Тот еще тролль

Глава 1. Снага в деле.

«Э, а чо это было, пацаны? Чо было-то?»

Колян Гугнявый, депутат

[От третьего лица. Сервитут Казнь. Полковник ЕИВ Опричного войска Кацман-Куркачевский. 4 июля 1985 года, четверг.]

«Po suchestvu zadannykh mne voprosov imeju pojasnit’ sledujuscheje, nakh!»

Смятый лист бумаги был отправлен в нарочитую корзину, куда и упал — поверх еще десятка очень похожих комков.

Капитан егерей, он же — полковник опричной службы, он же — господин Кацман, устало откинулся на спинку кресла. Не то, чтобы киборг реально был способен уставать физически, но вот с точки зрения моральной он уставал, и даже очень сильно.

— И что это было? — спросил опричник у рослого снага, обряженного в полицейскую форму — украшеную лычками городового старшего разряда.

Тот сидел сидел на неудобном табурете — том, что для посетителей, и видом своим являл виноватое уныние. Причиной того был разнос, идущий вот прямо сейчас.

— Не могу знать, господин полковник!

— Дятлин, не ерничайте! — потребовал тот. — Я еще понимаю, когда вы бросаетесь речевым мусором среди своих соплеменников, но делать то же самое в официальном отчете — не позволю! Зачем, Дятлин, а главное — нахрена?

— Согласно команде! — полицейский чин не раз принимал участие в подобных беседах, и сдаваться не хотел. — Писать дословно так, как было!

А то сами знаете — раз признаешь вину, два признаешь, а там и премии лишат, в звании понизят…

— Допустим, — полицейский выглядел настолько комично, что сердиться киборг передумал. — Хотя ладно. Вы ведь, Дятлин, владеете электрической грамотой?

— Так точно! — сидя во фрунт тянуться сложно, но полицейский справился. — За что имею благодарность в личном деле и прибавку к окладу! Согласно штатного расписания.

Полковник, он же — капитан, поднялся на колесо и двинулся в сторону большого секретера. Мебель занимала мало не половину длинной стены.

— Идите сюда, Дятлин, — позвал киборг. — Открывайте.

Снага повиновался: видно было, что содержимое секретера для него не только не тайна, но и штука довольно простая и понятная.

Внутри секретера оказалась полицейская ЭВМ — особая антивандальная модель, не боящаяся пыли, влаги, тряски, жары и холода. Еще говорили, что в экран электронно-вычислительной машины можно стрелять — из оружия небольшого калибра. Желающих проверять — не нашлось.

— Возьмите себе табурет, — смилостивился егерь. — Набивайте отчет текстом, прямо как есть. То есть «ять», «нах» и прочие милые словечки — тоже можно. После мы… — опричник взял паузу.

Снага включил устройство.

— Работает, и это хорошо, — кивнул сам себе Кацман. — Потом прогоним текст через анализатор, сделаем звуковую запись и послушаем — со старшими коллегами — в виде нормальном, удобном для восприятия. Дерзайте, Дятлин — Держава ждет отчета!

Снага вздохнул тяжко, но перечить не осмелился: и без того чудом прошел по грани, отделяющей служебную недалекость от личной наглости.

— Будет сделано, господин полковник! — полицейский положил руки на клавиши. — Расчетное время — до двух часов!

Печально скрипнули половицы: Кацман поехал к двери, и даже почти в ту вышел, но остановился на пороге. Выдохнувший было снага вновь подобрался.

— И вот еще что, Дятлин, — вспомнил начальник. — Когда общаетесь со мной наедине, говорите так, как вам привычно. Мочи нет слушать уставной канцелярит из уст снага!

[От третьего лица. Сервитут Казнь. 3 июля 1985 года, среда. Ретроспектива.]

В помещении было шумно, людно и накурено.

Собрались, поругали невиновных, похвалили непричастных и нарезали план работ на предстоящий день. Шла обычная полицейская планерка: так живет Большой Район сервитута Казнь.

Не то, чтобы ничего не случилось, просто о масштабе бедствия все узнали позже.

— Да, и вот еще что, — господин коллежский советник, барон фон Физенгофф, притомился орать на нерадивых подчиненных и перешел на тон почти спокойный. — Смежники сообщают: проснулся Большой Зилант. Наружу пока не полез, но ворочается недобро.

Подчиненные сделали стойку: как известно, начальство не говорит просто так.

— Нас это пока не касается, — договорил начальник Большого Участка. — Если что, позовут.

— Господин полковник, разрешите вопрос?

В полицейской системе Державы нет такого звания, но коллежскому советнику страшно нравилось, когда его называли на армейские деньги — как бы намекая на воинское прошлое начальства, в армии отродясь не служившего.

— Разрешаю, — подобрел тот. — Что вам, господин пристав?

— Уточните уровень угрозы, пожалуйста. К чему готовиться? — хуман задал вопрос и стал есть начальство глазами.

— Егеря говорят — красный уровень, перестраховщики. Поэтому — пусть будет оранжевый… Нет, даже желтый, — мудро поделилось начальство.

Тридцать третье патрульное — снажье — отделение вышло из комнаты вместе с коллегами — кто-то остался общаться с начальником, но это было так, другое начальство.

Первым делом снага отправились в оружейку: добрать комплект.

— Чего надо? — спросил дежурный сквозь решетку. Та отделяла общее помещение от оружейного склада.

— Желтый уровень, нах, — поделился городовой старшего разряда, снага Дятлин. — Так что давай, не жмись.

— Ничего не знаю. Не доводили, — дежурный резко и часто замотал головой. — Не дам!

— Мы что? Мы ничего, ять, — почти спокойно ответил командир отделения. — Так господину барону потом и скажешь — мол, задержал выход патрульной группы на маршрут по причинам таким-то…

— Точно, что ли, желтый уровень? — усомнился дежурный.

— Сам подумай, оно мне надо? — удивился снага. — Пулемет — он тяжелый, ять! Патроны еще по тройной норме, а нам все это — тащить, в натуре!

— Вот ведь выдумали, а! Снагам — пулеметы! — Дежурный был хуман, и к вооружению всех видов орков относился так себе.

— Слово «снага» не склоняется, нах, — парировал Дятлин. — Про пулеметы — это, господин дежурный, не твоего ума дело. Государев указ! Желаешь оспорить?

— Умные все стали, — расстроился дежурный, но пулемет выдал — как и тройную норму патронов. Желтый уровень!

Снага вышли наружу, под утреннее солнышко.

— Хорошо не оранжевый, в натуре, — поделился штатный пулеметчик отделения. — Не на бэтэре. Так прогуляемся, по холодку, ять.

— Бэтэр — это броня, — умудренно заметил соратник пулеметчика. — Все лучше, чем в одной форме, да пешком, ять, не топать.

— Отставить лениться, нах! — Дятлин пресек разговорчики в строю. — Защита из бэтэра так себе, сами знаете. Пальцем насквозь. И жарко внутри. И вообще, девять-ноль-одна, маршрут, ять, потопали.

«Хорошо еще», думал по пути городовой старшего разряда, «что, ска, не красный. Винтокрыл — а он всего один, и не факт, что взлетит…»

Утро прошло спокойно.

Полицейские забили — прямо ногами — жирную альфа-крысу, вылезшую из коллектора.

Застрелили — из табельного пистолета — кхазада, с пьяных глаз прыгнувшего на патруль с топором.

Заломали приблудного снагу туповатого вида. Тот еще кричал, мол, «пацаны, да я же свой, ять!»… Крокодил тебе свой, вот что.

Обошли весь район, распотрошили три знакомые закладки и одну неизвестную, вот и околоток, там и обед. Поели хорошо: первое, второе, салат и компот.

— Уф, — сыто отдуваясь, заявил пулеметчик. — Вкусно, много. Внятно кормят, в натуре.

— Тебе зачем форма? — пошутил Дятлин. — Пожрать?

— Не только, — отозвался подчиненный. — Ботинки крепкие, за свет платить не надо и за детский сад еще.

— Это верно, — согласился городовой старшего разряда. — У меня сосед есть — две трети бабла на спиногрызов, а у него тех всего семеро, не то, что твои тринадцать… Или уже четырнадцать?

Ценящие семейные узы снага кивали одобрительно.

Ладно, что им дали доесть, неладно — что не дали отдохнуть после обеда: вбежал дежурный.

Этот был гном. Он ворвался в столовую околотка, будто лесной пожар в летний ельник, вокруг немедленно возгорелось — хорошо, что только в переносном смысле.

— Застава, в ружье! — заорал он с порога.

Сей достойный из кхазадов тащил когда-то службу в пограничном отряде, дело свое знал туго, и переносил иногда старые привычки на новые обстоятельства.

Завыла сирена: дежурный опередил ту совсем на чуть-чуть. Снажье отделение подхватилось и выбежало вон, пересекло плац и ворвалось в зал оперсовещаний, надоевший еще с утра. Прибежали почти первыми, совсем немного отстав от резвого фон Физенгоффа.

[Несколько позже.]

— Он — не что, а кто, — Дятлин возразил незнакомому киборгу. — Точно, кто, живой же. Змей.

Принялись обсуждать тактико-технические характеристики Большого Зиланта. Сошлись на том, что колдовать того — бесполезно.

— Старый добрый огнестрел! — выкрикнул пулеметчик, потрясая автоматом. Почему не пулеметом? Все просто: сверхштатное оружие как было установлено у ног носителя на сошки, так и там стояло. Вот еще выдумали, пулеметом махать… Тяжелый он, пусть и полезный.

[Еще через полчаса]

Пулемет оценили: пуля более мощная, чем автоматная, вышибала мелкого змея с одного выстрела, главное было — попасть. Пулеметчик же стрелял отменно, короткими очередями по три патрона — метко.

— Теперь понял, — Дятлин укрылся за стенкой барака: хлипкого, но кирпичного, — зачем нам в отделении Обжора?

— А то! Виртуоз, ять! — согласился недавний скептик. — Снайпер-пулеметчик!

Прилетел новый плевок: среди змеев оказались какие-то новые, дальнобойные.

— Чо это? — уточнил полицейский. — Кислота или яд?

— Пальцем потычь, в натуре, — предложил Дятлин. — Потом расскажешь, если будет, кому, ять.

— Не, я как-нибудь так, — любопытный кивнул на пузырящуюся жидкость, уверенно разъедавшую деревянную балку, — опыта.

Еще немного постреляли — благо, было, в кого. Потом сбегали до пункта боепитания и набрали патронов. Потом постреляли еще, и мелкие змеи вскоре закончились.

— А они того, — чуть ли не обиженно заявил пулеметчик, успевший сменить уже третий запасной ствол, — Кажется, всё, ять.

Снага взобрались на груду битого кирпича и ломаных бревен: это бывший барак задело проехавшим танком. Сначала полицейские осторожничали, выглядывая с разных сторон и по очереди, но после — осмелели и поднялись во весь рост.

— Ничего себе картина, ять, — сообщил Дятлин. — Прямо феерия. Ледовое побоище, только летом, и змеи, ска, вместо свиньи. Настреляли!

Окоем — до самой Змеиной горки — оказался сейчас плотно завален бесчисленными трупами двухголовых змей.

— Сборщики поднимутся, — поделился Обжора. — Кстати! Надо бы нашим, ска, шепнуть…

— Как, нах? — возразил Дятлин. — Колдовать выучился? Когда успел, ять?

