Тося Сметанкина, сыщик

Глава 1

Тося Сметанкина, ее имя, родители и окружение

Тосю должны были назвать Дарьей. Или Александрой. Но тут вышел суровый Закон об Именах. И она стала просто Антонией. Сметанкиной. Спасибо, что не Феклой. А то бы задразнили в школе Свеклой, и пришлось бы использовать неконвенциональные методы борьбы с обидчиками, чего бы милые тетушки не одобрили. А их у Тоси было целых две.

Вообще-то первая была двоюродной бабушкой, но просила, чтобы ее звали тетя Джейн или мисс Джейн, потому что замужем она так и не побывала. Вторая — технически была Тосе мачехой. Она воспитывала девочку после того, как ее родители один за другим сбежали в Большой Мир. И с удовольствием отзывалась на милейшую тетушку Агату.

А еще владела аптекой. Но тут надо по порядку.

Тосин мир пережил катастрофу. Нет, не так, Катастрофу. Что случилось, за давностью лет помнилось смутно, что-то там разломалось или разлетелось. Или даже провалилось.

Учебники и научные труды друг другу противоречили. Ясно было только, что мир поделился на три части: верх, низ и середина. Внизу было таинственное болото Унылая Топь, наверху — воздушные замки. Ну, не совсем воздушные. В хорошую солнечную погоду были видны ведущие к ним хрустальные лифты.

Кстати, где-то там был Большой Мир, который лишил Тосю родителей, сразу обоих.

Ну а посередине находилось все остальное.

Городок, где родилась мисс Сметанкина и прожила все свои восемнадцать лет (исключая пансион), стоял на краю Унылой Топи и назывался Тихий Омут. Там действительно никогда и ничего не происходило. Ну не считать же кражу яйца из-под соседской курицы тем, что что-то произошло?

Деревеньки и поместья вокруг назывались просто: Змеево, Кринжовено, Пятый угол…

Во все сезоны, кроме летнего, из Унылой Топи наползал на людские поселения Зловещий Туман. Правда, попадая туда, он становился обычным туманом, но все равно в нем можно было неслабо заблудиться, и фонари приходилось зажигать даже днем.

На Сыщицком конце они были синими.

Это так говорится, что конец, а на самом деле это был целый квартал, где жили одни детективы. Джон Сметанкин, отец Тоси, был потомственным детективом. Как и мать, и обе милейшие тетушки: бабушка и мачеха. Тосе тоже предстояло стать детективом. Как говорится, против судьбы не попрешь. Хотя иногда бывало.

В Омуте ходило два поезда. Один был поезд для пикника. Он был украшен картинками, цветными лампочками и шариками и бегал по кругу, даря хорошее настроение, ощущение приятно проведенного времени и безопасности, потому что всегда возвращался туда, откуда вышел. На него даже было разрешено брать домашних животных. И диких тоже, если они мирно себя вели.

Второй просвистывал через городок ночью, пугая гудками обывателей и замедляясь у платформы ровно на тридцать секунд, так что на него никак не возможно было успеть с багажом тяжелых мыслей и чемоданов. И поезд тут же улетал в Большой Мир. Этот никогда не возвращался. И ничем украшен не был.

Говорили, мать Тоси, страдая от послеродовой депрессии, усвистала на таком, и больше никто ее в Тихом Омуте не видел. Хотя по официальной версии она заблудилась в тумане, попала в болото и там пропала. Ее искали в топях, но не особенно усердно. Забредать туда опасался даже некромант Иваныч, подрабатывающий коронером и патологоанатомом местного морга. А этот, казалось бы, вообще ничего не боялся.

Городской полицейский твердил одно, сплетни — другое, а работы для детективов в городке не было. Да и конкуренция вон какая! Так что отец, женившийся на премиленькой Агате и возложивший на нее заботу о воспитании ребенка, однажды тоже исчез.

Слухи, что кто-то где-то видел его в Большом Мире, до Тихого Омута не долетали. Зато каждую неделю приходили письма с яркими марками, которые в детстве Тося обожала разглядывать. Потому что на них были нарисованы совсем другие улицы, звери и дома, чем дома.

Отказавшись от карьеры детектива — в Большом Мире таких тоже хватало, — Джон Сметанкин купил парикмахерскую и работал там, обещая, что пока Тося вырастет, он непременно скопит денег на билет, чтобы дочь к нему приехала. Когда ей стукнуло восемнадцать, письма с обещаниями все равно продолжали приходить. То ли денег отец так и не накопил, то ли забыл, что она уже выросла.

Иногда Тосю так и подмывало съездить к отцу, не дожидаясь обещанной материальной помощи. Но ее собственных карманных денег на билет бы не хватило — мудрые тетушки об этом позаботились. А отправься она без билета — Злой Кондуктор непременно высадил бы Тосю из поезда и с позором вернул домой.

А в Доброго Кондуктора Тосе верилось не больше, чем в Зубную Фею после визита к стоматологу.

Кстати, в конце Стоматологов фонари были желтые — издали хорошо видно.

