Тот, кто не вышел из войны. Том II. Последний берег

Пролог. Одиннадцатое совпадение

29 июля 2026 года

Москва

Закрытый аналитический комплекс Министерства обороны Российской Федерации

Полковник Андрей Рудаков

На экране было двенадцать лиц.

Одинаковый серый фон. Одинаковый свет. Головы повёрнуты на три четверти, взгляд направлен немного выше объектива. Ни погон, ни наград, ни деталей формы, по которым можно определить звание или подразделение.

Фотографии сделали за несколько дней до перехода.

Людей снимали так, будто заранее готовили к исчезновению.

Финальный поиск я запустил двадцать шестого июля.

Подготовка заняла чуть больше месяца. Мы приводили архивные карточки к единому формату, сверяли легенды, отбрасывали очевидные ошибки, отделяли настоящие фотографии от поздних пересъёмок. Только после этого «Свод» получил доступ к оцифрованным личным делам, наградным листам, госпитальным карточкам, полковым альбомам, газетным полосам и негативам военных корреспондентов.

За трое суток система перебрала миллионы лиц.

Война меняла их быстрее времени.

Люди худели, старели, теряли волосы, зубы и пальцы. Рубцы стягивали кожу. Контузии меняли выражение глаз. На одной фотографии человек ещё улыбался, на следующей смотрел в объектив так, словно уже знал дату собственной смерти.

«Свод» не устанавливал личность.

Он предлагал кандидатов.

Сравнивал форму глазниц, линию нижней челюсти, расстояние между зрачками, строение ушной раковины, следы старых переломов. После него начиналась обычная работа: документы, подписи, медицинские карты, свидетельства людей и происхождение каждого снимка.

К утру в одиннадцати строках появились архивные карточки.

В двенадцатой осталось:

СОВПАДЕНИЙ НЕ ОБНАРУЖЕНО

Я посмотрел на фамилию.

БЕССОНОВ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ

У остальных нашлось прошлое.

У него — нет.

С детства я хуже других запоминал правильный ответ, зато быстро замечал место, где условие задачи начинало лгать.

Одни считали это привычкой спорить.

Одинцов однажды сказал иначе:

— Не веришь условию — покажи, где оно сломано.

Много лет спустя он поставил меня во главе отдела, которому отдавали задачи с нарушенной последовательностью.

Обычно сложная задача сопротивляется решению.

Эта сопротивлялась самой логике.

Первым система нашла Рыжего.

В деле группы ему было тридцать два. На архивной фотографии он выглядел старше, хотя между двумя снимками для него прошло меньше трёх лет.

Белый маскировочный халат. Снег на плечах. За спиной — тёмная стена финского леса.

На левом ухе не хватало маленького кусочка хряща. След старой травмы был отмечен в медицинской карте перед переходом.

Архив называл его другим именем.

Тем самым, которое стояло в подготовленном для него оперативном пакете.

По легенде он родился в далёком посёлке, рано потерял родителей, учился в школе, чей архив позднее сгорел, работал на строительстве и проходил службу в части, давно расформированной к моменту любой возможной проверки.

Хорошая легенда не обязана доказывать, что человек существовал.

Она должна объяснять, почему это невозможно проверить.

На бумаге прошлое Рыжего начиналось задолго до перехода. У него были родители, школа, работа и прежняя служба. Но каждая проверка упиралась в другую бумагу: утраченную книгу, умершего свидетеля, расформированную часть или гарнизон за тысячи километров.

Потом появился человек.

Фотография.

Медицинский осмотр.

Ведомость.

Взыскание за драку.

Сослуживец, который помнил его голос.

Командир, подписавший представление к награде.

До этого существовала биография.

После — жизнь.

Рыжий погиб в феврале 1940 года.

В наградном листе говорилось, что он вынес раненого командира и вернулся за оставшимися.

Из леса второй раз не вышел.

Я отметил совпадение лица, травмы и легендарного имени.

Характер к делу не приобщил.

Хотя именно он совпадал точнее всего.

У остальных повторялось то же самое.

На бумаге их прошлое начиналось задолго до появления. В реальном учёте каждый возникал в свой год — вместе с документами, объяснявшими всё предыдущее.

Кто-то появился почти по плану, летом 1936-го.

Другой — через два года.

Один впервые попал на достоверную фотографию только в 1940-м. До этого существовали справки и выписки, но не было ни одного человека, способного уверенно сказать:

Я знал его лично.

После появления находились соседи, врачи, командиры, подчинённые. Люди помнили их голоса, привычки, ругань, смех.

Бумажные биографии обрастали событиями.

Легенды начинали жить.

И каждый раз архивное имя совпадало с именем, подготовленным для офицера перед переходом. Совпадали место рождения, родители, образование, прежняя работа и служба.

Не приблизительно.

Дословно.

Архив не мог рассказать, что произошло внутри установки.

Он показывал только результат.

Если не считать одиннадцать независимых совпадений частью многолетней подделки, оставалась единственная рабочая версия: группу выбросило в прошлое отдельными частями.

Не только в разные места.

В разные годы.

Судя по лицам и медицинским признакам, каждый оказался в собственном теле и вошёл в биографию человека, который до его появления существовал только на бумаге.

На карте Советского Союза загорелись точки.

Москва.

Ленинградский военный округ.

Украина.

Кавказ.

Дальний Восток.

Тысячи километров разделили людей, не знавших, кто уже появился, кто появится через год, а кто навсегда остался внутри перехода.

Они должны были собраться.

Но страна оказалась слишком большой, а время — слишком неточным.

Потом началась война.

Многомиллионная армия, окружения, госпитали, переброски, части, исчезавшие за несколько дней вместе со штабами и документами.

Двое могли пройти через одну станцию с разницей в час и никогда об этом не узнать.

Архивы сохраняли назначения, ранения и смерть.

Несостоявшиеся встречи в них не попадали.

Первые десять совпадений объясняли судьбу группы.

Одиннадцатое разрушало порядок времени.

Единственным из найденных, кто пережил войну, оказался командир.

Майор Андрей Сергеевич Воронцов.

Позывной — Гроза.

В советских архивах его звали Алексеем Михайловичем Громовым.

К 1943 году — полковник.

После войны — генерал-майор.

Его личное дело архив выдавать не хотел.

Первый отказ пришёл слишком быстро, чтобы кто-нибудь успел действительно проверить фонд:

МАТЕРИАЛЫ ВЫВЕДЕНЫ ИЗ ОБЩЕГО УЧЁТА. ПРАВОПРЕЕМНИК НЕ УСТАНОВЛЕН. ОСНОВАНИЯ ДЛЯ ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ ОТСУТСТВУЮТ.

После звонка Одинцова правопреемник нашёлся.

Папки доставили ночью.

Три серых тома, перевязанные выцветшей тесьмой. Потёртые края. Старые печати. Грифы секретности, поставленные в разные десятилетия.

Рядом я положил пакет, подготовленный для Воронцова в 1999 году.

ОБЪЕКТ: МАЙОР АНДРЕЙ СЕРГЕЕВИЧ ВОРОНЦОВ

ПОЗЫВНОЙ: ГРОЗА

ОПЕРАТИВНАЯ ЛИЧНОСТЬ: АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ ГРОМОВ

ЦЕЛЕВАЯ ВРЕМЕННАЯ КООРДИНАТА: ИЮЛЬ 1936 ГОДА

Первое объяснение выглядело простым.

Разработчики операции могли найти в архиве подходящего советского офицера и использовать его биографию как основу для легенды Воронцова.

Подобрали похожее лицо.

Перенесли данные.

Добавили сведения, необходимые для прохождения проверки.

Я держался за эту версию, пока не положил два дела рядом.

Совпадало всё.

Село.

Родители.

Школа.

Работа.

Прежняя служба.

Совпадали и медицинские признаки, которых не было в доступных архивных справках.

Но главное находилось не в лице и не в старой травме.

Оно скрывалось в названии района.

При подготовке легенды две соседние буквы намеренно переставили местами. Маленький контрольный дефект, позволявший определить происхождение найденного позднее документа.

В рабочей инструкции было записано:

В УСТНЫХ ОТВЕТАХ ИСПРАВЛЯТЬ. В ПИСЬМЕННЫХ ВОСПРОИЗВОДИТЬ БЕЗ ИЗМЕНЕНИЙ.

Та же перестановка стояла в анкете Громова, зарегистрированной осенью 1936 года.

Не в поздней копии.

В оригинале.

Бумага соответствовала документам этого периода. Состав чернил не противоречил заявленной датировке. Следов замены страницы или позднего внесения записи не обнаружили.

Ошибка, внесённая сотрудниками ГРУ в 1999 году, уже находилась в документе, пролежавшем в архиве больше шестидесяти лет до начала операции.

Я проверил заключение.

Затем потребовал повторную экспертизу в другой лаборатории.

Результат не изменился.

Каждый факт по отдельности был возможен.

Невозможным оставался порядок, в котором они происходили.

Архивное дело Громова не могло быть обычным источником для легенды Воронцова. Оно содержало отметку, появившуюся только во время изготовления самой легенды.

Значит, если экспертизы не ошибались, Громов не был историческим человеком, чью биографию использовали при подготовке Воронцова.

Громов был Воронцовым, который прожил созданную для него жизнь.

Ушёл в прошлое под чужим именем.

Сделал его настоящим.

Оставил после себя документы, по которым десятилетия спустя для него же изготовили ту же легенду.

У биографии не было первого экземпляра.

Она существовала потому, что уже была прожита.

И была прожита потому, что уже существовала.

В последнем томе лежало свидетельство о смерти:

ГРОМОВ АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР

ДАТА СМЕРТИ: 3 ИЮЛЯ 1959 ГОДА

Я открыл настоящее личное дело Воронцова:

ВОРОНЦОВ АНДРЕЙ СЕРГЕЕВИЧ

ДАТА РОЖДЕНИЯ: 12 НОЯБРЯ 1959 ГОДА

Между смертью одного и рождением другого было четыре месяца и девять дней.

Ошибки в датах не было.

Подделки — тоже.

Документы не противоречили друг другу.

Они противоречили времени.

Чтобы сохранить обычное объяснение, пришлось бы объявить поддельными сразу несколько независимых архивов.

Чтобы сохранить факты — допустить, что один и тот же человек сначала умер, а потом родился.

Я не принял эту версию.

Но впервые перестал её отбрасывать.

Допустить невозможное не означало поверить в него. Это означало временно оставить на схеме единственный вариант, при котором события сохраняли последовательность.

Рядом с двумя датами я написал:

ПЕТЛЯ

Не вывод.

Название вопроса.

К утру картина стала достаточно ясной, чтобы перестать называть произошедшее простым исчезновением группы.

Один участник погиб в Финляндии.

Девять — на фронтах Великой Отечественной.

Громов пережил Победу и дослужился до генерал-майора.

Одиннадцать офицеров вышли в прошлом под подготовленными именами.

Так утверждал архив.

Ответ был проверяемым.

Но неполным.

Оставался двенадцатый.

Я вернулся к фотографии Бессонова.

Старший лейтенант смотрел немного мимо объектива. Спокойно, но не расслабленно. Так смотрит человек, ожидающий приказа и одновременно уже решающий, что сделает, если приказ окажется неправильным.

Его оперативный пакет отличался от остальных.

У Воронцова настоящее имя менялось на Громова.

Остальные получали новые фамилии, других родителей и другие биографии.

Только у Бессонова обе строки совпадали:

НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ: АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ БЕССОНОВ

ОПЕРАТИВНАЯ ЛИЧНОСТЬ: АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ БЕССОНОВ

Ему изменили год рождения.

Место происхождения.

Сведения о родителях.

Образование.

Но оставили имя, отчество и фамилию.

Объяснения в материалах не было.

Последний раз лицо Бессонова появлялось на снимке группы перед переходом.

Следующий известный след — Брестская крепость.

В списках гарнизона старший лейтенант Александр Бессонов не значился.

Он не был официально назначен.

Не проходил по командировочным документам.

Не был внесён в списки прибывших.

Это ничего не доказывало.

Двадцать второго июня война начала учёт по собственным правилам.

Сначала люди стреляли, горели, вытаскивали раненых и умирали.

Фамилии записывали потом — если оставались документы и тот, кто мог держать карандаш.

Бессонов мог оказаться в крепости и не попасть ни в одну ведомость.

Мог выйти.

Сменить документы.

Использовать другую легенду.

Избегать фотографий.

Действовать через товарищей.

Письма могли быть написаны по его просьбе. Позывной «Росомаха» мог стать общим знаком группы.

Я начал с самого простого:

Бессонов остался жив.

Но чем дольше я изучал материалы, тем хуже работало это объяснение.

Если Бессонов выжил, почему не воспользовался единственной легендой, в которой ему оставили настоящее имя?

Почему не появился ни в одном архиве?

Почему ни один известный нам след не вёл его к Громову?

Почему одиннадцать участников оставили лица, подписи, ранения и служебные дела, а двенадцатый — только отдельные решения, письма и неподтверждённые свидетельства?

Финальный поиск был запущен двадцать шестого июля.

Ответ пришёл двадцать девятого.

Только тогда я посмотрел на дату в правом углу экрана.

Двадцать девятое июля.

Ровно восемьдесят пять лет и месяц назад, 29 июня 1941 года, оборвалась последняя известная биография Александра Бессонова.

Совпадение дат ничего не доказывало.

Но в этом деле слишком многое ничего не доказывало по отдельности.

Одинцов вошёл почти бесшумно.

Поставил на край стола стакан крепкого чая и остановился перед экраном.

В одиннадцати строках стояли архивные карточки.

В двенадцатой — пустая рамка.

— Нашли группу?

— Одиннадцать человек.

— Погибли?

— Десять не дожили до Победы. Громов пережил войну.

Генерал посмотрел на две даты рядом с его именем.

Прочитал.

Не спросил, как такое возможно.

Некоторые вопросы сначала нужно увидеть собственными глазами.

— А Бессонов?

— Не найден.

— Значит, погиб в Бресте?

Я закрыл таблицу совпадений.

На тёмном экране отразились стол, папки, фигура генерала и моё лицо поверх фотографии человека, исчезнувшего из собственной биографии.

— Значит, мы ищем не там.

Одинцов взял стакан, который принёс мне, подержал в руке и снова поставил на стол.

— Где нужно искать?

Я открыл папку Бессонова.

В ней лежали письма, боевые донесения, неподтверждённые свидетельства и отдельная подборка дел.

Люди из этой подборки не были похожи на Бессонова.

У них были другие лица, имена и биографии.

Мы отбирали не тех, кто после ранения внезапно становился сильнее, умнее или опытнее. Война и без того заставляла людей за несколько дней научиться тому, на что в мирное время уходили годы.

Нас интересовало другое.

После тяжёлого ранения или контузии менялся порядок решений.

Кого человек выводил первым.

Какую позицию отказывался удерживать ценой чужой жизни.

Кому передавал командование.

Что считал выполненной задачей.

Какие потери принимал.

Какие — не мог принять, даже когда они казались неизбежными.

По отдельности ни одно решение не было уникальным. Хороший офицер мог поступить так же. Опытный сержант мог прийти к тому же выводу без всякого вмешательства извне.

Но в нескольких делах повторялась последовательность.

Не доказательство.

Только основание проверить.

— Лицо мы уже искали, — сказал я. — Теперь придётся искать решения.

Десять лиц архив довёл до могил.

Одно — до генеральского мундира.

Двенадцатое исчезло после Бреста.

Первое дело в подборке выделялось не сходством и не внезапно появившимся мастерством.

Мастерство у этого человека было задолго до ранения.

Он умел видеть след, ждать и стрелять ещё до того, как разрыв мины лишил его слуха.

Но после контузии в документах появилась последовательность решений, которую я уже встречал в других делах.

Совпадение могло оказаться случайным.

Я надеялся, что так и будет.

На карточке стояло:

ПАССАР МАКСИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ

СТАРШИЙ СЕРЖАНТ

СНАЙПЕР

8 ДЕКАБРЯ 1942 ГОДА

КОНТУЗИЯ

Я открыл дело.

Глава 1. Первым вернулся холод

8–9 декабря 1942 года

Донской фронт

65-я армия

Полоса 117-го стрелкового полка

23-я стрелковая дивизия

Старший сержант Максим Пассар

Первым вернулся холод.

Не звук.

Не боль.

Холод.

Он лежал подо мной тяжёлым пластом, входил через шинель, ватные брюки и левый рукав, прижатый к земле. Снег возле лица был серым от пыли. В нём темнели комки мёрзлой земли, выброшенной взрывом, и короткие обломки сухой травы.

Я открыл глаза.

Мир оказался слишком светлым.

Белое небо.

Белый склон.

Белая полоса ткани возле руки.

Потом всё потемнело.

Я закрыл глаза и подождал.

Так было лучше.

Звук не вернулся.

Вместо него внутри головы стоял ровный металлический гул. Не звон — звон имеет высоту. Этот был везде. В висках. В зубах. В костях лица. Казалось, кто-то прижал к черепу работающий двигатель и забыл выключить.

Я попробовал вдохнуть.

Грудь поднялась.

Ещё раз.

Получилось.

Значит, тело пока не отказалось от меня.

Пальцы правой руки лежали на дереве.

Я сжал их.

Дерево ответило холодом, гладкой вытертой поверхностью и знакомой формой шейки приклада.

Винтовка.

Я снова открыл глаза.

Перед лицом лежала снайперская винтовка с оптическим прицелом. Ствол уходил вперёд под тонкий слой осыпавшегося снега. На окуляре застряли крупинки земли. Кожаный ремень был перекручен.

Винтовка была знакомой.

Руки — нет.

Кисть казалась уже моей. Пальцы длиннее. На костяшках тёмные трещины от холода. Под ногтями земля. На указательном пальце мозоль не там, где должна была быть.

Я перевернул ладонь.

На запястье не было часов.

На защитных петлицах темнели сержантские треугольники.

Не мои.

Я попытался поднять голову.

Мир качнулся влево.

Земля ушла из-под меня, хотя я продолжал лежать на ней. К горлу поднялась тошнота. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

Я прижал лицо к снегу и переждал.

Кто-то схватил меня за плечо.

Я не услышал ни шагов, ни голоса.

Только увидел рядом лицо.

Молодое. Обветренное. В белом маскировочном капюшоне. Рот двигался быстро, но слова не складывались. Я различал движение губ, отдельные формы, напряжение челюсти.

Человек повторил медленнее:

— Мак-сим.

Имя не было моим.

Тело отозвалось.

Не мыслью.

Узнаванием.

Так отзывается рука, когда в темноте находит знакомую дверную ручку.

Максим.

Человек снова что-то сказал и потянул меня вверх.

Я остановил его.

Не потому, что понял слова.

На дальнем краю поля зрения изменилось белое пятно.

Совсем немного.

Там, где снежный откос переходил в тёмную линию разрушенной изгороди, лежала куча земли. Ничего особенного. Снег, несколько досок, торчащие из мерзлоты обломки кирпича.

Но на одной доске снег лежал неправильно.

Не сверху.

Сбоку.

Будто её недавно повернули и прежняя нижняя поверхность оказалась открыта ветру.

Я ещё не понял, почему это важно.

Тело уже поняло.

Левая рука вцепилась в ремень человека.

Я дёрнул его вниз.

Он упал рядом.

Через мгновение снег у того места, где только что находилась его голова, брызнул в сторону.

Выстрела я не услышал.

Увидел только удар пули.

Человек замер.

Посмотрел на воронку в снегу.

Потом на меня.

Я указал двумя пальцами на глаза, потом на изгородь.

Он прижался к земле.

Теперь двигался иначе.

Медленнее.

Понял.

Мы лежали в неглубокой выбоине. Взрыв сорвал верхний слой мёрзлой земли и присыпал нас снегом. Справа темнела ещё одна фигура.

Неподвижная.

На белом рукаве расплывалось пятно.

Я посмотрел дольше, чем требовалось.

Дыхания не было.

Молодой стрелок коснулся плеча лежащего и сразу убрал руку. Губы произнесли фамилию.

Первый раз я не разобрал.

Он повторил:

— Костин.

Имя ничего мне не сказало.

Тело ответило болью.

Не физической.

Перед глазами на мгновение возникло лицо. Тот же человек, только живой. Без капюшона. Смеётся, держит котелок и пытается выковырнуть из него ложкой замёрзшую кашу.

Короткий обрывок чужой жизни.

Потом снова снег.

Кровь на белом рукаве.

Костин не двигался.

Молодой стрелок показал назад, туда, где за низкой складкой местности начиналась наша траншея.

Надо было уходить.

До бруствера — около сорока метров.

Открытый участок — двадцать пять.

Дальше неглубокая ложбина.

Если немец контролировал выбоину, он будет ждать движения вправо. Там путь короче и рельеф кажется удобнее.

Кажется.

Значит, туда нельзя.

Я указал влево.

Стрелок замотал головой и снова показал вправо.

Я взял горсть снега и бросил к правому краю выбоины.

Ничего.

Подождал.

Ещё раз.

Выше.

Пуля ударила почти сразу. Я не услышал её, но увидел, как дёрнулся сухой стебель.

Стрелок перестал спорить.

Я показал на Костина.

Он сжал губы.

Оставлять нельзя.

Забирать сейчас — погибнем рядом.

Я знал эту арифметику.

Ненавидел.

Но знал.

Показал сначала на траншею, потом обратно.

Вернёмся.

Стрелок понял.

Не поверил.

Но понял.

Я подтянул винтовку.

Руки сделали всё сами.

Проверили затвор.

Сняли землю с окуляра мягким движением края рукава.

Положили большой палец так, чтобы не задеть металл.

Я наблюдал за ними почти со стороны.

Я умел обращаться со снайперской винтовкой.

Стрелял достаточно хорошо для своей прежней работы.

Эти руки знали оружие иначе.

Не как инструмент, который проверяют перед задачей.

Как вещь, с которой прожили часть жизни.

Я поднялся на локтях.

Изображение раздвоилось.

Две изгороди.

Два стрелка рядом.

Два мёртвых Костина.

Я закрыл правый глаз.

Остался один мир.

Плохой, но настоящий.

Жестом приказал стрелку двигаться первым.

Он отрицательно покачал головой.

Я показал на свои уши, потом на его глаза и назад.

Он должен был смотреть за мной.

Парень снова мотнул головой.

Упрямый.

Я коснулся петлицы.

Он поморщился.

Подчинился не званию.

Человеку, которого считал Максимом.

Мы поползли влево.

Не прямо к траншее.

Сначала вдоль выбоины, затем к тёмному пятну сухой травы, выбившейся из-под снега.

Тело выбирало путь раньше, чем я успевал его обосновать.

Не касаться гладкого снега.

Не ломать стебли.

Не тянуть винтовку за собой по прямой линии.

Оставлять следы там, где старые воронки уже разрушили рисунок местности.

Я видел сектор.

Максим видел след.

Я видел укрытие.

Он — место, которое человек выбрал потому, что побоялся другого.

На середине открытого участка стрелок прижался к земле. Его губы что-то произнесли.

Я не разобрал.

Потом почувствовал вибрацию.

Не звук.

Удар тяжёлого орудия передался через землю в грудь.

Впереди поднялся чёрный столб.

Через несколько секунд ещё один.

Наша артиллерия или немецкая — без слуха определить было невозможно.

Мы доползли до ложбины.

Там можно было пригнуться.

Я поднялся на колено.

Мир качнулся.

Стрелок схватил меня под локоть.

Я оттолкнул руку слишком резко.

Он посмотрел с обидой.

Не время.

Потом извинюсь.

Если вспомню, как его зовут.

У края траншеи появились руки.

Нас втащили внутрь.

Несколько человек говорили одновременно. Я видел открывающиеся рты, напряжённые лица, пар от дыхания.

Не слышал ничего.

Меня усадили на ящик.

Человек в ватной куртке снял с меня шапку и провёл пальцами по голове. Над правым ухом отозвалась боль.

Он поднял перед моим лицом два пальца.

Я показал два.

Потом четыре.

Я показал четыре.

Фельдшер приблизил лицо и что-то спросил.

Я не понял.

Он повторил громче.

Бесполезно.

Я видел только напряжённый рот.

Фельдшер выругался, достал из кармана огрызок карандаша и написал на обратной стороне упаковочного картона:

СЛЫШИШЬ?

Я забрал карандаш.

ГУДИТ.

Он написал:

ТОШНИТ?

Я кивнул.

РВАЛО?

Покачал головой.

Пока нет.

Фельдшер посветил мне в глаза маленьким фонарём. Свет резанул правый глаз. Пятно фонаря распалось на две белые точки.

Он повернулся к командиру.

Тот стоял рядом.

Лицо усталое. Не старое, но война уже начала свою работу возле глаз.

Фельдшер говорил долго, показывал на мою голову, потом назад, в сторону тыла.

Я разобрал по губам только одно:

— Нельзя.

Не понял, кто из них это сказал.

Я поднялся.

Зря.

Траншея накренилась. Плечо ударилось о стенку. Кто-то поймал меня, но желудок уже сжался.

Меня вырвало тёплой водой и горечью прямо под ноги.

Фельдшер успел отступить.

Стрелок — нет.

Брызги попали ему на сапог.

Он посмотрел вниз.

Потом на меня.

В другое время, наверное, выругался бы.

Сейчас только крепче взял под локоть.

Я не оттолкнул.

Фельдшер усадил меня обратно и ткнул пальцем в землю.

Сидеть.

На этот раз я подчинился.

Он снова написал:

МЕДСАНБАТ.

Я перечеркнул слово.

Фельдшер выхватил картон и под ним вывел крупнее:

ПАССАР, НЕ СПОРЬ.

Пассар.

Фамилия ударила сильнее взрыва.

Не в голову.

В память тела.

Широкая вода под серым небом.

Дым над низкой крышей.

Собачий лай.

Мальчик в слишком большой меховой одежде идёт следом за мужчиной.

Мужчина останавливается.

Не оборачивается.

Просто поднимает руку.

Мальчик замирает.

Между кустами след уходит к реке.

Лисица.

Ветер с воды.

Чужой запах уносит в сторону.

Потом всё исчезло.

Осталась траншея.

Грязный снег.

Фельдшер с картонкой в руке.

Максим Пассар.

Имя теперь было целым.

Фамилию я знал.

Когда-то слышал или читал. Снайпер. Дальний Восток. Кажется, нанаец.

Дальше память не шла.

Ни даты смерти.

Ни последнего боя.

Я не стал тянуть.

Чужое тело отвечало громче моей памяти.

Командир сел напротив.

На защитных петлицах — знаки старшего лейтенанта.

Он взял картон.

Написал:

КАКОЙ ПОЛК?

Ответ всплыл раньше мысли.

Сто семнадцатый.

Не цифрой.

Звуком строевой команды, которой я не мог услышать.

Я написал.

Командир кивнул.

РОТА?

Тело знало.

Я ответил.

КТО Я?

Лицо было знакомым.

Очень.

За ним стояло ощущение приказа, который не нравился, но выполнялся.

Я написал:

ЛОГИНОВ.

Старший лейтенант выдохнул.

Показал на молодого стрелка.

А ОН?

Пустота.

Тело напряглось.

Ученик.

Три недели назад неправильно обмотал винтовку белой тканью, оставив ровную границу возле затвора. Вчера съел половину хлеба сразу и ночью жаловался на голод. Боялся мышей в землянке, но не боялся ползти в нейтральную полосу.

Имя не приходило.

Парень понял.

На лице появилось что-то между испугом и жалостью.

Я не хотел видеть ни того, ни другого.

Закрыл глаза.

Не тянул память.

Просто позволил телу посмотреть на него.

Голос возник внутри — неразборчивый, далёкий:

«Коля… ногой… снег за тобой ходит».

— Николай, — сказал я.

Собственного голоса не услышал.

Парень улыбнулся.

Сразу стал моложе.

Медленно произнёс:

— Коля Сухов.

Последнее слово я понял только со второго раза.

Логинов взял картон.

ЛЕЖАТЬ. НЕ ВСТАВАТЬ. НЕ СТРЕЛЯТЬ. ДО УТРА.

Я показал в сторону поля.

— Костин.

По лицу Логинова прошло что-то короткое.

Не раздражение.

Усталость человека, который уже принял решение и не хочет произносить его ещё раз.

Он написал:

НОЧЬЮ.

Я покачал головой.

Показал два пальца.

Потом на изгородь.

Логинов посмотрел на Сухова.

Тот начал объяснять. Говорил быстро, сбивался, показывал руками: первый выстрел, потом второй, снег, выбоина.

Я понимал не слова.

Последовательность.

Попросил карту.

Логинов не дал.

Сначала написал:

ТЫ НЕ СЛЫШАЛ.

Я кивнул.

Потом показал на свои глаза.

Он всё-таки развернул планшет.

Карандашная линия переднего края.

Несколько отметок.

Разрушенная изгородь.

Низкий сарай.

Я указал на место первого выстрела.

Потом левее — на вторую позицию.

Сухов нахмурился.

Взял карандаш и переставил мою отметку вправо.

Я посмотрел на него.

Он показал на своё ухо, затем изобразил направление рукой.

Он слышал.

Я видел удары пуль, но без звука неверно определил угол.

Первым желанием было вернуть карандаш и настоять.

Не моим.

Тело Пассара не любило, когда ученик поправлял его при командире.

По пальцам прошла короткая горячая волна.

Я заставил руку разжаться.

Посмотрел на схему ещё раз.

Если Сухов прав, один стрелок не мог одновременно видеть выбоину и правый подход.

Я перечеркнул свою линию.

Поставил две точки.

Логинов заметил.

— Двое? — произнёс он медленно.

Это слово я понял.

Кивнул.

Один наблюдает.

Другой стреляет.

Или один показывает цель, второй работает из заранее подготовленной позиции.

Я нарисовал два глаза.

Между ними — линию.

Сухов сказал что-то.

По губам разобрал:

— Вчера… один.

Логинов смотрел на меня.

До взрыва Пассар считал, что немец один.

Вот оно.

Первое несовпадение.

Я не знал, почему Максим решил так вчера. Возможно, у него были основания. Возможно, ошибся.

Я пожал плечами.

— Ошибался.

Слово получилось слишком громким.

Люди рядом обернулись.

Логинов не ожидал.

Сухов тоже.

Наверное, Пассар редко признавал ошибку вслух.

Логинов забрал картон и написал:

ДО ТЕМНОТЫ НИКТО НЕ ИДЁТ.

Я кивнул.

Он дописал:

И ТЫ.

Я снова кивнул.

Слишком быстро.

Логинов задержал на мне взгляд.

Понял.

Наклонился ближе и произнёс медленно, отделяя слова:

— Если нарушишь приказ, свяжу.

Я разобрал не всё.

Смысл — полностью.

Он поднялся и ушёл дальше по траншее.

Фельдшер забрал картон, перевернул и написал:

ХОТЬ КОМАНДИРА НЕ ЗЛИ.

Ниже добавил:

МЕНЯ УЖЕ ПОЗДНО.

Я посмотрел на него.

Он впервые едва заметно улыбнулся.

— Как зовут? — спросил я.

Не услышал, как прозвучал вопрос.

Фельдшер понял по губам.

Ткнул пальцем себе в грудь.

— Артемьев.

Я повторил:

— Артемьев.

Он кивнул.

Потом показал на землянку.

Сухов помог мне подняться.

На этот раз я позволил.

До землянки было меньше двадцати шагов.

На десятом земля поплыла.

На пятнадцатом я перестал понимать, где верх.

Сухов подставил плечо.

Он был ниже меня и заметно легче, но держал упрямо.

У входа я всё-таки вырвался.

Не из гордости.

От страха.

На мгновение мне показалось, что его рука на моём боку принадлежит другому человеку. Другому месту. Другой войне.

Пальцы на ремне.

Рывок.

Пустота.

Образ исчез раньше, чем я успел увидеть лицо.

Я стоял, вцепившись в край землянки.

Сухов ждал.

Не спрашивал.

Хорошо.

Внутри пахло влажной шерстью, дымом, сапогами и чем-то кислым. На нарах спал солдат, закрыв лицо шапкой. Печь не горела.

Меня уложили у стены.

Сухов сел возле входа.

Я закрыл глаза.

Сразу пришла река.

Не вся.

Только тёмная вода между льдинами.

Рука отца.

След на снегу.

Мальчик, которому не объяснили, что именно он должен увидеть.

Потом где-то затрещали дрова.

Очень далеко.

Будто горел целый лес за рекой.

Я открыл глаза.

Печь оставалась холодной.

Сухов заметил.

— Что?

Я показал на неё.

— Горит?

Он посмотрел.

Покачал головой.

Гул в правом ухе изменился. Теперь в нём трещало пламя, которого не было.

Я сел.

Мир накренился, но не упал.

Сухов что-то сказал.

Я разобрал только:

— Нельзя.

— Не кричи.

Он замолчал.

Лицо закрылось.

Я понял, что он говорил громче не потому, что считал меня глупым.

Хотел помочь.

— Извини, — сказал я.

Он посмотрел внимательнее.

Видимо, Пассар и это слово произносил нечасто.

На стене висела полевая сумка.

Моя.

То есть его.

Я снял её.

Красноармейская книжка.

Документы.

Карандаш.

Сложенный газетный лист.

Небольшая тетрадь.

На первой странице:

ПАССАР

МАКСИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ГОД РОЖДЕНИЯ: 1923

Я перечитал.

Девятнадцать лет.

До двадцати оставалось больше восьми месяцев.

Тело уже знало, как выглядит человек на другом конце прицела. Знало, как долго он может лежать. Как офицер проверяет часы. Как связной пригибается перед открытым местом. Как пулемётчик меняет ленту.

Но человеку, которому принадлежали эти руки, ещё не исполнилось двадцати.

Я перелистнул страницу.

Даты.

Короткие записи.

Расстояния.

Погода.

Подписи наблюдателей.

Рядом — числа.

Не одно большое.

Много маленьких.

Я спросил себя, сколько их.

Ответ пришёл сразу.

Не мыслью.

Тяжестью в груди и числом, которое память тела знала без подсчёта.

Я не произнёс его.

Это был счёт Максима.

Не мой.

В сумке лежала вырезка из газеты. На сгибе проступила фотография молодого бойца с винтовкой. Моё нынешнее лицо.

Текст хвалил меткость, выдержку, призывал других стрелять по-пассаровски.

Я ожидал смущения или раздражения.

Тело ответило иначе.

Гордостью.

Не громкой.

Тяжёлой.

Рядом с ней жила тревога: если люди повторят призыв и погибнут, их смерть тоже ляжет на это имя.

Я сложил вырезку по прежним сгибам.

Пассар существовал до меня.

У него были ученики.

Счёт.

Привычки.

Люди, которых он помнил живыми.

И люди, для которых его имя уже что-то значило.

Сухов смотрел на тетрадь.

Потом произнёс медленно:

— Костина… не забрали.

Я понял.

— Немец стрелял?

Он кивнул.

Показал два пальца.

Дважды.

Значит, ждал.

Не тело охранял.

Подход.

Я встал.

Сухов загородил вход.

— Логинов приказал.

— Знаю.

— До утра.

— Покажи карту.

Он не сдвинулся.

Хорошо.

Ученик умел выполнять приказ даже против учителя.

— Тогда идём к Логинову вместе.

Сухов колебался.

Потом уступил дорогу, но вышел первым.

На холоде меня снова затошнило. Я остановился, упёрся ладонью в стенку траншеи.

Сухов молча ждал.

Не пытался поддержать.

Тоже хорошо.

В командирской землянке Логинов разговаривал с двумя командирами отделений. Рядом стоял сержант с широким лицом и мокрым пятном на плече.

Сухов коснулся моего рукава и сказал:

— Глухов.

Имя отозвалось слабо.

Надёжный.

Не близкий.

Умел слушать.

Не только звуки — людей тоже.

Логинов увидел меня и медленно положил карандаш.

— Я, кажется, обещал тебя связать.

Большую часть фразы я не разобрал.

По лицу понял достаточно.

Я показал на карту.

— Костин.

— Знаю.

— Немец ждёт ночную группу.

— Поэтому ночной группы не будет.

— Тогда утром Костин останется у них перед позицией.

Логинов шагнул ближе.

— Он погиб.

Я прочитал.

— Знаю.

— А ты пока нет.

Слова были короткими. Понял все.

Логинов развернул карту.

— Говори.

Я показал ложбину слева.

Карта была грубой. Рельеф нанесён условно.

— Выбоина здесь. Правый подход простреливается. Левый склон закрывает последние метры.

Глухов посмотрел на карту.

Покачал головой.

— Не все.

Я повернулся к нему.

Он указал чуть выше.

— Отсюда край видно. Ночью тоже. Я днём был на НП.

Потом показал на ухо и на правую сторону изгороди.

— Второй стрелял отсюда.

Говорил он негромко, не растягивая слова специально для меня. Я слышал только обрывки, но жесты были точными.

— Значит, здесь наблюдатель, — сказал я.

Глухов пожал плечами.

— Или второй стрелок.

Логинов посмотрел на нас обоих.

— Дальше.

Я взял карандаш.

— Две дымовые гранаты. Первая справа, где ждут. Вторая ближе к нашей траншее — будто не докинули. Немец будет смотреть туда. Мы выйдем слева.

— «Мы» — это кто?

— Я, Сухов и Глухов.

— Нет.

— Я знаю путь. — Ты не слышишь. — Сухов слышит. — Контужен. — Поэтому только до ложбины. Дальше не полезу. Логинов смотрел на меня дольше, чем требовал ответ. — Я жду, что ты проживёшь хотя бы сутки после контузии.и.

Мне нечего было возразить.

Поэтому я продолжил:

— Глухов понесёт плащ-палатку и верёвку. Сухов покажет точное место. Я доведу до ложбины.

— И вернёшься.

— Да.

Логинов не поверил.

Я тоже не был уверен.

Он посмотрел на Сухова.

— Если Пассар полезет дальше ложбины, вернёшь его.

Сухов сглотнул.

— А если не пойдёт?

— Тогда не придётся выполнять приказ.

— А если…

— Без «если».

Сухов кивнул.

Теперь у него было два приказа, которые могли столкнуться в темноте.

Логинов повернулся к Глухову.

— Костина понесёшь ты.

— Понял.

— Если станет плохо, возвращаетесь все. Тело не стоит двух живых.

Он произнёс это не для меня.

Для Сухова.

Парень опустил глаза.

Костин был его товарищем.

Возможно, другом.

Логинов видел то, что я почти пропустил: Сухов хотел вернуться не меньше моего.

— Две дымовые, — продолжил старший лейтенант. — Третья у прикрытия. Без команды не бросать.

Глухов указал на меня.

— Его команда?

— Моя. Через ракету.

Я хотел возразить.

Логинов поднял руку.

— На этом всё.

Мы вышли после девяти.

Ночь была облачной.

Снег не светился. Лежал серыми пятнами между чёрной землёй и тенями.

Ветер почти отсутствовал.

Плохо для дыма.

Хорошо для слуха.

Если бы он у меня был.

Гул оставался, но сквозь него начали проходить отдельные звуки.

Скрип снега.

Чужое дыхание.

Далёкие пулемётные очереди.

Они приходили без направления, будто стреляли внутри головы.

Я шёл первым по траншее.

За мной Сухов.

Потом Глухов с плащ-палаткой и верёвкой.

У старой воронки остановились.

Дальше ползком.

Я коснулся снега рукой.

Твёрдая корка.

Под ней мягкий слой.

Если давить коленом — треснет. Если распределить вес на локти и бёдра — выдержит.

Тело знало.

Мы двигались медленно.

Не потому, что боялись шума. На фронте полной тишины не существовало.

Быстрое движение меняет рисунок ночи. Человек может не увидеть форму, но заметит тень там, где её не было.

До ложбины добрались без выстрела.

Группа прикрытия находилась позади.

Над траншеей поднялась короткая зелёная ракета.

Первая дымовая граната полетела вправо и упала возле старого хода сообщения.

Через несколько секунд начал подниматься дым.

Слабый.

Растекался низко.

Немец не стрелял.

Ждал.

Вторая граната упала дальше, почти у нашей траншеи, будто бросивший испугался и не докинул.

Два отдельных пятна.

Одно полезное.

Второе бессмысленное.

И потому правдоподобное.

Я подождал.

Пять вдохов.

Десять.

Пятнадцать.

На правом краю первого дыма мелькнуло что-то белое.

Кусок ткани на палке.

Группа прикрытия проверяла сектор.

Выстрел ударил почти сразу.

На этот раз я услышал.

Не звук целиком.

Сухой щелчок, утонувший в гуле.

Пуля пришла справа от изгороди.

Как и предупреждал Глухов.

Я коснулся его сапога.

Он не обернулся.

Смотрел левее.

Туда, где на верхнем краю низкой стенки лежала ровная белая линия. В одном месте она прерывалась тёмным пятном шириной с ладонь.

Слишком маленьким для стрелковой позиции.

Достаточным для глаз.

Наблюдатель.

Он смотрел на дым.

Сухов потянул винтовку.

Я прижал ствол.

Он повернул голову.

Вопроса не задал.

Хорошо.

Пока наблюдатель считал нас глупее, он был полезнее живым.

Я показал вперёд.

Мы прошли последние метры по ложбине.

Там, где она заканчивалась, легли.

До выбоины оставалось около пятнадцати метров.

Открыто.

Дым закрывал часть сектора, но не весь.

Костин лежал на боку. Снег уже припорошил шинель. Лицо казалось меньше, чем днём.

Винтовки Костина рядом не было. Видимо, её успели забрать при дневном отходе.

Глухов обвязал петлю вокруг предплечья.

Надо было зацепить тело и подтянуть.

Подойти ближе — риск.

Он бросил.

Недолёт.

Верёвка упала возле сапога.

Глухов потянул обратно.

Второй бросок зацепился за ремень.

Он начал тянуть.

Тело сдвинулось.

Снег зашуршал.

Слишком громко.

Я посмотрел на тёмное пятно у стены.

Оно исчезло.

Наблюдатель передавал.

Глухов потянул сильнее.

Костин перевернулся на спину.

Петля соскользнула.

На мгновение ремень на его груди стал другим.

Рыжим.

Натянутым между двумя людьми.

Пальцы уходят.

Материя выскальзывает.

Человек падает туда, где уже нет ни земли, ни времени.

Я моргнул.

Передо мной снова лежал Костин.

Мёртвый.

Недосягаемый всего на несколько метров.

Потом я назвал случившееся расчётом.

После выстрела стрелку требовалось передёрнуть затвор и снова найти цель. Несколько секунд. Их могло хватить.

Но в тот момент я ничего не рассчитывал.

Я просто не смог снова отпустить ремень.

Пуля ударила в снег между нами.

Я бросился вперёд.

Сухов схватил меня за ногу.

Не удержал.

Я дополз до Костина, вцепился в плечевой ремень.

Глухов оказался рядом.

Вместе потянули.

Второго выстрела не последовало.

Это было хуже.

Стрелок сменил цель.

Или ждал, когда мы решим, что он промахнулся случайно.

Мы протащили тело несколько метров.

Мир внезапно повернулся.

Не поле.

Не дым.

Вся земля.

Я закрыл глаза, но вращение не прекратилось.

Руки разжались.

Костин пополз от меня вверх, хотя склон уходил вниз.

Кто-то ударил по плечу.

Я открыл глаза.

Сухов был рядом.

Губы двигались.

Не разобрал.

Он ткнул пальцем влево.

Я полз вправо.

Не к ложбине.

К изгороди.

К немцам.

Потерял направление.

Сухов схватил меня за воротник и дёрнул.

Я ударил его рукой.

Он не отпустил.

Ударил снова.

Тогда он прижал моё лицо к снегу и заорал прямо в ухо.

Я не услышал слов.