— Телефон имеем, — усмехнулся пулеметчик, извлекая из-под форменного кителя связное устройство. То было густо перемотано изолентой, с расколотым повдоль экранчиком, но выглядело рабочим.

— Цинканешь потом, откуда мобила, — потребовал городовой старшего разряда. — А сейчас — давай, зови своих, ять. И чтобы по понятиям, а не как обычно!

Снага — и примкнувшие к тем градские обитатели — со своей частью работы управились отлично. Останки хтонических змеев, прибрали всех и начисто — по крайности, тех совсем не было видно.

— Тут все, нах, — сообщил гражданский снага, одетый в грязный серый комбинезон. — Может, мы того, до горки?

— Не, — отверг Дятлин. — Мало ли. А ну, как не всех того, ну, этого?

— Если только так, ять, — согласился энтузиаст. — Воевать такое себе. Или разом двинулись? Раз тут все закончилось.

— Потом как-нибудь, — снова отказался полицейский. — Туда смотри, ять. Ничего, ска, не закончилось, вон, воюют.

Воевали авторитетно: два киборга и один шаман. Киборги были опричные — с одним из них отделение уже было знакомо — это оказался тот самый вроде-бы-полковник, с совещания. Шаман был интереснее: бритый всем телом тролль из лесных, сервитуту уже немного известный — как толковый самогонщик.

— Реальные пацаны, — согласился снага-в-комбинезоне. — Только это. Мы, ска, пока пойдем.

И ушел ведь — а то чо они, в натуре?

Было видно, что дела у авторитетов идут неинтересно: куда хуже, чем у всех прочих отрядов, включая даже заблудившийся в развалинах танк.

Большой Зилант, выбрав единожды направление, наползал своей тяжеленной тушей на первые дома трущоб: те трещали и поддавались.

— Гля, чо творит, ять! — восхитился пулеметчик. Дятлин засмотрелся: было, на что.

Общеизвестно: шаманы не умеют колдовать, особенно, когда они пустоцветы. Магии в них самих немного — той только и хватает, что на призыв каких-нибудь полезных духов.

Так рассказывали на инструктаже, и Дятлин верил: не будет же целый офицер жандармерии зазря трепать языком? Стало быть, даже если кажется, что шаман колдует сам, это только кажется. В натуре.

Невидимые для снага духи старались вовсю: Большого Зиланта жгло огнем, морозило холодом, ломало большими булыжниками, падавшими из ниоткуда — то была магия земли. Даже волшебные молнии били из низенько спустившейся тучки, вот как!

Все было эффектно, но совсем впустую: Змей как полз, так и не тормозил, только шустро вертел обеими головами.

— Чо это он? — спросил пулеметчик. — Вертит?

— Пожрать ищет, — пояснил Дятлин. — Устал, ять.

— Может, врежем, в натуре?

— Не, — возразили сбоку и немного сзади. — Без толку.

Это были кхазады, гномий расчет гранатомета: они подобрались поближе, имея в виду занять вновь обретенную высоту, и совершенно не расстроились, обнаружив на той соратников в полицейской форме.

— Пробовали. Две кассеты ушло, — пояснил гномий командир. — Даже не почесался, швайнехунд! А значит — чо?

— Без толку, ять, — повторил-согласился Дятлин. — Хоть автомат, хоть пулемет. Пули не по делу.

— О, вон чего, — пулеметчик вновь привлек общее внимание. — Лаэгрим, в натуре! А чего с луками?

— Нихрена не лаэгрим, — возразил более грамотный Дятлин. — Нолдор, нах. Шлема острые, и луки еще, ять! И древние, в смысле, ска, призраки. Или духи.

Один из лучников взобрался на крышу ближнего сарая, и все согласились с городовым: лук, доспехи и тело зримо просвечивали на фоне разгорающегося неподалеку пожара.

— Не, пацаны, вы как хотите, — решился пулеметчик, — а я не могу, ска, мне надо, ять. Ну, там же эта… — снага сурово сдвинул кустистые брови и почти шагнул с груды кирпича вниз.

— Чо-как, черные уруки в роду? Не было? — уточнил Дятлин, придержав подчиненного за руку. — Или ты того, башкой двинулся?

— Почему «не было»? — чуть ли не оскорбился тот, ничего не ответив про голову. — Прадедушка Грым до сих пор, ска, живой! Только он мне не родной, дедушкин отчим. И переехал недавно, в Сан-Себастьян, ять. Но тут, в Казани, хотя бы сервитут…

— А я согласный, натюрлих! — вдруг заявил тот кхазад, что заговорил первым. — Айда, мужики. Пусть жили грешно, хоть помрем смешно!

И встали, кто сидел, и пошли — потому, что не пойти было нельзя.

Большой Зилант, тем временем, дополз до первого из домов, и головами стал вертеть с утроенным интересом: почуял съедобное.

— Утрям, иждехес! — донесся истошный визг. — Хайван!

Визжали по-мишарски, голосом девичьим, черно-уручьим. Снага прибавили шагу, кхазад не отставали — перейдя на бег.

— Чего бежим, — почти про себя пробурчал Дятлин. — Только помрем уставши, в натуре!

Однако добежали — чтобы не успеть. Правда, сразу же оказалось, что опаздывать можно и в хорошем смысле.

Здоровенный черный урук — довольно молодой, крашеный то ли мелом, то ли краской в белый цвет — спрыгнул с дамбы, отделяющей поле боя от берега реки и достиг гигантского змея в три могучих прыжка.

— Стоять, — вдруг закричал Дятлин — неожиданно для себя самого. — Не лезть!

Все — даже кхазады, даже потомок черноуручьего выкормыша, пулеметчик по кличке Обжора — всезапно послушались.

— Не трожь ребенка, сволочь! — заорал черно-белый урук.

Потом Дятлин услышал звон бьющегося стекла. Запахло спиртом, и снага тут же ослеп: остальное оставалось только слушать. К тому же, ничего особенного больше и не случилось — мощные удары чего-то обо что-то, крики, падение тяжелой туши…

Глава 2. Силы добра и порядка.

«Пирр, что молосов владыка, в храме Афины повесил длинные эти щиты»

Надпись в Фессалии

[От героя (офигевшего). Сервитут Казнь, окрестности Змеиной Горки. 3 июля 1985 года, среда]

Битва сил добра и порядка вышла эпичная. Нет, не между добром и порядком — они, как раз, выступили на одной стороне, с другой же выступили… Два слова — всякая хтонь.

Впрочем, часа два уже прошло с того, как пал Большой Зилант. Битва завершилась — осталось разгрести последствия.

Первым делом — тела, они же трупы, они же — ингредиенты.

В этом здорово помогли снага, те самые, с автоматами и пулеметом. Эти ребята — да, полицейские — организовали сбор трофеев на основе почти научной: товарищи Тейлор, Стаханов и Ерманский удостоили бы сборщиков, как минимум, похвалы.

Самое интересное было еще и в том, что часть трофеев пошла налево еще до того, как все закончилось — просто собирали всякое не у нас на глазах, а где-то в отдалении. Там, где воевали без нас, и справлялись, по чести, даже лучше.

Тут было то же самое.

Удивительно быстро набежала огромная толпа снажьих родственников: они выстроились в долгие цепочки, по которым и передавались, скажем так, элементы. То, что выходило при разборе биокомплектов.

Хорошо, что снага не брезгливы! Меня, например, при взгляде на процесс разбора откровенно мутило, и вроде — не меня одного.

— И как они, ну, теперь? — спросил я у егеря. — Поделятся?

— С чего бы? — Кацман чуть сдвинулся влево, будто пытаясь удержаться в поле моего зрения. — Это их добыча. Законная, надо заметить. Могу вспомнить подходящий параграф.

— Верю, господин капитан. Не надо параграфа, — я тяжело вздохнул, обратившись этаким Плюшкиным.

Плевать мне было на добычу с высокой местной колокольни: по сделанным наскоро подсчетам, всю ее я мог бы купить у снага раз шесть, или даже семь — и это только на купоны!

Однако изобразить жадность — стоило. Знакомую поговорку здесь переиначили: «когда тролль родился, гобёл заплакал», а значит — мне не стоило выделяться из сонма соплеменников: постоянная скаредность!

— Переигрываешь, братан, — Зая Зая тоже оказался неподалеку. — В смысле жадности. Вон, и господин капитан… Или полковник? — урук вопросительно посмотрел на егеря. Или опричника.

— Все равно, — тот пожал плечами. — Я с тобой, кстати, согласен. Наш синеватый друг слегка того. Короче, заканчивал бы ты это, Ваня. Вот серьезно, завязывай.

— Богатым будешь, — посулил я орку — будто не понял, о чем говорят они оба. — Только что о тебе думал, на предмет Большого Зиланта.

— Не буду я богатым, — принялся отнекиваться тот. — Тушу забирай хоть всю: мне ее все равно девать некуда, да и живу я в дому у тебя же.

— Уверен? — прищурился я. — Там одной чешуи на… Дофига, короче.

— О, шкура! — обрадовался новоявленный великий герой. — Немного возьму, на жилетку. И череп еще, который целее и лучше сохранился. Второй — так и быть, забирай.

— Они оба в труху, черепа эти, — ответил я. — То есть — сохранились хуже. Оба.

— Это я неловко, — признал Зая Зая. — Ну, раз в труху — забирай и головы тоже. Я тогда возьму еще чешуи — на наручи. И на поножи.

Капитан егерей посмотрел на нас обоих, послушал, да и расхохотался.

— Кожура, — сказал он, — настолько старого змея, да еще магически инертная… Инертная ведь?

— Есть такое, — сурово согласился я.

В самом деле, шкура хтонической твари как была неуязвима для любой доступной мне магии, так и осталась, что на живом змее, что на мертвом. Разве что чешуйки теперь пробивались пулями, выпущенными из пулемета.

— Она сама по себе стоит так много, что твой друг может купить себе хоть осколочный жилет, хоть боевой скафандр, пусть и без бортового оружия. Даже с учетом пошлины, которую нужно будет заплатить за разрешение… Даже два скафандра. Или три. Сумма получается такая, что мне ее даже сосчитать сложно — вот так, сразу.

— Пошлины? — оживился я, подумав о своем. — А может, тогда и мне можно что-то компактное, дальнобойное…

— Огнестрельное? — посуровел капитан. — Нет, и не проси!

— Помню, — стоило пойти на попятный, но что-то подсказывало мне… — Государев именной приказ. — Вздохнул. — Можно хоть услышать, о чем тот? И почему? Снага же, вон, даже при пулемете!

— Казань, она же — Сервитут Казнь — место особое, — капитан егерей потянул волынку в долгий ящик. — Только не надо этих твоих шуточек про «я заметил»!

И не собирался, честное слово! Слушал временное начальство внимательно: не давал мне покоя один момент… Однако, в наличии последнего стоило убедиться доподлинно.

— Дело не только в том, что хтони тут небольшие и слабенькие, — проговорил капитан, — и даже не в великом их количестве. Приходилось ли тебе слышать о казанском феномене?

Конечно, мне приходилось! Я в нем, можно сказать, жил! С конца Поволжского Глада и до окончания Эксперимента… После какового и сам феномен, и порожденные им подростковые банды сошли на нет.

Миры наши и вправду похожи, но не совпадают в точности.