В общем, жизнь бежала своим чередом. Тося Сметанкина закончила начальную школу, потом отучилась в поместье Сёверн в пансионе для благородных девиц на выданье без особых перспектив и вернулась домой.

Милейшие тетушки, разглядывающие похудевшую, постройневшую, побледневшую от учебы двоюродную внучку и падчерицу (минус десять килограммов и жир на бедрах), объявили, что преподавательницы в пансионе — настоящие вампирши (вот она, детективная закалка — так попасть), и что дальше поступать Тося не пойдет. И будет приходить в себя и учиться на великого детектива дома.

И пусть даже не заговаривает об университетах Большого Мира. Не хочет же она отрабатывать потом всю жизнь, вкалывая, впахивая, въ… — тут милейшая тетушка Агата запнулась и покраснела, а мисс Джейн на секунду прикрыла лицо рукой, — на рекомендовавшего Тосю туда работодателя.

А в Большом Мире такое в порядке вещей.

Нет, только дома! Тут как раз не разобраны трактаты четвероюродного прадедушки о свойствах грязи из Унылой Топи (отважный был человек, доходил пешком аж до Собачьего острова), пятидесяти шести вариантах табачного пепла, включая трубочный, девяноста восьми видах собачьей шерсти и двухсот пятидесяти шести видах на будущее.

Ну и параллельно придется работать в аптеке тетушки Агаты.

На Сыщицком конце все зарабатывали, как и чем могли. С детективными заказами к тому времени стало и вовсе туго, спрос явно отставал от предложения, и на какое-нибудь дело о пропаже кошки детективы с конца слетались, как ястребы, мешая друг другу и отпихиваясь локтями. Правда, Тося с трудом представляла, какие у ястребов локти, но все выглядело именно так.

Настоящих Громких преступлений в Тихом Омуте не было и не предвиделось. Маленьких не предвиделось тоже. То ли жители были слишком законопослушные, то ли сыщиков на квадратный сантиметр городка было чересчур много. И вера в пророчество тетушек о том, что однажды Тося станет знаменитым детективом Антонией Сметанкиной и сможет добавить к своей фамилии по тому же Закону об Именах приставку, знак совершенства: или Марпл, или Кристи, или даже Холмс!, разбивалась о жестокую реальность и таяла с каждым днем.

Первое свое дело о краже сыра из мышеловки (горничная Луша просто выкинула его, потому что высох) Тося раскрыла в пять лет. И после этого что? Ничего! Ни одного самого завалящего преступления раскрыто не было. В пансионе она, конечно, находила девушкам беглые носки. И галстуки. Но это так, это не считается! Их же никто не крал!

Оставалась только унылая работа в аптеке. И никаких перспектив.

Глава 2

Дом, крыша, чердачное привидение и красавец Шериф

Тося Сметанкина всегда была внимательна к деталям. Иногда даже чересчур внимательна. Это азы работы детектива. Ведь никогда заранее не знаешь, какая именно мелочь может оказаться важной для расследования.

И потому в голове для тренировки она создавала описания всего, что видела. И удерживала. Хотя это было не так-то легко. Деталей было много.

Например, дом. Он вырос вокруг каменного амбара восемнадцатого века — над главным входом можно было разглядеть под слоями штукатурки высеченную на камне дату. Сейчас этот амбар стал большой парадной гостиной.

И к нему каждый новый владелец кто во что горазд пристраивал спальни и спаленки, кабинеты, прихожие, отхожие места, кухни, ванные комнаты, веранды и верандочки, мансарды и лестницы. Так что когда Тося родилась, двухэтажный особняк стал настоящим лабиринтом, в котором и свои-то ориентировались с трудом.

Часть комнат тетя Джейн попыталась сдавать под пансион, но после того как в доме потерялись напрочь двое постояльцев, отказалась от этой безумной идеи, и часть ненужных комнат просто заколотили и не отапливали.

Еще в доме Сметанкиных были подвал с соленьями, вареньями и картофелем и чердак — не жилой, но обитаемый. Во-первых горничная, она же кухарка и посудомойка, Луша развешивала там для сушки белье. А во-вторых, пугая ее до заикания, на чердаке витал дух сэра Артура, бесплатно раздавая всем приходящим медицинские советы: в своей земной жизни он был доктором. А еще жизнеписал жизнеописание четвероюродного прадедушки-сыщика. Это было так увлекательно, что и в посмертии сэр Артур никак не мог остановиться.

Двоюродная бабушка Джейн по будням, надевая свою лучшую шляпку — каждый раз новую, — ходила к сэру Артуру, как на работу. Медицинские советы записывала для медицинского еженедельника, а истории о знаменитом предке читала по воскресеньям на заседаниях женского детективного клуба. Обсуждения проходили так бурно, что иногда доходило до махача на зонтиках. После чего Лушка носила дамам чай литрами и забугорными самоварами и требовала дух сэра Артура с чердака изгнать. А если его не изгонят — клялась уйти сама. Топтала шваркнутый на пол передник и уходила к себе на кухню утешаться чаем с плюшками и малиновым вареньем. И вопрос об ее уходе с должности временно снимался с повестки дня.