Почувствовал воздух.

Увидел ярость.

Коля Сухов выполнял приказ Логинова.

Возвращал Пассара.

Я заставил себя посмотреть на рисунок снега.

Наши следы.

Дым.

Тёмная линия ложбины.

Лево.

Я кивнул.

Сухов отпустил.

Мы поползли.

Глухов тянул Костина.

Я помогал одной рукой. Вторая плохо слушалась.

Наблюдатель снова появился над стенкой.

Теперь не прятался.

Хотел видеть результат.

Над нашей траншеей поднялась вторая ракета.

Третья дымовая граната упала между выбоиной и изгородью.

Дым закрыл наблюдателя.

Почти одновременно пришёл второй выстрел.

Пуля распорола край моей шинели возле плеча.

Тепла я не почувствовал.

Только толчок.

Сухов увидел дырку.

Глаза расширились.

Я показал пальцы.

Рука двигалась.

Крови не было.

Дальше.

Мы втащили Костина в ложбину.

Глухов проверил документы.

Медальон.

Красноармейская книжка.

Письмо во внутреннем кармане.

Сложил всё в пакет.

Сухов смотрел на лицо погибшего.

— Не так, — сказал я.

Не знал, слышит ли он.

Он повернулся.

— Что?

Голос дошёл до меня обрывком.

Я показал на Костина.

В памяти тела он смеялся над замёрзшей кашей.

— Запоминай живым.

Сухов опустил глаза.

Мы завернули тело в плащ-палатку.

Путь обратно занял дольше.

Немец больше не стрелял.

Он уже увидел достаточно.

Наш дым.

Наш подход.

То, что мы возвращаемся за своими.

Хороший противник запоминает не только позицию.

Он запоминает то, ради чего человек покидает её.

У траншеи нас встретил Логинов.

Увидел Костина.

Снял шапку.

Люди вокруг сделали то же.

Потом старший лейтенант посмотрел на разрезанную шинель у моего плеча.

На снег и грязь, прилипшие к лицу.

На Сухова.

— Дальше ложбины ходил?

Сухов молчал.

Я ответил сам:

— Ходил.

— Почему?

— Верёвка сорвалась.

— Я не спросил, что случилось.

Я посмотрел на него.

Левым ухом уже различал голос. Слова приходили глухо, будто через стену.

— Не смог оставить.

Логинов сжал челюсть.

Это был первый честный ответ за ночь.

Он повернулся к Сухову:

— Приказ выполнил?

— Вернул.

— Сразу?

Сухов посмотрел на дырку в моей шинели.

— Нет.

— Но вернул.

— Да.

Логинов кивнул.

— Молодец.

Сухов не обрадовался.

Потом старший лейтенант снова посмотрел на меня.

— До утра от оружия отстраняю.

— Немец сменит позицию.

— Пусть.

— Вернётся.

— А ты сейчас не отличаешь нашу траншею от немецкой.

Возразить было нечем.

— Если выйдешь без приказа, поставлю часового у землянки.

— Свяжете?

— Если понадобится.

Артемьев подошёл, осмотрел плечо, потом голову.

— В этот раз пронесло.

Я не понял, о чём он.

О пуле.

О контузии.

О том, что Сухов успел схватить.

Наверное, обо всём.

Меня снова вырвало.

На этот раз почти одной желчью.

Колени подогнулись.

Сухов и Артемьев подхватили с двух сторон.

Я хотел оттолкнуть обоих.

Не смог.

До землянки меня довели.

Не героя.

Не учителя.

Груз, который двое живых людей тащили после того, как я решил, что обязан вернуть одного мёртвого.

Логинов не произнёс этого вслух.

Поэтому слова остались со мной.

Проснулся я от треска печи.

Открыл глаза.

В землянке было темно. По стенам двигался слабый оранжевый свет.

На этот раз печь действительно горела.

Левое ухо слышало её.

Правое — артиллерию.

За стеной кто-то кашлял.

По траншее прошли люди.

Далеко ударил миномёт.

Все звуки находились на одном расстоянии.

Я не мог определить, какой существует сейчас, а какой остался внутри головы.

Сухов спал сидя у входа. Винтовка лежала на коленях. Шапка сползла на глаза.

На его рукаве засохла грязь.

Моя.

Или Костина.

Я поднялся осторожно.

Голова болела ровно, без прежних провалов. Тошнота отступила.

Артемьев спал на соседних нарах, не снимая сапог. Открыл глаза сразу.

— Куда?

Я услышал только гласные.

Показал на выход.

Он отрицательно покачал головой.

Я показал на часы.

У него часов не было.

Артемьев выругался, нашёл картон и написал:

ПЯТЬ УТРА.

Ниже:

ЛОГИНОВ РАЗРЕШИЛ ТОЛЬКО ЗАПАСНОЙ НП.

Я перечитал.

Значит, он всё-таки решил использовать то, что осталось от Пассара.

Артемьев добавил:

ЕСЛИ СУХОВ СКАЖЕТ УХОДИТЬ — УЙДЁШЬ.

Я посмотрел на спящего парня.

— Это Логинов придумал?

Артемьев понял не всё, но фамилию разобрал.

Кивнул.

Мне не понравилось.

Значит, приказ был правильным.

Сухов проснулся, когда я надевал шинель.

Сначала посмотрел на меня.

Потом на Артемьева.

Тот протянул ему картон.

Сухов прочитал и спрятал улыбку.

— Не привыкай, — сказал я.

— К чему?

— Командовать старшими.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Но если пойдёте не туда, опять потащу.

Я посмотрел на него.

Вчера он не сказал бы так.

Костин остался в поле.

Потом вернулся.

Между этими двумя событиями Сухов стал немного другим.

Мы вышли втроём.

Я, Сухов и Глухов.

Без белых халатов.

Сначала прошли по траншее на север.

Потом вернулись частью того же пути и вышли через другой ход.

Сухов заметил.

— Зачем круг?

— Кто-нибудь может считать наши выходы.

— Немец?

— Или никто. Привычка нужна до того, как появится причина.

Он хотел спросить ещё.

Передумал.

До нового места добрались низиной.

Я выбрал не вершину складки, а обратный склон.

Оттуда изгородь почти не просматривалась.

Сухов посмотрел с сомнением.

— Здесь ничего не видно.

— Отсюда — да.

Я сместился на два метра.

Между комками земли открылся узкий сектор.

Не вся немецкая сторона.

Только предполагаемый путь от изгороди к низкой стене.

Глухов лёг левее.

— Мало, — сказал он.

— Для выстрела — мало.

— А для чего пришли?

— Узнать, кто вернётся.

Мы устроились в старой воронке.

Не рыли.

Убрали только то, что мешало телу лечь. Землю не выбрасывали наружу — размяли, смешали со старой и распределили под шинелью.

Сухов начал растирать лицо снегом.

Я остановил.

Он вопросительно посмотрел.

На коже оставались светлые полосы.

Я взял землю из-под локтя и провёл по его щеке.

— Снег здесь не белый.

Он посмотрел на мою винтовку.

Потом на свою, аккуратно обмотанную чистой тканью.

Без вопроса начал снимать.

Максим уже учил его этому.

Не я.

Я только видел, где урок ещё не стал привычкой.

Мы наблюдали.

Первый час ничего не происходило.

Холод входил постепенно.

Сначала в пальцы ног.

Потом в колени.

Потом в грудь и живот, прижатые к промёрзшей земле.

Сухов несколько раз менял положение.

Каждый раз слишком заметно.

Я коснулся его сапога.

Он замер.

Глухов дышал ровно.

Умел ждать.

Не так, как Максим.

По-своему.

Правое ухо внезапно взорвалось грохотом.

Я прижался к земле.

Руки сами закрыли голову.

Сухов дёрнулся следом.

Глухов даже не повернулся.

Никакого разрыва не было.

Только память повреждённого тела.

Я убрал руки.

Сухов смотрел.

— Показалось, — сказал я.

Произнести это оказалось труднее, чем признать промах.

Он кивнул.

Не стал жалеть.

Ещё через полчаса показался немец.

Обычный солдат.

Без винтовки в руках.

Нёс две металлические ёмкости.

Двигался быстро, но не бежал.

Сухов поднял винтовку.

Я коснулся ствола.

Он остановился сам.

Солдат прошёл к изгороди.

Не к прежнему месту.

Левее.

Исчез за низкой стеной.

Через минуту появился снова.

Теперь без одной ёмкости.

Сухов тихо сказал:

— Там кто-то есть.

Я посмотрел на него.

Он не спрашивал.

Сделал вывод.

— Есть, — ответил я.

— Стрелок?

— Или наблюдатель.

— Подождём?

— Да.

Через несколько минут на стене появилась рука.

Поставила пустую ёмкость.

Исчезла.

Человек внутри знал, что сектор опасен.

Сухов следил за стеной.

Я — за изгородью.

Глухов слушал.

Прошёл час.

Часть лица появилась над краем.

Глаз.

Край шапки.

Потом исчезла.

Проверял.

Сухов медленно подвёл винтовку.

Не поднял полностью.

Ждал моего решения.

Я покачал головой.

Он опустил.

Без вопроса.

К полудню поднялся слабый ветер.

Снег пошёл вдоль земли тонкими струями. Старая позиция у изгороди постепенно исчезала за белой пеленой.

Человек за стеной этого не видел.

Он оценивал укрытие изнутри.

Я ждал, когда ему понадобится посмотреть на вчерашнюю выбоину.

Костина там больше не было.

Он должен был понять, как мы его забрали.

На краю стены появилась тёмная точка.

Не голова.

Оптический прибор или маленький перископ.

Сухов напрягся.

Я остановил его движением руки.

Точка исчезла.

Через несколько минут справа от стены шевельнулась сухая трава.

Справа от стены шевельнулся целый клочок сухой травы.

Не отдельные стебли — весь сразу.

Снег вокруг оставался неподвижным. Значит, траву двигал не ветер.

Что-то было под ней.

Человек полз к новой позиции.

Не спешил.

Считал, что ветер скрывает движение.

Почти правильно.

Тело Пассара замечало примятый снег, сломанную траву и тень, которой не должно было быть.

Я видел позицию, сектор и путь отхода.

Стрелок выбрал место не для нас.

Оттуда просматривался проход между двумя участками траншеи.

По нему ходили связные.

Немец пришёл за людьми, которые ещё не знали, что стали целью.

Я не двигал винтовку сразу.

Сначала определил место, где должна появиться голова.

Не где находилась сейчас.

Где окажется, когда стрелок поднимет оптику над травой.

Слабый ветер шёл справа.

Расстояние небольшое.

Пальцы сами внесли поправку прежде, чем я закончил считать.

Приклад лёг в плечо.

Щека нашла своё место.

Сердце изменило ритм.

Голова болела.

Правое ухо продолжало слышать далёкую артиллерию.

Но руки Максима были спокойны.

Не бесчувственны.

Спокойны.

В них жило ожидание зимней тропы.

Тёмная вода между льдинами.

Отец, который оставил мальчика одного возле следа и не сказал, когда вернётся.

Тишина леса.

Птица, замолчавшая раньше, чем появился зверь.

Не воспоминание целиком.

Только состояние, в котором Пассар умел ждать.

Трава шевельнулась.

Появился край маскировки.

Потом лоб.

Глаз ещё не видел нас.

Он смотрел на проход.

Я выбрал точку.

Не торопился.

Плавно нажал на спуск.

Выстрел услышал левым ухом.

Правое ответило другим — более тяжёлым, несуществующим.

На мгновение два выстрела наложились.

Изображение дрогнуло.

Фигура исчезла.

Я перевёл прицел к старой стенке.

Если там был наблюдатель, он должен был отреагировать.

Секунда.

Две.

В тёмном разрыве что-то блеснуло.

Я нажал.

Слишком быстро.

Изображение раздвоилось в момент спуска.

Пуля ударила в край стены.

Кирпичная пыль поднялась.

Человек отпрянул.

Промах.

Я не стал исправлять его третьим выстрелом.

— Уходим.

Сухов продолжал смотреть туда, где исчез первый немец.

— Попали?

— Не знаю.

— Я видел…

— Что?

Он замолчал.

Потом ответил:

— Как голова исчезла.

— Этого и держись.

Глухов пополз первым.

Сухов за ним.

Я отступал последним.

Через двадцать метров по нашей позиции ударил миномёт.

Первый разрыв лёг коротко.

Второй — справа.

Третий разметал воронку, где мы провели почти пять часов.

Земля, снег и куски ткани взлетели вверх.

Правое ухо закричало.

На этот раз разрыв был настоящим.

Но тело не различило.

Я замер.

Не от страха перед минами.

На одну секунду перестал понимать, какой войне принадлежит звук.

Сухов вернулся.

Схватил меня за ремень.

— Двигайтесь!

Левым ухом я услышал последнее слово.

Он тянул.

Я пополз.

Миномёт перенёс огонь левее.

Мы ушли по промоине.

Не тем путём, которым пришли.

Вернулись в траншею уже после полудня.

Логинов ждал.

— Слышал два выстрела.

— Первый должен был попасть.

— «Должен был»?

— После выстрела цель исчезла. Падения не видел.

Логинов посмотрел на Сухова.

— Ты?

Парень ответил не сразу:

— Видел исчезновение.

Я посмотрел на него.

Он выдержал взгляд.

— Второй? — спросил Логинов.

— Промах, — сказал я.

— Почему?

— Двоилось.

Старший лейтенант перевёл взгляд на моё правое ухо.

— Значит, Артемьев был прав.

— Не говорите ему.

— Уже поздно.

Глухов усмехнулся.

Сухов тоже хотел.

Не решился.

— Стрелок вернётся? — спросил Логинов.

— Этот — нет. Если попал.

— А второй?

Я посмотрел на изгородь.

— Второй уже знает, что мы вернулись за Костиным. Видел дым, маршрут и позиции. Теперь будет ждать не выстрела.

— А чего?

— Того, ради чего мы снова нарушим осторожность.

Логинов понял.

— Значит, научился.

— Да.

Санитарная группа прошла мимо нас.

Двое бойцов несли Костина в плащ-палатке. Узел у плеча затянули плохо. Из-под ткани показалась рукавица.

Сухов шагнул следом, поправил край и спрятал её.

Потом вернулся.

— Завтра покажете, как нашли стрелка?

Я посмотрел на него.

— Нет.

Он опустил глаза.

— Завтра ты расскажешь, что увидел раньше меня.

Сухов поднял голову.

— Ёмкости?

— Ёмкости. И человека за стеной.

— Но вы и так поняли.

— После тебя.

Он пытался определить, шучу ли я.

Не шутил.

Логинов слушал.

Ничего не сказал.

Сухов пришёл учиться стрелять у Максима Пассара.

Задолго до моего появления.

Он смотрел на моё лицо и ждал своего учителя.

Я был обязан не обмануть его.

Глава 2. Лица в оптике

12–16 декабря 1942 года Донской фронт

65-я армия Полоса 117-го стрелкового полка 23-я стрелковая дивизия Старший сержант Максим Пассар

На четвёртое утро после контузии я понял, что слух вернулся неправильно.

Левое ухо слышало почти всё.

Скрип снега под сапогами. Треск замёрзшей ткани. Кашель в соседней землянке. Как ложка стучит о край котелка. Как кто-то в траншее ругается из-за промокших портянок.

Правое слышало войну.

Не отдельные звуки.

Всю сразу.

Артиллерийский гул оставался в нём даже тогда, когда орудия молчали. Иногда к нему добавлялся тонкий металлический звон. Иногда — тяжёлый удар, от которого хотелось прижаться к земле, хотя люди вокруг даже не поднимали головы.

Если я закрывал ладонью левое ухо, мир исчезал.

Война оставалась.

Фельдшер Артемьев говорил, что это может пройти. Говорил медленно, стоя слева, чтобы мне не приходилось угадывать слова по губам.

Я больше не спрашивал когда.

На войне врачи охотно сообщают направление. Сроки оставляют телу, Богу и следующему обстрелу.

Сухов тоже научился подходить слева.

Сделал это без просьб и объяснений. Просто заметил, что я каждый раз поворачиваю к нему голову, и на следующий день стал садиться с другой стороны.

Сейчас он сидел у входа в землянку и перематывал винтовку.

После нашего разговора он снял с неё чистую белую ткань. Теперь обмотка была серой, местами испачканной землёй и копотью. Неровной. Некрасивой.

Такой, какой и должен быть снег на передовой.

Я протирал линзу прицела.

Не до блеска.

Чистое стекло видит лучше, но и само бывает видно издалека. Я оставил по краю тонкий мутный след и провёл пальцем по металлическому ободку.

Сухов следил за моими руками.

— Опять?

— Что?

Он показал на линзу.

— Грязью.

— По краю.

— А-а…

Он посмотрел на свою винтовку, потом протянул её мне.

— Я тут переделал. Вчера ещё.

Я положил обе винтовки рядом.

Его обмотка больше не напоминала чистый бинт. Ткань начиналась неровно, местами открывала тёмное дерево, а там, где Коля втер землю, цвет почти совпадал с бруствером.

— Ну как? — спросил он.

Я ещё раз осмотрел ствол.

— Сойдёт.

Он ждал чего-то другого.

Не дождался, но винтовку забрал осторожно, почти довольно.

За входом показался Глухов. На плечах лежал снег, в руке он держал полевую сумку.

— Логинов зовёт.

Я поднялся слишком быстро.

Землянка накренилась. Стена пошла вправо, пол — навстречу. Я ухватился за край нар и переждал, пока мир вернётся на место.

Сухов тоже встал.

Не бросился поддерживать.

Просто оказался рядом.

Это было лучше.

— Что случилось? — спросил я.

— Между второй и третьей ротами ход сообщения осыпало. Теперь поверху ходят. Немцы проход пристреляли.

— Потери?

— Связиста убило. Двоих зацепило. Один санитар.

— Когда?

— Связиста утром. Остальных потом.

— До первого разрыва сколько прошло?

— Минуты две. Может, меньше.

— Сам видел?

— Нет. Оттуда пришёл. Раненый сказал.

Я взял винтовку.

Сухов потянулся за своей.

— Ты куда?

— Ну… с вами.

— Меня звали.

— Логинов сказал, чтобы я, если у вас опять…

Он запнулся.

После ночи, когда я пополз за телом Костина и потерял направление, старший лейтенант дал Сухову право остановить меня, если снова начнутся головокружение, двоение или провалы слуха.

Мне это право не нравилось.

Но на войне полезный приказ редко заботится о том, нравится ли он тому, кого должен сохранить.

— Помню, — сказал я. — Собирайся.

Командирская землянка была тесной даже для троих. Сейчас в ней находился ещё и командир второй роты — капитан с красными от холода глазами и засохшей кровью на рукаве.

Кровь была не его.

Свою кровь человек замечает быстрее.

На столе лежала карта участка. Логинов прижал угол кружкой, второй — запасным магазином.

Капитан показал на карандашную линию:

— Вот здесь всё осыпалось. Метров двадцать, не меньше. Утром связист пошёл с катушкой. Только перебрался — накрыло. Второй к нему полез, того в плечо. Потом санитар высунулся… снова мины.

— Первый связист жив?

Капитан посмотрел на свой рукав.

Ответа не требовалось.

— Почему всё ещё ходите там?

— А где ходить?

Он резко выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— Провод рвётся. Третья рота без связи сидеть не будет. Раненых тоже через карту не вытащишь. Другого хода пока нет.

Он ответил резко, но не глупо.

Война редко позволяет выбирать между хорошим и плохим. Обычно выбираешь между плохим сейчас и ещё худшим через пять минут.

Логинов провёл карандашом полукруг.

— Смотрят отсюда.

Почти километр фронта.

Низкая высота. Две балки. Разрушенные постройки. Остатки сада. Несколько траншей противника, частично занесённых снегом.

— Один пост? — спросил я.

Капитан пожал плечами.

— А мне откуда знать? Когда никто не идёт, мины не летят. Кто-то же их наводит.

— Могут менять место.

— Могут.

— Ложную точку поставить.

Капитан отвернулся от карты.

— Пассар, мне связиста утром вытаскивать пришлось. Он за катушку обеими руками держался. Уже мёртвый, а не отпускал. А ты мне сейчас про ложные точки…

Он замолчал.

Не потому, что закончил.

Просто не нашёл слов, которые не прозвучали бы хуже.

— Понимаю, — сказал я.

— Не похоже.

— Если выстрелю не в того, завтра вытащишь ещё одного.

Капитан посмотрел на меня исподлобья.

Логинов не вмешивался.

Ждал.

— Что тебе нужно? — спросил капитан.

— На несколько часов остановить настоящее движение. В старом ходе показать, будто переносим кабель.

— Людей туда положить?

— Нет. Повреждённый провод, пустые ящики, лопату. Всё на верёвках.

— Он вызовет огонь.

— Для этого и показываем.

— А если траншею разнесёт?

— Люди останутся в укрытии.

Логинов поднял голову.

— Ни рук, ни голов над краем. Понятно?

— Понятно.

— Если без человека не получится — отменяем.

— Хорошо.

Капитан снова посмотрел на карту.

— И что это даст?

— Время реакции. Увидим, какой участок он контролирует. Если передаёт по телефону, должен быть провод. Кто-то его ремонтирует, кто-то меняет наблюдателя.

— А самого увидишь?

— Не знаю.

— Сколько тебе надо?

— День. Может, два.

— А мне проход нужен сейчас.

Логинов перебил:

— Сейчас его нет.

Капитан сжал челюсть.

— Я знаю, что его нет.

— Тогда делаем, как сказал Пассар.

— Кто отвечает?

— Он.

Капитан перевёл взгляд на меня.

— Снайпер теперь ротой командует?

Логинов даже не изменил голоса:

— Нет. Снайпер отвечает за то, чтобы твоя рота перестала хоронить связистов.

Капитан ещё несколько секунд смотрел на него.

Потом коротко кивнул.

Не мне.

Решению.

Когда он вышел, Логинов задержал нас.

— Глухова возьмёшь.

— Возьму.

— Сухова тоже.

— Он уже собрался.

— Я вижу.

Сухов выпрямился.

Логинов снова посмотрел на меня:

— Поплывёт изображение — возвращаетесь. Со слухом то же самое.

— Я сам пойму.

— В прошлый раз не понял.

Правое ухо наполнилось тяжёлым гулом.

Несуществующее орудие выстрелило где-то внутри головы.

Я дождался, пока звук отступит.

— Хорошо.

Логинов повернулся к Сухову.

— Начнёт упрямиться — тащи.

Коля посмотрел на меня.

— А если не пойдёт?

— Всё равно тащи. — Понял.

Мне это не понравилось. Сухов заметил. Ничего не сказал.

Логинов снял часы и протянул ему.

— Время засекаешь ты. От первого движения в проходе до первого разрыва.

Сухов осторожно взял часы.

— Понял.

Несколько дней назад в нём ещё жил восторг человека, которого поставили рядом с известным снайпером. Теперь к восторгу добавилось другое.

Ответственность.

Она старила быстрее холода.

Мы вышли затемно.

Первые метры прошли по траншее, затем протиснулись через узкий ход, где земля осыпалась от каждого прикосновения. Дальше пришлось ползти до старой воронки.

Впереди лежал склон.

Пологий, серый, почти пустой.

Редкие кусты. Разрушенная изгородь. Остатки двух построек. Тёмный зуб печной трубы. Низкая стенка, обломки воза и несколько воронок, края которых ветер сгладил так, что они казались частью земли.

Если посмотреть быстро, прятаться было негде.

Если смотреть долго — мест становилось слишком много.

Мы устроились под осыпавшейся стенкой воронки. Я не поднимал прицел, пока глаза не привыкли к местности.

Сухов тоже не торопился.

Учился.

Он разделил склон на участки сам. Показал мне три куста справа, два у изгороди и тёмное пятно возле трубы.

— Там что? — спросил я.

— Не знаю. Камень, может.

— Может.

— Или каска.

— Не торопись.

Он снова посмотрел.

Тёмное пятно оказалось кирпичом.

Но рядом снег лежал иначе — слишком гладко, будто его пригладили рукавицей. Я запомнил участок и пошёл дальше.

В девять утра движение по проходу прекратилось.

Сначала над бруствером ещё мелькали головы. Потом исчезли.

Через час в старом ходе началась ложная работа.

Показалась лопата.

Один раз.

Второй.

Край пустого ящика.

Повреждённый кабель медленно потянули по снегу. Снизу его дёргали за верёвку, и издалека движение могло показаться неуклюжей работой связистов.

Сухов прикрыл рукавом часы.

— Пошло.

Мы ждали.

Минута.

Полторы.

На той стороне ничего не изменилось.

Коля продолжал следить за стрелкой.

— Сто десять…

Первая мина легла коротко.

Звук пришёл слева — настоящий, режущий воздух. Но правое ухо в ту же секунду обрушило на меня свой гул, и на миг я не понял, какой из двух разрывов существует.

Глухов прижал ладонь к моему затылку и заставил опустить голову.

Вторая мина ударила ближе. Комья земли застучали по каске.

Третья разорвалась возле ложного хода.

Пустой ящик подбросило и разломило.

— Этот настоящий был, — сказал Глухов.

— Понял.

Он посмотрел на меня.

— Не сразу.

Я ничего не ответил.

Сухов тоже промолчал. Лицо у него изменилось. Он впервые увидел не знаменитого Пассара и не наставника, который знает ответы.

Человека, способного не услышать мину.

Огонь продолжался меньше минуты. Потом оборвался.

— Сто восемь секунд, — сказал Сухов. — Ну… примерно.

— Запиши.

Он достал огрызок карандаша и занёс время в тетрадь, прикрывая страницу рукавицей.

Глухов коснулся моего плеча.

— Слева было.

— Что?

— Железом задели.

— Где?

Он показал на низкую разрушенную стенку, метров на тридцать левее печной трубы.

— Там.

Я ничего не слышал.

Ветер шёл оттуда, но правое ухо всё ещё держало остаток несуществующего обстрела.

— Уверен?

Глухов поморщился.

— Слышал.

— Я тоже сейчас много чего слышу.

— У вас своё. А это с той стороны. Левее стенки.

Сухов быстро отвёл глаза, пряча улыбку.

— Хорошо, — сказал я. — Смотрю.

Обзор оттуда был плохим. Чтобы видеть наш проход, человеку пришлось бы поднять голову. Но можно было использовать окопный перископ или маленькое зеркало.

Через несколько минут над кирпичами появилась тёмная точка.

Исчезла.

Потом поднялась снова.

Сухов потянул винтовку к плечу.

— Стрелять?

— Нет.

— Там оптика.

— Вижу.

— Тогда…

— Долго торчит. Не трогай.

Он замер.

Точка двигалась слишком заметно. Сначала влево, потом вправо. Человек, который хочет остаться живым, не водит прибором над одной и той же стенкой так долго.

Кто-то хотел, чтобы мы увидели.

— Это… подставили? — спросил Сухов.

— Похоже.

— А настоящий где?

— Смотрит, кто клюнет.

Объяснять больше не требовалось.

Коля медленно опустил винтовку.

Прежде он считал, что снайперская работа начинается, когда появляется цель.

Теперь начинал понимать: чаще всего она начинается с отказа считать целью то, что тебе показали.

К полудню ложную работу повторили на другом участке. На этот раз из-за края траншеи подняли кусок шинели, натянутый на шест, затем протянули катушку повреждённого провода.

Первый разрыв пришёл через сто четырнадцать секунд.

Почти то же время.

Мины легли ближе. Наблюдатель видел оба участка и умел давать поправку.

После обстрела Глухов снова тронул меня за плечо.

— Там закрыли что-то.

— Где?

— Левее. Низко.

Я посмотрел на стенку.

— У кирпичей?

— Нет. Ещё левее.

— Там пусто.

Он чуть качнул головой.

— Я говорю, где слышал.

В голосе появилось упрямство.

Я продолжал смотреть на стену. Она подходила слишком хорошо. Ложный прибор заставлял считать, что настоящий пост должен находиться рядом, только ниже или глубже.

Удобное объяснение.

Именно поэтому опасное.

Я перевёл оптику туда, куда показывал Глухов.

Между стенкой и старой печной трубой проходила неглубокая впадина. На первый взгляд там лежал только снег. Затем я заметил короткую прямую линию, слишком ровную для тени.

Край щели.

Не больше ладони высотой.

Если человек лежал за обратным склоном, с нашей стороны можно было увидеть только узкий вырез.

— Вижу щель, — сказал я.

Глухов кивнул.

— Значит, там.

— Может быть.

— Ну, вам виднее.

Он снова стал слушать склон.

До темноты в щели никто не появился.

Мы вернулись без выстрела.

У входа в землянку Сухов стряхнул с рукавов снег.

— И чего мы нашли?

Он сразу спохватился:

— Я не то чтобы… Просто человека-то не было.

— Две минуты. Ложную точку. Щель.

— А человека?

— Завтра.

Он вздохнул.

— Опять лежать?

— Опять.

На следующее утро мы ушли севернее и смотрели вдоль склона.

Путь занял почти три часа. Последние двести метров пришлось ползти по снежной корке. Она ломалась под локтями с сухим треском, и каждый звук казался слишком громким.

Максим знал, где ветер уже разрушил поверхность. Руки сами выбирали серые полосы, смешивали наш след с тенью кустов, обходили места, где свежая борозда могла сохраниться до вечера.

Я не слышал его голоса.

Его не было.

Были движения, которые тело успевало сделать прежде, чем я находил им объяснение.

Один раз перед глазами поплыли две одинаковые изгороди. Я остановился, уткнулся лбом в рукав и закрыл глаза.

Сухов подполз ближе.

— Двоится?

— Сейчас пройдёт.

— Назад?

— Нет.

— А Логинов…

— Вижу одну изгородь. Пока идём.

Он посмотрел туда, куда смотрел я.

— Точно одну?

— Одну, Коля.

Сухов остался рядом ещё несколько секунд. Потом молча пополз дальше.

Новую позицию устроили снаружи поваленной стены. Внутри было удобнее, но один миномётный разрыв превратил бы её в каменную могилу.

Глухов лёг в отдельной нише, чуть позади. Оттуда ветер нёс к нему звуки с немецкого склона.

Мы с Суховым наблюдали щель.

Первым появился немецкий связист.

Он вышел из балки без винтовки в руках, пригнулся возле разрушенного дерева и снял перчатку. Несколько секунд разминал пальцы, потом вытащил из-под снега тёмный провод.

Работал маленькими плоскогубцами.

Ремонтировал линию.

Провод шёл не к ложной стенке.

Он огибал её и уходил за обратный склон.

Связист закончил, натянул рукавицу зубами и пополз вдоль линии. У бугра остановился, поднял часть провода, затем исчез в углублении.

Местность сузилась.

У наблюдателя имелась телефонная связь. Имелся подход со стороны балки. Ложный перископ находился в стороне и прикрывал не самого наблюдателя, а одно из направлений возможного выстрела.

Через полчаса появился офицер.

Походка, бинокль на груди, то, как рядовой возле углубления сразу отодвинулся. Он поднялся почти в полный рост и несколько секунд смотрел на наши позиции.

Около четырёхсот метров.

Хорошая цель.

Сухов задержал дыхание, но винтовку не поднял.

Ждал моего решения.

Я наблюдал за щелью.

Офицер ушёл.

Миномёты молчали.

Через три минуты на его месте появился другой человек. Обычная шинель, пилотка под каской, никакого бинокля. Он лёг возле щели, снял рукавицу и протянул руку вниз.

Глухов тихо сказал:

— Железо.

— Телефон?

— Похоже. Потом голос.

Немец поднял голову чуть выше.

Я увидел часть лица.

Светлые брови. Грязная полоса на щеке. Молодой. Рот двигался коротко, будто он называл цифры.

Почти через две минуты у нашего старого прохода разорвалась первая мина.

Потом вторая.

Наблюдатель продолжал говорить.

— Он? — спросил Сухов.

— Один из смены.

— А сейчас?

— Ждём.

Коля плотнее прижался к земле.

Не спорил, хотя не понимал, чего ещё мне не хватало.

Через два часа молодой ушёл. Сменивший его солдат был ниже ростом и заметно припадал на правую ногу. Прежде чем лечь к щели, он долго разминал колено.

Значит, минимум двое.

Не один человек, которого достаточно убрать.

Пост.

Связь.

Смена.

Ложная позиция.

И стрелок, который должен был охранять всё это.

Его мы пока не видели.

В середине дня по нашему проходу неожиданно пробежал связист.

Не участник проверки.

Настоящий.

Кабель порвался где-то у третьей роты, и парень решил сократить путь. Он выскочил на открытый участок, пригнулся и почти сразу исчез за низкой стенкой.

Удобная цель.

Триста с небольшим метров. Светлая полоса снега позади. Катушка бьёт по бедру. Движение ровное.

Выстрела не было.

Через две минуты пришли мины.

Связист уже находился в траншее.

Сухов не отрывался от немецкого склона.

— Мог же попасть.

— Мог.

— Тогда почему не стрелял?

— Не знаю.

Коля повернул ко мне голову, будто не ожидал такого ответа.

— Может, не видел?

— Может.

Он снова посмотрел вперёд.

Ответ его не удовлетворил.

Меня тоже.

Вечером, когда свет начал уходить, возле разбитого воза на мгновение появилось что-то круглое и тёмное. Не лицо. Возможно, край оптики.

Оно смотрело не на проход.

На нашу вчерашнюю позицию.

Туда, где больше никого не было.

Сухов увидел это первым.

— У колеса.

Я уже смотрел.

Тёмное исчезло.

— Он не связиста ждал, — сказал Коля.

— Возможно.

— Не возможно. Он туда смотрел. Где мы вчера лежали.

— Прикрывающий стрелок должен искать снайпера.

Сухов помолчал.

— Он вас ждёт.

Я повернулся к нему.

— Моей фамилии он не знает.

— Фамилия ему не нужна.

В его голосе не было прежней ученической робости.

Только уверенность человека, заметившего то, что старший не захотел принять.

Я разложил противника на части.

Наблюдатель обнаруживает движение. Связист поддерживает линию. Миномётчики бьют по координатам. Снайпер прикрывает наблюдательный пост.

Система была понятна.

И потому я решил, что понял человека внутри неё.

Коля видел иначе.

Не функцию.

Намерение.

На третий день мы заставили противника показать второй подход.

По согласованию с Логиновым ротный миномёт положил две мины рядом с тем местом, где связист ремонтировал провод. Не по самому посту — возле линии, чтобы осколками перебить провод или осыпать его землёй.

Первый связист не появился.

Пришёл другой.

Подполз с противоположной стороны, нашёл разрыв и потянул провод к себе. После ремонта ушёл не в балку, а к остаткам сада.

Запасной маршрут.

Мы наблюдали с третьей точки, почти во фланг. Отсюда было видно, как молодой наблюдатель сменяет хромого, как офицер приходит проверить пост и как возле разбитого воза иногда меняется форма снега.

Офицер снова показался после полудня.

Остановился боком. Разговаривал с кем-то, кого мы не видели.

Палец Сухова лёг рядом со спусковым крючком.

Я слегка качнул головой.

Он убрал палец.

Офицер ушёл.

Пост остался.

Снять важного человека было заманчиво. Но офицера заменят. Телефон продолжит работать. Через две минуты после движения по проходу снова придут мины.

Через час на открытом участке появилась санитарная сумка.

Молодой боец полз по траншее, но у обвала ему пришлось подняться на колени. На несколько секунд над бруствером показались плечи и голова.

Немецкий наблюдатель повернулся.

Снайпер у воза не выстрелил.

Я не видел его самого, но видел направление тёмной щели между спицами. Она оставалась обращённой к нашим старым наблюдательным точкам.

— Второго пропустил, — прошептал Сухов.

— Вижу.

— Всё ещё думаете, что пост прикрывает?

Я не ответил.

Слишком удобная цель.

Слишком явное бездействие.

Прикрывающий стрелок мог не хотеть выдавать себя ради санитара. Это объяснение оставалось правильным.

Но существовало и другое.

Немец уже понял, что кто-то ищет его наблюдателя. Не стреляет по связистам. Не трогает офицера. Не принимает ложный перископ за цель. Меняет позиции.

Он мог ждать не любого советского стрелка.

Того, кто думал именно так.

— Вы ведь тоже его ждёте, — сказал Сухов.

— Жду.

— Ну вот.

Он произнёс это негромко, почти виновато, словно только сейчас понял, что сравнил меня с немецким снайпером.

Я продолжал смотреть на воз.

— Может быть, ты прав.

Коля замер.

Для него моё признание оказалось важнее похвалы.

— Что видишь у колеса? — спросил я.

Он долго молчал.

— Тут снег… не так лежит.

— Где?

— На левом колесе ровно. А под правым осыпался. Ветер ведь справа?

— Справа.

— Тогда почему туда сыплется?

Я посмотрел через прицел.

Он был прав.

Укрытие располагалось не за возом, как я предполагал, а под его правой стороной. Человек лежал низко, накрывшись тканью. Колесо разбивало форму головы и винтовки.

— Заметил хорошо, — сказал я.

— Это он?

— Пока только укрытие.

Сухов снова посмотрел.

— Я первый увидел?

— Первый.

Он прижался щекой к прикладу, пряча лицо.

В тот день мы увидели двух наблюдателей, два пути к телефонной линии и вероятное укрытие снайпера.

Не сделали ни одного выстрела.

Возвращаясь, Сухов молчал почти всю дорогу.

У землянки он остановился, но внутрь не вошёл.

— Товарищ старший сержант…

— Что?

— Я так и буду рядом лежать?

— Не понял.

Он переступил с ноги на ногу.

— Ну… смотреть. Пока вы стреляете.

— Пока учишься.

— А потом?

— Доживём — увидим.

Ответ ему не понравился.

— Я просто думаю… Вы и без меня всё видите. Почти всё.

— У колеса ты увидел.

— Снег.

— А я не увидел.

Сухов потёр нос рукавицей.

— Всё равно как-то…

Он не закончил.

Я понял и без окончания.

— Сегодня ты был нужен, Коля.

— Правда?

— Да.

Он кивнул и вошёл в землянку.

На четвёртый день мы не вышли на наблюдение.

Сухов воспринял это почти как предательство.

— Мы сегодня не идём?

— Нет.

— Но молодой должен сменить хромого.

— Пусть меняет.

— А если уйдёт?

— Завтра придёт.

Сухов сел на край нар.

— Я не понимаю. Мы три дня…

— Лопату бери.

— Какую лопату?

Я уже выходил.

— Обычную.

Обвал между второй и третьей ротами оказался хуже, чем выглядел на карте.

Двадцать метров открытого снега. В одном месте из земли торчало разбитое бревно. Каждый проходивший вынужден был поднять ногу, перенести вес и на секунду выпрямиться.

Дальше лежала полоса льда. Люди обходили её справа, выходя на один и тот же видимый участок.

Санитары с носилками задерживались возле поворота: не хватало ширины.

Немецкий наблюдатель не просто видел движение.

Мы сами повторяли для него одни и те же остановки.

Один и тот же шаг через бревно.

Один и тот же обход льда.

Один и тот же поворот носилок.

Ему оставалось только дождаться.

Мы начали с бревна.

Двое бойцов тянули его снизу, не поднимаясь над краем. Я помогал, пока перед глазами снова не появилось два одинаковых конца.

Сухов перехватил мою руку.

— Сядьте.

— Потом.

— Сейчас.

— Коля…

— У вас опять?

Я не ответил.

Он посмотрел на моё лицо.

— Значит, опять. Сядьте. Я Логинову сам скажу.

Я хотел возразить.

Он не отпустил.

Не сильнее меня.

Просто знал, что прав.

Я сел у стенки и закрыл глаза.

Бойцы смотрели в другую сторону, делая вид, что ничего не заметили. На передовой уважение часто проявлялось именно так.

Через несколько минут я поднялся.

Бревно убрали без меня.

Лёд засыпали землёй. Проход углубили. В месте, где показывались плечи, поставили короткую стенку из мёрзлых комьев и двух досок. Поворот расширили, чтобы носилки проходили без остановки.

Работали изнутри, почти не показываясь.

Мины пришли один раз.

Легли по прежнему месту, где люди раньше обходили лёд.

Теперь там никого не было.

Капитан второй роты стоял в траншее и смотрел на разрывы.

— И всё? Землёй засыпать?

— Не всё.

Он провёл сапогом по утоптанному участку.

— А раньше нельзя было?

— Можно было.

— Ну да…

Капитан вытер нос рукавом.

— Ладно. Двое уже прошли. Немец по старому месту ударил.

— Завтра поправит.

— Завтра…

Он посмотрел в сторону немецких позиций.

— Значит, до завтра надо закончить.

— Постараемся.

Логинов пришёл к вечеру.

Осмотрел проход, засыпанный лёд и расширенный поворот.

— Пассар, ты зачем сам с лопатой?

— Бревно мешало. Люди на нём поднимались.

— А наблюдатель?

— На месте.

— До утра подождёт?

— Да.

— Хорошо. Показывай.

Мы разложили карту на ящике.

Я отметил щель, два подхода и разбитый воз.

— Стрелок здесь. Или рядом. Сухов заметил укрытие.

Логинов посмотрел на Колю.

— Что видел?

— Снег под колесом осыпался. Не по ветру.

— Человека?

— Нет.

— Понятно.

Я показал воронку впереди нашего края:

— Отсюда лучший угол.

Логинов взглянул на карту.

— Нет.

— Колесо из ближней точки закроет его.

— В воронку не пойдёшь.

— После первого выстрела можно уйти по балке.

— Не успеете. Миномёты отрежут.

— Другого угла может не быть.

— Значит, не стреляешь.

Я посмотрел на него.

Логинов постучал пальцем по карте.

— Пассар, я сказал нет.

Он не доказывал власть.

Просто ставил границу, за которой мой план переставал быть его планом и становился самовольством.

После Костина я знал цену этой разницы.

Пришлось выбрать старую дренажную канаву внутри нашего переднего выступа. Угол был хуже, зато до ближайшей траншеи оставалось меньше ста метров.

Логинов выслушал.

— Отсюда можно.

— Беру Глухова.

— И Сухова.

— Да.

— Отход — на Сухове.

— Почему?

— Ты после выстрела будешь смотреть туда.

Он показал на немецкую сторону.

— А он пусть смотрит, как выбираться.

Глухов сдвинул шапку на затылок.

— Если что, обоих тащить?

Логинов посмотрел на него.

— Если придётся.

— Понял.

— До полудня возможности не будет — возвращаетесь. И без самодеятельности.

Последние слова предназначались мне.

— Понял.

— Хорошо бы.

Мы вышли после полуночи.

Без белых маскхалатов.

Ночь была облачной, снег отсвечивал серым, а земля в канаве оставалась почти чёрной. На её фоне белая ткань выдала бы нас лучше тёмной.

Ползли не по дну балки, а вдоль края. По дну было легче, и потому там проходили все. На краю ветер ломал след, засыпал борозды и стирал отпечатки локтей.

Глухов двигался последним. Перед выходом он обмотал тканью каждую пряжку и металлическое кольцо.

Сухов дышал через шарф.

Один раз я остановился, потому что впереди услышал шаги.

Они приближались справа.

Тяжёлые, мерные.

Я прижался к земле.

Сухов замер.

Глухов подполз и коснулся моего сапога.

— Там пусто.

Шаги продолжались.

Только в правом ухе.

Я закрыл его ладонью.

Они не исчезли.

— Точно? — спросил я.

— Точно.

— Идём.

Никто не спросил, что именно я слышал.

До позиции добрались за два часа.

Дренажная канава была узкой и промёрзшей. Перед нами торчали сухие стебли. Они мешали обзору, но убирать их было нельзя. Сломанный стебель оставляет прямую линию и свежий светлый излом.