Кивнул согласно. Все равно было ощущение — сейчас мне и расскажут о местной версии феномена… И не только.

— Обратимся к уложению: огнестрельное оружие под запретом — если речь о сервитутах — только для урук-хай, — просвещал меня капитан, а я, стало быть, внимательно того слушал. — Твоему другу Зая Зая даже касаться нельзя — от пистолета до пулемета, даже для самозащиты, даже… Запрещено, в общем, и всегда будет под запретом. Наказание — одно…

— Высшая мера социальной защиты, — догадался я.

— Как? Высшая мера чего? — удивился егерь. — Интересно. Запомню. Блесну как-нибудь в собрании, мол, оригинальный троллий юмор… В целом верно, смерть, да. Здесь же, в Казни, ситуация иная, и виной тому — казанский феномен.

Мимо нас, взяв с места резкий старт, пронесся черно-белый урук.

— Прибью, — орал он, набегая на небольшую группу снажьих подростков, подобравшихся к туше Большого Зиланта, и почти незаметно ковыряющих бок монстра — видимо, на предмет той самой, упомянуто дорогущей, чешуи.

Подростки осознали масштаб проблем и разбежались — очень опытно, в разные стороны, чтобы опасному герою не захотелось гнаться за кем-то одним.

— Мы отвлеклись, — вернул меня к беседе капитан-полковник. — Так вот, феномен. Ты ведь заметил, что на улицах неспокойно не только из-за выхлопов и приблудных волшебников? Криминал, например?

— Его пойди, не заметь, криминал этот — не удержался я. — К тому же, бандиты — как раз при стволах, и очень даже огнестрельных.

— Не все, — покачал головой офицер. — Снага, тролли и гоблины — строго о белом оружии. Мечи, секиры, топоры. Ножи. Стрелядлы всякие, типа той, что висит в шкафу и у тебя самого, и у твоего друга: пневматика, торсионки.

— Ну… Наверное, — поразмыслив пару секунд, я не стал сдавать властям своего бывшего врага, а ныне — полезного подельника по прозвищу Гвоздь. Мало ли. Да и ружье то, поди, провалилось уже в ил метра на три в глубину.

— Оркоиды — тролли тоже — это примерно две трети местных уголовников, что мелких, что покрупнее. Были, до Инцидента.

Сделал себе ментальную закладку: пора уже доподлинно выяснить, что за Инцидент!

— И еще некоторое время после… В общем, Его Величество в неизъяснимой своей милости, именным повелел — распространить запрет на огнестрельное, лазерное, плазменное и любое другое — кроме пневматического и натяжного — дальнобойное оружие с одних только уруков на всех, кто носит приставку «хай». Олог-хай, например.

— Стало прямо полегче? — несколько ехидно поинтересовался я.

— Тон сбавь, — очень спокойно посоветовал мне егерь. — О Государе речь.

— Я не о том! — пришлось изобразить панику верноподданного. Я даже выставил перед собой ладони — в универсальном жесте полного отрицания. — Не смею! Только и исключительно об обстановке!

Знаете, эта история с царизмом — невозможном при развитом магическом обществе — стала уже несколько напрягать и даже прямо бесить. Какой-то один хрен, только тем и славный, что далекие его предки были самыми лихими бандитами на селе, а чуть менее далекие умудрились не упустить преимущества… Не должен один человек принимать судьбоносных решений за все государство!

Вы, конечно, спросите — а как же товарищ Сталин? — и я отвечу: «Это другое, понимать надо!»

— Ладно, — паникой моей капитан остался доволен, и тему негожего тона развивать не стал. — Спокойнее — стало. И заметно. Сам понимаешь, когда бандиту надо до тебя сначала добежать, или выстрел из арбалета не пробьет твоей брони… Даже если таковы не все бандиты, а только их треть!

— Понимаю, — решил согласиться я. — Значит, снага, гоблины, тролли… И, наособицу — урук-хай?

— Именно, — кивнул егерь.

— Хей-хо! — донеслось откуда-то со стороны груды кирпича, получившейся совсем недавно от столкновения с танком. Я отвлекся и присмотрелся.

— Не обращай внимания, — посоветовал егерь. — Сейчас обниматься станут. Может, даже побратаются, хотя последнее — уже вряд ли. Кхазады!

Вездесущий черно-белый урук оказался там, где кричали. Громкие звуки он издавал не сам: с этим прекрасно справлялся кхазадий расчет гранатомета. Я присмотрелся и даже немного позавидовал: и вправду, затеяли обниматься! Боевое братство, все дела…

Пришлось сделать над собой усилие, перестать завидовать и обратиться вновь к источнику информации.

— Не сходится, — сказал я. — Снага, вон гоблины еще. Автоматы, пулеметы…

— И не сойдется, — сердито проскрипел Кацман. — Ты меня еще перебивай почаще, ага: точно ничего не поймешь, а повторять я не стану. Тут одного-то раза многовато, с таким отношением.

— Дамир Тагирович, — немедленно подольстился я. — Я Вас сильно внимательно слушаю, и прям все запоминаю. Хотите, начну записывать?

— Хороший ты тролль, Ваня, — невпопад заявил капитан. — Ладно, давай тогда сразу к делу, без нормативных актов и практики применения.

— У меня хорошие оценки по праву, — напомнил я. — Только все равно не упомню подобного, ни на лекциях, ни в конспектах.

Чужих конспектах, понятно. Только уточнять я посчитал лишним.

— Значит, так, — окончательно вернулся к теме егерь. — Оркоидам — кроме, по-прежнему, урук-хай — разрешается владеть огнестрельным оружием, а также носить его и применять, в одном случае.

Тут немудрено было догадаться: я сразу же так и поступил.

— Ну конечно! — ладонь моя встретилась с моим же лбом. Звук получился глухой и пустоватый — впрочем, неудивительно. — Кроме тех случаев, когда условно подзапретные состоят на действительной государевой службе!

— Не просто службе, — поправил меня капитан, он же полковник. — Определенной. Каждодневной, по охране порядка в обществе и борьбе с хтоническими тварями. То есть нет, не получится — я уже понял, к чему ты клонишь. Хитрый как тролль… А, ну да.

— То есть, моего добровольного содействия егерской службе.

— С заглавной буквы, будь любезен, — потребовал капитан этих самых егерей. — Когда о Службе. Даже если вслух, а не на письме!

— Извините, господин капитан, — потупился я. Конечно, Егерской Службе.

— Так-то лучше. Ну вот, ты, во-первых, иррегуляр, во-вторых, не совсем по боевой части, — уточнил егерь и без того понятное. — И еще один момент, Ваня.

— Да? — я немного даже напрягся.

— Ты — самый сильный шаман-пустоцвет из всех мне знакомых, а я вашего брата повидал, повидал, — похвалил меня временный начальник и боевой соратник. — Я не знаю, как ты это делаешь, да и знать не хочу, но то, что творили твои духи на поле боя… За каким лешим тебе, после всего этого, еще и огнестрельное оружие?

— Ну, как «зачем», — проявил я непреклонную решимость. — Надо!

[От третьего лица. Сервитут Казнь, КАПО. 5 июля 1985 года, пятница]

— Мало ли, чего она там орала, эта девчонка, — барон фон Физенгофф беседовал со смежником своего же ранга и вел себя потому иначе, чем с подчиненными.

Прямо сейчас они — вдвоем, с капитаном егерей и полковником опричнины Кацманом, сидели в большом начальственном кабинете, скрипели креслами и пили невкусный казенный чай.

Морщились, но пили, и иначе было нельзя: Казнь, традиции!

— Все равно я не понимаю нижнего татарского, закончил полицейский. — Только городской диалект.

— Да ничего не мало ли, — возразил Кацман.

Капитан переместился к окну.

За окном как раз нашелся предмет разговора: девочка учила боевых псов егерской службы команде «дай лапу». Сюда, в таинственное и всесильное КАПО, решением совершенно логичным переместились оба начальника. Вместе с теми отправилась львиная доля трофеев… И некоторая часть участников побоища — с хорошей, понятно, стороны.

Участники добирались сами, трофеи — и вот эту вот девочку — пришлось везти.

Собаки понемногу уступали уручке: и в смысле безбашенности, и по части твердолобости. По крайней мере, три из пяти уже подавали любую из передних лап на выбор.

— Что орут все дети мира, когда им страшно? — риторически вопросил куда-то в пространство господин коллежский советник. — Зовут на помощь, маму…

— Мама тут не поможет, — откликнулся егерь. — Не та весовая категория. Однако этой девочке, подозреваю, страшно не было… Одно слово: урук-хай!

— Разве не два? — из принципа усомнился барон.

— Да леший с ней, с орчанкой! — потребовал капитан Кацман, решивший, что время пустой беседы завершилось. — Не о том речь. Отчет — слушали? Что скажете, фон Физенгофф?

— Скажу, что в следующий раз надо как-то проще, — охотно откликнулся тот. — Иначе не документ получается, а какой-то авантюрный, извините, роман!

— Скорее тогда — рассказ. Или повесть, — педантично уточнил капитан. — Впрочем, я и сам не особенно разбираюсь в высоких материях, а так вся наша жизнь — будто книга, иногда даже с продолжением.

— Уж лучше с продолжением, чем без, — умудренно согласился барон.

Однако и вправду — стоило поговорить и о деле.

— Действия Ваших, господин барон, подчиненных, лично я нахожу логичными, своевременными и даже смелыми — без излишней бравады и безрассудства, — порадовал полицейского опричник. — Только танкисты — они выступили немного неудачно.

— Скажу простонародно, — заявил начальник, в том числе, танкистов. — Практика. Вернее, ее отсутствие. И два снаряда на ствол!

— Первым не попали совсем, вторым попали не туда… — потянул капитан. — Ладно. Мы ведь тоже сработали не лучшим образом. Что я, что егерь Ближней Долины, что мой подопечный…

— Кстати, о подопечном! — воодушевился полицейский. — Я впервые видел лысого тролля!

— Это он сам себя так, — пояснил Кацман. — Мало того, что шаман, еще и алхимик… «Надоело ходить волосатым среди бритых», прямо так и сказал!

— Я не про то, хотя и алхимия — это любопытно, — возразил барон. — Я о том, как ваш тролль садил с двух рук: стихийной, прошу заметить, магией!

— Поспешу успокоить коллегу, — егерь принял официальный вид.

Киборг уже догадался, что имеет в виду смежник: полицейский решил наложить мохнатое щупальце на талантливого юношу.

— Он именно что шаман, причем — пустоцвет, но сильный. Еще — упокойщик, тоже не из последних. Думаю, специфика: что одно работа с духами, что другое… Стихийная же магия, а также призыв эльфийских лучников — это не он сам, это его духи. Сильные, бесспорно, требующие активной подпитки — разобраться бы, кстати, как Ване такое вообще удается! Остальное — шаман, сами понимаете.

— Ну да, чудес не бывает, — согласился барон. — Не в мою смену, а так бы хотелось… Духи, духи, все прочее — титры и спецэффекты.

— Вот-вот, — совсем просторечно согласился Кацман. — Шаман без понтов — беспонтовый шаман! И кстати: в полицию его звать не советую — не пойдет.

— Это отчего же? — удивился полицейский. — Льготы, приличный оклад, выслуга лет. Разрешение на табельное оружие!