Насчет изгнания духа сэра Артура Тося Сметанкина была с Лушкой полностью согласна. Она немало претерпела от его медицинских познаний в детстве, нося на спине синяки от банок, кусачий шарф на шее и люголь в горле.

Тося даже как-то намекнула бабуле Джейн об этом и получила мягкую, но обидную отповедь. Что, во-первых, сэр Артур — милейший человек, истинный джентльмен и почти что член семьи. И было бы верхом бестактности гнать его из почти что родного дома. А во-вторых, существует вторая веская причина, почему он у них на чердаке живет. И однажды Тося сама ее узнает, если будет держать глаза и уши открытыми. А мисс Джейн полагает мисс Сметанкину слишком юной, чтобы вслух эту причину разглашать, и на этом разговор считает оконченным.

Бабуля была кремень, и Тося покраснев свернула разговор.

А вот коллекцию шляпок мисс Джейн девушка обожала и готова была рассматривать бесконечно, как героиня любимой книжки. Там были шляпки с незабудками, птичьими перьями, стразами… С розами тоже были. Но для визитов на чердак к привидению мисс Джейн отчего-то выбирала самые элегантные шляпки: черные с белым кружевом, — и при этом самые скучные.

Вернувшись из пансиона, Тося выбрала себе спальней одну из мансард. Чем заставила огорчиться и даже рассердиться тетю Агату.

— Ведь у нас столько милых девичьих спаленок: и розовая, и голубая, и зеленая… Там есть и рюши, и финтифлюшки, и кружева. Выбирай любую! Зачем тебе бегать на этот чердак? Да-да, мансарда, между прочим, тоже чердак, только по-французски. Я помню. Я учила.

Скандал погасила в зародыше бабушка Джейн:

— Пусть бегает. Детектива ноги кормят. Да в ее возрасте лестниц вовсе не замечаешь.

Тося повесила несколько платьев на плечиках под кисею на большой крючок, белье сложила в старый комодик красного дерева. Сверху поставила фото папы Джона в рамке и разложила несколько открыток с волнистыми прорезными краями. Застелила пахнущим лавандой бельем постель. И спаленка со скошенными потолками стала такой же милой, как официальная голубая или розовая.

А у мансарды было два незаменимых качества. Во-первых, встав на перила балкончика, можно было пробежать по толстой дубовой ветке и слезши вниз, уйти гулять ночью так, чтобы не заметили тетушки. Во-вторых, встав на те же перильца и подтянувшись на козырьке, можно было вылезти на крышу и сидеть там или лежать, наблюдая за звездами.

Крыша была черепичной и ночью жар отдавала медленно. А чтобы было еще уютнее, Тося стелила под себя один плед, укрывалась вторым, под плечи клала подушку, а руками в шерстяных перчатках — чтобы не мерзли пальцы — держала изъятый из запасов четвероюродного прадедушки старинный бинокль с медными кольцами на окулярах.

Кстати, апартаменты прадедушки до сих пор были в идеальном порядке, и Тося не понимала, что именно тетя Агата поручила ей там разобрать. Тома энциклопедии на полках стояли корешок к корешку, цветные наклейки обозначали перекрестные ссылки, колбы и пробирки отсвечивали скользкими боками за стеклянными дверцами шкафа… В запертом ящике стола был спрятан револьвер, а любимая курительная трубка из вишневого корня, казалось, все еще дымилась, опираясь на край хрустальной пепельницы.

Разве что пыль с папок и полок следовало смахнуть: Лушу в апартаменты не допускали.

Кстати, они были идеальной копией той комнаты, которую прадедушка в начале своей карьеры снимал в Большом Городе. Прадедушка был так беден, что мог позволить себе только одну спальню и общую гостиную со вторым жильцом. И все равно стал великим.

Его фотографии в рамках на столе и стенах Тося могла разглядывать часами. Сухощавый мужчина в твидовом костюме и котелке: в профиль, в анфас, с трубкой, без трубки, с резной тростью, с упитанной бульдожкой, в пестром галстуке…

И самую прекрасную — где четвероюродный прадедушка в полной темноте сражался в тесной палатке с диким мушкетом.

Как говорили на уроках истории, это была первая ласточка восстания големов, требовавших уравнять их в правах с людьми. История Тосе не слишком нравилась, а четвероюродный прадедушка наоборот. Этот мужчина был для нее идеалом. Пока не появился другой.

И даже тогда она с трепетом касалась половинки соверена на цепочке, служащей опознавательным знаком, сухих зернышек апельсина, коробки трубочного табака с иностранной надписью, старинной чернильницы и пожелтевших театральных билетов, погнутой кочерги, того самого пестрого галстука… таких драгоценных для ее пращура вещей.

Глядя на все эти вещи, Тося думала, что и она сможет ничуть не хуже. Только вот не хватало Громкого Преступления, чтобы все узнали, какая она умная, сообразительная и компетентная.

У себя в голове Тося уже была знаменитым сложившимся детективом, раскрывшим тысячу преступлений и вышедшим на покой. И дух сэра Артура сочинял свои истории не о четвероюродном прадедушке, а о ней.