Мы нашли щели между ними.

Глухов устроился чуть ниже. В его руке была тонкая верёвка, уходившая к небольшой воронке в двадцати пяти метрах левее. Ночью мы поставили там обломок зеркала, закреплённый на деревянной щепке.

Не цель.

Блик.

Достаточный, чтобы немецкий снайпер посмотрел туда, куда нам требовалось.

Путь отхода мы выбрали заранее: влево вдоль складки, затем вниз к траншее.

Справа лежал открытый участок льда.

Сухов долго смотрел на оба направления.

— Влево слишком удобно.

— Там складка.

— Вот и я про это.

— Быстрее уйдём.

— Он тоже её видит.

— После выстрела будет искать нашу позицию.

— А потом?

Я не ответил.

Коля ещё раз посмотрел на левую складку, затем лёг рядом.

Мне следовало внимательнее отнестись к его молчанию.

До рассвета оставался час.

Мы проверили оружие, расстояние между нами и положение верёвки. Потом легли.

Холод вошёл постепенно.

Сначала в пальцы ног. Затем в колени. Потом под локоть, которым я упирался в землю. Двигаться приходилось по одному суставу, медленно, в паузах между порывами ветра.

Рассвет не пришёл.

Он проступил.

Сначала стали видны собственные руки. Потом сухие стебли. Затем разбитое колесо на противоположном склоне.

Немецкий пост молчал.

Правое ухо гудело.

Левым я слышал дыхание Сухова и редкий шорох верёвки в руке Глухова.

Первым появился хромой наблюдатель.

Он выполз из щели, поднялся на одно колено и растирал правую ногу. Затем ушёл по нижней тропе.

Через несколько минут пришёл молодой.

Светлые брови.

Грязь на щеке.

Он снял рукавицу, лёг в щели и достал телефонную трубку.

Всё происходило так, как мы наблюдали три дня.

И именно поэтому нельзя было торопиться.

Снайпер под возом не показывался.

Прошёл час.

Потом ещё один.

Сухов первым коснулся моей руки.

Показал на правое колесо.

— Снег съехал.

Я посмотрел.

Тёмная полоска между спицами стала шире.

Человек менял положение.

Сначала я увидел только колесо. Щепу. Ржавую скобу. Серую ткань.

Потом ткань отделилась от земли.

Под ней находилась щека.

Часть глаза.

Край оптики.

Ствол лежал ниже ступицы и был направлен не на проход.

На нашу старую позицию.

Сухов не ошибся.

Глухов шевельнулся ниже нас.

— Был звук.

— Какой?

— Не понял. Ремень, может. Или затвор.

— У воза?

— Оттуда.

Коля ждал.

Теперь перед нами были оба.

Наблюдатель, который вызывал миномётный огонь.

И снайпер, который ждал выстрела по нему.

Можно было убрать снайпера первым. Это давало больше шансов уйти.

Но молодой наблюдатель покинул бы щель сразу после выстрела. Телефон остался бы цел. На его место пришёл бы хромой или третий человек, которого мы ещё не видели.

Можно было снять наблюдателя.

Тогда снайпер получал направление нашего выстрела.

Две цели.

Два правильных решения.

Оба неполных.

Мы ждали условленного движения у прохода.

Капитан второй роты должен был показать повреждённую катушку, затем край пустых носилок. Ни одного человека над бруствером.

В десять часов над траншеей появилась катушка.

Молодой наблюдатель поднял голову.

Взял трубку.

Снайпер у воза не шевельнулся.

Глухов натянул верёвку.

Зеркало в левой воронке повернулось.

По снегу скользнул короткий блеск.

Похожий на случайный блик оптики.

У воза ничего не изменилось.

Глухов отпустил верёвку.

Подождал.

Потянул снова.

Второй блик задержался дольше.

Серая ткань под колесом шевельнулась. Ствол медленно пошёл влево.

Появилось больше лица.

Немец смотрел на зеркало.

Не выстрелил.

Не торопился.

Он тоже понимал цену слишком удобной цели.

Моё тело отозвалось раньше мысли.

Приклад плотнее вошёл в плечо. Палец выбрал свободный ход спуска. Прицел лёг на щёку у колеса.

Этот человек был опаснее для меня.

Он видел вероятные позиции, не стрелял в связистов и санитаров, не выдавал себя ради лёгкой цели. Он ждал противника, способного разрушить его систему.

Ждал меня.

В оптике остался один глаз. Тёмный. Спокойный.

Достаточно было нажать.

Но слева молодой наблюдатель уже говорил в телефонную трубку.

Я не слышал слов.

Видел, как движется рот.

Как он на секунду отнимает трубку, слушает, снова произносит цифры.

Через две минуты эти цифры должны были упасть минами на проход.

Я перевёл прицел.

Тело сопротивлялось едва заметно. Не страхом. Охотничьей привычкой не отпускать хищника, который уже оказался на мушке.

Ствол прошёл от колеса к щели.

В прицеле появилось лицо наблюдателя.

Светлые брови. Обветренные губы. Полоса грязи на щеке. Под каской выбилась прядь волос.

У него было имя.

Я его не знал.

Наверное, где-то существовал человек, который помнил это имя совсем иначе. Не возле телефона. Не в снегу. Не среди координат и миномётных разрывов.

Я не имел права придумывать ему мать, письмо или дом, чтобы облегчить собственное решение красивой жалостью.

Мне было достаточно того, что передо мной находился человек.

И что слова этого человека убивали других людей, чьи лица я тоже видел.

Он закончил говорить.

Наклонил голову, слушая ответ.

Изображение на мгновение раздвоилось.

Две каски.

Два лица.

Две щели.

Я не стал давить на спуск.

Закрыл глаз.

Открыл.

Осталась одна цель.

Выдохнул.

Не до конца.

Остановился на естественной паузе.

Нажал.

Винтовка толкнула плечо.

Лицо исчезло.

Не откинулось, не замерло в красивой смерти.

Просто ушло из щели. Рука разжалась, и телефонная трубка качнулась на проводе.

— Вниз ушёл, — выдохнул Сухов. — Трубка висит.

Я уже переводил прицел к возу.

Немецкий снайпер повернулся быстрее, чем я ожидал.

Он не смотрел на зеркало.

Ствол шёл к нам.

Он определил направление.

Не точку.

Этого ему хватало.

Я увидел две тёмные полосы вместо одной.

Нажал слишком быстро.

Пуля ударила в колесо. Щепа разлетелась в стороны.

Промах.

Немец ответил.

Пуля вошла в мёрзлую землю перед моим лицом. Снег и мелкие камни ударили по щеке.

— Отходим.

Сухов не двинулся.

Смотрел на воз.

— Не влево.

— Что?

— Он туда винтовку повёл.

— Там наш выход.

— Потому и повёл.

Глухов уже отпустил верёвку и пополз к нам.

Немец выстрелил снова.

Пуля ударила в левую складку, на несколько метров позади позиции.

Не по нам.

По пути, который мы ещё не успели выбрать.

Сухов был прав.

— Вправо, — сказал я. — Ты первый.

Он не стал торжествовать.

Пополз через открытый лёд.

Глухов двинулся следом.

Я остался на несколько секунд. Поднял край ткани левее нашей щели.

Третий выстрел пришёл туда.

Хороший стрелок.

Он не паниковал. Не бил по каждому движению. Проверял, заставлял нас показать настоящий выход.

Если бы мы пошли влево, как собирался я, он встретил бы нас на складке.

Я искал систему и решил, что немецкий стрелок — только её часть.

Ошибся.

Он не охранял наблюдателя.

Он охотился на того, кто придёт за ним.

На меня.

Я подождал, пока он передёрнет затвор, и пополз вправо.

В этот момент начали работать миномёты.

Наблюдатель успел передать данные по проходу между второй и третьей ротами. Первые разрывы легли там, где несколько минут назад показались катушка и край носилок.

Потом огонь начал смещаться вдоль переднего края. Одна мина разорвалась у канавы. Ударная волна прошла через землю и толкнула в живот.

Правое ухо наполнилось сплошным рёвом.

Я перестал слышать голоса.

Видел, как Глухов что-то кричит. Его рот открывался, но звук не доходил.

Он поднял три пальца.

Потом два.

Мины шли сериями.

Три разрыва.

Пауза.

Два.

Пауза.

Глухов уловил порядок и показывал нам, когда двигаться.

После второй серии он махнул рукой.

Мы пересекли открытый участок.

Лёд треснул под локтями. Сухов добрался до тёмной полосы земли, развернулся и потянул Глухова за ремень.

Я полз последним.

За спиной снова ударили три мины.

Одна легла в нашу прежнюю позицию.

Сухие стебли исчезли.

Снайпер больше не стрелял.

Либо потерял нас.

Либо ждал, где мы появимся после обстрела.

Мы не появились.

Сухов нашёл узкую промоину, почти полностью занесённую снегом. Она шла не к ближайшей траншее, а в сторону третьей роты.

Дольше.

Тяжелее.

Но немец не мог видеть её от воза.

Глухов снова показал паузу.

Мы двигались между сериями, пока разрывы не остались позади.

Только в траншее слух начал возвращаться.

Сначала левый.

Я услышал собственное дыхание. Потом кашель Глухова. Потом голос Сухова:

— …слышите меня?

— Теперь слышу.

— Задело?

Я проверил руки, ноги, живот.

Щеку саднило. Крови было немного.

— Нет.

Глухов сел у стенки и снял рукавицу. Два пальца дрожали.

— У меня тоже цело.

Сухов провёл рукой по лицу. На лбу темнела царапина от земли.

— Наблюдатель? — спросил он.

— Что видел?

Он понял, зачем я спрашиваю.

Не стал повторять моё решение.

Сказал только то, что видел сам:

— После выстрела вниз ушёл. Руку разжал. Трубка на проводе осталась. Больше никто не показался.

— Падение?

— Нет. Только как исчез.

Точно.

Так, как я требовал после первого выстрела.

Не подменять увиденное желаемым.

— Запомни.

— Запомнил.

Он помолчал.

— А тот, у воза?

— Промахнулся.

— Вы?

— Я.

Сухов посмотрел на меня.

— Он тоже не попал.

— Он выход держал. Почти попал.

Коля вытер нос рукавицей.

— Я говорил, что он вас ждёт.

— Говорил.

— Вы не поверили.

— Не сразу.

— Почему?

— Решил, что он пост прикрывает.

Я посмотрел в сторону левой складки, куда продолжали ложиться мины.

— Ошибся.

Сухов ничего не сказал.

Глухов натянул рукавицу.

— Потом обсудите. Вставать надо. Тут ещё достанут.

Мы выбрались к третьей роте ближе к вечеру.

Логинов ждал у командирской землянки.

Сначала посмотрел на кровь у меня на щеке. Потом на царапину Сухова. Затем на Глухова.

— Все?

— Все, — ответил Глухов.

— Наблюдатель?

— После выстрела ушёл вниз. Трубка осталась висеть. Попадания не видел. Сухов видел результат лучше. Снайпер ушёл. Я промахнулся.

Логинов посмотрел на Колю.

— Что видел?

— Наблюдатель исчез после выстрела. Трубка осталась висеть. Больше к щели никто не подходил.

— Хорошо. Почему вправо ушли?

— Немец левый выход держал.

— Сам заметил?

— Да.

Логинов кивнул.

— Правильно.

Потом посмотрел на меня:

— Послушал его?

— Послушал.

Сухов опустил глаза.

Не стал уточнять, что не сразу.

— Последняя серия легла по старому месту, — сказал Логинов. — Потом огонь прекратился. Проход работает.

— Пока работает.

— Пока хватит.

Капитан второй роты пришёл позже.

На этот раз крови на рукаве не было. В руках он держал флягу с горячей водой, в которой угадывался слабый запах чая.

Протянул её Сухову.

— Держи.

Коля растерялся.

— Я только…

— Пей, пока тёплое.

Сухов взял флягу обеими руками.

Капитан посмотрел на меня.

— Трое связистов прошли. И двое санитаров.

— Хорошо.

— Один немец?

— Наблюдатель после выстрела исчез. Падения не видели.

— Второй?

— Ушёл.

— Тот, что стрелял?

— Да.

Капитан потёр щетину на подбородке.

— Вернётесь?

— Не завтра.

— Ждать будет?

— Будет.

— Понятно.

Он задержался, словно хотел поблагодарить, но не произнёс этого.

Посмотрел на Сухова, который грел руки о флягу, и ушёл.

После его ухода Коля достал тетрадь.

Страница была помята и отсырела по краям. Он расправил её ладонью.

— Писать?

— Пиши.

— Как?

— Что видел.

Он записал дату.

Погоду.

Расстояние.

Сектор.

Потом медленно вывел:

«После выстрела цель исчезла в щели. Телефонная трубка осталась на проводе. Повторного появления не было».

— Подписывать?

— Подписывай.

Он написал:

«Сухов».

Посмотрел на запись.

— Номер какой?

Число поднялось из памяти Максима сразу.

Оно жило в полковых журналах, газетных заметках, донесениях. В разговорах бойцов. В тетрадях, где каждый подтверждённый выстрел имел дату, место и свидетеля.

Максим вёл счёт.

Не только ради начальства и не ради славы.

Число было ответственностью. За ним стояли люди, которые видели результат и подписывались под ним. Промах нельзя было превратить в победу только потому, что так хотелось стрелку или редактору дивизионной газеты.

— Потом сверим с журналом.

— Вы же помните.

— Помню.

— Тогда почему…

— Потом, Коля.

Он посмотрел на меня, но спрашивать больше не стал.

Закрыл тетрадь.

Потом снова открыл.

— Товарищ старший сержант…

— Что ещё?

— А когда уже можно сказать, что я снайпер?

— Кто сказал, что нельзя?

— Я не про это.

Он смутился, сердито потёр край страницы.

— Вот у вас счёт. Вас все знают. А я всё рядом лежу. Смотрю. Сегодня вообще не стрелял.

— И хорошо.

— Что хорошего?

— Ты сменил путь.

— Ну и что?

— Пошли бы влево — остались бы там.

Сухов замолчал.

— Но этого ведь нигде не запишут.

— Не запишут.

— Тогда как узнают?

— Кто?

Он не нашёл ответа.

Я показал на Глухова, который сидел у стены и отогревал пальцы.

— Он жив.

Потом коснулся собственной щеки.

— Я тоже. Ты сам здесь сидишь. Этого пока хватит.

Сухов посмотрел на свою подпись.

— Значит, я был нужен?

— Был.

— А завтра?

— Завтра посмотрим.

Он кивнул и убрал тетрадь за пазуху.

К вечеру я подошёл к проходу между второй и третьей ротами.

Свежая стенка держалась. Бревно больше не заставляло людей выпрямляться. Земля поверх льда была утоптана сапогами.

По проходу шёл связист с катушкой.

За ним двигались двое санитаров. Носилки теперь проходили поворот без остановки.

Они не знали лица молодого немца у телефона.

Не знали, сколько часов мы смотрели на щель.

Не знали, что под разбитым возом остался другой человек.

Им и не требовалось знать.

Они просто шли.

Живые.

Левым ухом я слышал их шаги.

Скрип ремней.

Тихий разговор.

Как один из санитаров предупредил другого о скользком месте, которого уже не было.

Правым всё ещё слышал мины.

Те, что давно перестали падать.

Я смотрел на противоположный склон.

Не мог доказать, что у разбитого воза лежал тот самый немец, который несколько дней назад ушёл после нашего первого выстрела. Но он знал о нас слишком много.

Знал, что мы меняем позиции.

Что не стреляем в первую показавшуюся цель.

Что возвращаемся за своими.

Теперь он знал ещё и то, что ради прохода я выберу наблюдателя, даже оставив опасного стрелка живым.

В следующий раз он будет ждать именно этого решения.

А я уже знал, что он способен ждать не место и не выстрел.

Человека.

Глава 3. Чужой счёт

18 декабря 1942 года — 20 января 1943 года

Донской фронт

65-я армия

Полоса 117-го стрелкового полка

23-я стрелковая дивизия

Старший сержант Максим Пассар

Фотографию принесли в тот день, когда Глухов выжигал вшей.

Он сидел у жестяной печки в нижней рубахе и медленно проводил швом гимнастёрки над пламенем коптилки. Ткань нагревалась. В складках раздавался едва слышный треск.

Запах стоял такой, что Сухов держался ближе к выходу.

Глухов не обращал внимания.

После нескольких месяцев на передовой человек перестаёт стесняться вшей. Стесняться можно грязной рубахи перед женщиной, плохого письма домой или страха перед молодыми бойцами. Вши не оставляли места для самолюбия. Они были такими же постоянными, как холод и артиллерия.

В землянку вошёл лейтенант с полевой сумкой.

Остановился.

Посмотрел на Глухова.

— Я потом зайду.

— Поздно, — сказал Глухов. — Уже увидели.

Лейтенант помедлил, затем пригнулся под низкой притолокой и прошёл внутрь.

На шинели у него засохла глина. Сапоги были мокрыми. Лицо недобритым. Только полевая сумка выглядела почти новой.

— Старший сержант Пассар? — Да. — Корнеев. Дивизионная газета. Мы с вами осенью виделись, после награждения.

Имя ничего мне не сказало. Я кивнул, будто вспомнил.

Он произнёс это без гордости и без извинения. Снял перчатки, расстегнул сумку и достал плотный конверт.

— Вам передали.

Внутри лежали два отпечатка одной фотографии. На снимке я стоял под Боевым Знаменем дивизии.

Гимнастёрка была чистой. На груди — орден Красного Знамени. Волосы приглажены водой. Молодое узкое лицо смотрело прямо в объектив с той серьёзностью, которая появляется у человека, когда фотограф просит его не двигаться.

Я видел это лицо в осколке зеркала.

В замёрзшей воде.

В металлической крышке котелка.

Но на фотографии оно выглядело чужим сильнее, чем в отражении.

Отражение повторяло мои движения.

Человек на снимке уже жил без меня.

Он стоял под знаменем, ещё не зная о декабрьской контузии, о металлическом звоне в правом ухе, о Костине, оставшемся в снегу, и о немецком снайпере за разбитым колесом.

У него были свои мысли.

Своя память.

Своя дорога к этому знамени.

Я держал фотографию его пальцами.

— После награждения снимали, — объяснил Корнеев. — Один отпечаток пойдёт в номер. Второй можете домой отправить. Вы вроде хотели отцу.

— Кто сказал?

— Фотограф. Он запомнил.

Я перевернул снимок.

Оборотная сторона была чистой.

Рука знала, что нужно написать.

Не слова.

Адрес.

Он находился не в памяти, которую можно было вызвать усилием. Скорее в движении пальцев, готовых вывести знакомое название на конверте.

Амур.

Дом.

Отец.

На мгновение мне почудился запах дыма, сушёной рыбы и речной воды. Не картинка. Только чувство места, где холод был другим и не означал близость смерти.

Я убрал фотографию во внутренний карман.

Корнеев достал блокнот.

— Теперь по делу. Номер сдаём через два дня. Мне нужен последний подтверждённый счёт.

— В штабе полка есть журнал.

— В журнале данные за ноябрь.

— Значит, напишите ноябрьские.

— Газета выйдет в декабре.

— Она от этого не испортится.

Корнеев потёр большим пальцем край блокнота.

Разговор ему уже не нравился, но уходить он не собирался.

— Товарищ старший сержант, люди спрашивают.

— Что?

— Сколько вы уничтожили.

— Кто спрашивает?

— Бойцы. Командиры. В госпитале газету читают. На пополнении. В других полках.

— Пусть штаб ответит.

— Штаб даст цифру. Мне нужно, чтобы вы подтвердили.

Я посмотрел на фотографию, которую он оставил у себя.

На снимке Максим стоял один, но его счёт не был создан одним человеком.

Наблюдатели подтверждали цели.

Командиры выбирали участки.

Связисты проводили связь.

Пехота удерживала передний край.

Кто-то приносил патроны.

Кто-то вытаскивал раненого стрелка.

Кто-то оставался в снегу, чтобы другой смог вернуться.

Газете требовалась одна фамилия и одно число. Так легче печатать. Ещё легче запоминать.

— Пишите: больше двухсот, — сказал я. — Если штаб подпишет.

Корнеев поднял карандаш.

— Точно больше?

— В журнале посмотрите.

— Я у вас спрашиваю.

— А я вам отвечаю.

Он вздохнул и записал.

Глухов перевернул гимнастёрку над огнём. Корнеев покосился на него, затем снова посмотрел на меня.

— Про контузию напишем?

— Нет.

— Почему?

— Не надо.

— Вы после неё остались в строю. Это важно.

— Для кого?

— Для бойцов.

Я хотел ответить резко, но Корнеев не был похож на человека, который ищет красивую историю. Он устал. Под глазами лежали тёмные круги. На указательном пальце чернила въелись в трещину кожи.

Он тоже делал свою работу.

— Прочитает какой-нибудь боец, — сказал я, — получит удар по голове и решит, что идти к фельдшеру незачем. Пассар же остался. Значит, и он останется. А потом упадёт в траншее. Не пишите.

Корнеев помолчал.

Зачеркнул строку.

— Хорошо.

— И о позициях не надо.

— Я не первый день на фронте.

— Тогда понимаете.

— Понимаю.

Он перелистнул блокнот.

— Мне просили дать что-нибудь о подготовке снайперов. Коротко. Как вы учите.

— Долго.

— Это я сокращу.

— Тогда неправильно получится.

— Всё равно скажите.

Я показал на Сухова.

— Спросите у него.

Сухов, до этого старательно изображавший человека, которого разговор не касается, растерялся.

— У меня?

— Ты учишься. Вот и скажи, чему.

Корнеев повернулся к нему.

— Фамилия?

— Сухов. Николай.

— Ну, Николай, чему вас учит старший сержант Пассар?

Сухов посмотрел на меня.

Потом на Глухова.

Тот продолжал заниматься гимнастёркой.

— Смотреть, — сказал Сухов.

Карандаш Корнеева остановился.

— В смысле?

— Просто смотреть. То есть не просто. Сначала без прицела. Потом… Нет, не так.

Он нахмурился, пытаясь собрать объяснение.

— Не человека искать. Где снег не такой. Где ветка не двигается. Где кто-то должен пройти, даже если не хочет показываться. Воду там принести. Провод поправить. Ну и ещё много чего.

— А стрелять?

— Это потом.

— Когда?

Сухов снова посмотрел на меня.

— Когда уже поздно спрашивать.

Корнеев усмехнулся, но записывать последнюю фразу не стал.

Правильно.

Она прозвучала не потому, что Сухов хотел сказать красиво. Он просто не сумел объяснить иначе.

Лейтенант убрал блокнот.

— Завтра занесу текст командиру. Если вы что-то вспомните…

— Не вспомню.

— Тогда хоть фотографию подпишите.

Он поднялся и направился к выходу.

У самой двери Глухов сказал:

— Товарищ лейтенант.

Корнеев обернулся.

— На фотографии вшей не видно.

— Это обязательно отметить?

— Нет. Просто хорошая фотография.

Корнеев посмотрел на него, не понял, шутит тот или нет, и вышел.

Глухов надел рубаху.

Потом взял снимок, который я положил рядом.

Рассмотрел.

— Вы тут чистый.

— Вижу.

— И моложе.

— Фотография старая.

— На два месяца.

Он вернул снимок.

Сухов тоже подошёл.

— Хорошо вышло.

— Угу.

— Отправите?

Я снова перевернул фотографию.

На обороте по-прежнему ничего не было.

— Отправлю.

— Что напишете?

— Не знаю.

Сухов хотел спросить ещё, но промолчал.

В тот вечер я так ничего и не написал.

Через два дня над нашими траншеями разорвалась немецкий агитационный снаряд.

Она не убила никого.

Из серого облака посыпалась бумага.

Листы кружились медленно, цеплялись за колючую проволоку, ложились в воронки и на бруствер. Один прилепился к мёрзлой стенке окопа, будто его специально приклеили.

Бойцы сначала не поднимали головы.

Потом увидели, что осколков нет, и начали собирать листовки.

Бумага на фронте была полезной вещью.

На ней писали письма.

Ею растапливали печки.

В неё заворачивали табак.

Иногда её использовали так, как не предусматривала ни одна пропаганда.

Сухов принёс листок в землянку.

— Про вас.

Русский текст был составлен неровно. Некоторые слова стояли не на своих местах. В листовке называлась фамилия Максима Пассара, сообщалось, что германское командование знает о его действиях, и обещалась награда тому, кто уничтожит советского снайпера.

Ниже предлагали сдаться.

Я прочитал дважды.

Не из-за угрозы.

Искал подробность, которая показала бы, откуда немцы получили сведения.

Номер полка не назывался.

Позиция тоже.

Только фамилия и то, что уже могло появиться в газетах или пройти через пленных.

— Фамилию всё-таки узнали, — сказал Сухов.

Я вспомнил разговор с капитаном.

Он ждёт именно вас.

Фамилии он не знает.

Фамилия ему не нужна.

— Тому стрелку не нужна, — сказал я.

— А этим?

— Этим нужна.

Глухов взял листовку.

Прочитал.

— Могли из нашей старой газеты переписать.

— Могли, — согласился я.

— Значит, не обязательно тот снайпер знает.

— Не обязательно.

Сухов забрал бумагу.

— А награда правда?

— Какая разница?

— Просто… интересно.

— Хочешь получить?

Он смутился.

— Я не про то.

— Тогда выбрось.

Сухов смял листок, но не выбросил. Сунул в карман.

К вечеру немецкая угроза уже горела в печках и уходила в самокрутки. Один боец вырезал фамилию Пассара и прикрепил над входом в землянку.

Глухов сорвал бумажку.

— Зачем? — спросил боец.

— Чтобы немец, если придёт, дверью не ошибся?

Боец забрал фамилию и больше не вешал.

На следующий день принесли дивизионную газету.

Корнеев сдержал слово.

О контузии не написал.

В заметке говорилось о снайперах 117-го стрелкового полка, об умении наблюдать, маскироваться и выбирать важные цели. Счёт обозначили осторожно: свыше двухсот уничтоженных солдат и офицеров противника.

Рядом поместили фотографию под Боевым Знаменем.

На дешёвой бумаге лицо получилось темнее. Глаза почти исчезли в тени. Зато орден Красного Знамени был виден хорошо.

Газету передавали из рук в руки.

Сначала читали цифру.

Потом фамилию.

Потом смотрели на меня.

Я находился рядом, чистил затвор и чувствовал, как чужие взгляды постепенно превращают человека в то, что было напечатано.

Не в Максима.

В снайпера Пассара.

В счёт.

Сухов прочитал заметку два раза.

— Здесь про меня немного есть.

— Где?

Он показал строку о подготовленных стрелках.

— Не про тебя. Про всех.

— Всё равно.

Он сложил газету и сунул за пазуху.

— Матери отправишь?

— Если получится.

— Она знает, что ты снайпер?

— Знает, что я на фронте.

— Это не одно и то же.

— Для неё, наверное, одно.

Он сказал это тихо.

Без обиды.

На войне родные редко знают, кем именно стал человек. Письма сообщают: жив, здоров, служу. Между этими словами помещаются месяцы, в которых сын убивает, боится, мёрзнет, привыкает к крови и однажды замечает, что перестал помнить голос матери.

Газета не могла рассказать об этом.

Её для другого печатали.

Подготовкой стрелков мы занимались между выходами.

Людей присылали по двое или по трое. У кого-то уже был опыт охоты. Кто-то до армии стрелял только на учениях. Одни слишком верили винтовке. Другие боялись прицела, потому что через оптику лицо противника становилось близким.

Я показывал немного.

Как проверить фон.

Как не поднимать голову дважды в одном месте.

Как оставить винтовку грязнее маскхалата.

Как отличить след человека от следа, который человек хочет показать.

Сухов сначала стоял рядом.

Потом начал вмешиваться.

— Не так обматываешь, — сказал он одному из стрелков.

Тот был старше его лет на десять и посмотрел недовольно.

— А как?

— Ну… не ровно. Ты сделал, как бинтом. Вон полоса получилась.

— Белая ткань на снегу. Что тебе не нравится?

Сухов присел, поднял винтовку и показал её на фоне бруствера.

— Снег не белый. Здесь земля. Здесь копоть. А у тебя всё… праздничное.

— Сам-то давно учёный?

— Недавно.

— Тогда не командуй.

Сухов покраснел.

Посмотрел на меня.

Я продолжал проверять патроны.

— Ладно, — пробормотал он. — Не хочешь — не переделывай. Просто издалека видно.

Старший стрелок повертел винтовку.

Потом всё-таки снял ткань.

Сухов сел рядом и начал помогать.

Объяснял плохо.

Повторял одно и то же.

Иногда путался.

Но смотрел уже правильно.

Глухов занимался со вторым стрелком.

Не рассказывал ему о слухе. Просто бросал на дно траншеи гильзу, двигал камень за спиной, касался металлом доски и спрашивал, откуда пришёл звук.

Стрелок ошибался.

Глухов заставлял повторять.

Правое ухо продолжало приносить мне несуществующую войну. Иногда внутри черепа начинал грохотать артиллерийский налёт, а снаружи стояла тишина. Тогда я смотрел на Глухова.

Если он не менялся в лице, разрывы были только моими.

Я привык пользоваться им как проверкой.

Не как прибором.

Как человеком, которому доверял больше, чем собственному слуху.

В один из дней к нам заглянул связист.

Долговязый, узкоплечий, в короткой шинели. На левой руке у него была серая варежка, на правой — белая.

Глухов заметил первым.

— Почему разные?

Связист поднял руки.

— Одну потерял.

— Где?

— У прохода между ротами. Ночью. Потом искал, не нашёл.

— Значит, немец нашёл.

— Пусть носит.

Он улыбнулся.

Переднего зуба у него не было. Из-за этого лицо сразу запоминалось.

— Рябов, — представился он. — Вторая рота.

Я узнал фамилию. Один из трёх связистов, которые прошли по открытому участку после того, как мы сняли наблюдателя.

— Провод снова рвётся? — спросил я.

— Каждый день. Земля ходит. Разрыв рядом — и всё. Сегодня два раза ползал.

— По старому месту?

— Нет. Капитан велел менять подходы.

— Меняешь?

— Стараюсь.

Он произнёс это без уверенности.

Провод имеет два конца. Как ни меняй дорогу, всё равно приходишь туда, где его разорвало.

Рябов посмотрел на стрелков.

— Учите?

— Учатся, — сказал Сухов.

— А меня возьмёте?

— Зачем тебе?

— За снайпера кормят лучше.

— Врут.

— Тогда не пойду.

Он попросил иглу.

Серая варежка разошлась по шву. Глухов дал ему иглу и кусок нитки. Рябов сел у входа и начал зашивать. Стежки получались крупными, неровными.

Через несколько минут он уколол палец, выругался и сунул палец в рот.

Обычный человек.

На войне лицо запоминается не по подвигу.

По отсутствующему зубу.

По разным варежкам.

По тому, как человек ругается на иглу, хотя утром полз под минами и не сказал ни слова.

Зашив варежку, Рябов вернул иглу.

— Здесь теперь проходить можно? — спросил он.

— Пока, — ответил я.

— Нам и пока хватит.

Он ушёл.

Через четыре дня его подстрелили.

Это произошло после полудня.

Мороз ослаб, и снег стал тяжёлым. На бруствере появилась тонкая влажная корка. Облака висели низко. Дым из землянок не поднимался, а полз вдоль траншей.

Связь со второй ротой пропала около одиннадцати.

Рябов вышел с катушкой.

Не один. Второй связист полз сзади до последнего укрытия и остался там, подавая кабель.

Разрыв находился за обвалившимся участком траншеи. До него было около сорока метров по открытому месту. Земля чуть проваливалась к середине, но скрыть человека полностью не могла.

Рябов двигался правильно.

Не быстро.

Останавливался.

Менял направление.

Белая варежка исчезала на снегу. Серая оставалась видна.

Я наблюдал с позиции выше прохода.

Рядом лежал Сухов.

Глухов находился в траншее и слушал.

Рябов добрался до места разрыва.

Положил катушку.

Снял рукавицы зубами.

Начал соединять провод.

Первого выстрела я не услышал.

В правом ухе в это мгновение ударила несуществующая мина. Голова наполнилась гулом. Настоящий винтовочный хлопок пришёл только слева и будто издалека.

Рябов перевернулся на бок.

Катушка покатилась вниз.

Провод разматывался за ней, оставляя на снегу тонкую чёрную линию.

— Попал, — сказал Сухов.

Я уже смотрел в прицел.

Рябов лежал лицом к нам. Двигался. Пытался подтянуть раненую ногу, но не мог. Серая варежка прижимала голень.

Крови почти не было видно.

Снег под ним медленно темнел.

Второй связист приподнялся в укрытии.

— Не двигаться! — крикнул я.

Он услышал.

Прижался к земле.

Прошло несколько секунд.

Второго выстрела не было.

Рябов поднял голову.

Что-то крикнул.

Ветер отнёс голос.

Глухов выбрался выше.

— Живой.

— Слышу.

Это была неправда.

Я слышал только гул.

Глухов прислушался.

— Ногу просит… Нет. Говорит, что жгут наложит.

Рябов достал что-то из сумки. Пальцы не слушались. Он снова уронил голову.

Снайпер мог закончить дело.

Расстояние позволяло.

Рябов двигался.

Цель была открыта.

Но немец не стрелял.

Это отсутствие второго выстрела сказало больше первого.

Он ждал.

К траншее прибежал капитан второй роты. Без шапки. За ним двое бойцов тащили моток верёвки.

— Где он?

Я показал.

Капитан поднялся над бруствером.

Глухов дёрнул его за шинель.

Пуля ударила в край траншеи.

Земля осыпалась капитану за воротник.

Теперь немец выстрелил.

Не в Рябова.

В того, кто хотел его увидеть.

Капитан сполз вниз.

Лицо побледнело не от страха. От понимания.

— Ждёт, — сказал он.

— Да.

— Давно лежит?

— Минуты три.

— Надо вытаскивать.

— Надо.

— Тогда что?

Я смотрел на противоположный склон.

После предыдущего боя немецкий снайпер должен был сменить позицию. Разбитый воз пустовал. Снег на колёсах лежал ровно. Старая щель наблюдателя была разрушена минами.

Возможных мест оставалось слишком много.

Край балки.

Два куста.

Остаток сарая.

Тёмная полоса под насыпью.

Стрелок видел открытый участок и подходы к нему. Он не обязательно был тем же человеком, который прикрывал наблюдателя.

Но способ принадлежал ему.

Или тому, кто думал так же.

Если это был прежний снайпер, он запомнил не нашу позицию.

Не выстрел.

Не обман с зеркалом.

Он увидел, как я возвращаюсь за своими.

Костин тогда уже был мёртв.

Рябов был жив.

Немец изменил условие, но оставил выбор тем же.

— Пассар, — сказал капитан. — Он там замёрзнет.

— Знаю.

— Темнеет через три часа.

— Не дождётся.

— Значит, сейчас.

— Если пойдём прямо, рядом ляжет второй.

— А если не пойдём, этот умрёт один.

Капитан говорил неровно. Злился на меня, на снайпера, на оборванный провод и на себя за то, что отправил Рябова.

Он не требовал глупого.

Он требовал невозможного.

Логинов появился через несколько минут.

Выслушал капитана.

Посмотрел на Рябова через перископ.

— Сектора?

Я показал четыре предполагаемых места.

— Выстрел откуда?

— Не определил.

— Я слышал справа от сарая, — сказал Глухов. — Дальше или ближе — не скажу.

— Сухов?

— Вспышки не видел.

Логинов снова посмотрел через перископ.

— Сколько он выдержит?

— Пуля в голень, — сказал капитан. — Если сосуд не порван, какое-то время. Но он уже не двигается.

— Двигается, — поправил Глухов. — Дышит тяжело.

Логинов повернулся ко мне.

— План.

— Прижать сектора пулемётами. Дать несколько мин по сараю и балке. Под огнём вытащить верёвкой.

— Кто поползёт?

— Я.

— Нет.

— Он ждёт меня.

— Тем более нет.

— Если пойдёт другой, немец всё равно выстрелит.

— Поэтому ты будешь смотреть.

Логинов не повышал голоса.

Решение уже принял.

— Я пойду, — сказал Глухов.

Я повернулся к нему.

— Нет.

— Я слышал направление.

— Для этого и останешься.

— Когда пулемёты начнут, всё равно ничего не услышу.

— Найдём другого.

— Пока найдём, связист замёрзнет.

Глухов говорил спокойно. Не доказывал храбрость. Просто складывал обстоятельства.

— Там справа ложбина, — продолжил он. — До него не доходит метров пять. Если ползти от нижнего хода, большую часть не увидят.

— Ты проверял?

— Вчера ходил.

— Зачем?

— Смотрел, куда провод уходит.

Я не знал.

Глухов не обязан был докладывать мне каждый шаг. Он был сержантом, а не частью моего снаряжения.

Логинов спросил:

— Дополжёшь?

— Да.

— Вернёшься?

Глухов посмотрел на открытое место.

— Если не попадёт.

— Очень полезный ответ, — пробормотал капитан.

Глухов пожал плечами.

Логинов указал на верёвку.

— Два конца. Один на нём, второй закрепите здесь. К Рябову доползёт — обвяжет под руками. Сигналы продумайте. Без крика.

— Один рывок — стойте, — сказал Глухов. — Два — тяните. Три коротких — быстро.

— Почему один — стойте? — спросил капитан.

— Если верёвка зацепится.

— Хорошо. Пассар и Сухов смотрят. Я дам два ручных пулемёта. Миномётчики накроют сарай и верх балки. Долго держать не смогут.

— Хватит минуты, — сказал Глухов.

— Не хватит.

— Тогда двух.

Логинов посмотрел на меня.

— Не меняй задачу. Сначала люди.

Он знал, что я могу увидеть стрелка и пойти за ним.

Знал лучше, чем мне хотелось.

Пока готовились, Рябов дважды поднял голову.

В первый раз пытался ползти.

Во второй просто посмотрел в нашу сторону.

Расстояние было небольшим. Я видел его лицо.

Снег налип на щёку.

Рот открывался.

Он звал не мать.

Не Бога.

Он звал своих.

Глухов снял шинель.

Остался в ватнике. Обмотал локти тканью, чтобы они меньше скрипели по корке. Верёвку пропустил вокруг пояса, но не завязал жёстко — если зацепится, можно сбросить.

Вторую петлю сунул за пазуху.

Сухов проверил винтовку.

Пальцы у него дрожали.

— Замёрз? — спросил я.

— Немного.

Он лгал.

Не от холода.

— Смотри сарай и полосу ниже. Я возьму балку.

— А если увидим одновременно?

— Стреляй по своей цели.

— Без команды?

— Без команды.

Сухов посмотрел на меня.

В прошлый раз он спрашивал разрешение почти перед каждым движением.

Теперь я отдавал ему сектор, которого сам не смогу контролировать.

Он кивнул.

Не сказал ничего.

Капитан лёг у бруствера рядом с пулемётчиком.

Логинов оставался ниже. Не потому, что берегся. Кто-то должен был видеть всё сразу и прекратить огонь, если Глухов отклонится к опасному сектору.

Артемьев ждал в соседнем укрытии с сумкой.

— Мне хотя бы одного не продырявленного оставьте, — сказал он.

Никто не ответил.

Логинов поднял руку.

Миномёты ударили первыми.

Две мины разорвались возле остатков сарая. Третья легла за балкой. Снег поднялся белыми столбами, смешанными с землёй.

Ручные пулемёты начали работать короткими очередями.

Не по одной точке.

По краям возможных укрытий.

Глухов перевалился через бруствер.

Сначала я видел его целиком.

Потом он ушёл в ложбину, и над снегом остались только плечи.

Полз медленно.

Не прижимался к земле сильнее, чем нужно. Слишком низко — значит цепляться ремнями и тратить силы. Слишком высоко — становиться мишенью.

В прицеле земля дрожала от разрывов.

Правое ухо наполнилось тяжёлым гулом. Настоящие пулемёты и война внутри головы смешались. Я перестал различать отдельные очереди.

Смотрел.

Балка.

Куст.

Насыпь.

Снова балка.

Ни движения.

Ни блика.

Немец терпел.

Он понимал, что огонь ведут вслепую.

Глухов дополз до конца ложбины.

До Рябова оставалось несколько метров открытого снега.

Пулемёты сменили сектор.

Глухов замер.

Подождал разрыва.

Рванулся вперёд.

Не побежал.

Сделал три быстрых движения на локтях и снова прижался.

Рябов повернул голову.

Увидел его.

Начал что-то говорить.

Глухов ударил ладонью по снегу, заставляя молчать.

Ещё два метра.

Мина разорвалась возле сарая.

Из пролома посыпались кирпичи.

Снайпер не отвечал.

Я начал сомневаться.

Возможно, он ушёл после выстрела.

Возможно, приманка была рассчитана только на поспешного человека, который поднимется над траншеей. Капитан показался — немец выстрелил и сменил позицию.

Возможно.

Глухов добрался до Рябова.

Перевернул его на спину.

Рябов вскрикнул.

Даже сквозь гул я услышал голос.

Глухов достал петлю.

Провёл под плечами.

Верёвка натянулась.

Один рывок.

Стойте.

Люди у траншеи замерли.

Глухов поправлял узел.

Слишком долго.

Пулемётчик справа сменил диск. На несколько секунд его сектор замолчал.

В тёмной полосе под насыпью осыпался снег.

Не много.

Тонкой струйкой.

Я навёл прицел.

Ничего.

Полоса оставалась чёрной. Она могла быть тенью. Могла быть входом в укрытие.

Рядом Сухов резко вдохнул.

Он смотрел не туда.

На сарай.

Из-под нижнего бревна показалось что-то серое.

Не лицо.

Край рукава.

Потом исчез.

Выстрел пришёл почти сразу.

Глухова развернуло.

Он упал рядом с Рябовым.

Сухов выстрелил без команды.

Бревно у сарая дёрнулось. С него осыпался снег.

Я перевёл винтовку.

Увидел тёмную щель.

На мгновение в ней появилось лицо или тень лица.

Прицел лёг рядом.

Можно было ждать.

Стрелок либо выглянет снова, либо уйдёт глубже. Если выглянет — получу шанс. Если начнёт отходить — возможно, увижу движение за сараем.

Верёвка дёрнулась один раз.

Стойте.

Потом ещё раз.

Глухов подавал сигнал.

Он был жив.

В прицеле снова шевельнулась тень.

Я удерживал перекрестие.

За спиной капитан спросил:

— Что там?

Не ответил.

Глухов приподнялся на одном локте.

Вторая нога не слушалась. Он подтягивал Рябова к себе, пытаясь освободить верёвку от катушки.

Тёмная щель оставалась пустой.

Полсекунды.

Ещё одна.

Если немец покажется, я мог закончить.

Если Глухов потеряет кровь, закончится другое.

— Сухов, держи сарай.

Я опустил винтовку.

Спрыгнул в траншею и взялся за верёвку.

Капитан посмотрел на меня.

Ничего не спросил.

Встал рядом.

Логинов присоединился третьим.

Верёвка дёрнулась дважды.

Тянуть.

Мы потянули медленно.

Сначала она не поддалась.

— Зацепилась, — сказал капитан.

Натяжение исчезло.

Один рывок.

Стойте.

Мы остановились.

На снегу Глухов пытался освободить провод, обмотавшийся вокруг ноги Рябова. Раненая нога самого Глухова оставляла тёмную полосу.

Пулемёты продолжали стрелять.

Сухов не отрывался от прицела.

Я снова хотел подняться к винтовке.

В этот момент верёвка дёрнулась трижды.

Быстро.

Мы потянули.

Рябов пошёл первым.