— Льготы и оклад ему побоку, — егерь пожал плечами. — Он богат, даже неприлично, если для юного тролля. Монеты ведрами, купоны пачками — сам видел! Недвижимость.

Капитан вернулся от окна и снова устроился в кресле — то скрипнуло.

Киборг взял в руку чашку, принюхался к остывшему чаю, поставил сосуд обратно на стол.

— Выслуга у него и по основному месту работы капает неплохая, шаманит же. В Институте.

— Кэ-Ха-НИИ? — загрустил барон. — Тогда понятно.

— Вот, разве что, огнестрел… Есть одна мысль, но тут — егерь опасно прищурился — с условием.

Глава 3. Скачки по времени.

«Когда очевидцы молчат, рождаются легенды.»

Илья Григорьевич Эренбург

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. 4 июля 1985 года, четверг.]

Меня зовут Зая Зая. Я — черный урук.

Сейчас вам стало скучно.

Урук-хай не может говорить интересно. Особенно — о себе самом. Может похвастаться, может похвастаться громко. Бахвальство — наша фишка, как сказал бы не помню кто.

Я — легендарный герой.

«Вот», — скажете вы. — «Уже гонит!»

Я не виноват. Так получилось — случайно или почти.

У меня есть друг. Друга зовут Ваня, он тролль.

Еще он охренительный варщик: типа, алхимик. Варит зелья, эликсиры и всякое такое: всё, что угодно сварит, тролль лысый! Даже если такого не бывает на Тверди: придумает.

Про лысого тролля — это я не ругаюсь. У него реально нет волос — кроме ирокеза на башке, правда сам он ругается и говорит, что это не ирокез, а мохавк.

Так-то он от роду волосатый, потому, что лесной: облез Ваня нарочно — тоже кое-чего сварил.

Со мной бывает такое, уручье: вот я стою и что-то умное делаю, говорю или отмалчиваюсь. А вот уже сотворил дичь, хрень или ересь, и я не один таков: все урук-хай такие. Вот и в этот раз — накатил сдуру белки.

Белка — это не для белья, типа отбеливатель — такое даже уруки не пьют. Даже Ваня не пьет. Белка — это зелье для шкуры.

Выпил, и сначала стало смешно: черный урук белого цвета — ржака!

Потом вспомнил: урук этот — я сам, и сразу стало малость не по себе.

Но это ладно — я не умею долго огорчаться, грустить не могу совсем, урук же! Был черный, побелел? Учесть, запомнить, жить дальше. Сложно вот что: белых уруков не бывает, а здесь сервитут, значит, вокруг — хтонь. Хтони.

Всем местным с детства говорили, учили, били по башке: если кто-то выглядит как херново чучело, это оно и есть. Сначала руби, потом спрашивай — останешься целее.

Стремный вид — это всегда мутация. Такое опасно даже для урук-хай, и особенно, если оно само и есть черный орк. Видишь белого орка — прибей, чтобы не мучился, если получится. Я бы точно прибил.

Вот я и сидел себе такой на даче, мал-по-малу делал дела. Разлива всякое — по бутылкам, чтобы было, как настоящее.

О чем речь? Это вы у Вани спросите. Он умный, лучше меня знает, чего можно и о чем нельзя.

Было ли скучно? Да хорош! Когда урук-хай нечем заняться, они меняют мир… Так и вышло.

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. 3 июля 1985 года, среда. Ретроспектива.]

— Ты чего прискакал-то? — спросил меня Ваня тем же вечером. — Я страшно рад тебя видеть, и был, и прямо сейчас… Но очень уж внезапно. Пусть и вовремя.

— Урук решил, — пожимаю плечами, — урук сделал.

— Хорошо, — Ваня — редкий зануда, пусть и мой друг. — Как тебе это удалось?

— Что именно, — уточняю, — а?

— Да все! Водокач, Зилант…

— Кувалда еще?

— И молот! Его ты где побрал? Не в сарае же!

— С кувалдометром сложно, — пришлось объяснять. Ваня такой, он не отстанет… — Давай я это, с начала?

— Или так, — согласился братан.

Я крепко укусил воздух. Начинать было стремно, пусть и надо.

— Мы говорим «урук», имеем в виду «дебил», — начал я. — Не возражай, а то собьюсь!

Ваня показал жестами: мол, мочи, черно-белый.

Мы с Иваном сидели на случайном диване: тот уцелел после того, как танк сломал дом и одна из стен сложилась наружу. Диван был пыльный, стоял криво, торчали пружины, но в целом ничего.

Лысый тролль поднялся на ноги, показал жестом круглое, двинулся в сторону.

«Осмотрюсь», понял я. Не, ну все верно: мало ли — кто чужой подберется незаметно?

— Ты говори, — предложил Ваня. — Я тебя и отсюда хорошо слышу.

— Уруки — хорошие, — решил я вслух. — Даже лучшие. Машина для убийства, только живая и без тормозов.

— Вот-вот, — тролль обошел кучу кирпича и заговорил громко: видимо, никого не нашел. — Вам даже автоматы не дают.

В оконцовке тролль хрюкнул: он так смеется. Я понял — это Ваня так пошутил. Шутку я не выкупил, но это ладно: можно было спросить после.

— Все бы хорошо, — сказал я, — если бы не то, что у меня не все дома.

— Я тебе больше скажу, — перебил меня братан. — У тебя не то, что дома не все, у тебя там совсем никого нет, и дверь болтается на одной петле!

Друг плюхнулся рядом. Поднялось облако пыли: стало ничего не видно и трудно дышать. Только я урук, мне пофиг…

— Ну да, — я понял правильно и не стал обижаться.

— Не понимаю, зачем ты это все напоминаешь, — не понял тролль. — Очевидно же, так-то!

— Это важно, Вань. Потерпи малость, — попросил я. — В общем, тяпнул твоего зелья… Сидел на даче, и жопой чуял: что-то не то.

— Поумнел, что ли? — опять пошутил братан.

— Я бы тогда башкой чуял, а не этим самым. Если бы поумнел.

И тут Ваня достал диктофон. Сказал — надо записать, а я что? Я ничего, надо так надо.

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. Еще раньше, ретроспектива.]

Старик Зайнуллин явился на третий день. Я такого не ожидал: думал, что для призыва нужен некромант, то есть — хотя бы шаман-первак.

— Тут место его силы, — я и спросить не успел, а этот уже ответил. Мысли прочитал, что ли? — Начальника. Друга твоего.

Я осознал и проникся — вернее, попытался, и вышло так себе.

— Смотри, чего, — продолжил призрак. — Ты вот нынче белый. Знаешь же, как так вышло?

— Еще бы не знать, — озлился я. — Ты давай без этих всяких!

— Поумнел ты, вот что. Стал адекватен — ну, почти.

— Можно подробнее? — попросил я. — В натуре интересно: что откуда растет!

— Давай так, — предложил призрак. — Я тебе, скажем, закину крючок. За леску потянешь позже — хоть Ваню своего расспроси, он знает куда больше, чем видно со стороны и признается он сам.

— Уж понял, — я не стал глупить и спорить с чем-то явным.

— Тут другое, интереснее, — посулил старик Зайнуллин, — только не перебивай, а?

Где-то я такое уже слышал. Или не я?

— Из урук-хай не вышло ни единого легендарного героя. Пока не вышло, и знаешь, почему?

— Ну, у нас же был… — начал было я и тут же осекся. Ненавижу, когда кто-то старый и прозрачный прав! — Нет, не знаю.

— Героизм завязан на организм, — было мертвецки нудно, но пока терпимо. — У всех разумных рас, и урук-хай — тоже. Там сложно. Веришь?

— Верю, — ответил я. — Слушаю же.

— Серотонин… Слышал? Хоть что-нибудь? — призрак растворился в воздухе — для того, чтобы сгуститься ближе, уже над диваном.

— Понятное дело. Глаза смотрят, уши слушают, нос — чует. Ну, если запах. Дальше не знаю. — На самом деле, что-то еще точно было, но вспоминать оказалось лень.

— Жертвы школьного курса, — посетовал старик в пустоту. — Придется пояснять! Правильно оно называется вот как: пять-гидрокситриптамин.

Слово мне не понравилось: злое и обидное. К тому же — знакомое, хоть и смутно.

— В случае, когда речь о нормальной расе, — призрак присмотрелся: типа, не обидно ли?

— Я черный урук, мы ненормальные, — догадался я, к чему тот клонит. — На правду, ска, не обижаются.

— В случае с урук-хай, всем твоим народом, вместо пятерки — семерка. Изомер такой.

— И чего это? — удивился я. — Пятерка, семерка, разница — два!

— Это очень непростое «два», — старик Зайнуллин сгустился, бросил просвечивать насквозь и стал совсем похож на моего учителя. Не какого-то одного, а на всех скопом — всех двоих. — Представь себе…

Захотелось врезать по призрачной роже: та явно выражала сомнение. «Не поймет же», вот какое.

— Серотонин — это еще и запас, — пояснил мертвец. — Энергии, которой колдуют, чтобы ты понимал.

— Это ты про ману? — тут я не совсем болван. Учился же!

— Не совсем про нее, скорее — о средстве получения последней. — Старик говорил нудно… Бывший учитель, хоть и дохлый! — Чем выше изомер серотонина, тем сильнее магическая энергия.

— То есть сильные маги, у которых маны завались и залейся, они тоже типа меня? А почему тогда?

— Линейкой бы, да по ушам! — разъярился призрак. — Все равно ты ими не пользуешься. Чем слушал, блондинчик? Не «больше маны», а «сильнее энергия».

— Вот сейчас я вообще не понял, — врезать бы ему! Жаль, не умею — тут нужен Ваня.

— Каждый разумный подключен к эгрегору, — призрак глянул на меня с намеком. — Даже самый тупой разумный, неспособный понять простой гимназической лекции.

— Эгрегор знаю, — это я блеснул. — Читал про такое.

— Так вот, — успокоился старик Зайнуллин, — чтобы колдовать, организм как бы пробивает стенку эгрегора, и, что характерно, может это делать в обе стороны. Прямой пробой, обратный…

Долго, нудно, даже запоминать было лень — не то, чтобы повторять дословно. Поэтому будет вкратце: как-то так.

Сначала маг творит прямой пробой в эгрегор. Для этого нужна мана, та получается из серотонина.

Когда пробой готов, маг передает требование — вроде заявки на заклинание. Пройдя сквозь барьер и напитавшись маной, требование становится действием и выходит из эгрегора наружу.

Если у кого-то установился пробой без закрепления — то это пустоцвет. Колдует так себе, силы, мало, получается мизер.

Если установленный пробой закрепился, то это уже цельный маг.

— Это, типа, первая и вторая инициация? — я перебил мертвого наставника. Умничать — так до упора!

— Типа, — устало согласился призрак. — Ты, например, колдовать не умеешь, и не будешь уметь. Как и всякий урук-хай — кроме резчиков и немного шаманов… Только там не совсем такая магия, там все чуть иначе.

— Ага, не колдую. Пробоя нет? — интересуюсь. — Или есть, но так себе?

— Не то, чтобы совсем, но да. Прямой пробой — так себе. Вот если бы был обратный… Понял что-нибудь, голова-два-уха?

— Полностью, — вру, но кто это заметит? Доскажет же, а я подожду. — Пробой слабый, магии мало и не для всех, — ничего сложного.

— Бывают еще нулевки: для этих эгрегор закрыт полностью. Непроницаем, ни в одну из сторон.