Но мечты мечтами, а совсем со страшной силой потянуло Тосю Сметанкину на крышу тогда, когда у заклятой подруги тети Агаты, составительницы ядов и непревзойденных любовных зелий мадам Тиффани поселился новый жилец. Получилось так, что заметила его с крыши Тося совершенно случайно. Она читала, что мальчики любят подглядывать за девочками, особенно, в душе, но и думать не думала, что будет наоборот.

Просто у нового постояльца мадам Фанни была привычка засиживаться при свете за бумагами заполночь, не задергивая занавески.

Разросшийся сад между домами заслонял окна, но с крыши… с крыши все было видно отлично.

А когда Тося узнала, что это их новый городской полицейский, то совсем пропала.

Она бы всю ночь не слезала с крыши, сидела на коньке или лежала на животе, опираясь на локти и прижимая окуляры к глазам, но крыша была покатой. И девушка рисковала сползти к хлипкой оградке, сломать ее буйным телом и упасть очень громко и навсегда. А потому наблюдала за жильцом мадам Тиффани все-таки сидя.

Звали красавца Шериф Хизерман. Шериф — это было имя.

И похож он был на молодого льва. Не меньше шести футов двух дюймов звериной грации, как пишут в романах. Ну, может, на дюйм меньше. Ни грамма лишнего веса, сплошные мускулы. Овальное лицо, золотые волосы, рыжая округлая борода, голубые глаза навыкате — все это Тося разглядела в дедушкин бинокль в малейших подробностях, пища от восторга и обожания.

А Шериф и не подозревал, что за ним наблюдают. Иногда он уставал писать. Разминался, потягивался, расправляя широкие плечи. Ходил по комнате. И за ним бегала тень.

Иногда он даже снимал рубашку, обнажая мужественные кубики живота. И живот у него был такой, такой… мужественный.

Несмотря на прохладу и опасность быть застуканной… тетушками, Тося слезала к себе, только когда молодой полицейский, отходя ко сну, гасил лампу.

Глава 3

Здесь во весь рост всплывают тетушки, Тосина внешность и страдания

Отдав все место в мысленных заметках красавцу полицейскому, Тося почти упустила из виду тетушек, а ведь они были женщины замечательные. Мисс Джейн в свои почти восемьдесят, а может и больше, лет сохранила юношескую живость. Да и со спины выглядела, как девушка, правда, одетая несколько старомодно, но весьма элегантно.

О ее коллекции шляпок Тося уже вспоминала. А ведь были и платья, и юбки нежных палевых тонов, и кружева, и туфли, и зонтики!

Бабушка Джейн служила законодательницей мод в Сыщицком конце и так и фонтанировала идеями. Она собирала заседания дамского детективно-литературного клуба и общества домохозяек, устраивала благотворительные распродажи и игровые вечера, популярной забавой которых была игра в убийцу-сыщика. Это в смысле что не сыщик был убийцей, а расследовал преступление по уликам, разбросанным рядом с жертвой, и находил «убийцу» среди участников.

Игра была подвижная, полезная для интеллекта, но Тосе не слишком понравилось быть убийцей или жертвой. Для первого у нее было слишком простодушное выражение лица, и на девушку дамы указали сразу, даже не разбирая улики.

А жертвой лежать было скучно. Они все строили, строили предположения, кто «убил», а Тосе хотелось вскочить и потыкать дам в улики носом. Ведь все же ясно, как дважды два! Бери убийцу тепленьким!

Вот только сыщиком побыть не получилось ни разу, со жребием не везло.

Заклятая подруга тети Агаты мадам Тиффани была активной участницей этих игрищ и все пророчила, что на них однажды кого-то убьют, вот ужас-то! Но пророчество так пророчеством и оставалось. Хотя надежды мадам не теряла.

Фанни даже попыталась затащить на игру своего нового постояльца, но тот отговорился ужасной занятостью. А сам у мэра обедал, между прочим…

Тут Тося заметила, что мысль опять скакнула не туда, и срочно вернула ее к тетушке Джейн.

Которая была еще попечительницей образования Тихого Омута, вязала пинетки и чепчики для младенчиков-сироток, занималась садоводством — нанять садовника у дам не было средств — и пекла. Ее тыквы и пудинги считались лучшими в Тихом Омуте, чему несказанно завидовала молодая супруга мэра.

Тося Сметанкина тоже завидовала бабушке Джейн белой завистью и изо всех сил тянулась, чтобы ей соответствовать. И тете Агате тоже.

Сила, воля плюс характер — три кита, на которых строилась жизнь последней.

Ее твидовые костюмы были такими же жесткими, как и профиль. А руки в мозолях могли бы при нужде согнуть подкову. Или кочергу.

Короткие волосы лежали волосок к волоску, а глаза были синее антарктических льдов. Остатки былой красоты тетушка теряла, но целеустремленность — никогда. На ней держалась аптека. И все средства к проживанию, пропитанию и образованию трех дам, горничной, привидения и юной провизорши шли оттуда.

К аптеке прилагался грузовичок, который тетя Агата чинила самостоятельно. И сивый мерин, что возил с вокзала тележку с лекарствами и ингредиентами, когда поломка грузовика оказывалась чересчур серьезной и продолжительной, а успеть надо было в срок.