Глухов держался за его ватник и двигался следом. Они скользили по снегу тяжело, рывками. Петля врезалась Рябову под руки. Голова запрокинулась.

До края ложбины.

Потом через открытое место.

Немец не стрелял.

Я не знал почему.

Сухов мог попасть.

Пуля могла заставить снайпера сменить позицию.

Он мог просто ждать, пока появится более важная цель.

Неизвестность не мешала тянуть.

У самого бруствера Рябов зацепился сапогом за промёрзший ком земли.

Верёвка натянулась.

Капитан хотел рвануть сильнее.

— Стой.

Он остановился.

Не спорил.

Боец высунул руку, сбил землю лопатой и ухватил Рябова за воротник. Его втянули в траншею.

Потом Глухова.

Только когда оба оказались внизу, Логинов дал сигнал прекратить огонь.

Тишина наступила неровно.

Сначала замолчал один пулемёт.

Потом второй.

Последняя мина разорвалась за сараем.

Правое ухо продолжало слышать стрельбу.

Левое уже слышало людей.

— Ножницы!

— Не трогай сапог.

— Жгут когда наложил?

— Осторожно, ногу…

Артемьев опустился рядом с Рябовым.

Срезал штанину.

Пуля прошла через голень. Выходное отверстие было больше входного, но кость, кажется, не задела. Кровь пропитала портянку и застыла по краям.

— Жгут кто накладывал?

Рябов шевельнул губами.

— Я.

— Время помнишь?

— Нет.

— Конечно.

Артемьев ослабил жгут, проверил кровотечение и наложил давящую повязку.

— Не растирать его! — прикрикнул он на бойца, который начал тереть Рябову руки. — Заверните. Медленно греть.

Рябов открыл глаза.

Увидел капитана.

— Товарищ капитан…

— Лежи.

— Провод…

— Потом.

— Катушка ушла.

— Чёрт с ней.

Рябов моргнул.

Наверное, впервые услышал от командира роты, что с катушкой может быть чёрт.

Артемьев перешёл к Глухову.

Пуля вошла с наружной стороны бедра и вышла ниже. Крови было много, но она не била толчками.

— Кость? — спросил Глухов.

— Сейчас узнаем.

Артемьев осторожно провёл руками вдоль ноги.

Глухов побледнел.

Не закричал.

Только взялся за край шинели и сжал ткань.

— Похоже, цела.

— Значит, оставите?

— Значит, отправлю в медсанбат.

— Я ходить могу.

— Потом попробуешь.

— Мне…

— Лежи, сержант. Мне сейчас неинтересно, что тебе нужно.

Глухов посмотрел на меня.

— Не начинайте.

— Что?

— Я сам пополз.

— Я должен был…

— Смотреть вы должны были.

Он перевёл взгляд на Сухова.

Тот всё ещё лежал у винтовки и контролировал сарай.

— Он и смотрел.

— Попал? — спросил Глухов.

— Не знаю.

— Плохо смотрел.

Глухов закрыл глаза.

На этом его сухого юмора хватило.

Лицо стало серым.

Артемьев ввёл обезболивающее и затянул повязку.

Капитан сидел возле Рябова на корточках. В руках держал серую варежку. Она пропиталась кровью и больше не отличалась от земли.

— Жить будет? — спросил он.

— Если довезём, — ответил Артемьев.

— А Глухов?

— И его надо довезти.

— Я спросил…

— Я понял, что вы спросили. Сначала дайте носилки.

Капитан поднялся.

— Двое ко мне. Быстро.

Он вышел сам, не посылая людей за тем, что мог принести по дороге.

Логинов дождался, пока раненых подготовят к отправке.

— Глухова первым, — приказал он. — Он больше крови потерял. Рябова закутать. Снег с одежды убрать, но не раздевать здесь.

Глухова переложили на носилки.

Сухов спустился с позиции.

Подошёл.

— Товарищ сержант…

Глухов открыл глаза.

— Что?

Сухов не знал, что сказать.

— Я вроде попал.

— Хорошо.

— Но не видел точно.

— Тогда не рассказывай.

Сухов кивнул.

— Вернётесь?

— Куда денусь.

Он произнёс это устало, без уверенности.

Носилки подняли.

Глухов поморщился.

Левую руку положил на грудь. Правой держался за край брезента, будто хотел помочь тем, кто нёс.

Я пошёл рядом до поворота траншеи.

— Максим, — сказал он.

Я наклонился.

Он редко называл меня по имени.

— Ухо береги.

— Как?

Глухов подумал.

— Не знаю.

Носилки понесли дальше.

Он исчез за земляной стенкой.

Рябова отправили следом.

На белой варежке крови почти не было. Она лежала у него на груди поверх одеяла.

Серая осталась у капитана.

После эвакуации траншея быстро вернулась к своим делам.

Связисты соединили провод в другом месте.

Пулемётчики собирали пустые гильзы.

Артемьев вытирал ножницы клочком марли.

Кто-то принёс котелок с остывшей кашей.

На снегу оставались две широкие борозды и кровь.

Через час их начало заносить.

Война не сохраняет следы дольше, чем ей нужно.

Логинов позвал меня в землянку.

Капитан второй роты уже находился там. Сидел у стола. Серую варежку Рябова он положил рядом с картой.

— Докладывай, — сказал Логинов.

— Рябов ранен в голень. Глухов — в бедро. Оба эвакуированы.

— Про это я знаю. Снайпер?

— Позиция у нижней части сарая. После выстрела Сухова больше не стрелял.

— Поражён?

— Не подтверждено.

Капитан поднял голову.

— Он прекратил огонь.

— Это не подтверждение.

— А что тебе нужно? Чтобы немец справку прислал?

Он снова злился.

Теперь не на меня.

На то, что за спасение Рябова пришлось отдать Глухова и всё равно нельзя было поставить точку.

— Нужно увидеть попадание или тело, — сказал я.

— Тело там.

— Может быть.

— Сухов стрелял правильно?

— Да.

— Тогда запиши ему.

— Что?

— Немца.

— Не могу.

Капитан хотел возразить.

Логинов поднял руку.

— Хватит. В донесении: огонь снайпера подавлен. Результат выстрела не установлен.

Он посмотрел на меня.

— Почему немец не добил связиста?

— Ждал тех, кто поползёт.

— Тебя?

— Возможно.

— Откуда он знает, что ты здесь?

— Не знает.

— Листовки.

— Листовки знает штаб. Стрелок мог видеть меня раньше.

Я показал на участок старого боя.

— Он понял, что мы не оставляем своих.

Капитан посмотрел на варежку.

— А кто оставляет?

Никто не ответил.

Оставляли.

Когда нельзя было подойти.

Когда раненый лежал под пулемётным огнём.

Когда попытка спасти одного означала потерять пятерых.

Оставляли живых.

Оставляли мёртвых.

Потом писали родным, что человек пропал без вести, потому что никто не мог добраться до тела и убедиться.

Капитан знал это.

Поэтому и спросил.

— Провод перенести, — приказал Логинов. — До темноты никаких одиночных выходов. Если связь порвётся — посыльные парами по нижнему ходу.

— Нижний ход затоплен, — сказал капитан.

— Вычерпать.

— Людей не хватает.

— Найдёшь.

Капитан взял варежку и вышел.

Логинов подождал, пока шаги стихнут.

— Ты бы пополз?

— Да.

— Знаю.

— Тогда зачем спросил?

— Не спрашивал.

Он устало провёл рукой по лицу.

— Глухов сам решил?

— Сам.

— Не перекладывай на него всё.

— Не перекладываю.

— Перекладываешь. По глазам вижу.

Я промолчал.

— Он сержант, — продолжил Логинов. — Знал, что делает. Ты не мог одновременно ползти, прикрывать и командовать огнём.

— Я не командовал.

— Вот именно. У каждого была своя работа.

— Его работа была слушать.

— Сегодня была другая.

Логинов передвинул кружку на столе. От горячей воды поднимался слабый пар.

— Если начнёшь за каждого раненого решать, что должен был лечь вместо него, пользы от тебя не будет.

— Я не начинаю.

— Хорошо.

По его тону было понятно, что он мне не поверил.

— Сухов как?

— Стрелял без команды.

— Ты разрешил?

— До начала.

— Значит, не без команды.

— Цель выбрал сам.

— Правильно выбрал?

— Да.

Логинов кивнул.

— Тогда пусть дальше выбирает.

У выхода он остановил меня.

— Пассар.

— Что?

— Сначала люди. Сегодня ты это сделал. Запомни.

Он вернулся к карте, не дожидаясь ответа.

Сухов ждал снаружи.

Держал тетрадь.

— Записывать? — спросил он.

— Что?

— Мой выстрел.

— Запиши как неизвестный результат.

Он нахмурился.

— Но он больше не стрелял.

— Это запиши отдельно.

— Какая разница?

— Большая.

— Вы опять так говорите.

— Что ты видел?

Сухов начал быстро:

— После выстрела по Глухову у бревна снег пошёл вниз. Потом показалось серое. Рукав, наверное. Или плечо. Я навёл ниже и…

— Попадание видел?

— Бревно дёрнулось.

— От пули.

— Да.

— Человек упал?

— Не видел.

— Кровь?

— Нет.

— Оружие осталось?

— Не знаю. Там всё закрыло снегом.

Он раздражённо захлопнул тетрадь.

— Значит, промахнулся.

— Не обязательно.

— Но не подтверждено.

— Да.

— Тогда что я сделал?

— Не дал ему выстрелить второй раз.

— Может, он просто ушёл.

— Может.

— Вы специально?

— Что?

— Ничего нормально не говорите.

Он отвернулся.

Молодость требует ясного результата.

Попал или промахнулся.

Победил или проиграл.

Спас или погубил.

Война редко даёт такие ответы. Она оставляет человека жить рядом с «может быть», а потом требует следующего решения.

— Коля.

Он обернулся.

— Ты увидел раньше меня.

Сухов молчал.

— Я смотрел на другой сектор. Если бы ты ждал команды, Глухов мог получить вторую пулю.

— Значит, правильно?

— Правильно.

— Тогда почему не записать?

— Потому что правильно выстрелить и убить — не всегда одно и то же.

Он посмотрел на тетрадь.

— А в газете всё одно и то же.

— В газете мало места.

— Там ваш счёт.

— Не мой.

Сухов поднял глаза.

— А чей?

Вопрос застал меня врасплох.

Счёт принадлежал Максиму Пассару.

Его зрению.

Его рукам.

Охотничьим тропам на Амуре.

Людям, которые учили его.

Тем, кто подтверждал цели.

Телу, в котором теперь жил я.

Я мог пользоваться умением.

Мог продолжать стрелять.

Но не мог взять чужую жизнь и поставить под ней свою подпись.

— Пассара, — сказал я.

Сухов смотрел непонимающе.

Перед ним стоял Максим Пассар.

Другого ответа он ожидать не мог.

— А вы кто?

В правом ухе тонко зазвенело.

Я слишком долго не отвечал.

Сухов опустил взгляд.

— Я не так спросил.

— Знаю.

— Просто вы сказали…

— Забудь.

— Хорошо.

Он не забыл.

Но больше не спрашивал.

Вечером я открыл полковой журнал.

Нашёл последнюю запись.

Дата.

Подтверждённые цели.

Подпись наблюдателя.

Подпись командира.

Строки были ровными. Каждая следующая увеличивала число, которое Корнеев поместил в газету.

Рядом не было Костина.

Не было Глухова.

Не было Рябова.

Не было двух минут, в которые мы тянули верёвку и не знали, выстрелит ли немец снова.

Документ не лгал.

Он просто считал другое.

Я взял карандаш и на полях своей тетради написал:

«Рябов — эвакуирован. Жив».

Ниже:

«Глухов — эвакуирован. Жив».

Потом:

«Выстрел Сухова. Результат не подтверждён. Повторного огня не было».

Это не был снайперский счёт.

Никто не просил его вести.

Через два дня из медсанбата сообщили, что Рябова отправили дальше. Кость оказалась цела. Угроза обморожения оставалась, но ногу пока сохраняли.

О Глухове сказали меньше.

Большая потеря крови.

Рана загрязнена землёй и тканью.

Состояние удовлетворительное.

Последнее слово в медицинских сообщениях могло означать почти всё: человек дышит, не умер по дороге, пережил ночь.

Я перечитал записку несколько раз.

Сухов стоял рядом.

— Вернётся?

— Не скоро.

— Но вернётся?

— Не знаю.

— Артемьев говорит, кость цела.

— Этого мало.

— Всё равно хорошо.

— Хорошо.

Сухов посмотрел на место, где обычно сидел Глухов.

Его шинель исчезла.

Котелок забрали.

На стенке остался гвоздь, на который он вешал полевую сумку.

Пустой гвоздь был заметнее человека.

Новый год пришёл без предупреждения.

Вечером старшина принёс немного водки и котелок каши, в которой оказалось больше мяса, чем обычно. Кто-то достал две луковицы. Их разрезали на столько частей, сколько было людей в землянке.

Снаружи стреляли.

Иногда свои.

Иногда немцы.

Иногда просто человек не хотел входить в новый год с патроном в патроннике.

Правое ухо принимало каждый выстрел и возвращало его умноженным.

Сухов разлил воду по кружкам.

Поставил одну передо мной.

Вторую взял себе.

Потом по привычке потянулся за третьей.

Рука остановилась.

— Ставь, — сказал я.

— Зачем?

— Чай остынет.

— Он же не придёт.

— Знаю.

Сухов всё-таки поставил кружку у пустого места.

Никто не произносил тостов.

Логинов заглянул около полуночи.

Выпил один глоток.

Съел кусок лука.

— С Новым годом, — сказал кто-то.

— Угу, — ответил он.

— Товарищ старший лейтенант, а пожелание?

Логинов посмотрел на говорившего.

— Дожить до следующего.

Сказал и сразу поморщился, будто фраза вышла слишком торжественной.

— И провод не рвать, — добавил он. — Второй роте передайте.

Люди засмеялись.

Не потому, что было смешно.

Потому что напряжение требовало выхода.

В полночь ничего не изменилось.

Печка продолжала дымить.

Вши не исчезли.

Немецкие позиции оставались напротив.

Раненые не вернулись.

Только год стал другим.

Утром я достал фотографию.

Долго смотрел на чистый оборот.

Потом написал отцу несколько слов.

«Жив. Служу. Не беспокойся».

Рука остановилась.

«Не беспокойся» было бессмысленной просьбой. Отцы беспокоятся не по приказу. Но Максим, вероятно, написал бы так. Многие писали.

Ниже вывел имя.

Почерк был не мой.

Буквы наклонялись иначе. Рука помнила движения, которых Бессонов никогда не разучивал.

Я вложил фотографию в конверт.

Адрес появился почти без усилия.

Название края.

Района.

Села.

Имя отца.

Я не слышал внутри другого голоса. Никто не диктовал.

Просто пальцы знали дорогу домой.

Конверт ушёл с полевой почтой.

Каждое написанное слово было правдой в ту минуту, когда я его писал.

Жив.

Служу.

Только я уже не знал, кому именно отец однажды посмотрит в глаза на фотографии.

В январе мороз усилился.

Снег снова стал сухим и лёгким. Ветер сдирал его с высот и забивал траншеи. По утрам приходилось откапывать входы, оружие и иногда людей, уснувших у стенки в шинелях.

Мы с Суховым продолжали выходы.

Немец у сарая больше не показывался.

Это ничего не доказывало.

Если Сухов попал, тело могли унести ночью.

Если промахнулся, стрелок сменил участок.

Если ранил, тот мог вернуться через неделю.

Противник не обязан сообщать результат твоего выстрела.

Сухов перестал спрашивать, засчитали ли ему цель.

На занятиях он уже не стоял рядом со мной.

Работал с новыми стрелками сам.

— Не торопись, — говорил он одному. — Нет, я тоже торопился. Просто… Смотри сначала весь склон. Не лезь сразу в прицел.

— А где искать?

— Если бы я знал, показал бы.

— Тогда чему ты учишь?

Сухов растерялся.

Потом махнул рукой.

— Ладно. Вон изгородь видишь? Расскажи, что там менялось с утра.

Говорил он всё ещё неровно.

Иногда раздражался.

Иногда давал неверное объяснение и начинал сначала.

Но больше не ждал, что я закончу за него.

Однажды он остановил стрелка, который собирался выбрать удобную воронку.

— Не ложись туда.

— Почему?

— Потому что я бы туда лёг.

— И что?

— Немец тоже не дурак.

Стрелок выбрал другое место.

Я ничего не добавил.

Сухов заметил.

Не улыбнулся, но плечи у него расправились.

От Глухова пришла короткая записка.

Не письмо.

Клочок медицинского бланка, переданный с санитарной машиной.

«Кость цела. Отправляют дальше. Слух у врачей плохой — говорю, что могу ходить, не верят».

Подписи не было.

Она не требовалась.

Сухов прочитал.

— Значит, всё нормально.

— Его отправляют в госпиталь.

— Зато живой.

— Да.

— И Рябов живой.

— Да.

Он помолчал.

— Тогда правильно сделали.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Полезли за ним. Ну… Глухов полез. Мы вытащили. Я выстрелил.

Он снова сбился.

— Если бы оставили, Глухов был бы здесь. Но Рябова не было бы. А так оба живы.

— Пока.

— Вы всегда добавляете это слово?

— Почти.

— Зря.

— Почему?

Сухов пожал плечами.

— Жить мешает.

Он ушёл прежде, чем я успел ответить.

На этот раз точная фраза получилась у него случайно.

В середине января Корнеев снова появился в полку.

Принёс несколько экземпляров газеты и попросил новые сведения о подготовленных снайперах.

— Предыдущий номер хорошо разошёлся, — сказал он. — Вашу фотографию даже в соседнюю дивизию просили.

— Зачем?

— Не знаю. Повесить, наверное.

— Пусть у себя кого-нибудь фотографируют.

Корнеев записал число подготовленных стрелков.

Потом спросил:

— Счёт обновлять будем?

— В штабе.

— Вы всё ещё не смотрите?

— Нет.

— Странный вы человек.

Он сказал это без насмешки.

— Раньше смотрели?

Я поднял глаза.

Корнеев заметил паузу.

— Ладно. Не моё дело.

— Не ваше.

— Просто в прошлый раз вы были… другой.

— Когда?

— Осенью. После награждения. Помнили каждого, кто подтвердил. Спорили из-за одной цели. А сейчас будто цифра к вам отношения не имеет.

Он убрал карандаш.

— Контузия?

— Может быть.

Корнеев ждал продолжения.

Не получил.

— Про раненого сержанта писать не буду, — сказал он.

— Почему?

— Вы же не хотите.

— Я не говорил.

— По лицу видно.

Он встал.

— Но про Сухова можно?

Сухов находился снаружи. Объяснял стрелку, почему нельзя оставлять на снегу обрезанную нитку от маскхалата.

— Спросите у него.

— Опять?

— Он лучше ответит.

Корнеев вышел.

Я слышал разговор через стенку.

— Николай Сухов?

— Да.

— Говорят, вы немецкого снайпера сняли.

Долгая пауза.

— Не знаю.

— Как не знаете?

— Стрелял. Он больше не стрелял.

— Значит, сняли.

— Не обязательно.

— Пассар так сказал?

— Я сам видел. То есть не видел. Поэтому не пишите, что снял.

Корнеев что-то спросил тише.

Сухов ответил:

— Напишите, что Рябова вытащили.

— Кто такой Рябов?

— Связист.

— Он снайпер?

— Нет.

— Тогда заметка не об этом.

— Ну и не надо заметку.

Корнеев вернулся в землянку один.

Убрал блокнот в сумку.

— Хорошо учите.

— Стрелять?

— Не считать.

Он ушёл.

Я посмотрел вслед.

Корнеев был прав лишь наполовину.

Считать Сухов научился.

Просто теперь считал другое.

Двадцатого января Логинов разложил на столе новую схему.

На ней было село Песчанка.

Несколько высот.

Балка.

Передний край противника.

Два станковых пулемёта отмечены красными крестами.

— Разведка считает, что здесь и здесь, — сказал Логинов. — Первый простреливает подход к окраине. Второй держит низину. Двадцать второго пойдём вперёд.

Он показал направление атаки.

— До рассвета займёте точку у балки. Уточните позиции расчётов. Если сможете снять до начала — снимете. Если нет, будете работать по ходу атаки.

— Прикрытие? — спросил я.

— Отделение останется ниже склона. Ближе не проведу. Шума будет много.

— Миномёты?

— Боеприпас берегут для атаки.

Я рассматривал схему.

До первого пулемёта около ста пятидесяти метров от возможного подхода.

Мало для снайперской позиции.

Много для открытого движения под огнём.

— Глухова не будет, — сказал Логинов.

— Знаю.

— Возьмёшь Сухова.

Сухов стоял у входа.

Не удивился.

Не посмотрел на меня.

— Он готов? — спросил я.

— Сам спроси.

Сухов переступил с ноги на ногу.

— Я готов.

— Я не спрашивал.

— Но собирались.

— Собирался.

Он покраснел.

Раньше начал бы объяснять.

Теперь замолчал.

Логинов свернул схему.

— Выход завтра ночью. Отдохните до вечера. И ещё, Пассар…

— Что?

— Если начнёт двоиться, скажешь Сухову.

— С чего вы решили?

— Артемьев сказал.

— Он много говорит.

— Ты мало.

Логинов застегнул полевую сумку.

— Поэтому я решил за обоих. Понятно?

— Понятно.

— Хорошо.

Он вышел.

Сухов сел у печки и начал проверять снаряжение.

Винтовка.

Патроны.

Нож.

Малая лопата.

Кусок хлеба и сала, завёрнутый в ткань.

Фляга, наполненная чуть больше половины.

Металлической кружки не было.

Маскировочная ткань на винтовке лежала неровно. На белом оставались серые пятна и полосы земли.

Он поймал мой взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Если плохо, скажите.

— Хорошо.

— Совсем?

— Достаточно.

Он кивнул и продолжил укладывать патроны.

Не улыбнулся.

Вечером я открыл тетрадь.

Полковой снайперский счёт вырос ещё на несколько строк. Рядом стояли подписи людей, которые видели результаты. Это число скоро попадёт в новую газету. Его прочитают в других частях. Возможно, увидит отец Максима, если номер дойдёт до Амура.

Я перевернул страницу.

Там оставались другие записи.

«Рябов — жив. Эвакуирован».

«Глухов — жив. Госпиталь».

«Выстрел Сухова — не подтверждён. Повторного огня не было».

Ниже добавил дату:

«22 января. Песчанка».

В списке группы против фамилии Глухова стояло: «госпиталь».

Против фамилии Сухова: «с Пассаром».

До выхода оставалась одна ночь.

До Песчанки — два дня.

Глава 4. Пулемёты

22 января 1943 года

Донской фронт

65-я армия

Район Песчанки

Бой за железную дорогу

117-й стрелковый полк

23-я стрелковая дивизия

Старший сержант Максим Пассар

Первый пулемёт мы нашли ещё ночью.

Второй заговорил, когда цепь поднялась из снега.

Артиллерийская подготовка закончилась внезапно. Последние разрывы легли за железнодорожной насыпью, и гул начал уходить дальше, туда, куда через несколько часов должна была дойти пехота.

Несколько секунд никто не двигался.

Люди лежали на исходном рубеже, вжимаясь в холодную землю, и не верили наступившей тишине. После долгого обстрела она всегда казалась ошибкой. Будто орудия только набирали воздух перед новым залпом.

Потом впереди поднялся командир взвода.

Махнул рукой.

Встал первый боец.

За ним второй.

Снег зашевелился по всей линии.

Люди поднимались тяжело. Ноги затекли. Полы шинелей примёрзли к земле. Кто-то сразу побежал, кто-то ещё несколько шагов шёл пригнувшись, словно надеялся обмануть противника разницей между ростом и смертью.

Первый пулемёт открыл огонь из-под железнодорожной насыпи.

Мы знали его место.

Ночью Сухов заметил тёмный прямоугольник возле разрушенной водопропускной трубы. Потом мы увидели следы, ведущие к ней со стороны немецких траншей, и ровную полосу снега, которой прикрыли амбразуру.

Наша артиллерия положила туда несколько снарядов.

Один разрыв пришёлся совсем близко. Часть насыпи обрушилась. На рельсах остались куски земли и щебня.

Но пулемёт пережил обстрел.

Он ударил короткими очередями, проверяя поле.

Передняя цепь залегла.

Почти сразу люди снова начали подниматься. Один пулемёт можно было обойти. Его сектор был понятен, трасса проходила перед фронтом, а левее оставалась небольшая складка земли.

Туда и двинулись.

Немцы ждали.

Второй пулемёт молчал, пока бойцы не вышли к складке.

Потом открыл огонь справа.

Не навстречу.

Вдоль цепи.

Люди падали один за другим, будто кто-то быстро проводил невидимой рукой по снегу и прижимал каждого к земле.

Первый пулемёт перенёс огонь левее.

Второй продолжал бить во фланг.

Две очереди пересеклись.

Атака легла.

Я смотрел через прицел.

Видел не пулемёты.

Их работу.

Перед первым разрывами пуль поднимался снег. Возле второго ничего не было видно. Он стрелял вдоль склона, и пули входили в землю далеко от позиции.

Один боец попытался отползти назад.

Второй пулемёт дал короткую очередь.

Человек остался лежать на локтях. Голова была поднята, будто он продолжал смотреть вперёд.

Пулемёт замолчал.

Другой боец решил, что расчёт меняет ленту, вскочил и пробежал несколько шагов.

Очередь сбила его на колени.

Он ещё успел выставить руки.

Потом упал лицом в снег.

— Ствол меняют, — сказал Сухов.

Я посмотрел на него.

Он не отрывался от своего сектора.

— Почему решил?

— Пауза одинаковая. И перед ней очередь длиннее.

Правильно.

Расчёт не терял управление. Стрелял коротко, не перегревал оружие, менял ленту или ствол в заранее выбранные минуты. Паузы были частью работы, а не слабостью.

Передняя цепь этого не знала.

Для человека, лежащего в открытом поле, молчание пулемёта всегда означает надежду.

Надежда поднимает голову раньше команды.

Правое ухо гудело после артиллерийской подготовки. В нём разрывы не уходили за насыпь. Они продолжали приближаться, хотя земля подо мной уже не дрожала.

Левым я слышал настоящие звуки.

Пулемёт.

Винтовочные выстрелы.

Крики санитаров.

Как кто-то впереди звал командира.

Глухова рядом не было.

Раньше я посмотрел бы на его лицо и понял, какие звуки существуют снаружи, а какие остались внутри головы.

Теперь смотрел на Сухова.

— Мины? — спросил я.

Он прислушался.

— Нет.

Через несколько секунд правое ухо снова ударило.

Я непроизвольно прижал плечо к земле.

Сухов повернул голову.

— Что?

— Ничего.

Он понял.

Не стал говорить громче.

Мы находились в неглубоком окопе возле батальонного наблюдательного пункта. Нас оставили в резерве ещё ночью. Винтовки подготовлены. Позиции осмотрены. Но приказа выходить не было.

После истории с Рябовым Логинов не хотел, чтобы мы сами выбирали себе задачу.

— Снайпер не затыкает каждую дыру, — сказал он вечером. — Будете ждать.

Сухов спросил:

— А если увидим цель?

— Доложите.

— А если уйдёт?

— Значит, уйдёт.

Сухову приказ не понравился.

Мне тоже.

Но утром мы остались в резерве.

Теперь перед нами лежала почти целая рота.

Люди прижимались к снегу и ждали, когда кто-нибудь сделает с пулемётами то, чего не смогла артиллерия.

В окоп спрыгнул связист.

На груди висела катушка. Провод тянулся за ним по земле, цеплялся за комья и обломки досок.

Связист тяжело дышал.

— Старший лейтенант вызывает.

— Где?

— Ниже насыпи. В старой воронке.

Он посмотрел на поле.

— Там мой брат в первой роте.

Сказал и сразу отвернулся.

Будто произнёс лишнее.

— Имя? — спросил Сухов.

Связист не понял.

— Брата как зовут?

— Фёдор.

— Где лежит?

— Не знаю. Я их сверху не различаю.

Он дёрнул провод, освобождая его от доски.

— Старший лейтенант сказал быстро.

Мы выбрались из окопа.

До воронки Логинова шли по ходу сообщения. В двух местах траншею разрушило. Приходилось подниматься выше и перебегать по одному.

Пулемёты сразу реагировали на движение.

Не потому, что видели нас.

Они простреливали места, где человек был вынужден показаться.

Перед разрушенным участком лежал убитый.

Шинель задралась на спине. Из-под неё виднелся ремень и полоска нижней рубахи. Кто-то, проходя раньше, накрыл ему голову пилоткой.

Сухов остановился.

— Чего? — спросил я.

— Ничего.

Он переступил через тело.

Не наступил на руку.

Месяц назад пытался бы обойти. Теперь знал: обходящий поднимается выше бруствера.

Логинов находился в воронке с командиром батальона и капитаном второй роты.

Капитан держал телефонную трубку. Слушал. Несколько раз сказал:

— Да… Понял… Не двигаются.

Положил трубку на аппарат.

— Первая потеряла обоих взводных. Второй ротой командует старшина. Не высунуться.

Логинов показал мне схему.

Рисовали на обороте донесения. Железнодорожная насыпь шла косой линией. Первый пулемёт был отмечен крестом возле трубы. Второй — широким полукругом справа.

— Где точно? — спросил я.

— Если бы знали, тебя бы не звали.

— Кто видел вспышку?

— Никто.

— Звук?

— От насыпи идёт. Мечется.

Капитан посмотрел на поле.

— Пули заходят справа. Почти вдоль цепи.

— Это вижу.

— Тогда чего ещё?

Он говорил резко, но не пытался меня торопить ради собственного спокойствия. Там лежали его люди. Некоторые были с ним ещё до Сталинграда. Другие пришли недавно, и он не успел запомнить фамилии.

Для пулемёта разницы не было.

— Артиллерию вернуть? — спросил я.

Логинов покачал головой.

— Передовые цепи близко. Наблюдатель не видит, куда класть. Пока передадим поправки…

Он не закончил.

Пулемёт дал длинную очередь.

Все трое прислушались.

Капитан стиснул зубы.

— Они ползут назад, — сказал он. — Немец видит.

— А если приказать лежать?

— Уже приказал.

— Почему не лежат?

Капитан повернулся ко мне.

— Потому что раненые зовут. Потому что командиров нет. Потому что человек может лежать под огнём минуту, пять, десять. Потом ему начинает казаться, что надо что-то делать.

Правильный ответ.

Логинов ткнул пальцем в первый крест.

— Эту точку нашли ночью?

— Да.

— Достанешь?

— Если расчёт покажется.

— Вторая?

— Сначала найти.

— Сколько?

Я посмотрел на часы.

— Не знаю.

Капитан выдохнул.

— У меня рота там.

— Вижу.

— Они долго не пролежат.

— Знаю.

Логинов прекратил разговор.

— Задача: подавить обе точки. Выдвигаетесь до чёрной воронки у насыпи. Дальше не лезть. Если оттуда не достанете — доклад.

— Почему не дальше?

— Потому что за воронкой простреливается всё.

— Отсюда тоже.

— Пассар.

Я замолчал.

— До воронки, — повторил Логинов. — Мне не нужен ещё один раненый, которого будем вытаскивать верёвкой. Понял?

— Понял.

— Сухов с тобой.

Капитан спросил:

— А если не достанут?

Логинов посмотрел на поле.

— Тогда будем думать дальше.

— Пока думаем, там людей режут.

— Предлагай.

Капитан хотел ответить.

Не смог.

Логинов повернулся к нему.

— Как только пулемёты замолчат, поднимешь цепь. Не раньше. Передай.

— Связи нет с первым взводом.

— Пошли двоих по ходу.

— Ход разбит.

— Тогда троих.

Капитан поднялся.

Логинов поймал его за рукав.

— Сам не пойдёшь.

— Я не собирался.

Он собирался.

Но остался.

Командир иногда нужнее там, где не может видеть собственных людей.

До чёрной воронки было около трёхсот метров.

Первые сто прошли по траншее.

Дальше начинался неглубокий ход, вырытый ночью. Снег осыпался со стенок. На дне лежала вода, прихваченная льдом. При каждом движении лёд ломался и сапоги проваливались в чёрную жижу.

Сухов шёл сзади.

Не спрашивал, долго ли ещё.

Не цеплялся снаряжением.

На металлических частях винтовки не осталось ничего, что могло звякнуть.

Он уже не был человеком, которого приходилось нести с собой вместе с его ошибками.

У выхода из хода мы остановились.

Впереди лежало открытое поле.

Снег был истоптан атакующей цепью и разорван снарядами. Местами наружу выступала чёрная земля. Ближе к насыпи торчали обломки шпал.

Железная дорога пересекала склон.

Один рельс лежал на месте.

Второй был вывернут взрывом и поднят над землёй, как длинная тёмная дуга. Каждый раз, когда пуля ударяла в металл, над полем проходил тонкий звенящий звук.

Правое ухо подхватывало его и не отпускало.

Перед нами лежал раненый.

Молодой.

Без винтовки.

Он держал обеими руками живот и не пытался ползти. Увидев нас, приподнял голову.

— Товарищ сержант…

Я подполз.

Кровь уходила под шинель. Сколько её, определить было невозможно.

— Санитары придут.

— Звал.

— Слышали.

— Давно звал.

Он посмотрел на мою флягу.

Я дал ему воды.

Не много.

Он сделал два глотка и закашлялся.

Сухов лёг рядом.

— Перевязать?

Я расстегнул шинель раненого.

Пуля или осколок вошли ниже рёбер. Кровь продолжала сочиться. Остановить её снаружи было почти невозможно.

Достал индивидуальный пакет.

Прижал подушечку к ране и вложил руку бойца сверху.

— Держи.

— Не могу.

— Можешь.

Его пальцы слабо сжали повязку.

— Вы меня заберёте?

Пулемёт снова ударил по полю.

Я видел людей впереди.

Один лежал на спине и пытался поднять ногу, чтобы перетянуть рану. Другой полз к воронке, таща винтовку за ремень. Третий не двигался.

Если мы останемся с этим бойцом, к нему добавятся другие.

— Сейчас вернутся, — сказал я.

— Кто?

— Свои.

Он не понял.

Я подтолкнул его руку сильнее к ране.

— Не отпускай.

Мы поползли дальше.

Сухов несколько метров молчал.

Потом спросил:

— Он дождётся?

— Не знаю.

— Можно было дотащить до хода.

— Можно.

— Почему не стали?

— Пулемёты.

Сухов оглянулся.

Раненого уже не было видно за неровностями снега.

— Понял, — сказал он.

Но голос изменился.

Он понял решение.

Не принял его.

Я тоже.

Чёрная воронка находилась левее разрушенной водопропускной трубы. Ночью она казалась глубже. Теперь оказалось, что дальний край почти сравнялся с землёй.

Укрытие защищало от фронтального огня.

Справа мы оставались открыты.

Добрались во время длинной пулемётной очереди. Шум скрывал движение. Перевалились внутрь и прижались к стенке.

Сухов тяжело дышал.

Я тоже.

Холодный воздух резал горло.

— Цел? — спросил я.

— Да.

Он проверил винтовку.

Затем посмотрел на поле.

— Отсюда первого видно.

— Не поднимайся.

— Я через край.

— Винтовку увидят раньше лица.

Он опустился.

Мы устроили две маленькие щели в разрушенном краю воронки. Не рядом. Между нами оставалось около метра. Если немец заметит одну, второй стрелок сохранит сектор.

Первый пулемёт находился под насыпью.

Амбразуру после артиллерийского обстрела завалило землёй, но расчёт расчистил узкую щель. Ствол почти не показывался. Вспышка исчезала внутри.

Около позиции лежали обломки брёвен.

Два тела.

Одно наше.

Другое различить не мог.

Второй пулемёт продолжал стрелять справа.

Звук ударялся о насыпь и возвращался.

Сначала казалось, что он расположен выше.

Потом ниже.

Каждая очередь меняла направление.

Я закрыл левое ухо ладонью.

Правое было бесполезно.

Открыл.

Прислушался только левым.

Не помогло.

Насыпь собирала звук и перебрасывала его по склону.

— Где? — спросил я.

Сухов не ответил.

Смотрел.

Очередь прошла по цепи.

Пули ударили в снег.

Я провёл линию от попаданий.

Если стрелок бил вдоль склона, позиция должна находиться правее и немного выше.

У разрушенного домика.

Или возле груды шпал.

Домик имел хороший обзор.

Но слишком очевидный.

Артиллерия уже разбила крышу. Внутри не осталось целой стены.

Груда шпал лежала ниже. Оттуда часть поля закрывала насыпь, зато цепь была видна сбоку.

— Шпалы, — сказал Сухов.

— Почему?

— После очереди снег сходит.

Я навёл прицел.

На верхней шпале лежал тонкий слой снега.

Пулемёт ударил.

Снег дрогнул.

Не на верхней.

Ниже.

Небольшое облако вылетело из-под груды и сразу ушло по ветру.

Я не заметил бы, если бы не знал, куда смотреть.

— Ниже шпал, — сказал Сухов. — Там щель.

— Вижу.

— Я раньше сказал.

— Знаю.

Он посмотрел на меня.

Не ожидал, что соглашусь так легко.

— Расстояние? — спросил я.

Сухов прикинул.

— Двести двадцать. Может, больше.

— Двести сорок.

— Почему?

— Насыпь обманывает.

— Тогда далеко.

— Не слишком.

Через оптику была видна только тёмная полоса. Пулемёт находился глубоко. Стрелять по щели бесполезно. Пуля могла попасть в дерево, землю, бронещит или просто уйти внутрь, не задев человека.

Нужно было увидеть расчёт.

Оба пулемёта работали по очереди.

Первый давал короткие фронтальные очереди, прижимая людей.

Второй бил вдоль поля, когда кто-то пытался двигаться.

Они не мешали друг другу.

У расчётов была связь или заранее установленный порядок.

После очереди первого второй ждал несколько секунд.

Потом открывал огонь.

Система.

Уничтожить оружие из винтовки почти невозможно.

Нужно убрать людей, которые её поддерживали.

Проблема в том, что люди прятались лучше оружия.

— Подождём смену ленты, — сказал я.

Сухов наблюдал за первым пулемётом.

— У него ящик сбоку.

— Вижу.

— Может, подающего увидеть.

— Может.

Прошло несколько минут.

Передняя цепь лежала.

Немцы стреляли реже.

Экономили боеприпасы или ждали нового движения.

Один наш боец приподнялся вдалеке.

Кто-то закричал ему.

Он снова лёг.

Пулемёты не отозвались.

Немец тоже понимал: если стрелять по каждому движению, позиция быстрее выдаст себя и ствол придётся менять чаще.

Война учит беречь патроны даже тогда, когда перед тобой лежат люди.

Первый расчёт начал заменять ленту.

Я увидел руку.

Только руку.

Серая перчатка появилась возле ящика, подтянула металлическую ленту и исчезла.

Прицел лежал на месте.

Ждал голову.

Головы не было.

Человек работал ниже амбразуры.

Правильно.

Второй пулемёт дал очередь.

Внизу, под шпалами, снова поднялся снег.

Сухов тихо сказал:

— Там двое.

— Что видел?

— Один подал ленту. Другой справа шевельнулся.

— Лицо?

— Нет.

— Тогда пока щель.

Он промолчал.

Раньше начал бы спорить.

Теперь продолжал смотреть.

Справа от первого пулемёта что-то мелькнуло.

Не расчёт.

Стрелок в отдельной ячейке.

Он поднял винтовку, посмотрел на поле и опустился. На голове была каска, затянутая белой тканью.

Прикрытие.

Если мы откроем огонь из воронки, он начнёт искать нас.

— Видел? — спросил я.

— Справа от трубы.

— Твой.

— Снайпер?

— Стрелок.

— Какая разница?

— Пока никакой.

Сухов перенёс прицел.

— Стрелять?

— Нет.

— Он смотрит.

— Пусть.

— А если увидит?

— Тогда стреляй.

Сухов прижал щёку к прикладу.

Мы ждали.

Мороз начал пробираться под одежду.

Снег в воронке был рыхлым. Под ним лежала земля, ещё тёплая на глубине. От дыхания перед лицом образовалась маленькая ледяная корка.

Пальцы на правой руке немели.

Я шевелил ими по одному.

Максим делал это без мысли.

Тело знало, как сохранить чувствительность и не выдать движение.

Я следил за временем.

Пятнадцать минут.

Двадцать.

На поле кто-то застонал.

Другой голос ответил:

— Терпи.

— Не могу.

— Терпи, сука.

Потом оба замолчали.

Капитан передал по цепи приказ не двигаться.

Он дошёл не до всех.

На левом фланге несколько человек начали отползать к низине. Первый пулемёт открыл огонь.

Второй присоединился.

У груды шпал показалось плечо.

Потом голова.

Пулемётчик смотрел не на нас. Проверял поле поверх оружия.

Далеко.

Маленькая цель.

Но открытая.

Я поймал её в прицел.

Мог стрелять.

Если попаду, расчёт потеряет одного человека. Другой займёт его место. Мы выдадим воронку. Прикрывающий стрелок начнёт работать.

Нужно было либо снять двоих быстро, либо подойти ближе.

До позиции шла неглубокая канава вдоль насыпи.

Она начиналась метрах в пятидесяти от нас и доходила почти до груды шпал. С нашей точки вход в канаву был открыт.

Добраться можно.

Вернуться — если пулемёты позволят.

Я опустил винтовку.

— Что? — спросил Сухов.

— Отсюда не достанем оба расчёта.

— Того можно было.

— Одного.

— Потом второго.

— Потом нас найдут.

Он посмотрел на канаву.

Понял.

— Логинов сказал до воронки.

— Слышал.

— Тогда докладываем?

Пулемёт снова прошёл по полю.

Кто-то закричал.

Не от боли.

Звал санитаров.

Крик оборвался очередью.

Сухов стиснул челюсть.

— Доложим — пока передадут, пока решат…

— Знаю.

— Я просто говорю.

— Знаю.

Он замолчал.

Ждал моего решения.

Возможно, надеялся, что я выполню приказ.

Возможно, наоборот.

Бессонов видел огневую систему.

Максим — дорогу к ней.

Канава была похожа на звериный след, который человек замечает не глазами, а телом. Чуть ниже снег. Иначе легла трава. Ветер проходит над углублением и не разрушает края.

Если идти по дну, большая часть пути скрыта.

Но вход и последние метры простреливаются.

— Идём к канаве, — сказал я.

Сухов ничего не ответил.

Проверил затвор.

Мы отползли от края воронки.

Не назад.

Влево, используя дальнюю стенку.

Первые десять метров прошли ползком по снегу. Затем появилась неглубокая складка. По ней можно было двигаться быстрее.

Пулемёты молчали.

Это было хуже.

В шуме легче скрыться.

В тишине каждый сломанный кусок наста казался выстрелом.

До входа в канаву оставалось двадцать метров.

Я остановился.

Сухов лёг рядом.

— Когда первый начнёт, ползём.

— Вместе?

— До канавы.

— А потом?

— Потом увидим.

Он хотел спросить ещё.

Первый пулемёт открыл огонь.

Мы двинулись.

Не быстро.

Быстрое движение видно даже краем глаза.

Пули шли выше. Пулемёт бил по полю, не по нам.

До канавы десять метров.

Пять.

Снег под локтем провалился, и рука ушла в чёрную воду. Холод ударил до плеча.

Я не остановился.

Перевалился через край.

Сухов скатился следом.

Канава оказалась глубже, чем казалась.

Можно было лежать, не показывая спины.