— А если расковырять? — спрашиваю.

— Не получится. Прочный очень.

— А если расковырять, только череп? — не, ну правда. А чего они?

— Толку все равно не будет, — возразил нежить. — Была живая нулевка, стала мертвая. Сейчас я вообще не об этом, потерпи малость и послушай!

— А о чем? — нудит себе и нудит. Ему все равно, он дохлый. А мне… Я, может, уже проголодался? Может, уже жрать хочу!

— Урук-хайская особенность в том, — на мои слова про «жрать» внимания никто не обратил, — что в вашем случае барьер проницаем только в обратную сторону.

— Это обидно, — поделился я.

— Да не особенно… Ты слушать будешь, или я пошел?

Он-то пойти мог, конечно, в любой момент: мое разрешение на то не требовалось. Однако, прямо в тот момент я понял — старик подошел к самой сути. Или подходил, но довольно быстро.

— И очень всерьез: для каждого черного урука, от младенцев до седых стариков! Энергии вы получаете — на всех, конечно, то есть, понемногу каждому — уйму дикую, вот только серотонин уручий — не позволяет колдовать, а то вы бы тут смогли!

— Мы и так, — сказал я, — могём. Но побольше бы, да. — Я задумался: что-то с чем-то не сошлось. — А! — вспомнил. — Ты сказал что-то такое про изомер и силу магии!

— Вот и получается, — меня снова проигнорировали, — что у человека, эльфа, даже гоблина или снага, мощный обратный пробой вызывает уникальные способности. Это даже не вторая инициация, это явление прямо иного порядка! Пробои такие потому мощные, что очень редкие, или наоборот.

— Мы, урук-хай, — догадался я окончательно, — герои. Все, каждый, но не до конца, только на пол-шишечки. Поэтому я дурной, ничего не боюсь, депрессии, опять же, не бывает. Какая уж тут этсамая, когда серотонина — под крышечку…

— А я тебе говорю, что ты умнеешь! — обрадовался мертвец. — Этот эликсир, который белка…

— Не эликсир, зелье, — возразил я. — У меня десятка по фарме, знаю, о чем говорю.

— Пусть так. Оно тебя не просто обесцветило. Твой — лично твой — серотонин изменился так, что страшно представить. Изомер, скажем, теперь даже не семь, а все девять!

— Это хорошо или плохо?

— Для тебя хорошо, остальным — надо будет посмотреть. Кстати, верь мне, я же умертвие, я тебя насквозь вижу. И стену, и пол, и потолок, — старик взгрустнул, но опомнился. — Вот только…

— Что? — я насторожился.

— Из тебя может получиться герой, — пояснил покойник. — Не как сейчас, а легендарный: соблазнять принцесс, убивать драконов, полные палаты злата, полцарства впридачу… Про последнее не говори, это фигура речи.

— Главное, чтобы не наоборот, в смысле принцесс и драконов, — это я уже смеялся. — Или я несогласный! Короче, что делать-то?

— Нужно пройти инициацию, или чего-то наподобие того. Освоить новый эгрегор, закрепить пробой — не знаю, правда, чей.

Мертвец посмотрел на меня внимательно, будто прикидывал одно к другому, и продолжил.

— Знать бы, кто такой сидит на девятке! Если там никого нет, все будет твоим. Но если есть…

— Все мое, — я предпочел обрадоваться. — Теперь инициация: как у пустоцветов? Оно же случайное!

— Там одна беда, — поспешил предупредить старик Зайнуллин. — Никто толком не знает, как включить в тебе легендарного героя. Методики нет, только легенды: волшебный туман, аллюзии, символистика.

— Хочу, — решился я, — и буду! Принцессу спасти — хочу. И дракона завалить. Только не в том смысле, — а то смотрю, старикашка наладился мерзко хихикать.

— Тогда тебе надо совершить подвиг, причем не абы какой, а строго архетипичный.

— Психология антинаучна, — вспомнил я лекцию. — Архетипы придуманы для того, чтобы не признаваться во влиянии сомы на психос.

— Да я не про тот архетип! — возразил мертвец. — И чует мое мертвое сердце, что нужная возможность скоро представится.

Как в воду глядел, дура дохлая!

Шумный был день: стрельба, взрывы. Колдовал кто-то, и довольно мощно. Одна радость была — все творилось реально далеко, за старой насыпью и по реке, почти до Змеиной горки — до меня долетали только отголоски.

Я посидел, послушал, да и стал собираться в сервитут. А то мало ли что, а там Ваня: брат за брата, вписаться свято.

Тут и появился старик Зайнуллин.

— О, — сказал. — Ты как, уже готов?

— Ну да, — ответил я. — Вроде того.

— Тогда бери лопату и идем.

— Лопата зачем? — уточнил я уже на всякий случай. — Докапываться?

— Ты возьми, там поймешь, — был мне мертвый ответ.

Шли мы долго, минут десять. Сначала с Ваниного огорода, потом до колодца — тот все равно сухой, перешли вброд ручей: я перешел, мертвец летел рядом.

— Ага, — призрак сверился незнамо с чем. — Копай, вот прямо тут!

Могу копать, могу не копать. Мне-то чего? Разве что, стало интересно.

— О, кувалда, — обрадовался я, докопавшись. Люблю тяжелые железки… И не только железки. — А чего каменная?

— Так надо, парень, — заявил покойник. — Хватай и вперед! И лопату брось, все равно не пригодится и воровать ее некому — потом заберешь, если не забудешь.

Мы вышли на берег, потопали по песку. Я потопал, опять же.

— Зачем нам Водокач? — вдруг догадался я. — Бить не подписывался, он полезный. И на дракона, обратно, не похож!

— Знаешь сказку про Серого Волка? — вдруг уточнил призрак.

— Она запрещена, например, — вспомнил я. — Цензура. Царевич-то там того, Иван…

— Знаешь — уже хорошо. Там у царевича был серый волк, у тебя же будет, — мне резко стало интересно, — бурый кит. Давай, зови его — палкой, что ли, потычь.

Водокач суть проблемы понял: пусть и не говорящий, но внял, даже не пришлось повторять. Надо плыть — значит, поплывем. Типа, в благодарность: вроде животное, а добро помнит.

— Отойди, — предупредил призрак. — Сейчас полезет.

Помните, егерь говорил, что у китяры трубы — щупальца? Врал: не все, или Водокач их сбрасывает, ну, частично.

Короче, вылез такой тушкой из песка, отряхнулся, потянулся, пополз на чистую воду. На волнах качался: довольный — чисто килька в томате, только кит и в Казанке.

— Теперь слушай внимательно, Зая Зая, — ого, этот дохлый даже имя мое запомнил. — Мне с тобой дальше хода нет — сам видишь, текучая вода! Так что запоминай, подсказать по месту будет некому.

Я послушался: прямо лекция!

Хотя — все сходится, он же был препод, пока не подох, да и сейчас такой же.

— Там Зилант полез, Большой. Понимаешь, к чему я?

— Понял, не дурак, — ответил я. — Класс опасности такой, что вполне тянет на дракона! Это и будет твой подвиг?

— Да, но не только, — уточнил призрак. — Там еще нужна принцесса… Любая женщина подойдет, только помоложе. Если еще и невинная дева — будет идеально, но где такую найти, по нынешним-то временам?

Я согласно кивнул: сервитут!

— В общем, парень, дальше вот как. Водокач, — дух ткнул прозрачной рукой в сторону кита, пускающего сейчас фонтанчик высотой этажа в полтора, — отвезет тебя до места, прямо по воде. Речных тварей не бойся, Водокач поглавнее будет.

— Не боюсь, — я посмотрел на воду. — Только каждую падлу валить времени много займет, а надо же быстро.

— Вот и молодец. Спрыгнешь на берег, перелезешь дамбу, там — по обстоятельствам. Лучше всего — если дракон уже найдет принцессу, но не успеет ее убить и съесть! Чтобы даже не надкусил, иначе спасение тебе не засчитают… В общем, если что, подождешь новую жертву, там народу много живет, — ну точно, захихикал, трупанина!

— Как его валить-то? — поинтересовался я как бы напоследок. — А то мало ли, не хозяин хтони, но тварь сильная.

— Кого? А, Большого Зиланта… — типа, мертвец способен что-то забыть… Ладно, нравится ему казаться себе живым, и пусть. — Как получится, голову снеси, что ли? Только их там две!

— В курсе, — я читал и помнил. — А брюхо вспороть можно? Или в печень, там…

— У тебя молот, не сабля, — осадил меня труп. — Да, насчет «снести» я погорячился — разбей, если дотянешься… Хотя — все у тебя получится, главное — помни, что геройская сила дается как бы авансом, прямо перед подвигом, ненадолго — минут на пять, и надо успеть. Управишься?

— Насмерть забить дракона молотком, спасти прекрасную принцессу посреди казанских трущоб… Фигня делов! Ну, я пошел.

Думал, придется плыть: оказалось, не придется. Водокач подхватил меня щупалом — а ничего, теплое — и поставил себе на хребтину, рядом с тем местом, откуда фонтан. Я принял гордую позу — чисто капитан пиратского катера — и мы двинулись.

[От героя. Сервитут Казнь. 3 июля 1985 года, среда.]

Я посмотрел на Заю Заю серьезнее обычного: до сей поры литературного дарования за орком я не замечал. Хоть книжки пиши — про драконов и принцесс!

— Братан, — спросил я белого урука, отжав кнопку диктофона и остановив, тем самым, запись. — Ты точно хочешь того, чтобы твоя история звучала именно так?

Глава 4. Пацаны на раёне.

«Что тут ни есть, но боюсь я данайцев, дары подносящих!»

Лаокоон, служитель культа

[От героя. Сервитут Казнь. 4 июля 1985 года, четверг.]

Битва была вчера: утро мирного дня мы встретили в моем болотном замке.

Четверг — день, так-то, рабочий, но не в этот раз: начальство успело обрадовать меня тремя днями отпуска. Видимо, в благодарность и ознаменование, или как-то так.

— Теперь давай так, чтоб по чесноку, — потребовал Зая Зая.

— Я горбатого не леплю, — воззрился на друга в недоумении, сам же попытался на ходу понять, о чем проболтался — или в чем белый урук разобрался сам.

— Я не о том, — покачал головой орк. — Я общем смысле. Ты ведь слышал мой рассказ, теперь твоя очередь — интересно же, блин!

Деваться мне было некуда. Вздохнул, кивнул, открыл рот. Рассказал все, как было — или почти так.

— Нормально, чего, — согласился Зая Зая, дослушав. — Не герой, но тоже.

— Герой у нас ты, — позавидовал я. — А я так, товарищ героя.

— А чего, товарищ Йотунин, — порадовался орк. — Звучит!

«Знал бы ты, — подумал я, — как оно звучит на самом деле…»

— Ну да, — что-то сказать было надо, и я сказал. — Заместитель героя. Так, на всякий случай, пока тот не оседлал волшебного кита… Кстати, как он там?

— Он там — кто где? — удивился белый урук.

Он был занят делом: подметал пол. Видели когда-нибудь, как это делает черный урук, пусть даже и белого цвета? Что вы, какой комизм, сплошное превозмогание!

Орк махал метлой остервенело, изо всех уручьих сил. На моих глазах рождался подвиг — или легенда о подвиге: пыль и мелкий сор, неведомо откуда взявшиеся в довольно чистой комнате, будто испарялись под ударами прутьев — ничего не поднималось, не клубилось, не стояло в воздухе.