Погрузка-разгрузка также лежали на решительных тетушкиных плечах. Перетащить ящик с пробирками, одним словом усмирить разбушевавшегося клиента, стряхнуть пыль с крокодила…

Вообще-то это был не совсем крокодил, а тварь с болота, из которой сделали выразительное чучело. Но прочной бугристой кожей, вытянутой мордой с рядами мелких острых зубов и короткими лапами она определенно напоминала крокодила.

В детстве Тося его панически боялась, а запах пыли и формалина доводил до тошноты. Но в целом аптека с голубоватым стеклом и красным деревом шкафов и прилавков, с ароматом сухих трав и всяческими старинными прибамбасами типа чашечных весов и толстых банок цветного стекла ей очень нравилась. Нравились полутьма, мелкие витражные окна и цветные пятна света на плиточном полу, когда в них заглядывало солнце. И фонари с белыми головками по углам прилавков, которые включали вечером и когда с Унылой Топи приходил туман. Стекло и медь окантовок блестели, и все это очень походило на праздник.

В детстве разносить посетителям пирожные, ароматные чаи и молочные коктейли для Тоси было игрой. Теперь стало обязанностью. Еще она протирала столы и прилавки, мыла посуду и витрины, начищала медные вставки, запирала аптеку на ночь. Против бесед с провизоршей тетя Агата просила мисс Сметанкину воздерживаться, рассказав, как в юности видела, что ее начальник по рассеянности перепутал дозы, завысив нужную в десять раз. Такой раствор вполне мог убить пациента. Но начальство Агата жутко боялась, чтобы указать ему на ошибку. И потому якобы по случайности расколотила пузырек.

Орали на нее тогда страшно, едва не прогнали с работы. А потом хозяин завещал Агате аптеку.

— Внимание и еще раз внимание! — не уставала повторять тетушка. Но иногда с этим у Тоси случались проблемы. Даже не иногда, а, если, сказать честно, в аптеку заходил молодой Шериф Хизерман. Иногда и не один. То с мохнатым бежевым шпицом Чебуреком, то с одной из дочерей мэра.

С дочерями было сложно. В городке постоянно обсуждали, три это дочери или одна, едина в трех лицах. Звали тройняшек Матильда, Брунгильда и Эсмеральда. Отличались они тем, что Матильда была блондинкой, Брунгильда — ярко-рыжей, а Эсмеральда носила старинную изумрудную брошь. Но волосы можно перекрасить или парик надеть, а с брошью вообще просто.

Но поскольку девушки как-никак были дочерьми служебного лица, дергать их за волосы не рисковали. А вот Тося надругалась над Матильдой ужасно. По чистой случайности и ни о чем таком не думая!

В то утро Самый Главный Полицейский города (и единственный) сел в аптеке за столик у окна и заказал молочный коктейль на троих (один в блюдечке). Чебурек в алом ошейнике с медалькой благовоспитанно сидел рядом. Тося отправилась выполнять заказ, и тут в аптеку впорхнула Матильда. Массивный табурет для нее Шериф отодвигать не стал, только помахал рукой и радостно осклабился. Чебурек тявкнул.

Все это Тося видела краем глаза и слышала краем уха и страдала. Кстати, на Матильде был алый пояс, алую сумочку она бросила на край стола — всё из той же кожи, что и ошейник Чебурека. Тося стала страдать чуть меньше, а кипеть чуть больше. И даже задумалась, не подсыпать ли пургену в коктейли. Но не стала. Подошла с тяжелым подносом и кислой миной на лице.

То ли Матильда высунула ступню в алой туфельке в проход (они с Тосей враждовали еще в пансионе), то ли под ноги подвернулся Чебурек… смешалось все. Шпиц заскулил, дочка мэра заверещала, коктейли наклонились и поползли по подносу, щедро окропляя столешницу, голубое платье Матильды и ее откровенное декольте... синюю форму полицейского и лежащую на столе фуражку со служебной звездой.

Звездец выглядит примерно так.

Тося схватилась за салфетки (которые уцелели, когда стаканчик с ними тоже опрокинулся):

— Я сейчас, я вытру!

Миниатюрный кувшинчик с цветами — такие украшали в аптеке столики — тоже лег на бок, подплесневелая вода, смешавшись с молоком, капала на пол, на Чебурека и ноги девушки.

— Я сам!

— Пошла вон!

Матильда скомкала салфетку и оттирала декольте, лазая в нем рукой. Но Шериф глядел совсем не туда. Тося стояла в наклон, и в ее девичьи прелести, оказавшиеся у лица, Шериф невольно и остолбенело пялился аж целых пять секунд.

Тут в Тосином внутреннем монологе случилось короткое отступление. Запинка. Маленькая, но очень серьезная.

Шутка кухарок пансиона:

— Может, тебе еще и с марципанами подать? — когда пансионерки садились за голодный завтрак из овсянки с чаем, казалась обидной. Дома девушка могла есть булочки с марципанами хоть каждый день. И ела, вознаграждая себя за пятилетнее воздержание, стремительно округляясь в бедрах и талии и расшивая ставшие слишком тесными юбки. И только там, где у Матильды были пышные, стремящиеся наружу перси, у Тоси толком ничего не выпячивалось.