Внизу пахло сырой землёй и старым железом. В воде лежала искривлённая пластина, возможно, часть вагонной сцепки. Я отодвинул её, чтобы Сухов не задел.

Пулемётная очередь закончилась.

Мы замерли.

Прикрывающий стрелок возле трубы не выстрелил.

Не видел.

По канаве продвинулись ещё метров сорок.

Местами приходилось проталкивать винтовки вперёд, затем подтягивать тело. Вода промочила рукава. Земля набилась под ногти.

Сухов дышал сзади.

Ровно.

Потом дыхание стало громче.

Я остановился.

— Что?

— Нога застряла.

Ремень винтовки зацепился за корень.

Он пытался освободить.

Я вернулся на полметра, снял ремень.

— Спасибо.

— Смотри сам.

— Я смотрел. Не видел.

— Теперь увидел.

Он хотел сказать, что корень находится под водой и увидеть его невозможно.

Не стал.

Мы продолжили.

До груды шпал оставалось около ста пятидесяти метров.

Канава раздваивалась.

Правая ветвь шла ближе к пулемёту, но становилась мелкой.

Левая уходила к разрушенному вагонному настилу и давала лучший фон.

Я выбрал левую.

Сухов коснулся сапога.

— Правая короче.

— Там снег целый.

— И что?

— Никто не ходил. Наш след будет один.

Он посмотрел на левую.

Там снег был разрушен осколками и осыпавшейся землёй.

— Понял.

Через несколько минут впереди появилась небольшая яма. В ней лежали обломки шпал и кусок рельса. Дальше канава почти исчезала.

До второго пулемёта — около ста двадцати метров.

До первого — немного больше.

Хорошая позиция.

Для одного.

Двое не помещались.

Я указал Сухову на ямку позади.

— Останешься здесь.

Он посмотрел на меня так, будто не расслышал.

— А вы?

— Вперёд.

— Почему один?

— Двоих увидят.

— Я же второй номер.

— Поэтому останешься.

— Но…

Он замолчал.

Попытался начать иначе.

— У вас ухо. И зрение иногда…

— Знаю.

— Если опять начнётся?

— Скажешь.

— Как?

Между нами было всего несколько метров. Дальше станет больше.

Я показал два простых сигнала.

Ладонь вправо.

Кулак — стой.

Палец на сектор.

— А если не увидите?

— Ты увидишь.

— Я про сигнал.

— Тогда стреляй сам.

Сухов нахмурился.

— По пулемёту?

— По тому, кто мешает.

— А вы?

— Буду работать по расчётам.

Он ещё не принял.

— Вместе надёжнее.

— Нет.

— Почему?

— Потому что первый выстрел найдёт одного. Второй должен остаться.

Фраза прозвучала слишком законченно.

Сухов посмотрел внимательно.

— Вы знали, что так будет?

— Нет.

— Тогда…

— Коля.

Он замолчал.

— Сектор справа от трубы твой. Потом груда шпал. Не меняй позицию после первого выстрела, если тебя не увидят.

— А если увидят?

— Отходишь по канаве.

— А вы?

— Хватит.

Он отвернулся.

Обижен.

Испуган.

Зол не на меня.

На задачу, в которой нужно остаться сзади и смотреть, как другой уходит вперёд.

Я проверил винтовку.

Патрон в патроннике.

Оптика чистая ровно настолько, насколько нужно.

Ткань на стволе мокрая и тёмная.

Сухов спросил:

— Когда начинать?

— Когда увидишь цель.

— Не по команде?

— Не по команде.

Он кивнул.

Я пополз дальше.

Последние метры канавы были мелкими.

Приходилось двигаться на боку, прижимая винтовку к груди. Насыпь закрывала меня от первого пулемёта. Второй находился впереди справа.

С каждым движением груда шпал становилась выше.

Снег под ними был чёрным от копоти и земли. Между нижними брёвнами оставалась щель.

Через неё стрелял пулемёт.

На расстоянии ста метров звук изменился.

Он больше не был общим грохотом.

Я слышал отдельную работу механизма.

Удар.

Движение затвора.

Металлический лязг ленты.

Короткую паузу.

Снова удар.

В правом ухе всё смешивалось с далёкой артиллерией. Левое различало настоящее.

Подполз к обломку рельса.

Устроил винтовку.

Место было неудобным.

Правый локоть стоял выше левого. Приклад упирался не в плечо, а ближе к ключице. Исправить можно было, только поднявшись.

Не поднялся.

Удобство не входило в задачу.

Посмотрел через прицел.

Тёмная щель выросла.

Теперь видел часть станка.

Край патронной коробки.

Кусок ленты.

Сапог человека, лежавшего слева от оружия.

Лица не было.

Пулемётчик находился за щитом или земляной стенкой.

Помощник подавал ленту снизу.

За расчётом двигалась ещё одна фигура. Возможно, подносчик патронов. Возможно, стрелок прикрытия.

Трое.

Чтобы подавить точку, не обязательно убивать всех.

Нужно сделать так, чтобы никто не взялся за рукоятки.

Я ждал.

Пулемёт дал очередь.

Ствол ушёл немного влево.

Пули прошли над нашими бойцами.

Человек возле коробки подал ленту.

Рука появилась в щели.

Можно было стрелять в неё.

Раненая рука не остановит расчёт надолго.

Ждал голову или плечо.

Очередь закончилась.

Пулемётчик наклонился.

В щели показалась часть лица.

Не всё.

Щека.

Ухо.

Край каски.

Он что-то сказал помощнику.

Тот повернул голову.

Два человека оказались на одной линии на долю секунды.

Не стрелял.

Пуля прошла бы через щеку первого, но второго могла только ранить. Затем третий открыл бы огонь, а позиция была бы раскрыта.

Пулемётчик снова прижался к оружию.

Очередь.

Один из наших впереди поднялся и бросился к воронке.

Пули догнали.

Человек упал, но продолжил ползти, работая одной ногой.

Пулемёт перенёс ствол.

Ещё очередь.

Нога перестала двигаться.

Я чувствовал палец на спуске.

Тело Максима сохраняло ровность.

Не торопило.

Не ненавидело.

Охотник не стреляет в куст только потому, что за ним кричит раненый зверь. Он ждёт, пока увидит место, куда должна войти пуля.

Пулемёт замолчал.

Помощник потянулся к патронной коробке.

Пулемётчик поднялся выше, чтобы сменить ствол.

Показалась грудь.

Я выдохнул.

Нажал.

Винтовка толкнула ключицу.

Пулемётчик исчез.

Помощник замер.

Не упал.

Посмотрел вниз, потом на поле.

На секунду не понял, откуда пришла пуля.

Человек за расчётом крикнул.

Помощник схватился за рукоятки.

Я передёрнул затвор.

Он успел развернуть оружие.

Не на меня.

В сторону воронки, где лежал Сухов.

Значит, мой выстрел заметили, но направление определили неправильно.

Помощник прижал лицо к пулемёту.

Я нажал второй раз.

Пуля ударила выше щита.

Человек откинулся назад.

Пулемёт не выстрелил.

Третья фигура бросилась к оружию.

Слева ударила винтовка Сухова.

Человек споткнулся.

Упал на колено.

Снова поднялся и исчез за шпалами.

Попал Сухов или нет, определить было невозможно.

Но к пулемёту больше никто не подошёл.

Точка молчала.

На поле это почувствовали сразу.

Люди ещё не поднимались, но начали двигаться. Кто-то подтянул винтовку. Другой перевернулся на живот. Командиры передавали по цепи приказ ждать.

Первый пулемёт под насыпью продолжал стрелять.

Теперь весь его огонь пришёлся по фронту.

Он не мог простреливать цепь вдоль, но удерживал центр и левый фланг.

До позиции было около ста тридцати метров.

Из моей ямы амбразуру закрывал кусок насыпи.

Чтобы получить угол, нужно было переместиться левее.

Туда, где канава заканчивалась.

За чёрную воронку.

За границу, которую определил Логинов.

Я посмотрел назад.

Сухов лежал в своей ямке.

Не видел моего лица.

Только часть руки и винтовку.

Я показал ладонью: оставаться.

Он ответил не сразу.

Потом поднял кулак.

Понял.

Первый пулемёт дал очередь.

Я начал смещаться.

Между мной и следующей воронкой лежало около двадцати метров открытого снега.

Можно было ждать, пока расчёт снова сменит ствол.

Но поле перед ним оставалось под огнём. Каждый лишний выстрел увеличивал число людей, которые не поднимутся.

Дождался длинной очереди.

Поплыл вперёд на локтях.

Не быстро.

Ствол пулемёта двигался по полю.

Пули шли левее.

Пять метров.

Снег скрипел под грудью.

Десять.

Очередь закончилась.

Я замер.

Не поднимал головы.

Впереди щёлкнул затвор винтовки.

Тихо.

Настоящий звук.

Не в правом ухе.

Кто-то находился ближе пулемёта.

Прикрывающий стрелок.

Он видел сектор, но ещё не видел меня.

Я лежал неподвижно.

Снег под лицом пах железом.

Возможно, кровью.

Возможно, ржавчиной от рельса.

Прошла минута.

Пулемёт снова начал.

Я продвинулся ещё.

Винтовка впереди выстрелила.

Пуля вошла в снег справа.

Стрелок заметил движение, но не место.

Сухов ответил.

Его выстрел пришёл сзади.

После него немецкая винтовка замолчала.

Не обязательно попал.

Заставил искать другую угрозу.

Этого хватило.

Я добрался до воронки.

Скатился внутрь.

Проверил тело.

Руки.

Ноги.

Крови не было.

Поднял винтовку к краю.

Железнодорожная труба находилась почти напротив.

Теперь видел амбразуру сбоку.

Небольшой угол.

Но достаточный.

Расчёт первого пулемёта не знал, что второй молчит окончательно. Возможно, думал, что меняют ствол или ленту. Продолжал работать по своему сектору.

Перед амбразурой лежала полоса снега, почерневшего от пороха.

Из щели выходил пар.

Не человеческое дыхание.

Нагретый ствол и горячий воздух из укрытия встречались с морозом.

Я навёл прицел.

Пулемётчик был скрыт.

Видел только руки на рукоятках.

Помощник лежал ниже.

Лента входила в оружие слева.

Третий человек держал новую коробку.

Расчёт работал быстро.

Без крика.

Без лишних движений.

Они тоже знали свою задачу.

Не думали о том, сколько человек лежит перед ними. Не потому, что были зверями. Пулемётчик, который начинает видеть каждого отдельно, скоро перестаёт стрелять.

Я делал то же через прицел.

Не искал биографию.

Искал движение, которое остановит оружие.

Позиция была укреплена лучше второй.

Пуля в руки могла ранить, но не подавить точку.

Нужно было ждать.

На поле командир попытался поднять несколько бойцов справа.

Пулемёт сразу перенёс огонь.

Три короткие очереди.

Люди снова легли.

Один остался на коленях.

Пытался перезарядить винтовку.

Не понимал, что происходит.

Кто-то схватил его за полу шинели и дёрнул вниз.

Пулемёт прошёл над головами.

Пауза.

Помощник подвинул коробку.

Пулемётчик оторвался от рукояток.

Потянулся к стволу.

Над амбразурой показалась каска.

Не лицо.

Только каска и часть шеи.

Я нажал.

Каска слетела.

Человек упал внутрь позиции.

Помощник сразу потянул его в сторону.

Третий занял место у пулемёта.

Быстро.

Будто ждал.

Повернул оружие.

Я передёрнул затвор.

Зрение дрогнуло.

Амбразура разделилась на две.

Одна выше.

Другая левее.

Я закрыл глаз.

Открыл.

Не помогло.

Земля начала медленно наклоняться.

После контузии это случалось несколько раз. Обычно проходило через секунды. Иногда через минуту.

Пулемётчик подавал ленту в оружие.

Две руки.

Две амбразуры.

Два пулемёта.

Один настоящий.

Правое ухо ударило артиллерийским разрывом.

Я прижал щёку сильнее к прикладу.

Через оптику смотрел одним глазом.

Двоение исчезло.

Осталась только качка.

Перекрестие двигалось по щели.

Пулемётчик взялся за рукоятки.

Сейчас он посмотрит на поле.

Потом начнёт стрелять.

Я не ждал лица.

Навёл на плечо.

Выдохнул.

Нажал.

Выстрел ушёл.

Человек дёрнулся.

Пулемёт дал короткую неровную очередь в небо.

Ствол ударился о край амбразуры.

Замолчал.

Помощник отпустил ленту.

Отполз назад.

Третий, которого я ранил или убил, сполз на оружие.

Расчёт больше не работал.

Я остался у прицела.

Ждал, появится ли другой.

Несколько секунд ничего.

Потом за позицией мелькнула фигура.

Не подошла к пулемёту.

Побежала к траншее.

Слева выстрелил Сухов.

Фигура исчезла.

На поле поднялась рука командира.

Люди начали вставать.

Сначала один.

Потом несколько.

Потом вся цепь.

Они ещё не знали, что оба пулемёта замолчали окончательно. Просто услышали отсутствие огня.

Пулемётное молчание отличается от паузы.

В паузе оружие ждёт.

В молчании человек решается.

Передняя цепь двинулась к насыпи.

Я искал прикрывающего стрелка.

Тот, что стрелял по мне во время перебежки, оставался где-то рядом.

Сухов заставил его замолчать, но не обязательно убил.

Поднял голову чуть выше.

Увидел край траншеи.

Белую ткань.

Часть винтовочного ствола.

Поздно.

Удар пришёл слева, под рукой.

Не боль.

Сильный толчок, будто кто-то размахнулся бревном и выбил из тела воздух.

Я упал на дно воронки.

Винтовка осталась на краю.

Попытался вдохнуть.

Не получилось.

Рот открылся, но грудь не двинулась.

Потом воздух вошёл.

Мало.

С хрипом.

Я положил ладонь на бок.

Тёплое сразу прошло между пальцами.

Пуля вошла ниже подмышки.

Где вышла, не чувствовал.

Наверху снова показался ствол.

Я потянулся к винтовке.

Рука не достала.

Попробовал подняться.

Земля качнулась.

Прицел смотрел в небо.

Слева выстрелил Сухов.

Ствол исчез.

Ещё один его выстрел пришёл через несколько секунд.

Потом третий.

Он не тронулся с места.

Остался там, где я приказал.

Правильно.

Передняя цепь уже достигала насыпи.

Люди бежали, падали, снова вставали. Кто-то стрелял на ходу. Кто-то кричал. Слова не различал.

Первый пулемёт молчал.

Второй тоже.

Я снова попытался вдохнуть.

Вместо воздуха во рту появился металлический вкус.

Правое ухо продолжало слышать артиллерию.

Ту, которая ушла вперёд.

Ту, которой здесь уже не было.

Левым я слышал настоящую атаку.

Сапоги по снегу.

Крики командиров.

Винтовочные выстрелы.

Как люди поднимаются там, где несколько минут назад лежали, не смея пошевелиться.

Я хотел найти Сухова.

Повернул голову.

Увидел только край воронки и тёмную дугу поднятого рельса.

Пуля ударила в металл.

Рельс зазвенел.

Тонко.

Долго.

Звук шёл через снег, землю и воздух.

Левое ухо ещё слышало его.

Правое держало войну.

Потом осталось только левое.

И оно тоже замолчало.

Глава 5. Не тот человек

30 июля 2026 года

Москва

Закрытый аналитический комплекс Министерства обороны Российской Федерации

Полковник Андрей Рудаков

Максим Пассар погиб 22 января 1943 года.

После его смерти «Свод» нашёл Бессонова ещё двадцать три раза.

Первое совпадение появилось в феврале.

Второе — в марте.

К лету следы разошлись по трём армиям, а к концу 1943 года один из них оказался почти за тысячу километров от места гибели Пассара.

Лица не совпадали.

Возраст — тоже.

Люди имели непрерывные биографии, родственников, довоенные фотографии и сослуживцев, знавших их задолго до войны.

Никто из них не мог быть Бессоновым.

Но система продолжала отмечать их решения.

Я закрыл двадцать третью карточку и вернулся к первой.

Младший сержант. Двадцать один год. До войны работал слесарем. После трёх месяцев подготовки стал снайпером, но ничем не выделялся. Стрелял терпеливо, близко к себе не подпускал и действовал строго по указаниям командира.

Весной 1943 года он отказался от выстрела по немецкому офицеру, потому что заметил движение возле позиции соседней пары. Предупредил своих, дождался появления вражеского стрелка и только после этого открыл огонь.

Офицер ушёл.

Два советских снайпера остались живы.

В донесении было записано:

«Правильно определил основную угрозу и не обнаружил позицию преждевременным выстрелом».

Решение совпадало с тем, что несколько месяцев назад сделал Пассар.

Не результат.

Последовательность.

Сначала увидеть не цель, а опасность для людей.

Потом отказаться от выстрела, за который могли похвалить.

И только после этого действовать.

Второй кандидат использовал ложную позицию и вывел группу через участок, который противник считал прострелянным.

Третий заставлял молодых снайперов часами наблюдать без винтовок. Они должны были запоминать маршруты связных, смену часовых, движение дыма и то, как менялся снег возле немецких траншей.

Четвёртый перед выходом спрашивал не сколько целей уничтожено, а все ли вернулись.

Каждый следующий след становился слабее.

Слова менялись.

Приёмы упрощались.

Одни люди понимали смысл, другие повторяли только форму. Но внутри оставался прежний порядок: наблюдать, предвидеть, беречь своих и не стрелять ради одного лишь счёта.

Я наложил маршруты двадцати трёх человек на карту.

Совпадения перестали быть загадкой.

Почти все когда-либо служили рядом с Пассаром, учились у его людей или попадали в подразделения, куда переводили подготовленных им снайперов.

Один из последних кандидатов никогда не встречался с Максимом Пассаром.

Но его командир учился у человека, которого когда-то выводил на первую позицию Сухов.

Между ними было уже три рукопожатия.

«Свод» этого не понимал.

Для системы решение оставалось признаком личности. Если человек действовал так же, как Бессонов, она считала, что нашла очередное тело.

Но люди передавали друг другу не только приказы.

Один показывал другому, как выбирать позицию.

Тот возвращался живым и учил следующего.

Третий уже не знал, откуда появился приём. Для него это становилось обычным способом воевать.

Так отдельное решение переживало человека.

На экране открылась карточка Пассара.

Фотография до контузии.

Фотография после.

Та же форма глаз, те же скулы, тот же негромкий человек, которого фотограф едва уговорил посмотреть в объектив.

Но архив сохранил изменение, которое нельзя было измерить по лицу.

До восьмого декабря Максим Пассар был хорошим стрелком.

После восьмого декабря он начал делать хорошими других.

Не сразу.

Не словами.

Он учил их видеть то, что произойдёт через минуту. Заставлял думать о чужом отходе до собственного выстрела. Оставлял им не только навыки, но и порядок принятия решений.

Бессонов исчез из тела Пассара.

Но кое-что осталось.

Сухов унёс это с собой.

Потом передал другому.

Другой — третьему.

Система принимала следы обучения за новые переселения.

Ошибка была не в документах.

Ошибка была в вопросе.

Одинцов вошёл без стука.

Посмотрел на карту, испещрённую линиями, и снял очки.

— Сколько?

— Двадцать три.

— Совпадения?

— Ложные.

Он приблизился к экрану.

— Все?

— Все.

— Тогда почему ещё не удалил?

Я открыл связи между кандидатами.

Пассар.

Сухов.

Полковые снайперы.

Переводы в другие части.

Новые инструкторы.

За каждой фамилией появлялась следующая.

— Он ищет не Бессонова, — сказал я.

— А кого?

— Тех, кого тот успел изменить.

Одинцов прочитал несколько карточек.

Задержался на последней.

— То есть человек может продолжиться в других?

— Его там нет. Они просто запомнили, как он действовал.

— Для системы разницы не оказалось.

— Теперь будет.

Я убрал из поиска тактическое сходство само по себе.

Снайперский приём можно передать.

Способ маскировки — тоже.

Даже привычку думать о людях можно перенять у командира, если достаточно долго видеть, как он принимает решения.

Нужен был не повтор.

Нужно было место, где человек внезапно переставал быть прежним.

Я вернулся к первым делам подборки.

Контузия.

Тяжёлое ранение.

Остановка дыхания.

Потеря сознания.

Длительная горячка.

Момент, после которого в поведении появлялось то, чего не было раньше.

Но и этого оказалось мало.

Война сама меняла людей.

Рядовой мог за один бой узнать больше, чем за год подготовки. Молчаливый становился командиром, нерешительный начинал вести за собой, а человек, считавший себя трусом, оставался последним у разбитого пулемёта.

Резкая перемена не доказывала переселения.

Иногда она означала только то, что война добралась до той части человека, о которой он сам ещё ничего не знал.

Нужна была последовательность признаков.

Я задал новые условия.

Тяжёлая травма или временное прекращение дыхания.

После неё — изменение поведения, отмеченное не одним, а несколькими независимыми свидетелями.

Решение, не соответствующее прежнему опыту.

Выход за пределы звания или полномочий.

Спасённые люди.

Оперативная потеря, которую нельзя спрятать за словом «подвиг».

И человек, не переложивший ответственность на погибших, подчинённых или обстоятельства.

Последний признак оказался самым трудным.

Архивы хорошо учитывали потери.

Хуже — причины.

И почти никогда не отмечали, что человек мог оправдаться, но не стал.

Пришлось искать не только в наградных листах.

«Свод» получил доступ к материалам служебных расследований, взысканиям, представлениям военных прокуроров, протоколам опросов, актам о потере имущества и делам, которые не дошли до трибунала.

Герои находились быстро.

Виновные — хуже.

Их имена часто прятались внутри чужих папок: в деле об утопленном орудии, пропавшем автомобиле, несвоевременно доставленных боеприпасах или сорванной переправе.

Одинцов стоял за моим плечом, пока на экране менялись цифры.

Сначала кандидатов было несколько тысяч.

После сопоставления медицинских документов осталось сто восемьдесят семь.

После проверки боевого опыта — тридцать два.

У двадцати одного нашлось простое объяснение. До войны они были инженерами, охотниками, моряками, врачами или железнодорожниками. Архивная должность не отражала всего, что человек умел.

Ещё шестеро получили новые знания от командиров.

Двое оказались ошибками распознавания текста.

Осталось три дела.

Первое принадлежало артиллеристу.

Он предсказал немецкую контратаку, но до войны окончил военную кафедру и два года преподавал математику. Никакого чуда не было. Человек умел считать и оказался внимательнее составителя характеристики.

Второй кандидат после ранения вывел роту из окружения незнакомым маршрутом.

На старой карте нашлась дорога, которой пользовались лесозаготовители. До призыва он работал в том районе.

Я закрыл карточку.

Осталось одно имя.

МАЛИЕВ МИХАИЛ АЛЕКСЕЕВИЧ

Год рождения: 1923

Воинское звание: лейтенант

Должность: командир взвода

Воинская часть: 127-й отдельный моторизованный понтонно-мостовой батальон

Соединение: 1-я понтонно-мостовая бригада

Степной фронт

Октябрь 1943 года

Фотография загружалась несколько секунд.

Очень молодой человек.

Узкое лицо. Коротко остриженные волосы. Гимнастёрка сидела неловко, будто лейтенантские погоны появились на ней раньше, чем он успел к ним привыкнуть.

Он не был похож на Бессонова.

Ни строением лица.

Ни взглядом.

Ни тем, как держал голову перед объективом.

Я убрал фотографию.

На этот раз лицо не имело значения.

Малиев окончил инженерное училище в 1942 году. На фронт попал в 1943-м. Техническая подготовка — хорошая. Дисциплинирован. Исполнителен. В обращении с подчинёнными ровен.

Слова из характеристики подходили тысячам молодых командиров.

Самостоятельного опыта управления большой переправой под сосредоточенным артиллерийским огнём у него не было.

Опыта распознавания немецкой пристрелки — тоже.

В одной из ранних характеристик отмечалось:

«При резком изменении обстановки склонен уточнять решение у старших командиров».

Я проверил дату.

Документ был составлен за три недели до Днепра.

Следующий файл лежал не в личном деле Малиева.

Он находился в фонде бригады, среди актов о потерянном инженерном имуществе.

МАТЕРИАЛЫ ПРОВЕРКИ

по факту невыполнения приказа и утраты материальной части при обеспечении переправы через реку Днепр

Часть текста распозналась плохо. Бумага была повреждена водой, чернила на нескольких листах расплылись. Пришлось открыть сканы.

События восстанавливались из четырёх объяснительных, рапорта начальника переправы и справки отдела контрразведки.

Немецкая артиллерия начала обстрел ещё до рассвета.

Первые разрывы легли далеко от места посадки. Затем огонь стал приближаться к берегу. Перелёт. Недолёт. Поправка. Ещё один разрыв ближе к сходням.

Командование приказало не прекращать движение.

На западном берегу пехота удерживала плацдарм. Ей требовались боеприпасы и противотанковые средства. Каждый остановленный паром означал, что люди там останутся без поддержки.

Приказ был тяжёлым.

Но не бессмысленным.

Лейтенант Малиев его нарушил.

Он распорядился погасить световой ориентир, остановить подход следующего парома и перенести место разгрузки ниже по течению.

Повреждённую секцию приказал отсоединить.

Людей с неё сняли.

Орудие спасти не успели.

В воду ушли сорокапятимиллиметровая противотанковая пушка, передок, часть боеприпасов и понтонное имущество.

Переправа остановилась на тридцать семь минут.

Через несколько минут после переноса немецкие снаряды накрыли прежнее место разгрузки.

Сходни разбило.

Берег вспахало разрывами.

Один из понтонов, оставленный у старого причала, получил прямое попадание.

Если бы движение продолжалось, под огнём находились бы два расчёта, понтонёры и больше сорока пехотинцев, ожидавших отправки.

В показаниях расходились расстояния, время и количество снарядов.

В одном свидетели не расходились.

Малиев спас людей.

Это признавал начальник переправы.

Командир батальона.

Понтонёры.

Артиллеристы, оставшиеся на берегу без пушки.

Даже автор рапорта о невыполнении приказа написал:

«Принятое лейтенантом Малиевым решение предотвратило значительные потери в личном составе».

Следующая строка начиналась со слова «однако».

На войне оно часто отделяло спасённых людей от цены их спасения.

Орудие должно было попасть на плацдарм до рассвета.

Не попало.

Из-за остановки несколько подразделений получили боеприпасы с опозданием.

Повреждённую секцию нельзя было быстро вернуть в строй.

Люди остались живы на восточном берегу.

Другие люди на западном берегу продолжали ждать пушку.

Абсолютно правильного решения не существовало.

Можно было исполнить приказ и потерять тех, кто находился у переправы.

Можно было вывести их из-под огня и оставить плацдарм без необходимого оружия.

Малиев выбрал.

Потом не попытался сделать вид, что выбора не было.

К материалам прилагалось его объяснение.

Почерк был неровным. В нескольких местах буквы уходили вниз, будто рука дрожала или человек писал, положив лист на колено.

«Приказ о прекращении движения, снятии ориентира и переносе места разгрузки отдал я. Разрешения начальника переправы не имел. Решение принял самостоятельно ввиду угрозы поражения личного состава и плавсредств.

Ответственность за утрату орудия, боеприпасов и понтонного имущества принимаю на себя».

Ни одной фамилии подчинённого.

Ни одной попытки объяснить потерю повреждением парома.

Он мог написать, что связь с начальником переправы была нарушена.

Это соответствовало действительности.

Мог сослаться на ранение сигнальщика.

На дым.

На темноту.

На то, что повреждённая секция могла затонуть вместе с людьми и орудием.

Всё это подтвердили бы свидетели.

Малиев написал только:

«Решение принял самостоятельно».

Я перечитал объяснение.

Потом открыл его довоенную фотографию.

Девятнадцатилетний выпускник школы. Светлая рубашка. Волосы зачёсаны набок. Ещё не лейтенант. Ещё не человек, под именем которого заведут дело о невыполнении приказа.

Талант не обязан заранее появляться в характеристике.

Молодой командир мог впервые оказаться именно в той обстановке, для которой был создан.

Война часто обнаруживала в человеке качества раньше, чем он сам узнавал об их существовании.

Если бы речь шла только о правильном решении, я закрыл бы дело.

Но система отметила не одно решение.

Она отметила разрыв.

За двое суток до происшествия Малиева выбросило в воду взрывом.

Его нашли ниже по течению.

Извлекли без сознания.

Некоторое время он не дышал.

После искусственного дыхания пришёл в себя. Медик требовал отправить его в тыл, но переправа работала непрерывно, людей не хватало, а сам Малиев жаловался только на кашель, слабость и боль в груди.

Его оставили при подразделении.

В показаниях старшего сержанта говорилось:

«После случая в воде лейтенант Малиев стал действовать увереннее и постоянно требовал сообщать ему всю обстановку по переправе, включая места разрывов, интервалы между обстрелами и движение грузов на противоположном берегу. Ранее указанными вопросами в таком объёме не занимался».

Я открыл схему.

Малиев не просто заметил опасный разрыв.

Он проследил последовательность.

Первые снаряды легли выше.

Следующие сократили расстояние.

Огонь двигался не к парому, находившемуся на воде, а к месту, где паромы один за другим подходили к берегу.

Остальные видели отдельные взрывы.

Он увидел, куда придёт следующий залп.

Это не было знанием будущего.

Так мог рассуждать опытный артиллерист.

Командир, переживший несколько переправ.

Человек, привыкший искать не нынешнюю опасность, а её продолжение.

Малиев не был ни одним из них.

В справке оперуполномоченного отдела контрразведки «Смерш» указывалось, что проверка проводилась в связи с самовольным изменением порядка переправы, утратой военного имущества и необходимостью исключить преднамеренную подачу противнику светового сигнала.

Фамилия оперуполномоченного распознавалась плохо.

Звание — капитан.

Он опросил Малиева, начальника переправы, понтонёров, артиллеристов и медика.

Никаких обвинений заранее не предъявлял.

Просто задавал вопросы.

Одни и те же.

Каждому отдельно.

В протоколе сохранилась часть разговора с Малиевым.

«Вопрос: Кто приказал снять световой ориентир?

Ответ: Я приказал.

Вопрос: Разрешение начальника переправы получили?

Ответ: Нет.

Вопрос: Почему не выполнили приказ о продолжении движения?

Ответ: Пристреливались к месту разгрузки.

Вопрос: Откуда это установили?

Ответ: По разрывам.

Вопрос: Вы проходили подготовку артиллерийского наблюдателя?

Ответ: Нет.

Вопрос: Ранее определяли порядок пристрелки противника?

Ответ: Нет.

Вопрос: Тогда почему решили, что огонь будет перенесён на сходни?

Ответ: Сначала был перелёт. Потом ближе. После следующего разрыва стало понятно.

Вопрос: Кому стало понятно?

Ответ: Мне».

Дальше капитан вернулся к потерянному орудию.

«Вопрос: Вы знали, что противотанковое орудие требуется подразделениям на плацдарме?

Ответ: Знал.

Вопрос: Тем не менее приказали оставить его?

Ответ: Оно задерживало разгрузку.

Вопрос: Можно было продолжить движение и попытаться спасти орудие?

Ответ: Можно.

Вопрос: Почему не продолжили?

Ответ: Люди не успевали уйти.

Вопрос: Решение начальника переправы считаете неправильным?

Ответ: Он выполнял приказ.

Вопрос: Кто в таком случае виновен в его невыполнении?

Ответ: Я».

Последнее слово было подчёркнуто карандашом.

Не Малиевым.

Тем, кто читал протокол после него.

Я открыл показания начальника переправы.

Капитан СМЕРШ задал ему тот же вопрос другими словами.

«Вопрос: Действия лейтенанта Малиева спасли личный состав?

Ответ: Да.

Вопрос: Почему после этого вами подан рапорт о невыполнении приказа?

Ответ: Потому что приказ был мой. На том берегу ждали пушку.

Вопрос: Считаете, что Малиев должен был продолжить движение?

Ответ: Не знаю, что теперь считать. Если бы продолжил, людей бы положили. Но я не мог остановить переправу. Мне приказали подавать грузы.

Вопрос: Малиев мог заранее знать место следующего обстрела?

Ответ: Знать не мог.

Вопрос: Тогда как он определил?

Ответ: Увидел, значит».

Ответ не объяснял ничего.

Но в нём не было подозрения, что Малиев действовал против своих.

Начальник переправы злился из-за нарушенного приказа, потерянного орудия и собственной ответственности.

Но не отрицал очевидного.

Людей спас Малиев.

Другие свидетели говорили то же самое.

Никто не называл его трусом.

Никто не утверждал, что он остановил движение, чтобы спастись сам.

Во время обстрела Малиев оставался у воды, пока последний человек не вышел из опасного участка.

Только после этого отошёл к новому месту разгрузки.

Старшего сержанта спросили, почему опытные понтонёры подчинились молодому лейтенанту, не командовавшему всей переправой.

Ответ занял три строки:

«Он приказал. Говорил спокойно. Мы тогда не разбирались, имеет право или нет. По нему было видно, что надо делать быстро».

Я задержался на слове «спокойно».

Спокойствие само по себе ничего не доказывало.

Одни люди замирали от страха.

Другие начинали суетиться.

Третьи именно в бою впервые переставали сомневаться.

Но Бессонов принимал решения так же.

Не потому, что не боялся.

Он просто раньше остальных понимал, на что уже не осталось времени.

Оперуполномоченный проверил сигнальщиков.

Сопоставил время снятия ориентира с записями наблюдателей.

Осмотрел место прежней разгрузки.

Опросил людей, находившихся рядом с Малиевым до падения в воду и после возвращения в подразделение.

Связи с противником не обнаружили.

Умышленной подачи сигнала — тоже.

В итоговой справке было записано:

«Фактов преднамеренного вредительства и содействия противнику не установлено. Изменение места разгрузки произведено с целью сохранения личного состава и плавсредств. Действия лейтенанта Малиева по существу соответствовали сложившейся обстановке, однако сопровождались невыполнением приказа начальника переправы и утратой материальной части».

Ни герой.

Ни предатель.

Человек, принявший решение, для которого в готовой форме не существовало правильного названия.

Материалы передали командованию.

Внизу последнего листа стояла резолюция:

«До окончания работ от должности не отстранять. Окончательное решение принять после завершения переправы».

Это не было прощением.

Дело могли передать военному прокурору.

Малиева могли разжаловать и направить в отдельный штрафной батальон.

Но сначала он должен был продолжать переправлять людей и технику через реку, на которой едва не погиб.

Война не всегда ждала, пока решат, виновен человек или нет.

Иногда она сначала возвращала ему прежнюю работу.

Я снова открыл личное дело.

До падения в воду — молодой лейтенант с хорошей технической подготовкой и недостатком практического опыта.

После — человек, который требовал видеть всю систему переправы, следил за огнём противника, предугадывал его следующий перенос и принимал решение за пределами своих полномочий.

Слишком мало для доказательства.

Достаточно для кандидата.

Я проверил возможные связи.

Малиев не служил рядом с Пассаром.

Не встречался с Суховым.

Не проходил подготовку у людей из их подразделения.

Между ними не было общего госпиталя, запасного полка, училища или командира.

Приём нельзя было передать.

Решение не у кого было перенять.

И всё же его устройство оставалось знакомым.

Бессонов не пытался сделать всё сам.

Он использовал опыт понтонёров, приказал одним снимать людей, другим переносить ориентир, третьим готовить новое место разгрузки.

Он видел не отдельные разрывы, а то, куда двигался огонь.

Не выбирал между хорошим и плохим.

Выбирал, чем придётся заплатить.

Железом.

Временем.

Приказом.

Собственным именем в деле о нарушении.

Но не людьми, пока оставался другой выход.

И после этого не объяснял, что виноваты связь, темнота или повреждённая секция.

Когда спросили, кто принял решение, Малиев не назвал никого, кроме себя.

Этот почерк я уже видел.

Не в формулировках.

В порядке действий.

Сначала понять, что произойдёт дальше.

Потом вывести людей.

И остаться рядом, когда начнут спрашивать, кто за это отвечает.

Одинцов всё ещё стоял у экрана.

— Это он?

— Не знаю.

— Но дело открыл?

— Да.

— Что убедило?

Я развернул к нему схему обстрела.

— Остальные видели, куда падали снаряды. Он понял, куда упадут следующие.

— Мог догадаться.

— Мог.

Я открыл объяснение Малиева.

Показал последнюю строку.

— А это?

Одинцов прочитал.

— Ответственность за утрату принимает на себя.

— Он спас больше полусотни людей. Все это подтверждают. Мог написать рапорт на три страницы и выйти из проверки героем.

— Не написал.

— Нет.

— Бессонов?

Я закрыл документ.

— Его способ принимать решения.

Этого было недостаточно, чтобы назвать найденного человека Бессоновым.

Но впервые после Пассара у нас не было цепочки учеников, командиров и переданных приёмов.

Было другое тело.

Другая биография.

Тяжёлая травма.

Остановка дыхания.

И человек, который после возвращения начал видеть войну на один ход дальше, чем позволял его прежний опыт.

На экране оставалась ещё одна вкладка.

Наградные документы.

Я открыл её.

Через несколько дней после проверки Михаил Малиев снова вошёл в Днепр.

На этот раз — чтобы спасти повреждённый паром и сохранить переправу.

Из воды он уже не вернулся.

Наградной лист составили позже.

В нём не было ни слова о предыдущем расследовании.

Так работал архив.

Подвиг хранился в одной папке.

Нарушение — в другой.

Между ними лежала человеческая жизнь, которую никто не собирался читать целиком.

Я вернулся к медицинской справке.

Небольшой лист.

Несколько строк, написанных торопливым почерком:

«Извлечён из воды без сознания. Признаки дыхания отсутствовали. После проведения искусственного дыхания и растирания пришёл в сознание».

Ниже стояли дата, подпись медика и время.

Именно после этого молодой лейтенант впервые принял решение, которому его прежняя жизнь не могла научить.

На этот раз «Свод» вывел нас не к наградному листу.

Первым открылось дело о невыполнении приказа.

Бессонова снова нашли не среди награждённых.

Его нашли среди виновных.

Глава 6. Ниже по течению

12 октября 1943 года Днепр, район Переволочной 127-й отдельный моторизованный понтонно-мостовой батальон 1-я понтонно-мостовая бригада, Степной фронт

Лейтенант Михаил Алексеевич Малиев Командир понтонного взвода

Воздух закончился раньше, чем я понял, что нахожусь под водой.

Сначала не было ни реки, ни берега, ни войны. Только тяжесть, навалившаяся со всех сторон, и мутная темнота, в которой я медленно опускался ногами вниз.

Я открыл рот.

Вода вошла сразу — холодная, с песком и привкусом железа.

Тело дёрнулось. Руки заметались перед лицом, ничего не находя. Шинель тянула за плечи, сапоги — за ноги. Что-то обвилось вокруг левой голени и не пускало.

Я рванулся вверх.

Верёвка затянулась сильнее.

Тогда руки перестали метаться.

Правая скользнула вниз по ноге, нащупала мокрый канат, прошла вдоль него и нашла место, где тот захлестнулся за металлическую скобу. Пальцы действовали быстро и уверенно, хотя я не знал ни этой скобы, ни этого каната.

Петлю нельзя было тянуть на себя.

Её следовало ослабить, подав ногу назад.

Я сделал это раньше, чем успел подумать.

Канат отпустил.

Где верх, я всё ещё не понимал. Перед глазами ходили красные круги. В груди уже не было боли — только пустота, требовавшая вдоха.

Где-то справа проступило бледное пятно.

Свет.

Я оттолкнулся от чего-то деревянного, ударился плечом о железо и пошёл к нему.

Пятно не приближалось.

Я грёб, но шинель раздувалась за спиной и тянула обратно. Пальцы скользили. Ноги становились тяжёлыми. В мутной воде над головой прошла тень, затем ещё одна.

Кто-то нырнул.

Рука схватила меня за ворот.

Я попытался помочь, но тело уже не слушалось. Меня дёрнули вверх, ворот врезался в горло, и последнее, что я почувствовал, прежде чем темнота сомкнулась снова, был удар головой о край понтона.

Кто-то давил мне на спину.

Не бил — именно давил. Ритмично, тяжело, всем весом.

Изо рта вытекала вода.

— Ещё.

— Да куда ещё? Он полный, что ли?

— Дави, сказал.

Меня перевернули. Лицо оказалось в холодной грязи. Пахло мокрым песком, бензином и рвотой.

— Михаил Алексеевич… Ну же…

Снова надавили между лопаток.

В груди что-то хрустнуло. Я кашлянул, но воздуха не хватило. Вместо вдоха получился хрип.

— Дышит!

— Не ори. Дави ещё.

Меня вывернуло водой. Горло обожгло. Я вдохнул коротко, судорожно и сразу закашлялся.

Каждый вдох резал грудь изнутри.

— Тихо, тихо…

Чьи-то пальцы разжали мне зубы. Кто-то вытер ладонью рот.

Я открыл глаза.

Надо мной стоял человек с мокрыми усами. Лицо было широкое, немолодое, всё в песке. На скуле темнела ссадина. Из-под пилотки стекала вода.

Я не знал его.

Но при виде этого лица во мне что-то отпустило.

Не мысль. Не память.

Облегчение.

Так радуются не человеку вообще, а именно этому человеку — живому, целому, находящемуся рядом.

Это чувство уже принадлежало мне, хотя я ещё не понимал, откуда оно взялось.

— Михаил Алексеевич?

Я смотрел на него и не отвечал.

— Не слышит, — сказал кто-то.

— Слышит он. Оглушило.

Мужчина наклонился ниже.

— Товарищ лейтенант. Это я. Бочаров.

Имя ничего мне не сказало.

А чувство осталось.

Ему можно было доверять.

Я перевёл взгляд на его петлицы — и только тогда понял, что петлиц нет. На мокрых плечах лежали погоны старшины.

Погоны.

Значит, не сорок первый.

За спиной Бочарова медленно двигалось серое небо. На нём распускались чёрные клочья зенитных разрывов.

Я повернул голову.

Рядом лежала река.

Широкая, тяжёлая, почти чёрная под октябрьским небом. Вода была исполосована ветром. Чуть дальше от берега качались понтоны, связанные настилом. Один сидел ниже остальных. Между ними барахтались люди. С катера бросали конец.

За рекой поднимался высокий берег. На нём вспухали бурые разрывы.

Днепр.

В памяти ещё стоял снег. Белая опушка. Лицо Сухова, прижатое к прикладу. Тёмная фигура у дерева. Последний выстрел, которого я уже не услышал.

Мне казалось, с тех пор прошло несколько секунд.

Здесь была осень.

— Какое число? — спросил я.

Голос оказался молодым и хриплым.

Бочаров посмотрел внимательнее.

— Двенадцатое.

— Месяц?

Он помолчал.

— Октябрь, Михаил Алексеевич.

— Год.

Теперь уже молчали все.

Молодой красноармеец, стоявший за спиной старшины, перекрестился. Быстро, почти незаметно, словно сам испугался этого движения.

— Сорок третий, — сказал Бочаров. — Вы лежите пока. Копылов сейчас придёт.

Девять месяцев.

Снег исчез. Люди ушли вперёд на сотни километров. Война успела прожить без меня почти год.

Я закрыл глаза.

Сразу вернулась вода. Мутная глубина, канат вокруг ноги и белое пятно над головой.

Я открыл их снова.

— Как я оказался в реке?

— Сходни накрыло. Вас бортом сбило. Потом тросом зацепило и потащило. Я думал, всё.

Бочаров сказал это спокойно. Только провёл ладонью по мокрым усам и отвернулся.

— Сколько я был под водой?

— Не засекал.

— Долго?

— Достаточно.