— Твой кит, — шуршание метлы не мешало: я умею говорить намного громче. — Бурый кит.

В виду, конечно, имелся запрещенный Серый Волк. Транспорт героя, как раз сказочный! И да, о запрете я знал, потому и говорил иносказательно — мало ли, что.

— А, — понял орк. — Водокач! Ничего, он умный, сам доплыл. Или дошел?

— Корабли — ходят, — поделился я древней мудростью иного мира. — Или суда. Животные, вроде, плавают, даже хтонические.

— Хорошо, значит, доплыл, — покладисто согласился мой приятель. — Доплыл, закопался. Все равно буду знать, где он залег, если что: гнездо-то одно!

Урук закончил подметать. Стало чище, метла отправилась в ту же самую подсобку, из которой была извлечена.

— Хотя, — уточнил легендарный уборщик, — лучше бы никакого «если что» не случилось.

— Это уж как водится, — кивнул я.

Люблю кивать, когда согласен. Соглашаться — если по делу — люблю тоже.

— Надо было тебя тоже записать, — урук завершил уборку тем, с чего следовало начать: распахнул дверь и пару окон. — На машинку эту твою. Дорогая штука! Где взял, кстати?

— На работе, — я поднялся с дивана и покинул сцену — вышел на крыльцо.

— Уволок, или так? — сцена отказалась меня отпускать: Зая Зая вышел следом.

— Или так, — почти не соврал я, умолчав о том, что позаимствовал диктофон в совершенно иных целях. — И вообще, знаешь, зачем это все, машинка, запись?

— Я знаю, зачем оно! — обрадовался урук. — Для точности, чтобы ничего не забыть и не переврать.

Да, все верно. Мне нужно было знать о том, как все было, и как можно ближе к тексту.

Кстати, о тексте: звуковая запись позволила еще и не ломать глаза об недопольский письменный язык.

— Не будем, — решил я, — тянуть Водокача за хвостовой плавник. Займемся делом!

— Ура! Поработаем! — урук-хай потер руки.

Я вспомнил недавний разговор — тот, когда орк жаловался на безделье, пусть и мнимое. Да, пожалуй, «поработать» — самое то, что ему сейчас нужно, и мне — тоже.

— Трудиться будем не просто так, — мне надоело стоять на крыльце, и я двинулся по тропинке — меж больших яблонь к бревенчатому домику бани. — Надо создать тебе светлый образ!

— З-зачем? Ч-чего сразу с-светлый?

Приходилось ли вам видеть черного урука так, чтобы он заикался?

Вот и мне не приходилось и не пришлось: потому, что заикаться Зая Зая и начал, и закончил в момент, когда я на него не смотрел — он шел следом.

— Потому, что ты и сам белый, — я обернулся к другу и почти уткнулся в него нос к носу — орк даже шагнул назад. — К тому же, когда чудит черный урук…

— Получается обязательно опасная херня, — перехватил мысль тот, на кого она была обращена.

— Вот, ты и сам все понимаешь. Если этот урук — белый — как ты, то опасная херня предстает милым чудачеством.

— Цвет решает, — согласился черно-белый орк.

Если честно, я забыл, зачем мы сюда вообще пошли. Была же какая-то цель! Ухватил мысль за хвост — но меня прервали.

Явился старик Зайнуллин — хорошо, что не во плоти, так, призрачно.

— Начальник, — сказал он вместо того, чтобы поздороваться.

— Внимательно, — я напрягся.

Пожилое умертвие не любит проявляться самостоятельно, без вызова. Говорит, тратится слишком много его мертвецких сил…

Врёт. Это привычки, заведенные при жизни, переносятся на осколок живой когда-то личности.

— МНОС, — мертвец попытался меня заинтриговать.

— У нас гости? — сложно было не догадаться.

— Их двое, — ответил призрак. — Один из них — посторонний черный урук.

— Опа, — Зая Зая то ли обрадовался, то ли напрягся. — Драться?

— Слабый закос, — я решил: хватит потакать привычке моего друга делать все по-простому. — Давай нормально.

— Тогда я пошел, — согласился белый урук, — только кувалду-то я того, сломал. Возьму грабли!

Драться нам не пришлось.

— Пацаны на раёне, — простецки радовался Зая Зая. Я снова на него шикнул: решили же!

Хотя, чего это я… Вон, почти приехали.

Гости надвигались со стороны колодца — оседлав для того огромный черный эсоцикл. Да помню я, помню: без приставки «эсо».

Гостей оказалось двое. Впереди восседал совершенно незнакомый мне карла — местно говоря, гном или кхазад, коренастый, рыжий, бородатый, весь в черной и шипастой коже

Вторым был… Я подобрался и даже пожалел, что так и не выбил из капитана егерей какой-нибудь крупный калибр.

Магия-шмагия! Колдовать тут можно и даже нужно, но история с Зилантом стукнула меня по носу слишком крепко. Мало ли, как и от чего защищены эти двое?

Второй пассажир слез с что-то-цикла, и я вдруг поразился сам себе. Как так вышло, что я — в нынешнем, хилом и легком, тельце — заломал на тюрьме такую тушу, здоровенную, сильную? И главное — мать магия, он же урук-хай!

Не, в итоге-то мне все объяснили.

Видели смущенного черного урука? Я — видел, и уже дважды. Первым был Зая Зая.

— Поддавки? — изумился я.

— Ну, — согласился второй гость. — Это когда в шашки играешь. Там правила такие, чтобы все наоборот.

— Да я в курсе правил, — кивнул я. — Мне интересен сам факт!

— А чего факт? — спросил тот черный урук, который черный. — Дори, ну хоть ты скажи, — это орк обратился к гному, оседлавшему стул, причем — задом наперед.

— Я бы это, — отказался гном. — Лучше помолчал.

— То есть, — вступил Зая Зая, обращаясь к соплеменнику. — Тебя, настоящего урук-хай, заставила какая-то тварь, и ты…

— Не заставили, попросили, — уточнил второй орк. — Меня пойди заставь! Там такое дело… Денег я должен, был, много. Теперь — нет.

— Основу я понял, — или мне так показалось, или эти двое могут спорить бесконечно. Или подерутся. — Ты ведь, — спросил я второго орка, — приехал не просто так? Давай к делу!

Чего выяснилось-то.

Помните девочку? Ту, которая спасенная принцесса? То ли звавшую на помощь, как показалось мне, то ли сходу полезшую в драку, как уверяли все остальные? Так вот.

Там, в бою, у меня не было ни времени, ни сил удивиться, хотя стоило.

Вот, тот момент, когда Большой Зилант добрался до первой линии домов-трущоб. Помните?

Ну, закричала девочка пронзительно, позвала маму — так это же нормально. Платьишко, косички, рост метр двадцать в прыжке — ребенок!

То, что это в первую очередь урук-хай, и только во вторую — девочка, из внимания выпало совершенно.

Еще подвело знание высокого урук-теле, как этот язык называют в нормальном мире, или так называемого «казньского татарского», как говорят в мире этом. Еще одно расхождение культурной ткани миров: жители этой Казани не стесняются прилюдно говорить на мишарском и других народных диалектах своего языка!

Маленькая уручука кричала, но не то, что мне показалось сначала. Никаких «Помогите» — по-татарски это будет «Ярдэм итегез», да и звать маму она не пыталась.

«Утрям, иждехес» — если на казанском, то выходит полная бессмыслица, только отдаленно напоминающая местный язык. «Утерэм, аджаха!», то есть «Убью, дракон!» — вот как должно было это звучать.

Мишарский же оказался даже не генеральный, татарам более или менее понятный, а какой-то из деревенских, местечковых!

Слово «мама» я тоже додумал: там все было еще сложнее, разве что, два звука «а», причем даже ударение стояло на втором.

«Хайван» — это так-то «скотина», или очень к тому близко. В негативной коннотации, но обозначающее именно негодное животное. Редкие местные иудеи и фомиты, владеющие татарским языком, называют этим словом свиней: нечистое, мол, животное!

В общем, я обмишулился и почти облажался: благо, удалось все это выяснить аккуратно, исподволь, не роняя своего авторитета в глазах пацанов.

— Мелочь, — веселился небелый урук-хай, — выжидала. Сидела, понимаешь, в засаде. Ползет на тебя тварь, чуть ли не Хозяин хтони… Когда еще доведется, а тут такой случай!

— Как знаешь? — протупил я.

— Дочь же, — пояснил для особо одаренных рассказчик. — Моя. Пошел, спросил, ответила.

— Короче, вы оба двое, спасли моего ребенка, — поделился черный урук.

— И много, — уточнил зачем-то Зая Зая, — у тебя дочерей?

— Три, которые от жены, — гость охотно поддержал тему. — И две, которые просто так. Сын еще, но один. С остальными, — орк сделал умное лицо, — незнаком.

— Это важно, — обратился другой орк, который белый, уже ко мне. — Ты же, Ваня, не в курсе. Урук-хай — не снага, сечешь?

Поморщился я внутренне: в конце концов, эти двое, орк и гном, вполне подходили под определение посторонних, и говорить при них Зае Зае следовало так, как он сам считает нужным.

— А то, — согласился я. — И не гоблины еще. И даже не эльфы.

Громыхнуло, заскрежетало, всхлипнуло.

— Гыгыгы, — это гном радовался себе в бороду. — Урук-хай — не гоблины! Тонко, блин, подмечено!

— Я такой, — ответил хохотуну почти равнодушно.

— А если бы ее того? — заинтересовался внутри меня Ваня Йотунин. — Этого?

— «Этого» Зилант не может, змея же, — ответ прозвучал нелогично, но понятно. — А «того»… Что там он, ну, пришиб бы, ну сожрал — бывает! Сервитут!

Мне в диковинку, мне в новинку, мне, местно выражаясь, дико стремно.

Понимаете, дети у троллей рождаются редко.

Для того, чтобы троллья понесла, требуется слишком серьезное совпадение всего подряд: материнский цикл у нее и отцовский у него, подходящая погода, фазы Луны и других планет, побольше и подальше, стабильный фон, хороший источник эфира… Эфир — не абы какой, а особый, горный, на худой конец, земляной.

И любовь, конечно. Взаимная, настоящая, та, что на весь родительский круг — пока ребенку не стукнет двадцать!

В общем, у меня самого детей — всего три человека троллей, от двух женщин. Это, чтобы вы себе понимали, за всю мою жизнь.

Еще я страшно, изо всех сил, надеюсь на то, что в этом мире дело обстоит иначе. Видение, в котором предстает дюжина крепких мохнатых парней, сильно похожих на Ваню Йотунина лицом, преследует меня уже неотступно.

— Короче, — мой друг обращался уже не ко мне. — Левая какая-то тема, Гартуг!

«Так», понял я. «Черного зовут Гартуг. Шут знает, зачем оно мне, но запомню».

— Типа, в благодарочку? Детей дохрена, нарожают еще… А ты, вроде как, приехал мириться? Из-за дочери, даже не из-за сына? С тем, кому пришлось проиграть в позорные поддавки? Чот не сходится.

Или черные уруки от злости становятся серыми, или это не злость, а новая градация смущения.

— Пацаны не поймут, — ответил темно-серый урук после недолгой паузы. — Если не будет отдарка. Индеец, ну хоть ты ему скажи!