Да еще это ужасное форменное платье с белым воротничком, закрывавшее тело под горло и ниже колен. А внизу ужасные козловые туфли с раструбами у лодыжек! Юная прелестная провизорша еще и маску носила на пол-лица. У Тоси обошлось — она обязана была улыбаться клиентам.

Тетушка Агата выскочила из боковушки и купировала скандал. Увидев ее широченные запястья, Матильда сбавила тон. И пока тетушка отводила ее и Шерифа умыться, Тося сбежала, чтобы поплакать в уголке.

— Не грудь красит человека, — назидательно заметила тетушка Джейн, увидев в обед наплаканные внучкины глаза и докопавшись до сути дела.

— А две, — пробасила тетушка Агата, накладывая себе еще пудинга. И перевела беседу. — Что-то мыши наверху совсем обнаглели. Топочут, как слоны.

Мисс Джейн улыбнулась краешком губ:

— У Чеширского Бархата опять весна?

Глава 4

Долгожданное самое настоящее и ужасно таинственное преступление. Мадам Тиффани. И кот

Делая отступление, Тосе всенепременно стоило упомянуть еще одного члена семьи — кота. В дом он попал маленьким, размером с варежку, котенком. Бабушка Джейн выловила его из дождевой бочки, в которой бедняжка плавал под водосточной трубой и хрипло, едва слышно пищал.

Должно быть, какой-то очень нехороший человек возмечтал избавиться от Чеширского таким образом, но появление пожилой леди помешало его гнусным планам завершиться и спасло котику жизнь.

Через каких-то полгода усиленного питания облезлая, дрожащая рукавичка превратилась в грозу собак и котов всего Сыщицкого конца. В котяре было не меньше десяти фунтов живого веса, яростной энергии и жемчужных когтей, как у тигра. Всяко, так полагала тетушка Агата, замечая очередную затяжку у себя на чулках — кусать и царапать членов спасшей его семьи Чеширский Бархат полагал ниже своего достоинства.

Через год котище удвоил свой вес, обзавелся возлюбленными и повышенной наглостью, так что рисковал напрыгивать даже на дога Фанни — и тот, прикрывая морду лапой, убегал с дороги. Фанни клялась, что однажды отравит наглеца со всеми его пакостями и каверзами, но втихую Бархата обожала и даже подкармливала.

Подношения Чеширский брал, но всегда возвращался к родной миске, когда звонили к обеду.

Когда Тося вернулась из пансиона, герой в репьях и шрамах вдоль боков обнюхал ее, задрав хвост, похожий на плюмаж, одарил презрительным взглядом зеленых глаз и растворился в малиннике со всем серым мехом и черными полосками. Тосю — и ее влюбленность в Шерифа — кот откровенно презирал.

В то славное утро, когда давно ожидаемое Громкое Преступление наконец-то произошло, Чеширского Бархата не было дома. Зато — были все остальные, включая мышей, которые и вправду сильно расплодились этим летом. По случаю понедельника у тети Агаты был выходной. И у Тоси тоже. Но разбудили их никак не мыши.

В шесть часов утра, когда молочники еще не успели расставить свои бутылки на крылечках уютных и не слишком уютных домов, а газетчики — разбросать газеты, когда Шериф Хизерман (предположительно) мирно почивал в своей постели, а Тося Сметанкина в своей — палисадник их дома огласил громкий вопль мадам Тиффани:

— Агата! Ага-ата-а!!! Ты спишь?!..

— Уже нет, — отозвалась аптекарша-детектив флегматично, упираясь локтями о подоконник распахнутого окна. — У тебя молоко убежало?

— Ах, если бы молоко…

Фанни, изящно приподняв юбки, переступила через низенький штакетник и грудным голосом известила подругу и всю улицу:

— Катастрофа!

— Заходи, — сказала тетушка Агата коротко, отодвигаясь. Мадам Тиффани все поняла правильно. Она не стала тратить время, обходя дом ради двери, а полезла через окно. Ее голова, грудь и руки были уже внутри, колени стояли на подоконнике, а голени и попа торчали снаружи. Взметнулась черная блестящая юбка, засияли белые кружева. Проезжавший мимо молочник на велосипеде не посмел осквернить выдающиеся формы прикосновением, но громко свистнул от восторга. И мадам Тиффани провалилась в гостиную.

Тетя Агата успела поймать заклятую подругу и подставила ей стул. Захлопнула окно, защелкнула шпингалет и, поманив Фанни к столу, отправилась за домочадцами.

— Катастрофа… — повторила мадам Тиффани грудным шепотом, заставив закачаться бахрому абажура и навалившись грудью на стол. Стол был круглым, укрытым ковровой скатертью. Впрочем, его можно было раздвинуть, превратив в овальный. Гостья и милейшие тетушки приблизили друг к другу лица, и выглядели, как заговорщики. По крайней мере, зевающей и дрожащей от утреннего холодка Тосе Сметанкиной показалось именно так.