Молодой красноармеец подал голос:

— Вы не дышали. Совсем. Копылов сказал…

— Шилов, помолчи, — оборвал его Бочаров.

Тот умолк, но остался стоять рядом. Совсем молодой, лет восемнадцати. Грязь на лице, ресницы слиплись от воды. Нижняя губа дрожала, и он втягивал её в рот, чтобы никто не заметил.

— Паром? — спросил я.

— Отвело ниже. Катер подбирает. Левый понтон пробит. Двух человек пока не нашли.

Бочаров произнёс это без выражения.

Внутри отозвалась боль.

Я не знал этих людей. Не помнил их лиц. Но боль была моей. Она поднялась из глубины, как поднимается вода сквозь трещину, и сразу заполнила грудь.

— Кто?

— Рябов и Сташек.

Рябов.

Имя принесло не лицо, а табачный запах. Жестяную коробку, которую человек прятал за пазухой от сырости. Голос: «Вы берите, товарищ лейтенант, у меня ещё есть».

Он лгал. Никакого запасного табака у него не было.

Я стиснул зубы.

— Сташек?

— Нашли! — крикнули от воды.

По берегу бежали двое, поддерживая под руки третьего. Тот волочил ноги и кашлял.

Бочаров выдохнул.

Только теперь я понял, что всё это время он почти не дышал.

— Один, значит, — сказал он.

Рябов.

Я попытался подняться.

Земля качнулась. Бочаров успел подхватить меня под плечи и усадил обратно.

— Куда?

— К воде.

— Нет.

— Там человек.

— Там уже ищут.

— Кто?

— Все, кого можно снять. Ещё немного — и течение его к острову унесёт. Или дальше.

Он хотел добавить что-то ещё, но не стал.

Ниже по течению торчали из воды обломки досок. Между ними медленно вращалась пустая пилотка.

Я смотрел, пока она не исчезла за понтоном.

Санинструктор Копылов оказался низким пожилым человеком с воспалёнными глазами и руками печника. Он расстегнул на мне гимнастёрку, послушал грудь, приложившись ухом прямо к коже, заставил вдохнуть и выругался.

— В санчасть.

— Нет.

— Я не спрашиваю.

— А я отвечаю.

Копылов поднял голову.

— Лейтенант, вы только что мёртвый были.

— Не получилось.

— Это я вижу.

Он ощупал затылок. Пальцы сразу нашли шишку. Перед глазами полыхнуло белым.

— Тошнит?

— Уже.

— Голова кружится?

— Да.

— В ушах?

— Звон.

— В санчасть.

— Сколько паромов осталось?

Копылов посмотрел на Бочарова.

— Три в работе, — ответил старшина. — Один сейчас подтянут. Если левое звено удержим, тоже пойдёт.

— Людей?

— Хватает.

Он ответил слишком быстро.

Я посмотрел на молодого Шилова. Тот отвёл глаза.

— Сколько?

Бочаров помолчал.

— На вашем расчёте Рябова нет. Сташек пока никакой. Калинин руку повредил. Остальные здесь.

— Михаил Алексеевич, — сердито заговорил Копылов, — у вас вода в лёгких, контузия и, может, рёбра…

Над берегом протяжно завыл голос:

— Воздух!

Тело отозвалось на крик раньше мысли: спина похолодела, желудок сжался. Кожа на руках стянулась.

Но голова оставалась ясной.

Люди бросились от воды к щелям и блиндажам. Кто-то прыгнул прямо за штабель мокрых досок. Лошади у дороги заржали, дёргая поводья. Регулировщик орал водителям, чтобы глушили моторы.

Бочаров схватил меня за гимнастёрку.

— Лежать!

Я уже смотрел в небо.

Гул шёл с северо-запада, но был слишком ровным и одиноким. Не строй бомбардировщиков.

Через несколько секунд из облачного просвета выплыл двухфюзеляжный самолёт. Он шёл высоко, чуть в стороне от реки, не меняя курса.

— Разведчик, — сказал я.

— Что?

— Пока разведчик. Людей от воды. Машины рассредоточить. И накройте светлые доски у сходней.

Бочаров не двинулся.

— Вы слышали?

— Слышал.

— Тогда выполняйте.

Старшина ещё секунду смотрел на меня. Потом повернулся:

— Шилов! К регулировщикам! Машины в сады, по одной! Гришин, тащи брезент! Доски накрыть!

Люди побежали.

Копылов всё ещё стоял на коленях рядом со мной.

— Разведчик, говорите?

— Он не просто так прилетел.

Самолёт сделал широкий круг. На втором проходе чуть снизился.

На берегу затрещали зенитки. Белые трассы потянулись вверх с опозданием. Разведчик отвернул и ушёл за облака.

Воздушной тревоги никто не отменял. Люди лежали в щелях, курили, поглядывали на небо. На реке продолжали работать два парома. Третий катер тянул к берегу повреждённое звено.

— Он вернётся? — спросил Шилов, прибежав обратно.

— Этот — вряд ли.

— А другие?

Я посмотрел на него.

— Другие могут.

Он кивнул, словно я сообщил ему что-то полезное, и вытер нос рукавом.

Копылов сунул мне под язык таблетку.

— Глотайте.

— Что это?

— Не яд. Ядом вас уже река накормила.

Я проглотил.

— Полчаса полежите. Потом попробуете сесть. Если снова свалитесь — отправлю силой.

— Кого позовёте?

Копылов оглядел мокрых, измотанных людей вокруг.

— Найду кого-нибудь.

— Сначала найдите Рябова.

Он хотел ответить резко, но не ответил.

Поднялся и пошёл к Сташеку.

Через полчаса я стоял.

Неуверенно, широко расставив ноги, потому что земля под ними продолжала двигаться. В груди булькало. При каждом кашле под левым ребром словно проворачивали тупой нож.

На мне была чужая сухая гимнастёрка, слишком широкая в плечах, и ватник без пуговиц. Сапоги оставались мокрыми. Портянки Бочаров нашёл сухие.

Разматывая их, я вдруг понял, что уже видел, как он это делает. В тесной землянке, при коптилке. Он сидел на перевёрнутом ящике, сушил ноги и рассказывал о Волге — не о Сталинграде, а о реке выше, где до войны водил буксир.

Воспоминание исчезло прежде, чем я успел его рассмотреть.

— Ты речник, — сказал я.

Бочаров поднял голову.

— Был.

— Где?

— В Ярославле. На буксире. Вы что, забыли?

— Головой ударился.

— Это заметно.

Он затянул портянку и протянул мне сапог.

Сухого юмора в голосе не было. Он говорил настороженно.

Я не винил его.

Молодой лейтенант, которого недавно вытаскивали со дна, спрашивал год и не узнавал людей. В другой обстановке такого уже везли бы в госпиталь. Здесь не хватало времени даже удивляться.

На берегу снова нарастало движение.

Из низины вытащили противотанковое орудие. Оно шло за грузовиком, подпрыгивая на выбоинах. На ствол была намотана маскировочная сеть. Следом двигалась полуторка со снарядными ящиками, накрытыми брезентом.

Перед сходнями их остановил капитан с серым от бессонницы лицом.

Он ругался с артиллерийским лейтенантом.

— Я тебе сказал: машина и орудие. Людей возьмём сколько влезет.

— У меня два боекомплекта.

— Один.

— На том берегу немецкие танки.

— А здесь у меня паром не резиновый.

— Без снарядов пушка кому нужна?

— У меня ещё миномёты стоят, две кухни и четыре машины с ранеными ждут обратно. Ты не один воюешь.

Артиллерист повернулся к своим и крикнул:

— Первый боекомплект грузить! Второй не трогать!

Расчёт молча полез в кузов.

Капитан увидел меня и перестал ругаться.

— Малиев?

— Я.

— Ты почему не у Копылова?

— Был.

Он посмотрел на мою мокрую голову, на чужой ватник, потом на Бочарова.

— Он может?

Старшина пожал плечами.

— Стоит.

— Я вижу, что стоит.

— Значит, может.

Капитан поморщился.

— Через час темнеть начнёт. Пушку надо перекинуть сейчас. На правом берегу с утра две контратаки. Ещё одна будет к вечеру. Ваш третий паром пойдёт?

Бочаров ответил не сразу.

— Понтон надо смотреть.

— Сколько?

— Если пробоина одна — минут сорок. Если швы повело…

— Сорока нет.

— Тогда не пойдёт.

Капитан шагнул к нему.

— Старшина, мне не надо объяснять, что у тебя есть и чего нет. Мне нужен паром.

— А мне нужен такой, который до берега дойдёт.

Они смотрели друг на друга.

Оба были правы. Капитан отвечал за движение через реку. Бочаров — за то, чтобы паром не ушёл на дно вместе с грузом и людьми.

На войне этого хватало для ссоры.

— Второй свободен? — спросил я.

Капитан перевёл взгляд на меня.

— Через десять минут вернётся.

— Что везёт?

— Раненых.

— Следующий груз?

— Эта пушка.

— Старший на пароме кто?

— Теперь Бочаров. Пока ты не очухаешься.

Я повернулся к старшине:

— Справишься?

— С паромом — да.

Он глянул на меня.

— С вами не знаю.

— Тогда за паром отвечаешь ты. Я — за рейс.

Капитан нахмурился.

— Какой ещё рейс? Ты на берегу останешься.

— Останусь, пока не начнут грузить.

— Малиев…

— Люди у меня есть?

Бочаров посмотрел в сторону реки.

— Есть.

— Значит, пойду.

Капитан хотел приказать. Я видел это по тому, как напряглась его челюсть. Но с правого берега донёсся тяжёлый, слитный грохот. Земля под ногами дрогнула. На высоком склоне поднялись сразу несколько разрывов.

Капитан обернулся туда.

— В пятнадцать тридцать паром должен быть на том берегу, — сказал он. — Хоть вы его зубами тащите.

Он ушёл к регулировщикам.

Бочаров проводил его взглядом.

— Зубами, — повторил он. — Умный человек.

— Других у него нет.

— Зубов много?

— Паромов.

Старшина посмотрел на меня чуть иначе.

Потом кивнул:

— Это верно.

Паром вернулся без гудка.

Катер тянул его на длинном тросе, держа нос против течения. На мокром настиле лежали раненые. Те, кто мог сидеть, сидели вдоль бортов, свесив головы. Двое санитаров удерживали носилки, чтобы их не сдвигало при качке.

Перед самым берегом катер отвернул. Паром повело боком. Бочаров и ещё двое понтонёров подхватили брошенный конец, завели за тумбу и начали выбирать слабину.

Я тоже взялся.

Канат лёг в ладони привычно.

Мои руки знали оружие, руль, карту, нож. Знали, как удержать человека, который пытается вырваться, и как пережать артерию до прихода врача.

Мокрый пеньковый канат они знать не могли.

Но пальцы сами повернулись так, чтобы верёвка не содрала кожу, и легли рядом с руками Бочарова.

Старшина заметил.

Ничего не сказал.

Паром ударился о сходни. Раненые застонали. Один приподнялся на локте и спросил:

— Пушку привезли?

— Сейчас повезём, — ответил артиллерийский лейтенант.

— Тогда давайте быстрее.

Санитар положил его обратно.

— Тебе уже всё равно.

— Тебе всё равно, — огрызнулся раненый. — А мои там.

У него была перевязана грудь. Бинт почернел от крови и речной воды.

Его понесли к машинам.

Следующим сняли совсем молодого бойца без сапога. Нога ниже колена была обмотана плащ-палаткой. Он смотрел не на неё, а на орудие, ожидавшее у берега.

— Сорокапятка?

— Семьдесят шесть, — сказал кто-то.

— Хорошо.

— Чего хорошего?

Боец не ответил.

Когда раненых выгрузили, на настиле осталась кровь. Шилов принёс ведро и плеснул водой. Красное пятно стало розовым, растеклось между досками и исчезло в реке.

— Не трать время, — сказал Бочаров. — Всё равно ещё будут.

Шилов замер с пустым ведром.

— Будут, — повторил старшина уже тише. — Давай сходни.

Началась погрузка.

Сначала завели полуторку. Доски прогнулись под колёсами. Водитель высунулся из кабины и пытался смотреть сразу на Бочарова, на края настила и на артиллеристов, размахивавших руками.

— Левее! Левее бери!

— Куда левее? В воду?

— Стой! Стой, твою мать!

Машина дёрнулась и заглохла.

— Не заводи! — заорал Бочаров. — Катером подтянем!

— А как я её поставлю?

— Руками. Война кончится — мотором поставишь!

Десять человек налегли на борта. Полуторку выровняли. За ней вкатили орудие. Колёса скользили по мокрым доскам. Один из артиллеристов упал на колено, выругался, поднялся и снова взялся за станину.

Левый край парома просел.

Я почувствовал это подошвами раньше, чем увидел воду у борта.

— Стоп.

Люди продолжали толкать.

— Стоп! — повторил я.

На этот раз услышали.

Бочаров посмотрел на понтон, потом на положение машины.

— Ящики вправо, — сказал он. — Четыре человека к корме. Остальные сойти.

Артиллерийский лейтенант шагнул ко мне:

— Расчёт остаётся.

— Останется половина. Остальные на следующем.

— У меня люди должны выгружать.

— На том берегу помогут.

— Кто?

— Те, кому нужна пушка.

Он хотел спорить, но за рекой снова разорвалось несколько снарядов. Лейтенант оглянулся и махнул своим:

— Первый номер, наводчик и заряжающий — остаться. Остальные с парома!

Двое артиллеристов сошли. Один, спрыгивая на берег, пробормотал:

— Только попробуйте без нас её утопить.

— Постараемся с вами, — ответил Бочаров.

Орудие закрепили. Под колёса забили упоры, станину притянули. Я проверил узлы и понял, что проверяю правильно. Не вспоминал, как это делается. Просто видел, где ремень ляжет плохо, где мокрый канат поползёт, когда паром ударит волной.

Бочаров следил за мной.

— Здесь ещё конец, — сказал он наконец.

Я посмотрел.

За лафетом действительно оставался свободный крепёжный канат.

— Давай.

Старшина протянул его, и мы вместе затянули узел.

— Теперь пойдёт, — сказал он.

Это было сказано уже не о моём состоянии.

От берега отошли в пятнадцать двенадцать.

Катер натянул буксир. Паром вздрогнул, настил коротко скрипнул, и берег начал медленно отступать.

С воды стало видно то, что скрывали обрыв и деревья: замаскированные машины, очереди людей в балках, штабеля снарядных ящиков, разбитые понтоны, перевёрнутая лодка. Между ними двигались маленькие фигурки, каждая по своему делу.

Течение сразу навалилось на левый борт.

Катер держал выше места высадки, чтобы нас не снесло к острову. Вода у понтонов заворачивалась плотными чёрными складками.

Шилов стоял у мотора. Он то и дело поглядывал на небо.

— Смотри на мотор, — сказал Бочаров.

— Я и смотрю.

— Ты глазами его чинишь?

— А если самолёты?

— Тогда глазами самолёты собьёшь.

Шилов нахмурился и нагнулся к мотору.

Я сел на край ящика. Стоять было трудно. Грудь при каждом вдохе хрипела. Холодная вода в сапогах уже согрелась, но от этого легче не стало.

Артиллерийский лейтенант подошёл ко мне.

— Сильно вас приложило?

— Достаточно.

— Говорят, не дышали.

— Много говорят.

Он посмотрел на реку.

— На той стороне мой взвод. Два орудия было. Одно утром разбило.

— Люди?

— Двоих убило. Трое ранены.

— Танки были?

— Пока пехота. Но слышно моторы. Могут к вечеру полезть.

Он говорил быстро и всё время трогал кобуру, будто проверял, на месте ли пистолет.

— Поэтому мне снаряды нужны, — добавил он. — Капитан думает, я из жадности ругаюсь.

— Он так не думает.

— А как?

— У него свои люди на реке.

Лейтенант хотел что-то сказать, но передумал.

За спиной ударила наша тяжёлая батарея. Воздух качнулся. Через несколько секунд над нами прошёл нарастающий шелест.

Шилов пригнулся.

— Не наш, — сказал кто-то из артиллеристов.

— Наш, — ответил я. — С левого берега.

Снаряды ушли к высотам. Там поднялись четыре одинаковых разрыва.

Шилов выпрямился.

— А как поняли?

— Потом объясню.

— Вы вчера так не говорили.

Я посмотрел на него.

— Как?

— Будто давно воюете.

Бочаров резко повернул голову.

— Шилов.

— А что? Я ничего.

Он снова занялся мотором.

Мне вдруг стало неловко — слишком резко, без понятной причины. Малиев, должно быть, боялся показаться неопытным перед людьми, которые воевали дольше него. Старался говорить твёрже, чем чувствовал, и иногда оттого говорил слишком громко.

Я понимал этот страх.

Но теперь он уже не управлял моими решениями.

— Правильно заметил, — сказал я.

Шилов поднял глаза.

— Головой ударился, — добавил Бочаров. — Теперь умный будет.

Кто-то тихо засмеялся.

Смех получился коротким и неловким, но напряжение на пароме ослабло.

Мы прошли середину реки.

Отсюда правый берег казался почти отвесным. На склоне горели две машины. Дым тянулся вдоль земли. Выше, над деревней, ходили немецкие самолёты — пока далеко, над плацдармом.

Зенитки ударили с правого берега.

Самолёты повернули на восток.

— К нам? — спросил Шилов.

Я смотрел, как меняется строй.

Сначала они шли беспорядочно, выходя после удара. Затем выстроились звеньями. Ведущий лёг на новый курс. Остальные потянулись за ним.

Не к нам.

Чуть южнее.

— Работай, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Через минуту первые бомбы упали ниже по течению. Над водой поднялись белые столбы. Потом донёсся тяжёлый грохот.

Шилов посмотрел на меня.

Я ничего не сказал.

Паром продолжал идти.

До правого берега оставалось метров двести, когда я услышал снаряд.

Звук пришёл справа и быстро рос, но не шёл на нас. В нём было боковое движение — короткое, ускользающее.

— Перелёт, — сказал я.

Бочаров даже не пригнулся.

Снаряд прошёл над рекой и разорвался на левом берегу.

Второй звучал иначе.

Низко. Плотно. Без ухода в сторону.

— Ложись!

Люди упали между машиной и орудием. Я успел схватить Шилова за ремень и дёрнуть вниз.

Разрыв лёг в воду метрах в тридцати от катера.

Белая стена закрыла берег.

Буксирный трос провис. Катер исчез за водой, потом снова показался, накренившись на бок. Двигатель продолжал работать.

На паром обрушилась вода. Доски стали скользкими. Орудие качнулось, но крепления удержали.

Артиллерийский лейтенант поднял голову.

— Все целы?

— Лежать, — сказал я.

Третий снаряд шёл дальше. Его свист быстро поднялся, прошёл над нами и стал удаляться.

— Теперь можно.

Люди начали вставать.

Шилов смотрел на меня снизу вверх.

— Вы откуда знали?

— Слышал.

— Я тоже слышал.

— Привыкнешь — различишь.

Он медленно поднялся и вернулся к мотору.

Бочаров ничего не спросил. Только проверил крепления орудия и сказал:

— Правый конец подтянуть.

На этот раз люди сначала посмотрели на меня.

Я кивнул.

Они взялись за канат.

На правом берегу нас ждали.

Не торжественно. Никто не махал пилотками и не радовался. Едва паром коснулся сходней, на настил полезли артиллеристы, пехотинцы и два сапёра с ломами.

— Быстрее! Быстрее давай!

— Машину не заводить!

— Под колёса доску!

— Где расчёт?

— Здесь расчёт!

Полуторку столкнули на берег руками. Орудие пошло следом. Одно колесо соскочило со сходни и увязло в глине. Люди навалились на станину.

Сверху начали рваться мины.

Первую никто не услышал. Она упала за обрывом. Земля и камни посыпались на настил.

Вторая разорвалась у дороги. Лошадь в упряжке взвилась и рухнула, запутавшись в постромках.

Артиллерийский лейтенант побежал к своему орудию.

— Боекомплект в машину! Не бросать ящики!

Из неглубокой щели вылез пехотный капитан. Левая рука висела на перевязи. Лицо было серым от пыли.

— Ваше?

— Моё.

— Ещё пушки будут?

— Будут.

— Когда?

Артиллерист посмотрел на меня.

— Когда паром вернётся.

Пехотный капитан тоже посмотрел.

В его взгляде не было просьбы. Только расчёт человека, которому надо продержаться и который перебирает всё, что у него ещё осталось.

— К вечеру ждём танки, — сказал он. — Хотя бы ещё одну.

— Передам.

— Не передать надо.

Он запнулся, не находя нужного слова, и раздражённо махнул здоровой рукой.

— Ладно. Сами знаете.

Санитары уже несли к парому раненых.

Их оказалось больше, чем могло поместиться.

Комендант пристани начал считать носилки. Досчитал до восьми, сбился, выругался и начал снова.

— Тяжёлых сначала!

— Этот не тяжёлый, он сам идёт!

— Куда он идёт? У него живот!

— Двух сидячих сюда!

— На ящики не клади, там кровь…

— Здесь везде кровь!

Пехотный капитан придержал меня за рукав.

— Пушку довезли — хорошо. Только снарядов мало.

— Знаю.

— Нет, не знаете.

Он показал на склон.

Оттуда спускались двое бойцов, неся между собой пустой деревянный ящик. У одного не было пилотки, голова была перевязана грязной тряпкой.

— У нас утром немецкий танк стоял и бил, — сказал капитан. — Двенадцать снарядов по нему ушло. Не взяли. Потом он сам ушёл. Вот и весь бой.

Сверху снова завыла мина.

На этот раз звук был коротким.

— К обрыву! — крикнул я.

Капитан бросился в щель. Люди на пароме легли. Мина ударила в верхнюю часть берега. Вниз покатились комья земли.

Один санитар продолжал держать носилки. Он стоял на коленях, закрыв собой раненого.

Когда всё стихло, раненый спросил:

— Пушку привезли?

— Привезли, — ответил санитар.

— Тогда чего лежим?

— Потому что тебе кишки зашили.

— А.

Раненый подумал.

— Тогда лежим.

Обратно шли медленнее.

На настиле лежали двенадцать человек. Ещё шестеро сидели вдоль бортов. Один всё время просил пить. Другой ругал санитаров за то, что они забыли его вещмешок.

— Там письмо было, — повторял он. — Вы думаете, мне вещмешок жалко? Письмо там.

Санитар сначала отвечал, потом перестал.

Посередине лежал немецкий пленный. Совсем молодой. Лицо было белым, на шее темнела засохшая кровь. Руки ему не связали — правая была перебита выше локтя.

Он смотрел на воду и мелко дрожал.

Шилов косился на него.

— Холодно ему, — сказал он.

— Всем холодно, — ответил Бочаров.

— Я просто сказал.

— Тогда работай просто.

Мы прошли треть реки, когда с левого берега опять завыли:

— Воздух!

Тело отозвалось мгновенно: спина похолодела, дыхание на секунду сбилось.

Разум уже искал самолёты.

В воздухе работали зенитки. Частые хлопки сливались в неровный треск. Над левым берегом появились бомбардировщики.

Их было больше десятка. Они шли тройками, чуть растянутыми по высоте. Солнце на мгновение блеснуло на крыльях и исчезло.

Кто-то из раненых начал молиться.

Тихо, торопливо, проглатывая слова.

Немец повернул голову к самолётам.

— Лечь всем, кто может! — крикнул Бочаров.

Люди прижались к настилу.

Шилов бросил мотор и метнулся к борту.

— Назад!

Он не услышал или не понял.

Я схватил его за плечо.

— К мотору.

— Сейчас бомбить будут!

— Будут. К мотору.

— А если попадут?

— Тогда мотор уже не понадобится. Пока не попали — работай.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

Самолёты начали разворачиваться.

Я видел строй, солнце на нижних плоскостях, чёрные точки под брюхом ведущего.

Первая тройка шла не на реку. Её курс пересекал берег южнее пристани.

— Эти не наши, — сказал я.

Никто не ответил.

Люди смотрели на самолёты.

Потом на меня.

Я не мог остановить бомбы. Мог только понять, куда они лягут.

— Шилов, мотор.

Молодой понтонёр вернулся на место.

Первая серия бомб отделилась от самолётов. Чёрные точки сначала почти не двигались. Потом вытянулись вниз.

— Не здесь. Лежать.

Бомбы ударили по берегу.

Земля поднялась длинной полосой. Между разрывами вспыхнули машины. Через несколько секунд пришёл грохот, накрыл реку и ударил в грудь.

Лошади на левом берегу рвались из рук. Одна выскочила на открытое место и понеслась вдоль воды с обрывком постромки.

Вторая тройка легла на курс.

Эта шла ближе.

— Бочаров!

— Вижу.

— Катеру вправо! К острову!

Старшина замахал сигнальщику. Тот передал катеру. Буксир начал менять направление.

Паром накренился.

Раненые закричали. Носилки поползли по мокрым доскам. Санитары навалились на них.

— Не вставать! Левый борт освободить! Кто сидит — вправо!

Люди задвигались.

Один раненый попытался подняться, потерял равновесие и едва не упал в воду. Бочаров ударил его ладонью в грудь, усаживая обратно.

— Сиди, герой!

Самолёты вышли на нас.

На этот раз я не увидел отделившихся бомб. Солнце ударило в глаза. Зато услышал, как изменился звук моторов после сброса — машины стали легче и начали набирать высоту.

— Бросили! — крикнул кто-то.

В воздухе возник нарастающий шелест.

Не свист одной бомбы. Много звуков, ещё далёких, но быстро сближающихся.

Я смотрел не вверх, а на воду впереди.

Первая бомба упала у острова. Белый столб поднялся выше деревьев.

Вторая легла ближе.

Линия шла к нам, но уходила влево.

— На месте! Не прыгать!

Третья бомба ударила в воду метрах в пятидесяти. Паром подняло. Настил ушёл из-под ног и вернулся с такой силой, что я ударился коленом.

Вода накрыла нас.

Кто-то закричал.

Четвёртый разрыв лёг за кормой.

Осколки прошли над настилом — низко, зло, с коротким металлическим визгом. Один ударил в борт полуторки. Другой пробил доску возле немецкого пленного.

Тот даже не пошевелился.

Лежал, закрыв голову здоровой рукой.

— Прошли! — крикнул Бочаров.

— Следующая тройка!

Самолёты уже заходили снова.

Катер тянул нас к острову. Трос звенел от напряжения. Правый понтон вошёл в волну и вынырнул. Левый сел ниже.

Слишком низко.

Я почувствовал это ногами.

— Вода слева!

Бочаров прыгнул к борту. Под настилом что-то тяжело плескалось.

— Осколком вскрыло!

— Большая?

— Сейчас узнаем!

Он сорвал доску. Внизу блеснула вода.

— Шилов, ручной насос!

Шилов не ответил.

Он стоял у мотора и смотрел в небо.

— Шилов!

Тот вздрогнул.

— Насос! Живо!

Он бросился к ящику с инструментом.

Раненый без сапога начал подниматься.

— Лежать, — сказал санитар.

— Я могу качать.

— У тебя нога…

— Руки есть.

Он подполз к насосу и взялся вместе с Шиловым.

Вторая группа бомбардировщиков уже входила в курс.

— Они опять по берегу? — спросил Бочаров.

Я смотрел на ведущего.

Слишком высоко. Курс шёл поперёк нашего, но дальше к северу.

— Не по нам.

— Точно?

— Работай.

Бочаров опустился к пробоине.

Самолёты прошли над рекой. Бомбы отделились поздно и ушли к скоплению машин у северной пристани.

Шилов следил за ними, продолжая качать.

Разрывы накрыли дорогу. В воздух взлетели доски, брезент, тёмные комья земли. Одна машина загорелась сразу. Вторая покатилась задним ходом без водителя и остановилась у воды.

— Не по нам, — выдохнул Шилов.

— Я слышал, — сказал раненый.

Шилова вырвало.

Он отвернулся, но не отпустил рукоять насоса.

— Ничего, — сказал раненый. — Меня утром два раза. Качай.

Вода под настилом перестала прибывать.

Бочаров забил в пробоину деревянный клин, подложил свёрнутую тряпку и прижал планкой.

— До берега хватит, — сказал он. — Если снова не заденут.

Третья группа самолётов развернулась над плацдармом.

Зенитки били плотнее. Один бомбардировщик начал дымить. Он отстал от строя, пошёл вниз, потом выровнялся и потянул на запад.

Остальные не стали заходить на реку. Сбросили бомбы по правому берегу и ушли.

Гул медленно отодвигался.

Никто не вставал.

Люди лежали и ждали. После первой группы часто приходила вторая, после второй — ещё одна.

Я тоже ждал.

Только когда самолёты скрылись, сказал:

— Всё.

Бочаров поднялся.

— Точно всё?

— Эти ушли.

Он вытер ладонью лицо. На щеке осталась кровь — тонкая полоска от щепки.

— Значит, пойдём.

Люди начали садиться.

Санитар пересчитал раненых. Дошёл до двенадцати и начал сначала.

— Чего ты? — спросил Бочаров.

— Было двенадцать лежачих.

— И сейчас двенадцать.

— Я знаю.

Он всё равно пересчитал ещё раз.

На настиле лежало тринадцать человек.

Немец был тринадцатым.

Санитар закрыл глаза и тихо выругался.

К левому берегу подошли на повреждённом понтоне.

Сходни были разбиты. Вместо них люди уложили две широкие доски, но одна уже треснула. Раненых передавали на руках.

В воздухе пахло горелой резиной, бензином и свежевскрытой землёй.

На дороге догорала машина. Возле неё сидел шофёр, держась обеими руками за голову. Его не торопили. Пока дорогу не расчистили, он никому не мешал.

Капитан встретил нас у воды.

— Пушка?

— На том берегу.

— Паром?

— Пробоина в левом понтоне, — доложил Бочаров. — Крепление держит. Нужен ремонт.

— Сколько?

— Час.

— У тебя полчаса.

Бочаров устало посмотрел на него.

— Тогда через полчаса он снова будет дырявый.

Капитан повернулся ко мне.

— Потери?

Я оглянулся на людей.

Шилов сидел у мотора, весь мокрый, бледный. Рядом с ним лежал раненый без сапога и всё ещё держал рукой рукоять насоса.

Сташек стоял на берегу, завернувшись в плащ-палатку. Его трясло.

Калинин прижимал к груди повреждённую руку.

У кормового конца никого не было.

— Рябов, — сказал я.

— Ещё?

Бочаров пересчитал людей.

— Все.

Капитан кивнул.

Не равнодушно. Просто у него не осталось сил каждый раз менять лицо.

— Северную пристань разбило, — сказал он. — Один паром повреждён. Две машины сгорели. Раненых пока считают. Немцы теперь туда пристреляются. Переносим часть движения сюда.

— Здесь тоже заметили.

— Всю реку заметили.

— Не всю одинаково.

Капитан посмотрел на меня.

— Что хотите сказать?

— Пока ничего. Надо увидеть, куда лягут следующие.

— Увидите. Они нам покажут.

Он ушёл к регулировщикам.

Бочаров проводил его взглядом.

— Отдыхайте, Михаил Алексеевич.

— После ремонта.

— Там справятся.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрел на пробитый понтон.

— Хочу посмотреть.

Бочаров усмехнулся, но без веселья.

— Смотрите.

Понтон вытащили ближе к отмели. Люди стояли в воде по пояс, подводили заплату, затягивали крепления. Молотком почти не пользовались — звук далеко расходился над рекой. Где можно, вязали проволокой и стягивали скобами.

Шилов работал рядом со всеми.

Руки у него дрожали.

— Отдохни, — сказал я.

— Не устал.

— Я вижу.

— Все видят.

Он дёрнул проволоку слишком резко. Та сорвалась и рассекла ему ладонь.

Шилов выругался.

Бочаров забрал у него клещи.

— Иди к Копылову.

— Царапина.

— Тогда иди блевать в другое место. Здесь работать мешаешь.

Шилов зло посмотрел на него, потом на меня.

Я кивнул в сторону санинструктора.

— Иди.

Он ушёл, сутулясь.

Бочаров проводил его глазами.

— Вернётся, — сказал он. — Молодой ещё.

— Вернётся.

— В налёте держался.

— Держался.

Старшина затянул проволоку и добавил:

— После вашего приказа.

Я ничего не ответил.

— Люди на вас смотрели, — продолжил Бочаров. — Вы заметили?

— Заметил.

— Раньше не смотрели.

Он сказал это спокойно, без упрёка.

— Раньше я не знал, что им сказать.

— А теперь?

— Не всегда.

Бочаров ещё раз подтянул проволоку.

— Зато зря не орёте.

Это была первая похвала, которую я услышал от него.

Возможно, он и сам не хотел, чтобы она прозвучала как похвала.

К вечеру похолодало.

Над рекой пополз туман, ещё слабый, не скрывавший ни воды, ни берегов. Люди надеялись, что ночью он станет гуще.

Переправа работала.

С правого берега возвращались раненые и пустые машины. Туда шли снаряды, мины, продовольствие, орудия и люди. Иногда паром привозил обратно меньше живых, чем увёз. Иногда больше — если успевали подобрать раненых из других частей.

Доски отмывали водой. Оборванные канаты заменяли. Повреждённые понтоны выводили на мелководье, чинили и снова отправляли в рейс.

Река ничего не запоминала.

Рябова не нашли.

Его вещмешок лежал возле сложенных плащ-палаток. Из бокового кармана торчала жестяная коробка с табаком.

Я не открывал её.

Бочаров сел рядом, вытянул ноги.

— У него девочка, — сказал он.

Я знал.

Не имя. Не возраст.

Только маленькое человеческое тепло, связанное с этим человеком. Будто он много раз доставал из кармана измятую фотографию и показывал её, хотя все уже видели.

— Шесть лет, — продолжил Бочаров. — Весной семь будет.

— Знаю.

Старшина посмотрел на меня.

— Вспомнили?

— Что-то.

Он хотел спросить ещё, но с реки донёсся гудок катера.

Повреждённый паром был готов к новому рейсу.

Бочаров поднялся.

— Пойдёте?

— Пойду.

— Копылов ругаться будет.

— Он уже ругался.

Мы направились к воде.

Люди заметили нас. Шилов, вернувшийся с перевязанной ладонью, перестал возиться с мотором и выпрямился.

— Товарищ лейтенант.

— Что?

— Самолёты ещё будут?

Он спрашивал не потому, что думал, будто я знаю будущее.

Ему нужно было услышать, что, если они придут, кто-то снова будет смотреть вверх и понимать чуть больше остальных.

— Сегодня могут.

Шилов кивнул.

— Ясно.

Ничего ясного не было.

Но ему хватило.

Первый немецкий снаряд лёг далеко от берега.

Разрыв поднялся возле острова, и никто не прекратил работу.

Второй упал выше по течению.

Я остановился у сходней и посмотрел на часы.

Между разрывами прошло сорок восемь секунд.

Третий пришёл раньше — через тридцать семь.

Он лёг за северной пристанью, где догорала машина.

— Перелёт, — сказал Бочаров.

— Не для нас.

Старшина повернул голову.

— А для кого?

Я посмотрел на реку.

Два парома находились в середине. Третий подходил к правому берегу. По ним пока не стреляли.

Левее сходней горел прикрытый жестью фонарь. Его света почти не было видно с берега, но на воде оставалась короткая дрожащая дорожка.

Регулировщики подводили к нему машины.

Четвёртый разрыв лёг ближе к берегу.

Я посмотрел на часы.

Потом — на фонарь у сходней.

Немцы пока не били по паромам.

Они пристреливались к месту, куда паромы должны были возвращаться.

Глава 7. Пристрелка

12 октября 1943 года, вечер Днепр, район Переволочной

127-й отдельный моторизованный понтонно-мостовой батальон 1-я понтонно-мостовая бригада, Степной фронт

Лейтенант Михаил Алексеевич Малиев Командир понтонного взвода

Пятый снаряд не прилетел.

Именно это и было плохо.

Я стоял у сходней и смотрел на часы. Секундная стрелка прошла полный круг. Потом ещё половину.

На берегу оживали звуки, примолкшие после разрывов. Заработал двигатель полуторки. Кто-то потащил доски к повреждённому настилу. Регулировщик ругался с возницей, не желавшим подводить лошадей ближе к воде. Из темноты доносился кашель раненых.

Люди решили, что обстрел кончился.

Я смотрел на реку.

Два парома находились между берегами. Один шёл на плацдарм, низко осев под грузом. Второй возвращался. На нём лежали раненые — в сумерках белели бинты и края носилок. Катер тянул паром против течения, всё время забирая выше пристана.

Слева от сходней горел прикрытый жестью фонарь. Свет был направлен к воде и почти не виден с суши, но на реке оставлял короткую дрожащую дорожку.

Ориентир для возвращающихся паромов.

И точка, к которой германцы подводили огонь.

Первый снаряд лёг у острова. Второй — выше по течению. Третий пришёл за северную пристань. Четвёртый приблизился к сходням.

Четыре разрыва.

Направление они нашли. Дальность тоже.

Теперь батарея молчала.

Это могло означать, что наблюдатель потерял цель. Могло — что передаёт последнюю поправку. Или что несколько орудий уже получили данные и готовятся ударить одновременно.

Какой из вариантов верен, я не знал.

Но ни один не позволял ждать у фонаря.

— Михаил Алексеевич.

Бочаров стоял рядом. В руках держал конец каната. Лицо в сумерках стало старше, чем днём.

— Долго молчат, — сказал он.

— Долго.

— Может, отработали?

— Может.

Он посмотрел на меня.

— А вы так не думаете.

Я снова перевёл взгляд на часы.

— Где запасной подход?

— Ниже есть заводь. За изломом берега.

— Сходни?

— Нет там сходней. Илистое дно, потом глина. Катер подведёт, а паром всё равно боком положит.

— Сколько отсюда?

— Шагов четыреста. По воде больше.

— Фонарь там поставить можно?

Бочаров не ответил сразу.

— Можно. Только зачем?

— Этот погасить. Второй поставить в заводи. Закрыть со стороны берега.

Старшина посмотрел на светящуюся дорожку.

— Переносить пристань?

— Пока людей.

— Без приказа?

— Капитана найди.

Бочаров положил канат на доски.

— Сейчас.

Он ушёл вверх по берегу.

Я остался у сходней.

Грудь снова захрипела. Пришлось отвернуться и закашляться в рукав. Кашель шёл из глубины, влажный и тяжёлый. После него перед глазами поплыли тёмные пятна.

Копылов оказался рядом прежде, чем я успел выпрямиться.

— Покажите.

— Что?

— Рукав.

— Там ничего.

Он сам отнял мою руку от лица. На ткани осталось мокрое пятно, чуть розоватое в слабом свете.

Копылов выругался.

— Всё. Доигрались. В санчасть.

— Потом.

— Не будет потом.

— Будет.

— У вас вода в лёгких.

— У меня паром с ранеными на реке.

— Без вас пристанет.

— Не сюда.

Копылов посмотрел сначала на меня, потом на приближающийся паром.

— Что опять?

— Пристрелялись.

Он прислушался к тишине.

— Не стреляют же.

— Поэтому и плохо.

— Я в артиллерии не служил.

— Я служил.

Говорить это было странно. Малиев, насколько я понимал, артиллеристом не был. Но объяснять сейчас было некому и незачем.

Копылов ещё раз посмотрел на пятно на рукаве.

— Если упадёте, поднимать не буду.

— Поднимете.

— Вот потому и злюсь.

Он ушёл к раненым.

Следующее орудие уже подводили к берегу.

Та же семидесятишестимиллиметровая пушка, что и в предыдущем рейсе. За ней медленно ползла полуторка со снарядными ящиками. Колёса проваливались в размокшую колею. Водитель давал газ, мотор ревел, но машина почти не двигалась.

Артиллерийский лейтенант шёл рядом с передним колесом и показывал, куда брать.

— Правее! Не туда, правее!

— Я правее в реку съеду!

— Газу дай!

— Дал уже!

Колесо сорвалось в яму. Полуторка накренилась. Под брезентом тяжело сдвинулись ящики.

— Стой! — заорал лейтенант. — Заглуши!

Водитель заглушил двигатель и высунулся из кабины.

— Я говорил, настил нужен.

— Ты много чего говорил.

— Ну так руками теперь вытаскивайте.

Лейтенант заметил меня.

— Товарищ Малиев! Паром когда?

— Подойдёт — не сюда.

Он не понял.

— Куда?

— Ниже по течению.

— Там погрузка есть?

— Будет.

— Когда?

— Не знаю.

Лейтенант подошёл ближе.

— Мне эту пушку сейчас надо переправить.

— Вижу.

— На том берегу ждут.

— Знаю.

— Тогда что вы мне говорите?

Со стороны дороги послышался голос капитана:

— Он мне сейчас скажет.

Капитан спускался к воде быстро, едва не скользя на глине. Бочаров шёл следом.

— Что случилось? — спросил капитан.

— Немцы пристреляли сходни.

— Я вижу, что стреляли.

— Они ещё не закончили.

— Откуда знаете?

— По разрывам.

Капитан посмотрел на тёмный противоположный берег.

— Уже полторы минуты тихо.

— Они готовят огонь.

— Может, переносят.

— Может.

— Тогда чего хотите?

— Убрать людей. Возвращающийся паром увести в заводь. Фонарь перенести.

Капитан медленно повернулся ко мне.

— Вы предлагаете остановить переправу?

— На десять минут.

— Нет у меня десяти минут.

— Тогда на пять.

— И пяти нет.

Он показал на орудие.

— Его ждут на том берегу. Вместе со снарядами. Следом пойдут миномёты. Потом две машины с продовольствием. У меня график до утра забит.

— Если сходни накроют, графика не будет.

— Пока их не накрыли.

— Накроют.

— Вы уверены?

Я посмотрел на часы.

Прошло уже больше двух минут.

— Достаточно.

— Мне не достаточно.

Капитан говорил негромко, но нижняя челюсть у него дрожала от усталости или злости.

— У меня приказ: движение не прекращать. Ни при обстреле, ни при налётах. На плацдарме боеприпасы на исходе. Немец ещё раз полезет — чем его встречать будут?

— Людьми, если пушки не успеют.

— Вот именно.

Он подошёл почти вплотную.

— Там тоже мои люди, лейтенант.

Ответить было нечего.

У каждого решения был свой берег.

На одном ждали пушку. На другом возвращался паром с ранеными. Между ними лежала река, по которой уже шла новая война — без окопов, без укрытий, с единственной колеёй у фонаря.

— Разрешите хотя бы вывести людей из пристани, — сказал я.

— Выводите тех, кто не нужен для приёма парома.

— Нужны все.

— Тогда нет.

— Товарищ капитан…

— Я сказал нет.

Он повернулся к артиллерийскому лейтенанту:

— Машину вытянуть. Пушку готовить к погрузке. Как только паром разгрузится — сразу на тот берег.

— Есть.

Капитан пошёл к регулировщикам.

Бочаров остался.

Мы смотрели ему вслед.

— Что делать? — спросил старшина.

По реке донёсся короткий гудок.

Возвращающийся паром запрашивал направление к пристани.

До сходней ему оставалось несколько минут.

Я снова посмотрел на часы.

Тишина длилась слишком долго.

— Гаси фонарь, — сказал я.

Бочаров не переспросил.

— Шилов! — крикнул он. — Сюда!

Шилов прибежал от мотора, запыхавшийся, с перевязанной ладонью.

— Фонарь берёшь. Несёшь в заводь, ниже по берегу. Поставишь под обрывом.

— Куда именно?

— Там две вербы. Увидишь старую лодку, от неё шагов тридцать вниз.

Шилов посмотрел на меня.

— Закрыть с берега, — сказал я. — Свет только к воде.