«Так», догадался я. «Неизвестно, почему, но я, то есть, Ваня, то есть, Индеец — мы все, три пилота в одной кабине, у местных пацанов оказались в авторитете»…

— И скажу, — поворотился я к другу. — Братан, не тупи. Пацаны реально не поймут, дело такое. Раён — почти весь под снага, у тех семьи.

— Во! — обрадовался Гартуг. — От души!

— Пойдет для начала, — перехватил я нить разговора. — Спасибо, то да сё. Но тут как: вопрос имею.

Или эти двое сговорились, или в эсоциклетном экипаже гном играл роль более важную, чем казалось с самого начала.

— Меня звать Дори. Дортах Дортенштейн, — кхазад представился полностью. Погоняло — Зубила. «А» на конце, вот так. Слышал?

— Допустим, — я почти согласился, хотя про Зубилу узнал впервые от него же самого — вот только что.

В этот момент сбоку и чуть поодаль соткался из воздуха старик Зайнуллин.

Был он бледен, как собственный труп, прозрачен больше, чем обычно, и я сразу догадался: никто из собравшихся умертвие не видит — кроме меня самого.

— Не врет, — прочитал я по бестелесным губам.

— Мне кажется, что вопрос твой не к Гартугу, — уточнил кхазад, — а скорее — ко мне. Так что — задавай.

Дикое, невозможное, небывалое дело: урук-хай не возразил! Зыркнул только исподлобья, и все.

— Отчего вы оба пришли именно ко мне? — я принялся сверлить гнома фирменным своим взором: это когда получается нечто среднее между «будьте любезны, пожалуйста» и «колись, мразь!».

— Зая Зая, как побелел, ходит под Индейцем, — сообщил кхоротышка, явно — с чьих-то слов. — И раньше ходил. Так Марик говорит, а я ему верю, пусть тот и снага.

— Братан, а ты реально ходишь подо мной? — удивился я, и добавил на местном: — Чо, в натуре?

— Не западло, — сурово согласился белый урук. — Ты… Тут сложно все. Учились вместе, друг мой, опять же, сам в авторитете. Короче, долго объяснять, Зубила прав.

— Так, пацаны, — я приложил столешницу ладонью. — Прервемся малость, башня кругом идет. Чай эчэбезме*?

[*Чаю выпьем? (татарск.)]

Чаю никто не хотел, даже я, но пить — стали. Сила традиции, великая вещь!

Сервитут Казань, по-правильному — Казнь, вокруг татары, мишары, чуваши и другие то ли тюрки, то ли нет, чая пьют больше, чем пива и делают это чаще. Чай бывает разный, но сейчас мы пили самый обычный, пусть и хороший-дорогой: серая пачка, написано «Kyakhtinskiy Post», здоровенная казенная печать.

Гном пил аккуратно: держал пиалу за края, тянул неслышно, не прихлебывая. Печенье не брал вовсе, хотя я и выставил того сразу четыре вида, два из которых — вкусные, сам пробовал.

Черный урук из пришлых поступал ровно наоборот: сербал, глотал громко, печеньем чавкал — выбирая, как раз то, что повкуснее.

Зая Зая сидел, глядя в начищенный бок самовара, им же самим перед тем и выставленного: выпил спокойно одну пиалу, дальше — только подливал гостям.

За себя не скажу — со стороны не вижу. Но тоже, вроде, косяка не упорол.

…Завязывать надо с местным молодежным сленгом, вот что.

Зая Зая умнеет не по дням, а по часам, сам же я стал казаться себе не тем, кто я есть. Долой четыреста лет опыта, навыки, умения… Будто во мне все больше от Вани Йотунина, чем от Вано Иотунидзе!

Была в том и положительная сторона: я-прежний, завидев недавнего недруга, запустил бы в того чем попало — хоть огнешаром, хоть ледостоем. Чай бы пить не стали точно.

Настой листа кончился, печенье — тоже.

Самовар я убрал сам — пустой же, несложно. Надо, кстати, спросить приятеля, откуда тот выкопал такой замечательный раритет!

— Короче, Индеец… Или лучше — Иван Сергеевич? — начал вновь кхазад.

— Лучше — Ваня, — разрешил я. — Ближе к делу, да!

— Девочка — это повод. Дойти, заговорить, чтобы не получить сходу промеж глаз чем-то таким, тяжелым.

— Нормально получилось, — я примерно подобного и ожидал. — Дошли, заговорили. Дальше что?

— Мы посовещались, и я решил: идем под тебя, — Зубила, то ли пошутив, то ли нет, остался чудовищно, основательно, по-гномьи серьезен. — Где один урук, — кивок в сторону Заи Заи, — там и два. И гном.

— Зачем это нужно вам двоим, я примерно понимаю, — спокойно ответил я. — Теперь расскажи, для чего это мне?

— Мы не шестерить! — вскинулся урук-хай, слишком долго сидевший без слова. — Это. Вза-и-мо-вы-год-но-е сотрудничество!

— Вот мне и надо понять, в чем тут выгода, — согласился я. — Взаимная, то есть — моя.

— Слухи ходят, — гном зыркнул из стороны в сторону и встопорщил бороду, — что ты, Индеец, собираешь клан!

Глава 5. Охранка.

«Знаете ли, товарищи, что если б этот кирасир не был нашим неприятелем, то я поменялся бы с ним крестами?»

Михаил Загоскин, помощник библиотекаря

[От Дамира Тагировича Кацман-Куркачевского. Сервитут Казнь. 5 июля 1985 года, пятница.]

[Мемуар, начало. Запись ЛХ 7895/341-А.]

Первым на курсе назвать меня было нельзя.

Я старался: увы, часто — менее, чем следовало, особенно — при учебе на казенный кошт. На последнем настоял отец — несмотря на то, что денег на образование в нашей семье не считали.

Главное намерение я имел вот какое: выйти в боевики. Из воинских дисциплин я всегда получал высший балл — двенадцать, и по сию пору бережно храню выданную на сей счет выпускную благодарность начальника Высшего Опричного Училища.

С изящными искусствами и свободными науками дело обстояло многим хуже.

Однако лет с тех пор минуло порядком, и ныне мне уже удается излагать мысли свои связно и понятно — пусть и проскальзывает в тех иной раз привычный канцелярский оборот.

Переломным, как говорят, моментом, стало мое отчисление из корпуса опричной жандармерии — как и некоторых моих товарищей по несчастью, с некоей вероятностью повредившихся памятью по причине контузии головы, меня перевели с сохранением чина в Его Величества Особую Егерскую Службу.

Теперь стал я, Дамир Кацман, наследник отцу своему барону фон Кацман-Куркачевскому, охранитель тех границ Державы, что проложены прямо внутри нее самой. Ныне я — старший егерь южной окраины Сервитута Казнь, пусть и сохранивший подчинение и производство в чинах по линии старой службы. Держава наша устроена сообразно: бывших опричников в ней не бывает.

Мемуар сей не подлежит скорому выходу в свет. Всего вернее, любезный читатель мой ознакомится с этими строками многим позже, чем они будут написаны. Причина проста: как известно всякому думающему человеку, не обо всем, что происходит, следует сразу же говорить вслух.

***

По-моему, неплохое вышло начало. Мой старый учитель изящной словесности все равно стал бы ругаться, но самому мне кажется, что получилось — хорошо.

Сегодня я расскажу о том, как мне довелось работать с легендарным героем сервитута Казнь — широко известным в узких кругах черном уруке по имени Зая Зая.

[Конец записи]

— Ничего себе у вас тут, — заявил белый урук-хай с порога. — Чистенько. Здрасьте.

Я ждал гостя там, где делал это всегда — в специально для того устроенной комнате Сыскной Экспедиции Казанского Анклава Поволжской Опричнины, сокращенно СЭ КАПО.

— Здравствуйте, — поздоровался я в ответ. — Проходите, присаживайтесь, — сам же уазал на особое кресло, установленное для гостей высокого класса опасности. Так — мебель и мебель, но — не без особого умысла.

— Я, если что, ни в чем не виноватый, — начал орк, заняв кресло. — Ничего такого, чтобы напрячь людей государевых, натворить не успел.

Отметка в блокноте: «Прекрасно владеет разговорной речью. Притворяется полуграмотным простецом».

— Так это и не допрос, — позу я принял почти свободную. — Беседа. И да, я не представился!

— А я вас, господин капитан, знаю. Мы с вами виделись до трех раз — в имении у Ивана Йотунина, и на поле у Змеиной горки — тоже, — обрадовался урук.

— Не принципиально, — ответил я. — Представиться я обязан, даже если это не допрос, а беседа. Еще у нас не очень много времени, и мне не хотелось бы общаться в иных условиях — особенно для того, чтобы наверстать упущенное.

— Как скажете, господин капитан, — серьезно согласился урук. — Время — деньги, так еще мой батя говорил, грунт ему стекловатой.

Надо отдать нелюдю должное: держался он хорошо. Сам бы я уже паниковал — если бы не был, конечно, ни государевым киборгом, ни черным уруком. Все-таки, седьмой отдел опричной жандармерии хлеб свой ест заслуженно — население запугано в степени достаточной, пусть и немного сверх меры.

— Вам ведь интересно про Ваню? — орк перешел от слов к делу, сразу же принявшись экономить время. — Всего рассказать не смогу… Наверное.

— А всего и не требуется, — порадовался я за моего подопечного и его друзей. — Однако про Ваню мне пока неинтересно, а если и будет — сам у него спрошу, вы ведь видели, что мы общаемся. Причина нашей встречи — иная.

— Зилант? — вопросительно глянул урук.

— И то, что следует из той истории, — не стал спорить я. — И то, с чего та история началась.

Легендарный герой — явление слишком серьезное для того, чтобы отнестись к тому легкомысленно. Черный урук, чудом пробившийся в легендарные герои — персонаж, серьезный тем более.

Начальство желало подробностей, и я его понимал. Нужны таковые были и мне самому — и себя я понимал еще лучше.

Мало ли, что на самом деле выпрыгнуло из-за старой дамбы? Вдруг это и не урук уже никакой, но какая-нибудь хтоническая тварь, умело притворяющаяся орком по имени Зая Зая?

Обратно, важно не пережать: в архивах жандармских команд нет-нет, да встречаются случаи неприятные — это когда мои коллеги несколько перегибали палку, и вместо полезного державе легендарного героя на свет являлся легендарный же злодей.

Настолько неприятные случаи, что пусть лучше очередной Большой Зилант вылезет еще пять или шесть раз, чем новоявленный герой — поменяет знак с плюса на минус.

— Опричная жандармерия вас, Зая Зая, ни в чем не обвиняет, — я постарался развеять уручьи сомнения. — Пока не обвиняет, и надеется, что так будет и впредь. Однако…

Орк заметно подобрался: сгруппировался, наклонился вперед, оперся левой рукой о столешницу — будто стал готов прыгнуть с места.

— Для начала, я — строго по инструкции — отправлю запрос о Вашей личности и известных Закону делах.

Нелюдь расслабился — действуя строго в обратном порядке. Руку со стола убрал, на спинку сиденья откинулся, мышцы напрягать зря — перестал.

— Вы пока посидите, подумайте, — предложил я, запуская настольную ЭВМ и сразу же заводя контактный шип в серийный порт умной машины. Иные дополнения страшно выглядят, но бывают весьма кстати — не печатать же, в самом деле, текст запроса вручную?