— Не стоило так орать, — еще более глубоким контральто попеняла заклятой подруге Агата. Тут уж качнулся весь абажур.

— Я не орала. И вовсе не собиралась привлечь конкурентов, — второй раз поняла все правильно Фанни. — Просто у меня голос такой, звучный. И нервы.

— Чаю? — светским голосом произнесла незаурядная тетушка Джейн. — Луша, поставь самовар.

Лушка, бурча под нос, что без нее опять собрались обсуждать самое интересное, все-таки вышла и чем-то загремела в сенях. Вероятно, пыталась отыскать самовар, которого у них отродясь не было.

Тетя Агата сперва с сомнением поглядела на племянницу, потом бросила короткий взгляд на мисс Джейн. Та кивнула. И Тосю прогонять не стали.

Ее сердце тарахтело где-то в горле, как аптекарский грузовик после ремонта и накануне следующего. Мисс Сметанкина чувствовала, что ей наконец дозволено приобщиться к чему-то великому, настоящему. К тому, к чему она готовилась всю свою жизнь.

Тетушка Джейн ее присутствие одобрила, но тетя Агата сомневалась, а мадам Тиффани и вовсе окатывала недоверчивыми взглядами, и потому Тося старалась держаться тише воды ниже травы, чтобы ее не заметили и не прогнали. Она распахнула глаза, натопырила уши и намертво захлопнула рот. И даже старалась дышать через раз.

— Преступление, — Фанни громко сглотнула. — Оно произошло.

Пару минут все пребывали в молчании.

— Ты подслушивала! — тетушка Агата обличающе ткнула в заклятую подругу пальцем.

— Да! — не стала темнить та. — Я стояла под окном, а они орали. Он всегда оставляет окно открытым!

— Девушки! — призвала к порядку мисс Джейн. И повернула к Фанни лицо с румяными щечками: — Давай по порядку, медленно и печально. Кто, где, когда и как. А Агата, голубушка, уж постарается тебя не перебивать.

Тетя Агата тяжело зыркнула исподлобья, но промолчала: авторитет тетушки Джейн был неколебим.

— Так я и говорю, — Фанни посмотрела на абажур, — по-моему, пыль стоит протереть…

— Не отвлекайся! — сказала мисс Джейн, а тетя Агата, казалось, готовилась удушить мадам Тиффани взглядом.

— У меня бессонница. Я люблю выйти в садик на рассвете, покопаться в цветах. У меня две такие розы — багровые по краю и розовые изнутри…

— Я ее стукну, — процедила тетя Агата сквозь зубы. Мисс Джейн бросила на нее укоряющий взгляд: нельзя говорить такого при девочке — второй ее взгляд достался Тосе. Та замерла, как суслик, застигнутый хищником.

— Чай сейчас подавать али когда?! — пробасила Луша. Кажется, самовар она все-таки нашла. Или, по крайней мере, чайник.

— Нет!!! — заорали три почтенные дамы хором.

— Все требуют чавой-то, требуют, сами чаво не знают… — пробурчала горничная громко и выпала из разговора.

— Ладно, я ковырялась у него под окном с грабельками и лопаткой.

— У кого?

— У постояльца, — Фанни распахнула синие глаза, демонстрируя пышные черные ресницы. Ее бюст вздымался, а руки нервно теребили кружевной платочек, И Тося подумала, что любовные чары Шерифа Хизермана зацепили не одну ее. Объективно сказать, у мадам Тиффани шансов завоевать полицейского было больше: она была взрослой и опытной женщиной. И кроме того, жила с ним в одном доме. А уж любовные зелья, что Фанни варила, позволили бы ей влюбить всю мужскую половину города, не то что одного мужчину на серьезной должности…

Тут уже Тося приказала себе не отвлекаться: преступление само себя не расследует.

— И тут пришел он и стал орать.

— Кто? Волк?

Фанни уставилась на заклятую подругу:

— Почему волк? Мэр! Он рвал и метал. Голосил. И даже повизгивал. Я думала, у меня люстра лопнет и свалится. То есть, полопаются подвески, а свалится всё целиком.

— А собственно, — прервала ее попытку уклониться от темы бабушка Джейн, — почему мэр орал?

Мадам Тиффани встряхнула вороными кучеряшками:

— А разве я не сказала? У нас обокрали музей. И он весь на нервах. Ведь ему придется себя уволить!

Тихий Омут был очень маленьким и далеко не богатым городком. И в целях экономии мэр совмещал в себе обе должности: мэра и смотрителя музея. Тем более что этот самый музей располагался в здании ратуши, с задней ее стороны.

— Мне его даже жалко. Но это же не повод орать на милейшего Шерифа! Мальчик спал. Он имеет право выспаться после службы! Так вот…

И речь полилась тем более вдохновенно, что никто Фанни не перебивал.

Этим утром мэр Тихого Омута встал рано, очень рано. Можно сказать, и вовсе не ложился.

Наличие молодой жены требует хорошей физической формы. И в этой-то хорошей, присланной из Большого Мира форме — бордовой с тремя белыми полосками, — обегая ратушу посолонь, мэр заметил какое-то копошение в музейном окне. Внутри кто-то был.