— А этот?

— Погаси.

Он шагнул к фонарю, но остановился.

— Капитан разрешил?

— Нет.

Шилов сглотнул.

— Понял.

Он снял жестяной кожух, задул огонь и прижал фонарь к груди.

Световая дорожка на воде исчезла.

С реки снова подали сигнал.

Теперь паром шёл в темноту.

— Бочаров, катеру передать: к основному подходу не входить. Увести ниже.

— Сигнальщик капитану подчиняется.

— Передашь сам.

— Передам.

Старшина побежал к воде.

— Людей от сходней! — крикнул я. — Всё живое за обрыв!

Несколько понтонёров подняли головы, но не двинулись.

— Чего стоите? Уходить отсюда!

Регулировщик подбежал ко мне.

— Куда уходить? У меня машина на подходе!

— Машину назад. Людей за склон.

— Кто приказал?

— Я.

— Капитан сказал готовить погрузку.

— Капитана я предупрежу. Уводи людей.

Он смотрел на меня, не решаясь.

Бочаров обернулся от воды.

— Слышал лейтенанта! Уводи!

Регулировщик выругался и замахал руками:

— От сходней все! Машины назад! По одной, не толпиться!

Люди начали отходить.

Сначала неохотно, всё ещё не понимая, почему надо бросать работу в тишине. Потом быстрее. Те, кто уже видел, как я угадывал разрывы на реке, не спрашивали.

Артиллерийский лейтенант подбежал к пушке.

— Расчёт, за станину! Оттаскиваем!

Шесть человек взялись за орудие. Колёса сдвинулись на пол-оборота и сразу увязли в размокшей земле.

— Ещё!

Они налегли снова.

Пушка прошла меньше метра.

Полуторка стояла перед ней поперёк колеи, накренившись на левый борт.

— Машину убери! — крикнул лейтенант водителю.

— Она сидит!

— Заводи!

— Ящик с колеса сначала выньте!

Люди метались между пушкой и машиной.

— Расчёт отвести! — приказал я.

Лейтенант повернулся.

— Сами отводите.

— Уводите людей.

— Пушку вытащим.

— Не успеете.

— Откуда вы знаете, что мы успеем?

— Знаю, что не успеете.

Он подошёл ко мне, тяжело дыша.

— Она на том берегу нужна.

— Знаю.

— Тогда помогите вытащить.

— Времени нет.

— Вы решили её здесь бросить?

За его спиной артиллеристы снова тянули станину. Один поскользнулся, упал, поднялся. Водитель заводил полуторку. Стартер провернулся тяжело, мотор схватил и сразу заглох.

С реки донёсся гудок.

Паром с ранеными приближался к месту, где уже не горел фонарь.

— Расчёт увести, — повторил я.

— Нет.

— Это приказ.

— Вы не мой командир.

— Сейчас — ваш.

Он побледнел.

Не от страха. От ярости.

— Людей уведу. Пушку не брошу.

— Сначала людей.

— А потом?

Я посмотрел на часы.

Пауза перевалила за четыре минуты.

— Потом, если останется время, вернёмся.

Лейтенант понял, что я лгу.

Времени не останется.

— Расчёт! — крикнул он. — За склон! Живо!

Артиллеристы не сразу отпустили пушку.

Один из них, пожилой сержант, провёл ладонью по щиту, словно прощался не с железом, а с человеком.

Потом побежал вслед за остальными.

Водитель полуторки остался в кабине.

— Выходи! — крикнул я.

— Сейчас заведу!

— Выходи из машины!

— Она заведётся!

Мотор снова провернулся и кашлянул.

Я подбежал, открыл дверцу и схватил водителя за рукав.

— Брось!

— Там снаряды!

— Знаю.

— Машину мне…

— Вылезай!

Он оттолкнул мою руку.

— Я за неё отвечаю!

Пришлось вытащить его силой. Он упал в грязь, вскочил и замахнулся.

Бить не стал.

Стоял, сжав кулаки, и смотрел на меня так, будто я уже уничтожил его машину собственными руками.

— За обрыв, — сказал я.

— Чтоб ты…

Он не договорил.

Где-то далеко, за рекой, ударили орудия.

Не одно.

Сразу несколько.

— Ложись! — крикнул я.

Первый залп лёг коротко.

Разрывы прошли по воде перед пристанью. Белые столбы поднялись один за другим, закрыв возвращающийся паром.

Земля под ногами дрогнула.

Второй залп пришёл почти сразу.

Снаряды прошли выше. Один разорвался у дороги, два — за штабелями понтонов. Ещё один лёг в воду ниже сходней.

Вилка.

Теперь они разделят её.

— Все за склон! — крикнул я. — Не вставать!

Люди уже бежали.

Кто-то тащил за ворот регулировщика, запутавшегося ногой в проволоке. Копылов вместе с санитаром волок носилки. На них лежал человек, накрытый шинелью до подбородка.

Бочаров стоял у воды и махал сигнальными флажками катеру.

— Старшина!

Он не обернулся.

Катер на реке менял курс. Паром с ранеными разворачивало течением, нос уходил вниз. До старой пристани оставалось меньше двухсот метров.

— Бочаров, оттуда!

— Не видят они!

Он продолжал махать.

— Передал уже!

— Не видят!

Я подбежал к нему.

На реке катер коротко ответил гудком.

Бочаров опустил флажки.

— Теперь увидели.

Мы побежали к обрыву.

Третий залп пришёл, когда до укрытия оставалось несколько шагов.

Звука отдельных снарядов я не услышал. Всё слилось в один быстро растущий гул.

Я успел толкнуть Бочарова в спину.

Земля поднялась навстречу.

Удар швырнул меня на колени. В рот набилась глина. Что-то горячее полоснуло по затылку. На несколько секунд исчез слух.

Мир продолжал двигаться без звука.

Сходни выгнуло вверх. Доски разлетелись, вращаясь в воздухе. Полуторка подпрыгнула на передних колёсах и осела набок. Орудие исчезло в чёрном облаке земли и дыма.

В понтон, пришвартованный у пристани, попал снаряд.

Металл раскрылся наружу. Секция сложилась, словно пустая коробка, и начала уходить под воду. Канаты натянулись, дёргая соседний понтон за собой.

Бочаров что-то кричал.

Я видел открытый рот, но не слышал слов.

Потом слух вернулся — сначала высоким звоном, затем грохотом.

— Канат! — орал старшина. — Руби канат, потянет остальные!

Двое понтонёров бросились к воде.

— Назад! — крикнул я.

Они не услышали.

Бочаров перехватил одного за плечо.

Второй уже добрался до тумбы и поднял топор.

Следующий залп лёг вдоль берега.

Снаряд ударил в полуторку.

На мгновение ничего не произошло.

Потом брезент над кузовом вспух изнутри.

Я увидел белую вспышку и успел закрыть лицо руками.

Снарядные ящики начали взрываться один за другим.

Земля дёргалась короткими толчками. Над машиной летели горящие доски, куски брезента, металлические ленты. Орудие лежало на боку. Одного колеса не было. Ствол смотрел в воду.

Понтонёр с топором исчез в дыму.

Бочаров рванулся туда.

Я схватил его за ватник.

— Пусти!

— Поздно!

— Там Гришин!

— Поздно!

Он ударил меня локтем в грудь.

Боль прошила рёбра. Я удержал его.

Ещё один ящик взорвался возле машины. Осколки застучали по обрыву.

Бочаров перестал вырываться.

Мы лежали в грязи. Он тяжело дышал и смотрел туда, где только что был Гришин.

Дым на секунду разошёлся.

Возле тумбы никого не было.

— Поздно, — повторил я.

Бочаров закрыл глаза.

Потом скинул мою руку и пополз к остальным.

Капитан выбрался из щели после четвёртого залпа.

На лице у него была кровь — тонкая струйка от виска к подбородку. Он вытер её ладонью, посмотрел на горящую машину, на разбитое орудие и на пустую реку перед пристанью.

Парома с ранеными там не было.

Катер увёл его ниже по течению.

Капитан нашёл меня взглядом.

— Вы что сделали?

Он говорил негромко.

Я поднялся. Земля качнулась, пришлось опереться рукой о склон.

— Увёл паром.

— Я вижу.

— Людей со сходней тоже.

— Пушку почему оставили?

— Не успевали.

— А машину?

— Застряла.

Водитель сидел неподалёку. Грязь на лице уже высохла. Он смотрел на горящую полуторку и не двигался.

Капитан повернулся к нему:

— Люди где?

— Все вышли.

— Расчёт?

Артиллерийский лейтенант ответил сам:

— Здесь.

Он стоял за капитаном. На щеке темнела ссадина, пилотки не было.

— Все?

Лейтенант оглянулся.

Артиллеристы пересчитывали друг друга.

— Все.

Капитан посмотрел на меня.

— Гришин?

Бочаров ответил:

— У каната остался.

Капитан сжал губы.

— Ещё кто?

— Пока не знаем.

С реки донёсся гудок.

Ниже по течению, за изломом берега, ответил второй.

Паром с ранеными входил в заводь.

— Там пристани нет, — сказал капитан.

— Теперь есть.

Он сделал шаг ко мне.

— Вы понимаете, что наделали?

— Да.

— Нет. Не понимаете. На том берегу эту пушку ждут.

— Знаю.

— Боекомплект сгорел.

— Вижу.

— Переправа встала.

— Восстановим.

Капитан хотел ответить, но из заводи донеслись крики.

Там что-то случилось.

Я повернулся к Бочарову:

— К парому.

Мы побежали вниз по берегу.

Капитан крикнул вслед:

— Малиев!

Я не остановился.

Запасной подход оказался хуже, чем описывал Бочаров.

Излом берега прикрывал заводь от прямого наблюдения, но вода здесь была мелкой только у самой кромки. Дальше начиналась яма. Паром лёг поперёк течения, упёршись правым понтоном в илистое дно. Катер тянул нос к берегу, двигатель ревел, но трос лишь сильнее разворачивал настил.

Фонарь Шилов поставил под обрывом. Закрыл жестью с трёх сторон, оставив узкую щель к воде. В слабом свете были видны вербы, обломок старой лодки и люди, стоявшие в воде.

Бочаров оценил положение с одного взгляда.

— Катеру слабину! — крикнул он. — Не тяни нос! Кормовой конец на вербу!

Шилов стоял по пояс в воде и пытался поймать брошенный канат. Перевязанная ладонь снова кровоточила.

— Правее бросай! — кричал он. — Я не достану!

Канат упал рядом. Шилов нырнул за ним по грудь, ухватил и поплыл к берегу.

Двое понтонёров обмотали конец вокруг ствола вербы.

— Выбирать! Вместе!

Канат натянулся.

Паром медленно повернуло кормой к берегу.

На настиле лежали раненые. Их было больше двадцати. Те, кто мог двигаться, держались за края носилок, чтобы те не ползли при каждом толчке. Санитар махал руками и что-то кричал Бочарову.

— Не слышно! — ответил старшина.

— Тяжёлый умирает! Выгружать надо!

— Сейчас!

До берега оставалось метров десять. Между паромом и сушей была чёрная вода, затем полоса вязкого ила.

Сходней не было.

— Доски! — крикнул Бочаров.

— Какие доски? — отозвался Шилов.

— Любые!

На берегу нашлись две. Одна короткая, другая треснувшая посередине. Их связали концами и попробовали подать к парому.

Не достали.

— В воду придётся, — сказал Бочаров.

— Носилки перевернём, — возразил Копылов.

Он уже был здесь. Не знаю, когда успел прибежать.

— Верёвку между берегом и паромом, — сказал я. — Две цепи. По трое в воде с каждой стороны носилок. Ходячих отдельно, выше по берегу.

Бочаров кивнул.

— Слышали! Конец на паром! Кто крепко стоит — в воду!

Люди полезли в реку.

Вода доходила им до пояса. Дно уходило из-под ног. Каждый шаг приходилось искать, прежде чем переносить вес. Ил засасывал сапоги.

Я вошёл вместе с ними.

Холод ударил в грудь так, что дыхание остановилось. На секунду вернулась мутная глубина, канат вокруг ноги и белое пятно наверху.

Я ухватился за натянутую верёвку.

Вода была только по бёдра.

— Вам на берег надо, — сказал Бочаров.

— Здесь останусь.

— Свалитесь.

— Тогда вытащишь.

Он выругался и встал рядом.

Первые носилки передали с парома.

На них лежал человек с забинтованным животом. Шинель под ним промокла насквозь. Лицо было жёлтым, губы почти белыми.

— Осторожно! — крикнул санитар. — Не наклонять!

Паром качнуло.

Люди в воде едва удержали носилки. Один поскользнулся, ушёл по плечи, но не отпустил ручку.

— Верёвку держи! — крикнул Бочаров.

Носилки пошли к берегу.

Каждый метр занимал слишком много времени.

На старой пристани продолжали взрываться снаряды. Вспышки освещали воду за изломом, но сюда осколки почти не долетали. Только сыпались с обрыва сухие комья земли.

Копылов встретил носилки у берега.

— Сюда! На плащ-палатку!

Раненого положили. Копылов коснулся его шеи, потом груди.

— Следующего!

— Он жив? — спросил санитар.

Копылов не ответил.

— Жив?

— Следующего неси!

Вторые носилки были с раненым в голову. Третьи — с пожилым сержантом, у которого обе ноги ниже колен лежали неестественно прямо, уже не его.

Потом пошли сидячие.

Один отказался от помощи и сам шагнул в воду. На втором шаге упал. Его подняли под руки.

— Я могу, — повторял он. — Не держите. Я могу.

— Можешь, — сказал Бочаров. — Поэтому и держим.

Шилов работал молча. Губы посинели. Повязка на ладони размокла и свисала.

На пароме оставалось пять носилок, когда течение начало стаскивать корму.

Верба затрещала.

— Конец ползёт! — крикнул кто-то.

Бочаров посмотрел на дерево.

Корни медленно выходили из размокшего берега.

— Второй канат! На ту вербу!

Понтонёр схватил конец и побежал по воде. Споткнулся. Канат вырвался и поплыл вниз.

Шилов бросился за ним.

— Назад! — крикнул я.

Он не остановился.

Течение подхватило канат, натянуло петлю возле его ног. Ещё шаг — и верёвка обвила бы голень.

Я увидел это раньше него.

— Стой!

Шилов замер.

— Ногу назад. Не тяни.

Он посмотрел вниз.

Петля уже касалась сапога.

Шилов медленно подал ногу назад. Канат прошёл перед ним и ушёл по воде.

Он стоял неподвижно, глядя на верёвку.

Так же несколько часов назад лежал под водой я.

— На берег, — сказал я.

— Я достану.

— На берег.

На этот раз он послушался.

Бочаров нашёл другой конец, завёл вокруг второй вербы и закрепил паром.

Последние носилки сняли почти в полной темноте.

На них лежал тот самый тяжёлый раненый, которого Копылов велел нести первым. Пока освобождали место, его пришлось отодвинуть на берегу.

Теперь он не дышал.

Копылов сидел рядом на коленях, прижав пальцы к шее.

Санитар подошёл.

— Ну?

Копылов убрал руку.

— Всё.

— На пароме ещё говорил.

— Теперь всё.

Санитар присел возле раненого и поправил шинель, закрывая лицо.

Никто не произнёс, что мы спасли остальных.

В тот момент существовал только этот один человек, которого не успели.

Паром разгрузили полностью.

На берегу лежали двадцать три раненых. Ещё девять стояли или сидели под обрывом. Экипаж был цел.

Бочаров пересчитал людей дважды.

— Все, — сказал он.

— Гришина нет, — тихо напомнил Шилов.

Старшина посмотрел на него.

— Здесь все.

Это было не утешение. Просто другой счёт.

Капитан пришёл, когда понтонёры уже пытались снять паром с ила.

Он спускался по берегу медленно. За ним шли артиллерийский лейтенант и водитель полуторки.

Капитан остановился возле носилок с умершим.

— Кто?

— Сто восемьдесят четвёртый гвардейский, — ответил Копылов. — Фамилию санитар знает.

Капитан посмотрел на остальных раненых.

— Сколько вывезли?

— Тридцать два, — сказал Бочаров. — С экипажем сорок.

— Потери здесь?

— Один умер. На старой пристани Гришин.

Капитан перевёл взгляд на реку.

За изломом всё ещё горела полуторка. Временами там взрывались оставшиеся снаряды. Каждый раз на воде появлялось красное отражение и сразу распадалось.

Артиллерийский лейтенант подошёл ко мне.

— Пушка готова.

Я не сразу понял.

— Какая пушка?

Он кивнул в сторону пожара.

— Была готова. Колёса смазаны. Прицел проверен. Расчёт полный.

Говорил тихо, почти ровно.

— Они её ждали.

— Знаю.

— Нет, товарищ лейтенант. Вы всё говорите, что знаете.

Он показал на правый берег.

— Чем теперь танки бить?

— Тем, что осталось.

— Там осталось одно орудие.

Я молчал.

— Один ствол, — повторил он. — И неполный боекомплект.

— Я слышал.

— А если они ночью пойдут?

Ответа не было.

Спасённые люди лежали в нескольких шагах от нас. Потерянное орудие горело за поворотом берега. Обе вещи были правдой. Ни одна не отменяла другую.

Лейтенант подошёл ближе.

Я подумал, что он ударит.

Он только задел меня плечом и прошёл к своему расчёту.

Водитель полуторки остался напротив.

— У меня в кабине письмо было, — сказал он.

— От кого?

— Моё. Домой написал. Отправить не успел.

Он усмехнулся, но лицо осталось неподвижным.

— Теперь уже не отправлю.

— Напишешь другое.

— Может.

Он посмотрел на меня, потом на огонь.

— Машину жалко.

— Понимаю.

— Нет.

Он повторил слово почти так же, как артиллерийский лейтенант.

— Не понимаете.

Повернулся и ушёл.

Капитан ждал, пока мы останемся вдвоём.

— Кто приказал погасить створный фонарь?

— Я.

— Перенести ориентир?

— Я.

— Увести паром с основного подхода?

— Я.

— Прекратить погрузку?

— Я.

Он говорил медленно, словно уже составлял донесение.

— Вы понимаете, что превысили полномочия?

— Да.

— Не подчинились прямому приказу?

— Да.

— Из-за вашего решения потеряно семьдесят шестимиллиметровое орудие, машина с боеприпасами и понтонная секция.

— Да.

— Погиб понтонёр.

Я посмотрел на него.

— Гришин погиб после того, как вернулся к канату.

— Он вернулся к своему рабочему месту.

— Я приказал вывести людей.

— Но не проконтролировали.

Это было справедливо.

Я мог сказать, что начался залп. Что на берегу находились десятки людей. Что Гришин побежал сам. Что Бочаров пытался его остановить.

Ничего из этого не меняло результата.

— Не проконтролировал, — сказал я.

Капитан устало потёр лицо.

— Зачем вытащили водителя?

— Машину он бы не завёл.

— Откуда знаете?

— Не успел бы.

— А если бы успел?

— Тогда сейчас отвечал бы не за машину.

Капитан посмотрел на раненых под обрывом.

Копылов обходил их одного за другим. Поправлял повязки, давал воду, ругался на тех, кто пытался встать.

— Сколько там? — спросил капитан.

— Тридцать два раненых. Весь экипаж.

— Сколько было на пристани?

— Не считал.

— А надо было.

— Надо.

Он снова посмотрел на меня.

— Вы ведь не знали точно, куда ударят.

— Не знал.

— Могли ошибиться.

— Мог.

— И всё равно остановили.

— Да.

Капитан поднял с земли мокрую щепку и отбросил её.

— Чёрт вас разберёт, Малиев.

За спиной послышались шаги.

Бочаров подошёл и остановился рядом.

— Товарищ капитан.

— Что?

— Решение по парому принимали вместе. Я был старшим.

— Не спрашивал.

— Всё равно скажу. Я передал сигнал катеру. Я увёл его в заводь.

— По чьему приказу?

Бочаров посмотрел на меня.

— По приказу лейтенанта.

— Тогда зачем пришли?

Старшина помолчал.

— Чтобы правильно записали.

Я покачал головой.

— Занимайтесь переправой, старшина.

— Михаил Алексеевич…

— Новый подход оборудовать надо. Катер там долго не удержит.

Бочаров не уходил.

— Выполняйте.

На этот раз он подчинился не сразу.

Потом коротко кивнул:

— Есть.

Капитан проводил его взглядом.

— За вас встают.

— Он за людей встаёт.

— Разница есть?

— Есть.

— Не вижу.

— Потом увидите.

Капитан нахмурился.

— А вы, значит, видите?

— Не всегда.

Из темноты донёсся голос Бочарова:

— Шилов! Доски сюда, не те тащишь!

Капитан посмотрел в сторону заводи.

— Я обязан доложить.

— Докладывайте.

— Вас отстранят от переправы.

— Возможно.

— И что тогда?

Я посмотрел на разбитый берег.

Старые сходни уничтожены. Северная пристань повреждена ещё во время налёта. Теперь оставалась заводь — без настила, с илистым дном и одной вербой, корни которой уже вышли из земли.

— Сначала сделаем новый подход.

Капитан покачал головой.

— Вы слышали, что я сказал?

— Слышал.

— Тогда почему стоите?

— Жду, когда закончите.

Он долго смотрел на меня.

Потом махнул рукой:

— Идите. До вызова.

Новый подход начали строить в темноте.

Фонарь поставили глубже под обрывом. Свет падал только на воду и несколько метров берега. Остальное делали на ощупь.

Доски носили из разбитого сарая. Под настил забивали короткие колья, потому что длинных не было. Вязали проволокой. Там, где не хватало скоб, использовали буксирные концы.

Бочаров стоял в воде и показывал, куда класть первую опору.

— Не туда. Левее.

— Здесь яма.

— Поэтому левее.

— Там ил.

— Здесь везде ил.

Люди работали молча. После обстрела никто не торопился говорить.

Шилов принёс две доски, обе короткие.

Бочаров посмотрел на них.

— Я какие просил?

— Длинные.

— Эти какие?

— Других нет.

Старшина хотел выругаться, но только вздохнул.

— Давай сюда.

Шилов положил доски и подошёл ко мне.

— Михаил Алексеевич.

— Что?

Он открыл рот, но не сказал ничего.

— Говори.

— Гришин… Он когда к канату побежал, я тоже хотел.

— Видел.

— Если бы вы не крикнули…

Он посмотрел на воду.

— Верёвка возле ноги прошла.

— Прошла.

— Я не заметил.

— В следующий раз заметишь.

— А если нет?

— Тогда Бочаров заметит. Или я. Для этого не по одному работаем.

Шилов кивнул.

— Ясно.

Он опять сказал это слово.

И опять ничего ясного не было.

— Иди помогай.

— Есть.

Он вернулся к доскам.

Грудь сдавило новым приступом кашля. Я отвернулся к реке. Долго не мог вдохнуть. Когда отпустило, во рту остался привкус крови.

Копылов подошёл и молча протянул тряпку.

— Не начинайте, — сказал я.

— Не буду.

— Это на вас не похоже.

— Я уже понял, что словами вы не лечитесь.

Он подождал, пока я вытру рот.

— Тот тяжёлый умер не из-за переноса, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Откуда знаете, о чём я думаю?

— Все об одном думают. Только каждый про своего.

Он забрал тряпку.

— Живота у него уже не было. До санбата всё равно бы не довезли.

— На пароме говорил.

— Люди и без живота говорят.

Копылов произнёс это сердито, словно раненый был виноват, что дал нам надежду.

— Остальных довезём?

— Если вы ещё что-нибудь не придумаете.

— Постараюсь.

— Вот этого я и боюсь.

Он ушёл.

Через час новый подход принял первый пустой паром.

Он пристал плохо. Корма осталась на течении, нос увяз в иле. Но люди смогли сойти, а значит, можно было продолжать.

Потом подошёл паром с продовольствием.

За ним — две лодки с боеприпасами.

Движение восстановили не полностью. Каждый рейс занимал больше времени. Машины к новому месту подойти не могли, грузы приходилось переносить руками.

Капитан стоял у регулировщиков и смотрел, как ящики уходят к воде.

Он не сказал, что был неправ.

Я не ждал.

Он не был неправ.

На правом берегу вспыхнула красная ракета. Через несколько секунд ещё одна.

Сигнал требовал ускорить подвоз.

Артиллерийский лейтенант стоял рядом со своим расчётом. У них больше не было орудия. Они помогали грузить ящики для чужой батареи.

Я подошёл.

Он заметил меня, но продолжил работать.

— Что означает ракета? — спросил я.

— Боеприпасы.

— Какие?

— Противотанковые.

— Много осталось?

— На том берегу?

— Да.

Он поставил ящик на доски.

— К первой пушке двенадцать снарядов. Может, меньше.

— Немцы?

— Моторы слышат.

Лейтенант выпрямился.

— Теперь знаете.

— Знаю.

— И что?

— Следующий паром — снаряды.

— Без пушки они зачем?

— У них одна осталась.

Он посмотрел на меня.

Злость никуда не исчезла. Но теперь в ней было что-то ещё — усталость человека, который понял, что спор уже ничего не вернёт.

— Я сам поеду, — сказал он.

— У вас орудия нет.

— Там есть.

— Расчёт?

— Тоже поедет.

— Капитан разрешил?

— Ещё не спрашивал.

— Спросите.

Он усмехнулся.

— А вы теперь за приказы?

— Иногда.

Лейтенант покачал головой.

Это была почти улыбка, но до неё не дошло.

— Я спрошу.

За мной пришли после полуночи.

Связной был совсем молодой, в чистой, слишком большой шинели. Видимо, недавно прибыл из тыла или успел где-то вымыться. На фоне переправы он выглядел человеком из другой жизни.

— Лейтенант Малиев?

— Я.

Он сверился с бумажкой.

— Вас к командиру батальона. Немедленно.

— Что случилось?

— Мне не сказали.

— Кто прислал?

— Дежурный по штабу.

Связной посмотрел на грязный ватник, на мокрые сапоги, на кровь у меня на рукаве.

— Вам, может, переодеться?

— Некогда.

Бочаров услышал разговор и подошёл.

— Я с ним.

— Одного велено, — сказал связной.

— Я свидетель.

— Товарищ старшина, мне сказали одного.

— Бочаров, — сказал я.

Он замолчал.

— Паром кто принимает?

— Я.

— Значит, оставайся.

— Там про меня тоже спросят.

— Если спросят — ответишь.

Старшина посмотрел на связного. Тот сразу отвёл глаза.

— Михаил Алексеевич…

— Людей без тебя не оставляй.

Бочаров хотел возразить.

Не стал.

— Есть.

Шилов стоял возле мотора. Когда я проходил мимо, он выпрямился.

— Товарищ лейтенант.

Я остановился.

— Что?

— Ничего.

Он снова нагнулся к двигателю.

Мы пошли вдоль берега.

Связной держался на шаг впереди, показывая дорогу. Под ногами хрустели щепки. Иногда в темноте попадались куски металла, и тогда он предупреждал:

— Здесь осторожно.

Возле старой пристани ещё горела полуторка.

От орудия остался ствол и половина щита. Колёса исчезли. Понтонная секция лежала у берега, почти полностью погрузившись в воду. В свете пожара были видны натянутые канаты, уходившие к соседнему звену.

Тело Гришина уже вынесли.

На том месте лежал топор.

Связной обошёл его, не глядя.

Я задержался на секунду.

Потом пошёл дальше.

За спиной снова заработал катер.

Пока меня вели к штабу, переправа продолжала работать.

Глава 8. Кто приказал

13 октября 1943 года Днепр, район Переволочной 127-й отдельный моторизованный понтонно-мостовой батальон 1-я понтонно-мостовая бригада, Степной фронт

Лейтенант Михаил Алексеевич Малиев

К штабу меня повели вдоль берега.

Не под конвоем. Автомат не отобрали, руки не связали. Один боец шёл впереди, обходя машины и лежавшие в грязи бухты троса, второй держался сзади. Наверное, им просто приказали доставить меня к комбату. Но со стороны это всё равно выглядело так, будто лейтенанта Малиева уже в чём-то признали виновным, только ещё не решили — в чём именно.

Переправа работала.

Она не могла остановиться ради погибшего Гришина, разбитого орудия или молодого лейтенанта, которого вызвали объяснять, почему он не исполнил приказ.

К берегу задним ходом спускалась полуторка. Колёса скользили по мокрым жердям, водитель высунулся из кабины и смотрел назад, а двое бойцов шли по сторонам, придерживая машину руками, словно могли удержать её, если она сорвётся в воду. В кузове под брезентом лежали ящики. По тому, как осторожно двигались люди, я понял — боеприпасы.

Чуть дальше ждали своей очереди две повозки. Лошади стояли, опустив головы. От мокрых спин поднимался пар. Одна время от времени вздрагивала от далёких разрывов, но ездовой даже не натягивал поводья. Сидел, ссутулившись, и, кажется, спал.

Между машинами несли раненых. Навстречу им двигалась группа пополнения — молчаливые бойцы в одинаковых сырых шинелях, с вещмешками и оружием. Они старались не смотреть на носилки. Раненые, наоборот, смотрели на них.

Одни уходили с войны на несколько недель, месяцев или навсегда.

Другие только переправлялись в неё.

За спиной тяжело работал моторный катер. Винт то захватывал воду, то срывался, и двигатель начинал реветь вхолостую. Кто-то кричал, чтобы придержали корму. Кто-то отвечал, что трос запутался. Над водой качался единственный направляющий фонарь — уже на новом месте, в низкой заводи, куда я отвёл паромы.

Там было хуже подходить к берегу. Машины вязли, люди проваливались в грязь по щиколотку, а иногда и глубже. Не хватало настила. Не хватало света. Не хватало рук. Но паромы продолжали принимать груз.

Старое место разгрузки темнело ниже по течению.

Оттуда ещё тянуло дымом. В огне что-то время от времени оседало, и тогда над берегом взлетали красные искры. Там остались орудие, автомобиль с боеприпасами и повреждённая понтонная секция.

Там же остался Гришин.

Я старался не смотреть. Но каждый раз, когда старый берег открывался между машинами, глаза сами находили его.

Мокрая гимнастёрка прилипла к спине. В сапогах хлюпала вода. При каждом вдохе что-то тёрло изнутри под рёбрами, будто в лёгких остался речной песок. Кашель поднимался медленно, из глубины, и я удерживал его, пока перед глазами не начинали плыть тёмные пятна.

Тогда приходилось останавливаться.

Боец сзади останавливался вместе со мной.

На третий раз он спросил:

— Товарищ лейтенант, может, фельдшера позвать?

— Уже был.

— Значит, плохо смотрел.

Он сказал это без улыбки и без желания пошутить. Просто сделал вывод.

Я вытер рот рукавом и пошёл дальше.

Если бы на моём месте оказался подчинённый, нарушивший прямой приказ, потерявший орудие, машину с боеприпасами и понтонную секцию, я тоже вызвал бы его немедленно.

Может быть, даже раньше, чем закончили бы считать спасённых.

Только переодеться, наверное, дал бы.

Хотя не уверен.

На переправе сухая одежда тоже была военным имуществом. И её всегда не хватало кому-то более мокрому, более раненому или более нужному.

В штабной землянке было жарко.

После Днепра тепло оказалось хуже холода. На берегу тело хотя бы знало, что ему делать: сжиматься, дрожать, экономить силы. Здесь оно растерялось. Мокрая шерсть сразу запахла речной водой, дымом, мазутом и потом. С рукавов закапало на утоптанный земляной пол.

Над печкой сушились две пары портянок. От них шёл тяжёлый кислый запах. К керосиновой лампе прилипло несколько мошек, непонятно откуда взявшихся в октябре. По брёвнам потолка ползла тонкая струйка воды и падала возле телефонного аппарата. Под каплями стояла пустая консервная банка.

За столом сидел майор.

Невысокий, широкоплечий, с тяжёлыми веками человека, который несколько суток спал урывками и уже перестал различать ночи. Перед ним лежала карта, прижатая по углам кружкой, телефонным аппаратом и обоймой от пистолета.

Я остановился у входа.

— Товарищ майор, лейтенант Малиев по вашему приказанию прибыл.

Майор не ответил. Он говорил по телефону:

— Нет, не утром. Сейчас… Я понимаю, что темно. У немца тоже темно… Две машины отправляйте. Одну оставьте у себя… Потому что если обе увязнут, я вам третью из рукава не достану.

Он выслушал ответ, поморщился и положил трубку.

Только после этого посмотрел на меня.

Сначала в лицо. Потом на воду, собравшуюся возле сапог.

— Садитесь, лейтенант.

Я сделал шаг к столу.

— Не туда. На карту натечёте. Вон табурет.

Табурет стоял возле печки. Рядом, почти в тени, сидел незнакомый капитан. Шинель его была расстёгнута, фуражка лежала на коленях. Он взглянул на меня один раз, спокойно, без заметного любопытства, и снова опустил глаза к небольшому блокноту.

У стены стоял начальник переправы. Тот самый капитан, который запретил останавливать движение. Лицо у него стало серым от усталости, на щеке засохла грязь. Ворот гимнастёрки был расстёгнут, под глазами темнели глубокие впадины.

Он не поздоровался.

В официальной обстановке это было нарушением. Но здесь никто не стал обращать внимания. Он уже доложил о своём прибытии раньше. Теперь стоял и ждал, когда начнут разбирать решение, из-за которого на правый берег не попали орудие и боеприпасы.

На столе лежали три листа.

На верхнем я успел прочитать:

«Орудие 76-мм — 1».

Ниже:

«Автомашина с боеприпасами — 1».

Ещё ниже — понтонная секция.

Фамилию Гришина записали отдельно.

Спасённые раненые находились на другом листе.

Майор взял карандаш.

— Докладывайте.

— Что именно, товарищ майор?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— С начала. С первого разрыва. И не торопитесь.

Телефон снова зазвонил.

Майор раздражённо снял трубку, выслушал несколько слов и прикрыл ладонью микрофон.

— Хотя нет. Торопитесь. На переправе опять горючее застряло.

Я начал с первого снаряда.

Рассказал, где находился паром, где стояло орудие, как легли следующие разрывы. Объяснил, почему решил, что немцы не просто обстреливают берег, а последовательно подводят огонь к месту разгрузки.

Майор слушал, иногда ставил короткие отметки на полях.

Капитан у стены не шевелился.

Незнакомец возле печки пока ничего не записывал.

— Стойте, — перебил майор. — Здесь подробнее. Вы доложили начальнику переправы?

— Так точно.

— Что доложили?

— Что противник пристреливает место разгрузки. Просил временно остановить движение, погасить ориентир и перенести приём паромов ниже по течению.

— Просили или требовали?

Я вспомнил наш разговор на берегу.

— Сначала просил, товарищ майор.

Капитан у стены едва заметно шевельнулся.

— А потом?

— Потом доложил, что следующий паром на старое место не приму.

— То есть потребовали.

— Получается, так.

Майор посмотрел на начальника переправы.

— Подтверждаете, товарищ капитан?

— Так точно.

— Что вы ему приказали?

— Движение не останавливать. Орудие и боекомплект немедленно переправить на правый берег.

— Причина?

Капитан потёр ладонью лицо.

— Причина вам известна, товарищ майор.

— Мне известна. Для протокола повторите.

Капитан выпрямился.

— На плацдарме оставалось одно исправное полковое орудие. Противник вёл огонь со стороны высоты и давил на передовые подразделения. С правого берега дважды запрашивали второе орудие и боеприпасы.

Майор записал.

За стеной землянки натужно заревел двигатель. Машина долго не могла тронуться. Водитель несколько раз давал газ, колёса молотили грязь. Потом кто-то закричал:

— Не жги сцепление! Трос давай!

Шум не прекращался. Переправа будто пыталась войти в землянку вместе с нами — через телефонные звонки, гул моторов, запах горючего и дрожь земли.

— Дальше, Малиев, — сказал майор.

— После отказа я приказал погасить старый знак и перенести фонарь в запасную заводь. Возвращавшийся паром с ранеными направил туда же. Людей со старого участка вывел.

— Кто переносил фонарь?

— Старшина Бочаров с бойцами.

— Кто приказал?

— Я, товарищ майор.

— Кто отвёл паром?

— Бочаров. По моему приказанию.

— Кто распорядился убрать расчёт от орудия?

— Я.

Майор поднял карандаш.

— А орудие почему не убрали?

— Не успели.

— Машину?

— Увязла. Водитель пытался вывести.

— Понтонную секцию?

— Была повреждена. Отсоединить не успели.

— Гришин?

Я посмотрел на строку с его фамилией.

— Вернулся к креплению.

— Зачем?

— Хотел перерубить конец. Чтобы повреждённую секцию не потащило на остальные.

— Вы приказали ему вернуться?

— Никак нет.

— Запрещали?

Я не ответил сразу.

Перед глазами возникла тёмная фигура, бежавшая к воде. Гришин придерживал одной рукой каску, другой тащил топор. Я видел его. Кажется, крикнул, чтобы остановился.

Тогда вокруг ревели моторы, ругались люди, по настилу тащили носилки. Возможно, он не услышал.

Возможно, услышал и решил, что успеет.

— Крикнул, чтобы не ходил.

— Он слышал?

— Не знаю.

Майор помедлил и записал что-то рядом с фамилией.

— Значит, прямого приказа возвращаться не было?

— Не было.

Начальник переправы медленно выдохнул. Не с облегчением. Скорее до этого он задерживал дыхание.

Телефон снова зазвонил.

На этот раз говорили с правого берега. Я понял это по тому, как изменилось лицо майора.

— Что значит — не доставили?.. Я знаю, что разбито. Мне отсюда видно, что разбито… Миномёты у вас есть? Вот и работайте миномётами. Орудие будет, когда будет.

Он положил трубку и несколько секунд держал ладонь на аппарате.

Потом посмотрел на меня.

— Они его ждали.

— Понимаю, товарищ майор.

— Нет, — сказал капитан у стены. — Не понимаете.

Я повернулся к нему.

Он оттолкнулся от стены, сделал шаг к столу, но остановился.

— Вы там не были, Малиев. У них немец высоту держит. Дорогу к берегу простреливает. Они это орудие не просто так просили.

— Я знаю, для чего оно нужно.

— Знаете…

Капитан провёл ладонью по лицу и отвернулся.

Я почувствовал, как во мне поднимается злость. Простая, горячая, почти приятная после холода. Можно было ответить, что тридцать два раненых тоже ждали своего берега. Что расчёт орудия остался жив. Что если бы я подчинился, сейчас на столе лежал бы другой список.

Но капитан думал не о железе.

На другом берегу у него оставались люди. Возможно, знакомые. Возможно, те, кому он лично обещал доставить орудие до рассвета. Он исполнял приказ не потому, что не понимал цену, а потому, что видел другую цену — ту, которой не видел я.

От этого злость не исчезла.

Только стала бесполезной.

Майор посмотрел на начальника переправы.

— Если бы Малиев не перенёс место разгрузки?

Капитан молчал.

— Отвечайте.

— Накрыло бы, товарищ майор.

— Что именно?

— Паром. Раненых. Береговую команду.

— Возможные потери?

Капитан дёрнул плечом.

— Точно сказать не могу.

— Примерно.

Он посмотрел на карту.

— Большие.

Произнёс неохотно, почти через силу. Но произнёс.

Майор записал и повернул ко мне карту.

— Показывайте разрывы.

Я пересел ближе к столу, стараясь не касаться мокрым рукавом бумаги. Карандаш плохо слушался онемевших пальцев. Приходилось сжимать его сильнее, но тогда начинала дрожать кисть.

Я отметил старую заводь, дорогу, место ожидания паромов.

— Первый снаряд лёг здесь. С перелётом. Второй — ближе к воде. Потом дали поправку влево.

— Почему решили, что это поправка? — спросил майор.

— По разрывам.

— Объясните.

— После каждого выстрела выдерживали паузу. Следующий ложился ближе к месту разгрузки.

— Могли обстреливать дорогу.

— Могли.

— Значит, вы не знали точно?

— Не знал.

— Но остановили выполнение приказа.

— Да.

Майор провёл пальцем по карандашным отметкам.

— Вы раньше попадали под такую пристрелку?

У Малиева на этот вопрос не было нужного ответа.

У меня был.

Я помнил, как пристрелочный снаряд сначала кажется случайным. Как после первого разрыва неопытные продолжают работу, после второго начинают оглядываться, а после третьего уже поздно искать укрытие. Помнил паузы, в которые корректировщик наблюдает и передаёт новые данные. Помнил короткую тишину перед огневым налётом.

Но всё это происходило не с Михаилом Малиевым.

— Никак нет, — сказал я.

— Тогда откуда поняли?

— В училище объясняли.

Незнакомый капитан возле печки поднял глаза.

Майор спросил:

— Всем объясняли?

— Наверное.

— Почему остальные не поняли?

Я посмотрел на начальника переправы.

Он в тот момент не стоял и не слушал снаряды. Он принимал паромы, отправлял машины, искал буксиры, отвечал правому берегу, следил, чтобы бочки с горючим не оказались рядом с боеприпасами. Вокруг него кричали десятки людей, и каждый хотел, чтобы капитан решил именно его задачу первой.

Я услышал закономерность потому, что тогда слушал только её.

— Не знаю, товарищ майор, — ответил я. — Наверное, остальные были заняты другим.

Начальник переправы посмотрел на меня. Взгляд остался тяжёлым, но раздражение в нём немного изменилось.

— А вы ничем другим не были заняты? — спросил майор.

— Был. Просто услышал.

— После того, как вас утром из воды вытащили без сознания?

Вопрос задал начальник переправы.

В землянке стало тише.

Незнакомый капитан закрыл блокнот.

— Без сознания? — спросил он.

Майор посмотрел на него.

— Фельдшер так доложил.

— Дыхание было?

— По предварительному донесению — не было.

Капитан помолчал.

— Фельдшера вызовите.

Только тогда я окончательно понял, кто сидит возле печки.

Не инженер штаба и не помощник начальника переправы.

Контрразведка.

Он поймал мой взгляд, но никак на него не ответил.

— Продолжайте, товарищ майор, — сказал капитан. — Я пока послушаю.

Слово «пока» прозвучало спокойно.

Именно поэтому оно мне не понравилось.

Бочаров вошёл минут через десять.

За это время я ещё дважды показал на карте движение огня, объяснил, почему переместил фонарь, и признал, что не мог знать наверняка, куда ляжет следующий залп.

Старшина переступил порог, остановился у входа и выпрямился.

— Товарищ майор, старшина Бочаров по вашему приказанию прибыл.

— Подойдите, — сказал майор. — Фонарь кто переносил?

— Я, товарищ майор.

— Один?

— Никак нет. Со мной рядовой Шилов и ещё двое бойцов.

— По чьему приказанию?

Бочаров на мгновение посмотрел на меня.

— По приказанию лейтенанта Малиева.

— Что именно он приказал?

— Старый фонарь погасить. Новый перенести ниже по течению. На запасной участок.

— Причину объяснил?

— Сказал, немцы место пристреляли. Сейчас накроют.

— Слово в слово?

Бочаров нахмурился.

— Слово в слово не помню. Не до того было.

— Начальник переправы приказывал движения не менять. Вы об этом знали?

— Так точно.

— Почему выполнили распоряжение Малиева?

Старшина потёр большим пальцем край ремня.

— Он мой командир.

— Капитан тоже командир.

— Так точно.

— Тогда почему?

Бочаров помолчал.

— Видно было, что лейтенант прав.

Капитан возле печки впервые вмешался:

— Вам было видно?

Старшина повернулся к нему.

— Не глазами.

— А чем?

Бочаров не сразу понял, чего от него хотят.

— По разрывам. Лейтенант сказал, что они огонь двигают к берегу. Потом и я услышал.

