. На станции проседает.

— Сколько осталось?

Пужаев знал приблизительно.

Я посмотрел на индикатор, вспомнил длину последних передач и холод.

— Если коротко говорить — хватит. Сколько именно, не скажу.

— Коротко и говорим.

В эфире одновременно появились два голоса.

Один сообщал о раненом.

Другой — о движении на западе.

Бабенко выбрал второй.

— Запад, повтори.

Голос пропал.

Я поднял станцию.

— Повтори.

Треск.

Потом одно слово:

— ...идут.

Бабенко уже смотрел на склон.

Там снова сыпались камни.

Подготовку атаки теперь можно было слышать без будущего.

Сначала огонь со склона собрался вокруг западного края. Автоматы били по верхним стенкам, не позволяя наблюдателям поднять головы. Пулемёт с дальней террасы прошёлся по ходу сообщения. Потом к нему присоединился гранатомёт.

Каждый следующий выстрел ложился ближе к тому месту, откуда отвечал ручной пулемёт.

Противник тоже слышал его.

И пытался заставить замолчать.

— Корректируй по вспышкам, — сказал Бабенко наблюдателю.