На самом деле, текст я создал сильно заранее: сохранил тот в собственных банках памяти, передать же группу цифр и букв — минутное дело. То есть, занимает оно ровно шестьдесят секунд, пусть можно было бы и быстрее: такое ограничение скорости установили опричные эвээмщики — из соображений безопасности.

Отметка в блокноте: «Фигурант не отмечен в базах особо опасных, разыскиваемых и экстренно потребных подданных».

— Расскажите, для начала, как так вышло, что Вы побелели, — предложил я, покончив с делами электронными. — И отдельно — как удалось при том не умереть? Очень уж результат…

— Ваня сварил эликсир. Назвал — «Белка», — вздохнул орк. — Кто ж знал, что его надо не пить внутрь, а мазать поверх?

Мне показалось, что этот рассказ Зая Зая завел не впервые. Впрочем, именно что показалось.

— То есть, этот случай не был частью эксперимента? — уточнил я.

— Был, — отвечает орк. — Только эксперимент ставил я, и над самим собой. Вы поняли.

— Были ли отмечены ли иные эффекты? — я писал сразу в двух системах: на электрический носитель и карандашом в блокноте. Сети передачи данных слишком пока несовершенны!

— Как не быть… — поник плечами мой собеседник. С учетом общей ширины и крутизны последних, выглядело это внушительно, то есть — прямо наоборот.

— Что-то сложное? — я попытался сыграть лицом повышенный интерес. Получилось, думаю, слабо: мои дополнения в части головы и лица не предназначены для ведения допроса. Разве что, допроса полевого.

— Куда уж сложней, — проговорил орк, и тут же вскинулся: — Ване только не говорите! Я сам потом скажу.

Оставалось умудренно покивать: мол, продолжайте.

— Колбасило меня жутко. И дико еще. Колбасило — это когда… — речь мой визави будто выдавливал из себя через силу, делая паузы после каждого слова.

— Я знаком с уличным жаргоном, — отметил я.

На самом деле я обратился к базе данных, но орку об этом знать было необязательно. Результат-то был, а уж каким путем тот достигнут, всякому опрашиваемому знать не надо. — Вам было очень плохо. Вы болели.

— Да, — согласился урук. — Температура поднималась, даже давление. Наверное, тут не уверен. Болела голова, мышцы — все болело! Мультики виделись — это галлюцинации. Думал, помру, и реально чуть не помер! Особенно — когда начало крутить живот. Аппендицит? Так он справа. Поджелудочная? Так она слева. Эпигастрий… Да везде — боль всего живота! И кардио тоже, колотилось. Аритмия, тахикардия, экстрасистолы десятками с двух рук! — орк замолк на пару секунд.

— Вы не подумайте, — продолжил неуверенно нелюдь. — Я хорошо учился. Даже очень хорошо, лучше, чем Ваня. Доврачебная самодиагностика — штука полезная! Потом, я ведь знаю, где что болит, и без того: урук-хай. У нас такое может каждый второй!

— Долго ли это продолжалось?

Я насторожился: симптомы отчетливо напоминали те, что сам я испытал после установки первых дополнений, они же — аугментации, они же — допы. Не иначе, иммунный ответ. Чего такого мог сварить юный алхимик, чтобы одолеть непрошибаемый иммунитет черного урука?

— Там, у входа, — непонятно ответил орк, — моя сумка. Отобрали, мол, мало ли.

— Сумку вернут, — поспешил успокоить парня. — Что в ней?

— Тетрадь там, — орк потупил взор, будто разом испытал смущенную гордость и возвышенный стыд. — Журнал эксперимента. Вел, как мог, состояние, сами понимаете. Кое-где каракули, может, и не прочтете… Тогда — спрашивайте.

— Отчего Вы не отдали тетрадь Ивану Йотунину? — я подпустил чуть официоза, так было надо.

— И отдал, и получил обратно. Ваня сказал, что сделал копию — на работе — и теперь они с начальником будут изучать то, что получилось.

— Теперь я немного запутался, — это, кстати, было правдой. — О чем, в таком случае, я не должен говорить Вашему другу?

— Там не все. В смысле, в журнале.

Я ни разу в жизни не видел краснеющего черного урука. Бледного — два раза, действительно ставшего черным — вместо обычного землистого цвета — раз десять, один раз встретил урука охряно-рыжего, но то просто была слишком стойкая ритуальная краска.

Но вот так, исходно белого, теперь же краснеющего, мне довелось увидеть впервые. Полноте, точно ли это урук-хай? Может, какая-нибудь хтоническая тварь, неумело притворяющаяся орком… Опять же, цвет!

На то, чтобы нажать под столом две кнопки: «оранжевая тревога» и «изготовиться, ожидать сигнала», времени ушло немного — одна целая и двадцать одна сотая секунды. Орк-или-нет, погруженный в свои мысли, ничего не заметил.

— Ваня, — вновь начал окончательно покрасневший белый урук, — всегда был дурак и раздолбай. Но тролль — очень добрый. Не в смысле, что другие тролли злые, а так… Раньше был. До одного случая.

— Случая? — я попробовал сыграть бровью, которой у меня все равно не было. Учебник — «Metody doveritelnoj besedy», третья глава, та, которая о мимических приемах дознания. Помню наизусть, применять получается не всегда.

— Он сильно бухал. Очень сильно. Лил в себя один стакан за другим, как только совсем не помер… Крепок!

— Сильно пьющий тролль, — проявляю понимание. — Мягко скажем, нетипичный случай. Причина?

— Клан. Мы на втором курсе учились, когда… Сары Тау — это, по-русски, «Желтая гора». Такой горный массив, поросший густым лесом — то есть, был поросший. Гору срыли до основания, клан перебили почти целиком, один Ваня и остался. И, главное, кто, зачем — совсем непонятно.

Орк помолчал, помолчал, и продолжил — с лицом пловца, прыгнувшего в горный поток.

— Грешили на другие тролльи кланы, но те не по этой части. Забрать в свой род, ограбить до исподнего, занять чужую землю — пожалуйста, но вот чтобы так!

— Да, знаю, мало их, лесных — мне не пришлось даже включать дополнение, отвечающее за эмпатию: остатки собственных гормонов справились и так.

— Местным бандитам только и хватало сил, что на приграничные стычки, — продолжил урук. — Лаэгрим тролльи леса не интересуют вовсе, эгрегор там какой-то не такой. Дворян окрестных — тоже, да и далековато юридики от тех мест. Оставалось думать на государев интерес, но…

— Откуда такие познания, — я удивился, пропустив почти что крамолу мимо слуховых сенсоров. — Вас, насколько я помню, учили не на географа.

— Ваня же и рассказал, — пояснил орк. — В перерывах между стаканами. Плакал, клялся всяким… Я, на всякий случай, не вслушивался. Потом чуть не помер.

— Кто? — не понял я. — Вы?

— Нет, конечно. Ваня, — невесело ухмыльнулся белый орк, вернувшийся уже к предыдущей своей окраске. — Мы из бурсы выпустились… Ну, БУРСА, Вы должны знать.

— Знаю. Известное заведение. Богоугодное, если можно так выразиться, — поддерживаю рассказчика.

Тот же учебник, через три главы на четвертую.

— Ваня тогда сам себя превзошел. Уж не знаю, что было в той бутылке, но — алого цвета, и пахло оно яблоками! Не полная бутылка, так, на стакан. Налил себе, — орк сделался собран, будто пытаясь как можно крепче оживить память, — и молвил такой, обычным голосом, будто и не бухал с обеда и до вечера: «Теперь, братан, все будет по-иному!» — и залпом! И сразу — брык ничком!

— Многое поменялось? — я теперь не просто догадывался, но точно знал, какое именно событие стало триггером — для той, частичной, потери Ваниной памяти.

— Да все! Он — Ваня — сначала вообще ходил как сам не свой. Удивлялся простым вещам, кучу всего забыл — потом, правда, вспомнил, постепенно. Или заново выучил, не знаю. Пить бросил, совсем. Манеры завел, на работу устроился — это вы в курсе. Силен стал нетролльи — я про таких мощных шаманов только читал, и то в детских сказках! Это пустоцвет-то!

— Как раз с шаманами такое бывает, — постарался пояснить я. — У говорящего-с-духами вообще сложно понять, где какая инициация, пусть деление на ступени распространяется и на них тоже.

— Пусть, — согласился Зая Зая. — Только теперь мне все время кажется, будто сквозь глаза Вани на меня смотрит кто-то другой, но он же сам. Умнее, что ли, солиднее… Даже выше ростом и больше массой.

— Подселенец? — вот это было уже интересно.

— Не, — урук расслабился и отвечать принялся с этакой легкой ленцой: наконец-то сработали блоки подавления воли, встроенные в стол. — Это все равно Ваня. Мы, урук-хай, такое обязательно чуем.

— Примерно понятно, — я решил не передавливать. — Теперь давайте про клан, подробнее. Я о том, что происходит сейчас.

— Откуда? — почти вскинулся орк. — А, понятно. Служба. Ну так вот.

Я сделал вдумчивое лицо — опять так, как сумел.

— О том, что Ваня собирает клан, я узнал вместе с ним самим, — орк ухмыльнулся. — Ему надо: лесному олог-хай без клана — никуда! Тем более, что технически, — еще одна сардоническая умешка, — Желтая Гора все еще есть, осталась ерунда дел: собрать, поднять, развить…

— Вы уже вступили? — это был важный момент, и его стоило прояснить.

— Конечно, — удивился орк. — Скажем, Вы бы на моем месте… А, ну да. Осталось найти хорошего резчика — нанести клановые наколки. Мне, и вон, еще одному уруку.

— Только урукам?

— Конечно, — ответил орк. — У лесных-то троллей все иначе, они волосатые. Вместо татау — алки, то есть, сережки. Уши у тролля длинные, серег помещается много — да вы сами же видели!

— Видел, — согласился я коротко — чтобы не перебивать.

— Гном этот еще! Рыжий, как сволочь! Но кхазад, вроде, неплохой, — выдал ценную информацию орк. — С ним вот тоже — клан, короче. Жаль, отец не дожил.

— О вашем уважаемом отце мы поговорим в другой раз, — мягко перебил я, — если вы не против.

Действие блоков подавления заканчивалось, и мне было нужно, чтобы нелюдь пришел в себя уже за пределами кабинета — и, желательно, всего КАПО. Иначе — парень он умный, два и два сложит, портить же отношения с единственным — и то, вероятным — агентом в стане удивительного тролля не хотелось.

Оставался один вопрос.

— Скажите, Зая Зая, — урук дернулся от звука своего имени так, будто я ткнул в него боевым разрядником. — Зачем вы мне все это рассказали, да еще в подробностях? Мне, конечно, по душе такая откровенность, но она ведь совершенно не свойственна вашему племени!

— Две причины, — орк окончательно перестал дурачиться, и заговорил, будто относительно образованный человек. — Первая — в том, что я просто больше не могу носить это в себе. Да, скорее всего, это тоже следствие сбоя систем организма… А не надо было глотать всякую дрянь!

Зая Зая посмотрел на меня со значением, и я наклонил согласно голову — в который уже раз за этот долгий разговор.

— Вторая причина… Вижу, все это неспроста. Слышу, что-то надвигается. Чую, не справлюсь один.