— До его слов не слышали?

— Не слушал.

— Почему после его слов поверили?

Бочаров нахмурился ещё сильнее.

— Потому что он сказал уводить людей.

— Вы всегда исполняете его распоряжения без спора?

Теперь старшина понял, кто задаёт вопросы. Плечи его слегка напряглись, голос стал осторожнее.

— Приказания командира исполняю.

— Я спросил — без спора?

— Когда время есть, могу уточнить.

— А раньше приходилось сомневаться в его решениях?

— Всякое бывало.

— Например?

Бочаров посмотрел на меня.

— Не помню.

Это было сказано слишком быстро.

Он хотел помочь. Поэтому с каждым ответом делал моё положение хуже.

— Решение принимал я, — сказал я. — Старшина выполнял приказание.

Майор поднял голову.

— Вас не спрашивали, лейтенант.

— Бочаров не знал, куда ляжет залп.

Старшина повернулся ко мне.

— А вы знали?

— Я предполагал.

— Тогда и я предполагал.

— После моего приказа.

— Ну и что?

— Бочаров, — сказал я.

Он замолчал.

Не потому, что испугался майора или капитана контрразведки. Он услышал в моём голосе приказ.

Майор постучал карандашом по столу.

— Значит, ответственность за перенос места разгрузки принимаете на себя?

— Я отдавал приказания.

— Я не о том спрашиваю.

— Другого ответа у меня нет, товарищ майор.

Несколько секунд он смотрел на меня. Потом повернулся к старшине.

— Вы свободны, Бочаров. Возвращайтесь на переправу.

— Есть.

Старшина повернулся через левое плечо и пошёл к двери. У порога задержался.

— Разрешите обратиться, товарищ майор?

— Обращайтесь.

— Если бы фонарь не перенесли, там бы сейчас все лежали.

— Это установит проверка.

Бочаров хотел добавить что-то ещё, но передумал.

— Есть.

Когда дверь закрылась, капитан возле печки спросил:

— Давно старшина вам так доверяет?

— Не знаю.

— Вы командир его взвода.

— Несколько недель.

— Я не про срок спросил.

— Тогда не знаю.

Капитан раскрыл блокнот.

Теперь он начал записывать.

Шилова привёл посыльный.

Сначала вошёл сам боец, остановился у двери и доложил:

— Товарищ майор, рядовой Шилов по вашему приказанию доставлен.

— Пусть войдёт. Вы свободны.

— Есть.

Шилов переступил порог и вытянулся.

Он был без шинели, в одной сырой гимнастёрке. Наверное, его выдернули прямо с берега. На подбородке темнела свежая царапина, руки были покрыты засохшей глиной.

— Товарищ майор, рядовой Шилов прибыл.

— Подойдите.

Увидев меня, он заметно обрадовался. Потом посмотрел на остальных и растерялся.

Майор спросил:

— Фонарь переносили?

— Так точно.

— Кто приказал?

— Товарищ лейтенант Малиев.

— Что именно он сказал?

— Старый погасить. Новый поставить ниже. И людей оттуда убрать.

— Почему?

— Потому что туда ударят.

Незнакомый капитан перестал писать.

Майор поднял голову.

— Малиев так и сказал?

Шилов посмотрел на меня.

— Не совсем так, товарищ майор.

— А как?

— Сказал, что немцы пристрелялись. И чтобы мы быстрее уходили.

— Откуда он знал, что пристрелялись?

Шилов открыл рот и не сразу нашёл слова.

— Так ведь… понял.

— Как?

Парень переступил с ноги на ногу.

— По снарядам.

— Вы тоже поняли?

— Не сразу.

— Когда поняли?

— Когда товарищ лейтенант сказал.

Капитан контрразведки наклонился вперёд.

— Он раньше тоже говорил, куда лягут снаряды?

— Снаряды — нет.

— А что?

Шилов снова посмотрел на меня. Теперь уже с тревогой.

— Самолёты утром были.

— Продолжайте.

— Мы хотели в воду ложиться, а товарищ лейтенант не дал. Сказал, бомбы дальше пойдут.

— Так и сказал?

— Не помню точно. Но легли дальше.

— Бомбы?

— Так точно.

— Откуда он знал?

— Не знаю.

— До падения в воду Малиев тоже определял, куда они упадут?

— Не знаю.

— Вы давно служите вместе?

— С формирования части.

— Раньше во время налётов смотрели на него?

Шилов не понял.

— В каком смысле?

— Ждали, что он скажет?

— Он командир. Мы всегда…

— Всегда или только сегодня?

Шилов покраснел.

— Сегодня.

— Почему?

Парень вздохнул и заговорил быстрее:

— Потому что он зря не ложился. Когда далеко летело, остальные пригибались, а он говорил, что перелёт. А когда близко — тогда сам падал и нам приказывал. Мы и смотрели.

Он произнёс это почти виновато.

Майор медленно перевёл взгляд на меня.

Начальник переправы отвернулся к стене.

Шилов пришёл сказать, что доверяет своему командиру. И каждым словом делал положение этого командира опаснее.

— Я неправильно объяснил, — торопливо добавил он. — Товарищ лейтенант не знал заранее. Просто понимал.

Капитан записал и эту фразу.

— Всё?

— Так точно.

— Возвращайтесь на переправу.

— Есть.

Шилов повернулся к двери, но задержался.

— Разрешите обратиться, товарищ майор?

— Обращайтесь.

— Товарищ лейтенант людей спас.

Майор посмотрел на него устало.

— Мне известно.

— Я только хотел…

— Выполняйте приказание, рядовой.

— Есть.

Он вышел, не взглянув на меня.

Я подумал, что после проверки придётся его найти. Не для разговора. Говорить было не о чем. Достаточно будет поручить ему обычную работу, чтобы он понял: ничего не испортил.

Если мне ещё позволят что-нибудь поручать.

Артиллерийский лейтенант вошёл сам.

Он остановился у порога, отдал честь.

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— По утраченному орудию. Когда разрешите начать эвакуацию?

Майор посмотрел на меня, затем на начальника переправы.

— Когда позволит обстановка.

— Ствол, возможно, цел. Лафет разбит, но если до утра не вытащить, его затянет песком.

— Сейчас туда людей не отправлю.

— Потом можем не достать.

— Сейчас можем ещё людей потерять.

Артиллерист сжал губы.

Ему было не больше двадцати двух. На рукаве шинели темнел разрыв. Левую кисть он держал у груди, два пальца были перевязаны грязным бинтом.

Он увидел меня.

— А Малиев здесь зачем?

— Следите за обращением, товарищ лейтенант, — сказал майор.

— Виноват.

Капитан контрразведки спросил:

— Вы командовали утраченным орудием?

— Командир огневого взвода, лейтенант Чернышёв.

— Расчёт где?

— На берегу.

— Потери?

— Нет.

— Почему оставили орудие?

Чернышёв посмотрел на меня.

— Получил приказание отвести расчёт.

— От кого?

— От лейтенанта Малиева.

— Выполнили сразу?

— Никак нет.

— Почему?

— Пытались вытащить орудие. Тягач подогнали.

— Что произошло потом?

— Снаряд лёг за машиной. Малиев приказал убрать людей.

— Какими словами?

Чернышёв нахмурился.

— Не помню.

— Постарайтесь.

— Там стреляли. Не до слов было.

Капитан ждал.

— Кажется, сказал: «Орудие потом. Людей уводи». Может, не так. Смысл такой.

— Вы подчинились?

— Пришлось.

— Почему пришлось?

— Следующий залп лёг прямо по позиции.

— Значит, Малиев спас расчёт?

Чернышёв снова посмотрел на меня.

— Расчёт остался жив.

— А орудие было потеряно?

— Так точно.

Он произнёс это жёстко.

Для него орудие не было строкой в ведомости. Это были месяцы совместной работы, знакомая отдача, привычный скрип механизмов, возможность его людей отвечать противнику. На правом берегу без этого ствола могли погибнуть другие.

Он не обязан был благодарить меня за то, что я отнял у него средство защищать их.

— Разрешите идти, товарищ майор? — спросил Чернышёв. — Люди ждут.

— Идите. К старому месту без отдельного приказа не приближаться.

— Есть.

Уже повернувшись к двери, он остановился возле меня.

— Наводчик считает, что вы правильно сделали.

Я поднял голову.

Чернышёв хотел добавить что-то ещё, но только поправил перевязанную руку.

— А вы? — спросил я.

Он посмотрел в сторону выхода.

— Я орудие потерял.

И вышел.

Этого ответа мне хватило.

Копылов вошёл сердитый.

Остановился у порога, хотя всем видом показывал, что считает это потерей времени.

— Товарищ майор, фельдшер Копылов по вашему приказанию прибыл.

— Подойдите.

От него пахло йодом, мокрыми бинтами и табаком. Он поставил медицинскую сумку на край стола и, получив разрешение майора, подошёл ко мне.

— Расстегнитесь.

Я расстегнул ворот.

Копылов приложил ладонь ко лбу.

— Температура.

— Он у печки сидит, — сказал начальник переправы.

— Вы тоже у печки. Вас почему-то не трясёт.

— Меня потом начнёт.

— Обязательно.

Копылов приложил ухо к моей груди.

— Вдохните.

Я вдохнул.

Боль прошла под рёбрами. Кашель вырвался раньше, чем я успел отвернуться. На ладони осталась мокрота с тонкой тёмной ниткой.

Копылов увидел.

— Всё. Его в санвзвод.

— Закончим — отправим, — сказал майор.

— Когда закончите, он сам ляжет.

— Значит, далеко нести не придётся.

Никто не улыбнулся.

Копылов недовольно застегнул мою гимнастёрку.

Майор спросил:

— Состояние Малиева после извлечения из воды?

Фельдшер выпрямился.

— Находился без сознания.

— Дыхание?

— Не наблюдал.

— Отсутствовало?

— Точно сказать не могу. Было темно, вокруг люди. Пульс тоже сразу не определил.

— Сколько времени он не дышал?

— Не знаю. Минуту. Может, две. Пока вытащили, пока освободили рот от воды.

— Что делали?

— Уложили, удаляли воду, делали искусственное дыхание.

Капитан контрразведки спросил:

— Когда пришёл в сознание?

— После того как начал кашлять.

— Что сказал первым?

Копылов задумался.

— Спросил, где находится.

— Потом?

Фельдшер посмотрел на меня.

— Спросил, какой сейчас год.

— Именно год?

— Так точно.

— Не число?

— Нет.

— Вас узнал?

— Не сразу.

— Поведение после этого изменилось?

Копылов начал раздражаться.

— После того как человек нахлебался Днепра, у него многое меняется.

— Я не об этом спрашиваю.

— А я вам объясняю: у него контузия, переохлаждение и, возможно, начинается воспаление лёгких. Остальное не моя работа.

— Командовать может?

— Сейчас ему лежать нужно.

— Через сутки?

— Если хуже не станет — сможет. Если станет — не сможет.

— Очень точное заключение.

— Какой больной, такое и заключение.

Копылов закрыл сумку.

— Разрешите забрать его?

— Ещё нет, — ответил майор.

Фельдшер сдержал ругательство. Остался за моей спиной, словно опасался, что я упаду раньше, чем они закончат.

Капитан возле печки перелистнул страницу блокнота.

— Лейтенант Малиев, теперь отвечайте мне.

Он представился капитаном Орловым, сотрудником отдела контрразведки.

Произнёс это без нажима. В пояснениях должность не нуждалась.

— Повторите, что спросили, когда пришли в сознание.

— Где нахожусь и какой сейчас год.

— Почему год?

— Не понимал, что происходит.

— Место можно не понимать. Год — сложнее.

— После контузии бывает и не такое, — вмешался Копылов.

Орлов посмотрел на него.

— Я знаю. Поэтому и выясняю.

Он снова повернулся ко мне.

— Какой год вы ожидали услышать?

— Никакой.

— Вы удивились ответу?

— Не помню.

— Что помните?

— Воду. Потом Бочарова. Катер.

— Фамилию Бочарова вспомнили сразу?

— Нет.

— Когда?

— Он сам назвал.

— Собственное имя помнили?

— Так точно.

— Полностью?

— Михаил Алексеевич Малиев.

— Дату рождения?

Я ответил.

Она пришла не воспоминанием, а уверенностью — как собственное имя. Видимо, Малиев слишком часто называл её в училище, в анкетах и перед писарями.

Орлов продолжил:

— Место рождения?

Я назвал.

— Имя отца?

Ответ нашёлся сразу.

— Матери?

Перед глазами возникло тёмное платье. Рука, поправляющая воротник. Запах хлеба и тёплого дерева. Фамилия была моей. Имя не приходило.

Орлов ждал.

— Анна Сергеевна.

В груди болезненно сжалось.

Это было не моё воспоминание.

Но боль оказалась моей.

Орлов заметил паузу.

— Долго вспоминали.

— Голова болит.

— Какое училище окончили?

Я ответил.

— Кто преподавал инженерную разведку?

На мгновение возникла классная комната. Чёрная доска, нарисованный мелом профиль берега. Мужчина с сутулой спиной и вытертым левым локтем. Когда он сердился, начинал говорить медленнее.

Имени не было.

— Не помню.

— Командира училищной роты?

Снова пустота.

— Не помню.

— Преподавателя забыли. Командира забыли. Но помните признаки немецкой пристрелки.

Я промолчал.

— Отвечайте, лейтенант.

— Этому учили.

— Всех учили.

— Значит, я запомнил.

— Почему раньше никто этого не замечал?

Тело напряглось раньше, чем я успел подумать.

Не второе сознание. Не чужой голос.

Страх Малиева жил глубже памяти: страх неправильно ответить старшему, опозорить погоны, оказаться не тем человеком, которого мать проводила на войну.

Если меня арестуют, это будет сделано с его лицом.

Письмо получит его мать.

Товарищи будут вспоминать его фамилию.

— Раньше не было такой обстановки, — сказал я.

— А сегодня появилась?

— Так точно.

— И вместе с ней появился опыт?

— Нет.

— Тогда что появилось?

Я подумал.

— Пришлось внимательнее слушать.

Начальник переправы устало провёл ладонью по лицу.

— Там все слушали.

— Нет, товарищ капитан. Вы руководили переправой. Бочаров принимал паром. Остальные разгружали. Каждый слушал своё.

Капитан посмотрел на меня.

Он не согласился. Но и спорить не стал.

Орлов спросил:

— Вы знали запасное место?

— Малиев знал.

Слова вырвались прежде, чем я успел их остановить.

Карандаш Орлова замер.

— Кто знал?

В землянке стало тихо.

Я услышал, как в печке осыпался уголёк, а с потолка упала капля в консервную банку.

— Я знал.

— Вы назвали себя в третьем лице.

— Оговорился.

— Раньше такое бывало?

— Не помню.

— Очень многое вы не помните.

— Я утром едва не утонул.

Копылов положил руку мне на плечо.

— Хватит с него.

Майор бросил на него предупреждающий взгляд.

Фельдшер убрал руку, но не отошёл.

Орлов некоторое время рассматривал меня. Потом снова опустил глаза к блокноту.

— Запасную заводь кто выбирал?

— Осматривали при подготовке переправы.

— Вы лично?

Память Малиева отозвалась ощущением холодной воды вокруг сапог. Бочаров забивал колышек. На ветке висела красная тряпка. Они спорили из-за мягкого грунта.

— Вместе с Бочаровым.

— Почему не использовали сразу?

— Плохой подход. Машины вязнут. Нет нормального съезда.

— Но сегодня направили туда паромы.

— Другого места не было.

— Понимали, что разгрузка замедлится?

— Понимал.

— Раненых пришлось переносить через воду?

— Да.

— Потери при разгрузке были?

Я помолчал.

— Один тяжелораненый умер.

До этого о нём никто не спрашивал.

Человек умер уже в заводи. Его не убил немецкий залп. Носилки пришлось передавать через воду. Один боец поскользнулся, раненого удержали, но потеряли время. Копылов потом сказал, что он всё равно не дожил бы до госпиталя.

«Всё равно» — удобные слова для живых.

— Фамилия? — спросил Орлов.

Я не знал.

Копылов назвал.

Капитан записал её рядом с другими потерями.

На листах становилось всё теснее.

Проверка продолжалась.

Одни и те же вопросы возвращались в другом порядке.

Когда я услышал первый снаряд?

Кто находился рядом?

Какими словами обратился к начальнику переправы?

Почему не повторил доклад по телефону?

Кто ещё знал о запасной заводи?

Можно ли было видеть старый ориентир с противоположного берега?

Не разговаривал ли я с местными жителями?

Не отходил ли от подразделения?

Не находился ли раньше в окружении?

Последний вопрос уже не относился к переправе.

— Никак нет.

— В плену?

— Никак нет.

— От части отставали?

— Нет.

— Документы теряли?

— Нет.

— С кем находились перед падением в воду?

— С Бочаровым и Шиловым.

— Почему упали?

— Взрывной волной.

— Или прыгнули?

— Зачем?

— Это я спрашиваю.

— Не прыгал.

— Кто видел?

— Не знаю.

Орлов не угрожал и не повышал голоса. Иногда он надолго замолкал, и тогда становилось слышно, как за стеной двигалась война.

Прошла колонна машин. Сначала тяжёлый тягач, от которого задрожала земля. Потом грузовики. Один остановился совсем рядом, двигатель продолжал работать, наполняя землянку низким гулом. Через щели потянуло выхлопом и бензином.

Кто-то снаружи крикнул:

— В бочках горючее! Не ставь рядом со снарядами!

Другой голос ответил:

— А куда его ставить?

— Куда хочешь! Только не сюда!

Машина снова тронулась.

За ней повезли кухню. На несколько секунд в землянке запахло горячей кашей, но сразу же запах исчез под сыростью, керосином и мокрой одеждой.

Я начинал понимать способ работы Орлова.

Он не искал одного большого признания. Складывал мелочи и смотрел, не образуют ли они другую картину.

Если бы я намеренно перенёс ориентир и направил переправу на заранее известное противнику место, это могло быть диверсией. Но огонь ударил по старому участку.

Если бы хотел уничтожить орудие и боеприпасы, зачем отвёл расчёт и раненых?

Если потерял рассудок после контузии, почему действия оказались последовательными?

Если всё было случайностью, почему люди утверждали, что я заранее понимал направление огня?

Ни одна версия не подходила полностью.

И именно поэтому он не мог прекратить проверку.

На его месте я поступил бы так же.

Признать это было неприятнее, чем считать его врагом.

Телефон зазвонил снова.

Майор снял трубку.

— Да… Сколько?.. Повторите.

Он взял отдельный лист и быстро записал.

— Миномётные мины отправили. Орудия нет… Я знаю, что нужно. Нет его.

Он медленно положил трубку.

Начальник переправы спросил:

— Что там, товарищ майор?

— Двое убитых. Пятеро раненых.

Капитан опустил голову.

Никто не посмотрел на меня.

Не нужно было.

Я сам увидел потерянное орудие на другом берегу. Увидел людей, пригнувшихся в неглубоких окопах. Возможно, оно не спасло бы их. Возможно, не успело бы занять позицию. Возможно, его разбили бы первым же попаданием.

Но теперь узнать это было нельзя.

Моё решение спасло людей, которых я видел.

Цену могли заплатить те, кого я не видел.

Майор отодвинул новый лист.

— Продолжим.

Под утро меня перестало трясти.

Это было плохо.

Тело стало тяжёлым и равнодушным. Печь расплывалась перед глазами. Голоса иногда уходили в сторону, хотя люди оставались на своих местах. Вода в сапогах нагрелась, но от этого ноги не стали суше.

Копылов снова приложил ладонь к моему лбу.

— Всё, товарищ майор. Он больше ничего толкового не скажет.

— Пока говорит.

— Скоро перестанет.

Майор посмотрел на меня.

— Последний вопрос, Малиев.

— Слушаю, товарищ майор.

— Если бы вы ошиблись?

Вопрос прозвучал без нажима.

Я посмотрел на карту. Карандашные отметки выглядели аккуратнее самой переправы. На бумаге не было воды, грязи, криков и мокрых носилок. Только береговая линия, стрелки и несколько крестиков.

Если бы я ошибся, паром с ранеными потерял бы время. Орудие не дошло бы до плацдарма. Машины увязли бы в запасной заводи. Начальника переправы обвинили бы в том, что позволил молодому лейтенанту сорвать движение.

А я всё равно оказался бы в этой землянке.

Только без немецкого залпа, доказавшего мою правоту.

— Не знаю, — ответил я.

Майор нахмурился.

— Чего не знаете?

— Чем бы всё закончилось.

— За своё решение отвечали бы?

— Так точно.

— И сейчас отвечаете.

— Понимаю.

Он немного помолчал.

— Если повторится то же самое?

Начальник переправы поднял голову.

Орлов перестал писать.

Можно было сказать, что теперь я сначала доложу. Дождусь разрешения. Что молодой лейтенант понял ошибку и больше не поставит своё решение выше приказа.

Так было бы проще для всех.

Я вспомнил Гришина, бежавшего к креплению. Носилки, которые передавали через ледяную воду. Пустое место, где стояло орудие.

— Если увижу то же самое, снова отведу людей.

Начальник переправы тихо выругался.

Майор устало закрыл глаза.

— Ну зачем вы это сейчас сказали?

Я не нашёл ответа.

Наверное, потому, что он спросил.

Решение принимали при мне.

Не совещались — просто каждый сказал то, за что отвечал.

Начальник переправы подтвердил нарушение приказа и потерю военного имущества. Потом, после паузы, добавил, что перенос места разгрузки предотвратил значительно большие потери.

Копылов потребовал немедленно отправить меня в санвзвод.

Орлов сказал, что оснований считать проверку законченной нет. Необходимо уточнить биографические данные, обстоятельства падения в воду и причины резкой перемены поведения.

Майор выслушал всех.

— Задерживать будете? — спросил он Орлова.

— Пока оснований недостаточно.

То же самое слово.

— Тогда мне нужен командир взвода.

— Он болен, — сказал Копылов.

— Здесь все болеют.

— Тогда зачем меня вызываете?

Майор не ответил.

— До окончания проверки лейтенанта Малиева из части не направлять, — распорядился он. — Оружие оставить. Самостоятельно порядок работы переправы не менять. Все изменения — через начальника переправы.

Он посмотрел на меня.

— Понятно?

— Так точно, товарищ майор.

— Даже если вам опять всё заранее станет ясно.

Я промолчал.

— Я вопрос задал.

— Так точно. Докладывать по команде.

Майор перевёл взгляд на начальника переправы.

— Работать сможете?

Капитан некоторое время смотрел на меня.

— Людей не хватает. Придётся.

— Я не это спросил.

— Сможем, товарищ майор.

— Тогда сначала думайте, потом спорьте. Оба.

Телефон опять зазвонил. Майор снял трубку и махнул свободной рукой, показывая, что разговор закончен.

Писарь, всё это время сидевший в углу, подвинул ко мне объяснение.

— Товарищ лейтенант, ознакомьтесь. Подпись внизу.

Буквы плыли. Я провёл пальцем по строкам.

«Вследствие изменения обстановки по распоряжению неустановленного лица был погашен световой ориентир…»

— Здесь неверно.

Писарь недовольно забрал лист.

— Где?

— «Неустановленного лица».

— А что не так?

— Лицо установлено.

Он посмотрел на меня так, будто я придирался к почерку.

— Кто?

— Я приказал.

— Так дальше это указано.

— Здесь тоже должно быть.

Писарь вздохнул и зачеркнул слова.

— Сразу нельзя было сказать?

Он не вкладывал в вопрос никакого скрытого смысла. Ему просто пришлось исправлять документ.

Я подписал лист:

Лейтенант Малиев.

Почерк оказался не моим.

Наклон вправо, слишком длинная перекладина у буквы «т». Рука знала, как Малиев писал свою фамилию, хотя я этого не знал.

Орлов следил за пером.

Я поставил точку и отдал лист.

— Разрешите забрать больного? — спросил Копылов.

Майор уже говорил по телефону. Он махнул рукой в сторону выхода.

На этот раз — окончательно.

Снаружи серело.

Ночь не закончилась. Темнота только потеряла плотность.

Днепр лежал между берегами широкой полосой холодного металла. Над водой висели дым и низкий туман. Противоположный берег едва проступал сквозь них, но оттуда продолжали доноситься выстрелы.

На подходе к переправе скопились машины.

Одни везли ящики с патронами и снарядами. Другие — бочки с бензином. На третьей под брезентом сидели бойцы пополнения. Возле обочины стояла походная кухня. Повар разливал что-то горячее в котелки, но большинство проходивших не останавливались.

На обратном пути везли раненых, порожние ящики, повреждённое оружие и людей, которые ещё вчера считались частью наступления, а сегодня стали грузом для эвакуации.

Переправа перемалывала всё это без остановки.

Людей.

Железо.

Горючее.

Хлеб.

Кровь.

Приказы.

Копылов шёл рядом и ругался.

Не на меня — вообще.

На командиров, на переправу, на октябрь, на мокрые сапоги и на людей, которые сначала тонут, а потом считают себя годными к службе.

— В санвзвод, — сказал он.

— Сначала к своим.

— Они без вас не разбегутся.

— Поэтому и не разбегутся.

Копылов остановился.

— Вы всегда такой были?

— Какой?

— Непонятный.

— Не знаю.

Он посмотрел на меня, словно хотел продолжить расспросы вместо Орлова, но передумал.

— Десять минут. Потом найду и уложу.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Найдёте.

— Ещё бы.

Он свернул к санитарным палаткам.

Бочаров ждал возле штабной землянки.

Делал вид, что проверяет лежавшую у дороги бухту троса. Слишком тщательно проверял. Когда мы остались вдвоём, выпрямился.

— Ну?

— Что?

— Не задержали?

— Пока нет.

Бочаров кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

— Во взвод вернули.

— А я куда?

— Ты и не уходил.

— Ну и хорошо.

Он поднял бухту и сразу поморщился.

— Тяжёлая зараза.

— Оставь. Людей позовём.

— Я сам донесу.

— Это приказ?

Бочаров посмотрел на меня.

— Нет. Привычка плохая.

Он опустил трос обратно.

Мы пошли к берегу.

Шилов увидел меня издалека. Сначала шагнул навстречу, потом остановился. В руках держал закопчённое канче.

Когда мы подошли, вытянулся.

— Товарищ лейтенант…

— Вольно.

Он протянул мне канче.

— Чай.

Я взял. Чай был едва тёплым и пах дымом.

— Я там неправильно сказал.

— Где?

— В штабе. Про то, что вы знали.

— А я не знал?

Шилов растерялся.

— Я хотел сказать, что понимали.

— Пей, пока тёплый.

— Это вам.

Я сделал глоток.

— Тогда помолчи, пока я пью.

Он замолчал. Потом осторожно улыбнулся, но сразу спрятал улыбку.

Никто не спрашивал, что решили в штабе.

Люди работали. Подкладывали под колёса жерди, вытаскивали трос, проверяли крепления. Двое переносили ящики с минами, ступая осторожно, но слишком быстро. Рядом катили бочки с горючим. Старший команды ругался, требуя разнести опасные грузы, но свободного места почти не оставалось.

Кто-то увидел меня и отодвинулся, освобождая место у небольшого огня. Другой подбросил щепки.

Не приветствовали.

Просто подвинулись.

На берегу заревел мотор. Из тумана показался паром. Его сносило ниже нового створа. Рулевой пытался выправить курс, но течение разворачивало корму. На настиле стоял грузовик, рядом сидели бойцы, удерживая между ног ящики.

Сигнальщик обернулся ко мне:

— Товарищ лейтенант, принимать здесь или ниже?

Вопрос был обычным.

Именно поэтому я не сразу ответил.

После землянки, протокола и слов «до окончания проверки» эти люди всё ещё смотрели на меня, когда нужно было решать.

Я оценил течение.

— Ниже принимайте. Здесь на мель сядет. Бочаров, дайте двоих на кормовой конец.

— Есть.

Переправа снова приняла меня, будто я отходил не на проверку, а за инструментом.

Это не было прощением.

Они просто продолжали работать.

Бочаров нашёл меня через полчаса.

К тому времени Копылов ещё не вернулся, чай закончился, а озноб начал подниматься снова. Я стоял возле воды и смотрел, как паром медленно уходит к правому берегу.

На нём везли боеприпасы, бочки с горючим и около двадцати бойцов.

Слишком разные вещи для одного парома.

Но другого не было.

Старшина протянул мне мокрый лист.

— Донесение от разведчиков.

— Что нашли?

— Понтонную секцию. Ниже острова.

— Нашу?

— Не ту, что ночью разбило. Другую. Видно, раньше затонула. Течением к коряге прижало.

Я прочитал несколько строк. Чернила расплылись от воды. Понтон лежал под поверхностью, удерживаемый затонувшей повозкой или деревом. Один край, возможно, оставался цел.

— Поднять можно?

Бочаров почесал щёку.

— Всё можно.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Я посмотрел на реку.

В артиллерии я понимал больше Малиева. Знал, как звучит перелёт, как меняется огонь после пристрелки, сколько времени иногда остаётся между последним одиночным разрывом и залпом.

Но вода была другой войной.

Здесь Бочаров знал больше меня. Он видел течение по едва заметной ряби, слышал по натяжению троса, когда крепление начинает сдавать, понимал, какой понтон ещё можно спасти, а какой потащит людей на дно.

— Глубина?

Бочаров посмотрел в сторону острова.

— Шесть метров. Может, больше.

— Течение сильное?

— Там всегда сильное.

— Водолазы есть?

— Настоящих нет.

— А ненастоящие?

— Есть те, кто нырнёт.

Мне не понравился его ответ.

За рекой снова ударила артиллерия. Звук пришёл глухой, раскатистый. Несколько бойцов на берегу остановились и посмотрели в мою сторону.

Я прислушался.

Далеко.

— Работайте! — крикнул я.

Люди вернулись к тросам и ящикам.

— Сначала осмотрим место, — сказал я Бочарову. — Определим, чем держится. Потом решим, кого и с чем отправлять.

— Есть.

Он сложил мокрый лист и спрятал за пазуху.

На этот раз никто из нас не торопился произносить приказ.

Я продолжал смотреть на серую воду.

Под ней, на глубине шести метров, лежало то, без чего переправа уже не могла обойтись.

А возле берега ждали машины, орудия, боеприпасы, горючее и люди.

Все они должны были оказаться на другом берегу.

Желательно — живыми.

Глава 9. Шесть метров

16 октября 1943 года Днепр, район Переволочной 127-й отдельный моторизованный понтонно-мостовой батальон 1-я понтонно-мостовая бригада, Степной фронт

Лейтенант Михаил Алексеевич Малиев

Доклад Бочарова оказался ошибочным.

То, что разведчики приняли в темноте за затонувшую понтонную секцию, было старой повозкой. Она лежала на боку ниже острова, зацепившись осью за корягу. Из воды торчал обломок оглобли, а под ним течение раскачивало сорванный лист железа. Ночью он блестел в свете фонаря, и с берега казалось, что под поверхностью виден край понтона.

Утром туда отправили лодку.

Бочаров вернулся злой, промокший и с разодранной ладонью.

— Повозка, — сказал он.

— Уверен?

— Можете сами нырнуть.

— Не могу. Копылов запретил.

— Тогда повозка.

На этом разговор закончился.

Три дня переправа работала без потерянной секции.

Сначала казалось, что недостачу можно перекрыть людьми. Если не хватает настила — поднести больше жердей. Если паром принимает меньше груза — отправлять его чаще. Если машина вязнет на подходе — поставить ещё один тягач и отделение бойцов с тросами.

Так обычно и начиналось истощение.

Каждую отдельную проблему ещё удавалось решить. Люди подталкивали, вытаскивали, переносили на руках. Катера делали лишние рейсы. Водители спали в кабинах по двадцать минут, не снимая сапог. Понтонёры ели возле воды, положив ложки на колени, и вставали раньше, чем успевали выскрести со дна котелка остывшую кашу.

Но река не считала человеческое упрямство достаточной заменой железу.

Течение не становилось слабее оттого, что люди устали.

Машины не делались легче.

Снаряды, горючее и хлеб не могли сами перебраться на другой берег.

Пропускная способность переправы снижалась понемногу — на несколько минут при каждом подходе, на одну машину за рейс, на один лишний разворот катера. К вечеру эти минуты складывались в часы, а на левом берегу продолжали прибывать новые колонны.

Днём дорога была забита почти до самого поворота.

Там стояли грузовики с боеприпасами, тягачи, противотанковые орудия, кухни, санитарные машины, повозки и пехота. Бочки с горючим старались держать отдельно от снарядов, но места не хватало. Водители ругались с регулировщиками. Командиры требовали пропустить именно их подразделение. Раненых с правого берега нужно было выгружать быстро, освобождая паром для следующего рейса.

Все спешили.

На переправе спешка не ускоряла работу. Она только делала ошибку вероятнее.

Я почти не спал.

Копылов уложил меня после проверки, заставил снять мокрую одежду и просидел рядом, пока не убедился, что я не встану сразу после его ухода. Через два часа на берегу оборвался буксирный трос. За мной пришёл Шилов.

Копылов потом грозился привязать меня к койке.

Не привязал.

Наверное, понимал, что на переправе все люди были чем-нибудь привязаны и без верёвки.

К рассвету шестнадцатого октября температура немного спала. Кашель остался. При глубоком вдохе под левыми рёбрами всё ещё резало, но мокрота была уже без крови. Копылов назвал это улучшением и приказал не входить в воду.

Я пообещал.

Он посмотрел на меня так, будто уже знал цену моим обещаниям.

С утра мы сделали три рейса.

Первым отправили боеприпасы и пополнение. Люди стояли на настиле тесно, между ящиками, держась за борта и друг за друга. Некоторые впервые видели Днепр так близко. Они смотрели на правый берег, скрытый дымом, и молчали.

Вторым рейсом ушли миномёты, расчёты и две повозки.

На обратном пути приняли раненых. Одного несли без носилок — на шинели, продев винтовки в рукава. Он был в сознании и всё время просил не уронить сапог. Сапог держал на животе молодой санитар. Второй ноги у раненого не было.

Третий рейс повёл Бочаров.

Паром вернулся с пробитым настилом и двумя осколками в борту. Повреждения оказались небольшими. Пока заделывали пробоины, на берегу подошли новые машины.

Поток не уменьшался.

Казалось, вся война собралась на узкой полосе днепровской грязи и ждала, когда несколько промокших людей дадут ей дорогу.

Возле ящиков со снарядами стоял лейтенант Чернышёв.

Левую руку он уже не держал у груди, но перевязанные пальцы почти не сгибались. Он считал ящики, шевеля губами. Рядом ждал расчёт единственного орудия, которое удалось подготовить к отправке.

Я подошёл.

Чернышёв заметил меня, но продолжил считать.

— Сколько отправляете? — спросил я.

— Сколько паром возьмёт.

— Если перегрузить, не возьмёт ничего.

— Я знаю.

Он пересчитал последние ящики и подозвал сержанта.

— Эти четыре на следующий рейс. И два бронебойных переложить ближе к борту. Только аккуратно, чёрт вас дери.

Сержант кивнул и позвал бойцов.

— На высоте тяжело? — спросил я.

Чернышёв посмотрел на меня.

— А вы как думаете?

— Думаю, тяжело.

— Правильно думаете.

Он снова повернулся к боеприпасам.

Больше мы ничего друг другу не сказали.

На правом берегу ждали не просто орудие.

Там, за дымом, остатки пехотных батальонов держались за высоту, вцепившись в неё так, будто под ногами была не размытая днепровская глина, а последний клочок собственной земли. Немец сидел выше. Он видел подходы, дорогу и край плацдарма. Наши отвечали миномётами и тем, что ещё не успело выйти из строя.

Второе орудие могло подавить пулемёт. Могло разбить наблюдательный пункт. Могло остановить танк, если утром немец пойдёт обратно.

Теперь его у них не было.

Я это понимал. Понимал и тогда, когда приказал расчёту отходить. Просто на берегу передо мной находились другие люди — раненые на пароме, понтонёры у тросов, водители возле машин. Они не видели, как немец сводит разрывы к световому знаку. Ещё несколько минут — и первый залп лёг бы среди них. Следом загорелись бы боеприпасы и горючее. Разбитые машины перегородили бы съезд. Повреждённые понтоны потянули бы за собой остальные.

Переправа могла потерять не один рейс. Она могла остановиться.

Тогда на высоте не получили бы уже ничего. Ни орудия, ни патронов, ни людей.

Это не делало моё решение правильным. На войне решения редко бывают правильными. Чаще одно из них просто оставляет в живых больше людей, чем другое. А фамилии тех, кому не повезло оказаться по другую сторону выбора, всё равно записывают на твой счёт.

Орлов, наверное, ещё проверял мою биографию.

Майор ждал донесений.

Начальник переправы пытался вернуть потерянные часы.

Чернышёв считал снаряды для людей на высоте.

Каждый делал то, за что отвечал.

Я отвечал за взвод и за участок переправы.

Но моими людьми были не только те, кого я знал по фамилиям.

На войне командир отвечал и за тех, кого не видел: за пехоту на высоте, за раненых на пароме, за водителя у застрявшей машины, за сапёра, который полезет в воду, если я сейчас прикажу.

Нельзя было спасти одних, забыв о других.

Но нельзя было и расплатиться за вчерашних погибших жизнями сегодняшних.

— Товарищ лейтенант!

Я обернулся.

Шилов стоял у сигнального поста и показывал вверх по реке.

Из-за тумана выходил паром.

Он шёл тяжело, глубоко сидя в воде. На настиле стояли грузовик, две повозки и бойцы. Катер тянул его против бокового течения, мотор работал на пределе. Вторая лодка держалась у кормы, не давая парому развернуться.

— Это кто столько нагрузил? — спросил Бочаров.

Он подошёл незаметно и теперь щурился на воду.

— С правого берега возвращаются, — сказал Шилов.

— Вижу, что не из Москвы.

В грузовике лежали раненые. Их накрыли плащ-палатками, но при каждом толчке из-под брезента показывались сапоги. В повозках сидели легкораненые и несколько бойцов, отправленных в тыл по другим причинам. Один держал на коленях ручной пулемёт без приклада.

Паром входил в заводь слишком быстро.

— Сигнал левее! — приказал я.

Шилов поднял фонарь, хотя рассвет уже размывал его свет, и повёл рукой.

Рулевой катера ответил коротким гудком.

Паром начал менять курс.

Первый немецкий снаряд упал далеко, возле острова.

Никто не лёг.

За три дня люди привыкли различать опасность и шум. Это тоже было плохо. Привыкший человек иногда не замечал момента, когда шум снова становился опасностью.

Второй разрыв поднялся ближе.

Я прислушался.

Снаряд шёл со стороны высоты. Не тот калибр, которым обстреливали нас ночью. Тяжелее.

— Быстрее разгружать! — крикнул начальник переправы с верхнего съезда. — Машину первой!

Водитель уже запускал двигатель. Бойцы снимали крепления с колёс.

Третий снаряд не долетел до берега. Он ударил в воду перед паромом.

Днепр поднялся тёмной стеной. Вода обрушилась на настил, сбила с ног двух бойцов и сорвала одну из плащ-палаток. Катер дёрнул трос. Паром развернуло кормой к течению.

— Концы держать! — заорал Бочаров.

Люди бросились к канатам.

Я не услышал четвёртый снаряд.

Только увидел, как в середине парома вспухла белая вода, смешанная с дымом и щепками.

Удар пришёл снизу и сбоку. Настил приподняло, грузовик качнулся. Лошади рванулись. Одна повозка перевернулась, людей и ящики бросило к борту.

Потом звук догнал всё сразу.

Меня ударило в грудь. Я опустился на колено, но почти сразу поднялся.

Паром переломился не полностью. Одна секция быстро набирала воду, утягивая соседнюю. Грузовик накренился. Из кузова кричали раненые.

— Лодки к борту! Раненых снимать! — приказал я. — Повозки рубить! Лошадей в воду!

— Там люди под телегой! — крикнул кто-то.

— Сначала людей!

Катер продолжал работать, хотя трос тянул его назад. Мотор ревел. Рулевой пытался вывести паром на мелководье, но затопленная секция уже легла ниже поверхности.

Бочаров с бойцами полез на настил.

— Шилов, второй конец на берег! Через лебёдку!

— Есть!

— Чернышёв! Расчёт сюда!

Артиллерийский лейтенант не спросил зачем. Его люди бросили ящики и побежали к воде.

Грузовик начал сползать.

Водитель сидел в кабине и пытался запустить двигатель.

— Из машины! — крикнул я.

Он не услышал.

Я шагнул в воду, но Бочаров оказался ближе. Вскочил на поднимающийся край настила, рванул дверцу кабины. Она не открылась. Тогда он разбил стекло топором и вытащил водителя через окно.

Через несколько секунд грузовик ушёл передними колёсами вниз.

Деревянный настил треснул. Люди отступили к уцелевшей секции. Раненых передавали в лодки и прямо в воду — тем, кто стоял по грудь у борта.

Лошадь из перевёрнутой повозки билась в постромках. Один боец пытался перерезать ремни, но нож выскальзывал из мокрой руки.

— Отойди!

Чернышёв ударил по ремню сапёрной лопаткой. Раз, второй. Кожа лопнула. Лошадь ушла под воду с головой, вынырнула дальше и поплыла к берегу.

Вторая осталась зажатой между оглоблей и бортом.

До неё никто не успел добраться.

Затопленная часть парома резко осела.

Соединительный узел между секциями заскрежетал. Уцелевшую половину начало тянуть за первой.

— Разъединять надо! — крикнул Бочаров.

Я видел это и сам.

Если затонувшая секция утащит остальные, мы потеряем весь паром. Не только железо и настил. Переправа лишится ещё одного средства, а на берегу уже ждала колонна.

— Болты выбить можно?

Бочаров опустился возле узла, сунул руку в воду и сразу отдёрнул.

— Верхние можно! Нижние уже под водой!

— Тросом рванём?

— Узел искалечим. И секцию может перевернуть.

— Баграми?

— Не достанем.

Вода поднималась.

Людей с парома почти сняли. Последнего раненого передали в лодку. Он держал обеими руками перевязанный живот и не издал ни звука.

Затонувшая секция тянула уцелевшую на глубину.

— Лебёдку запускай! — приказал я.

Тягач на берегу натянул трос. Уцелевшая часть остановилась, но крепление задрожало. Канат заскрипел так, будто внутри него рвались отдельные проволоки.

Бочаров посмотрел на трос.

— Долго не выдержит.

— Второй дать.

— Зацепить некуда. Под воду надо.

Шесть метров.

Теперь это была не строка в донесении.

Под серой поверхностью лежал перекошенный узел. К нему нужно было спуститься, найти нижнее соединение, освободить затонувшую часть и дать лебёдке вытянуть остаток парома к берегу.

Без водолазного костюма.

Без шлема.

Без воздуха.

На одном вдохе.

— Кто у нас лучше ныряет? — спросил я.

Бочаров посмотрел на меня слишком быстро.

— Я.

— Неправда.

— А кто проверит?

— Я проверю.

— Тогда вы.

Он сказал это не как вызов. Просто ответил.

Шилов стоял рядом, тяжело дыша. На щеке у него снова была грязь, руки дрожали от холода.

— Я могу, товарищ лейтенант.

— Нет.

— Я в деревне с моста нырял.

— Здесь не мост.

— Я достану.

— Отставить.

Шилов хотел возразить, но увидел моё лицо и замолчал.

Я снял ремень с кобурой.

Копылов запретил входить в воду.

Обещание продержалось дольше, чем я ожидал.

— Товарищ лейтенант, — сказал Бочаров. — Не надо.

— Ты только что сказал, что лучше меня не нырнёшь.