Тень мелькнула. Что-то заскрипело. И у мэра не выдержали нервы. Он развернулся и понесся к Шерифу.

— Как кролик, скакал. И пыхтел, как бульдог, — закатила глаза Фанни. — А потом стал орать. Я уже собиралась сковородку схватить и войти.

— Но не вошла, — приподняла бровь мисс Джейн. — А почему?

Глава 5

Похищение из музея, которое Тося с тетушками хотят расследовать, но не могут… Хотя мадам Тиффани многое видела и поделилась тем, что знала

Фанни покраснела.

Было бы смешно думать, что она боялась мэра. Когда у тебя за спиной шестнадцать поколений благородных предков-отравителей, глупо бояться сопящего мужика под пятьдесят, будь он хоть трижды облеченное властью лицо. Тем более когда в его холодильнике совершенно мистическим образом может появиться бутылка молока со слабительным, и все семейство мэра, начиная с его молодой второй жены до трех дочек и любимого тойтерьера молодой жены до вечера будут маяться несварением.

Мадам Тиффани, разумеется, ничего в молоко не подсыпала, она была слишком благородна для этого. Она — мечтала! А все — происходило само.

Кроме того, когда боятся — не хватаются за сковороду. Это акт безрассудной храбрости.

— Ну. Колись, — по-птичьи наклонила голову к плечу бабушка Джейн.

— Тебя смутил обнаженный Шериф? — рубанула тетя Агата.

Тут уж покраснела Тося. Она залилась свекольным румянцем до шеи. Клюквенное варенье румянца капельками даже куда-то за декольте пролилось. А щеки полыхали, точно снегири на снегу. Короче, щеки пылали, пальцы рук были холодными, а ноги дрожали и подгибались.

Фанни тоже заполыхала.

— Глупости! Ты видела в жизни хоть одного мужчину, который сумел бы меня смутить?

Тетя Агата и тетя Джейн дружно покрутили головами.

Фанни приподняла ровные брови.

— Подсказать?

Благородная мисс Джейн неблагородно хлопнула себя ладонью в кружевной митенке по лбу:

— Ну конечно же! Ищейка!

Тут побагровевшая Тося Сметанкина (клюква и свекла разом) вспомнила, что еще не все вспомнила.

— А я, между прочим, говорила ему не брать в дом домашних животных, — изронила Фанни укоризненно. — К Чебуреку это не относится, я сама его Шерифу подарила.

— Ну, технически Ищейка не домашнее животное, — уточнила тетя Агата басом. — И не животное вообще.

— Девочки, не ссорьтесь. Пусть будет паровоз.

Благородные дамы захихикали, словно школьницы, обсуждающие одноклассников в туалете. Ой, стоп, в пансионе же не бывает одноклассников. Впрочем… девицы всегда найдут о ком посплетничать. Даже если они бабушки.

Кстати, паровоз всплыл в разговоре не случайно. Был полицейскому Тихого Омута придан служебно-розыскной механический пес Ищейка на паровом двигателе. Весь город зверюгу не то чтобы боялся, но опасался всерьез. Тот вертел глазами, озирая и освещая окрестности, пыхал горячим паром, лязгал сочленениями так, что душа вздрагивала.

А еще он очень сильно походил на металлический скелет аптечного крокодила, никогда не терял след преступника и запросто мог перекусить любую тварь, вставшую у него на пути.

Клац — и все: одна половинка побежала в одну сторону, вторая — в другую. Были и такие существа на болоте.

Но обычно Ищейка врага из челюстей не выпускала. Хватала, сжимала и несла. А зубы у нее… зубы были…

Одну такую железную пирамидку — запасной зуб Ищейки — выставили в городском музее, в разделе, боровшемся с преступностью. Разумеется, не сам раздел боролся, хотя немного и он тоже. Посмотришь на этот зуб — и сразу отпадет желание хоть что-либо преступить.

В музей Тося не ходила — вход стоил целый фунт, она не могла себе такого позволить. Да и тетушки тоже.

Но видела фотографию в газете. Которую возглавлял тот же мэр. И даже сейчас, вспомнив этот самый зуб, передернула плечами.

— Ищейка по правилам обязана между расследованиями сидеть в опечатанном и запертом сарае. Сарай я постояльцу за отдельную плату предоставила. А он что?

— Что?

— А он прятал ее под кроватью! Хорошо, что мэр сначала через окошко орал. А то остался бы без ноги.

— А потом что, в окошко полез? — лицо у тети Агаты сделалось нестерпимо сладким, и Тося подумала, что из нее отравительница тоже получилась бы что надо.

— Кто? Мэр? — мадам Тиффани захихикала и замахала руками. — У меня окна на нормальных людей рассчитаны. Нет, в дверь вошел. Тем более что там было не заперто. Верней, влетел и даже ноги не вытер. Для кого я коврики подстилаю?

— Не отвлекайся, — вернула ее к теме ограбления музея мисс Джейн.

— Пять минут мэр орал, громыхал и швырялся молниями. Потом они все втроем выскочили и побежали. Ищейка так лязгала, ой! Все розы мне обожгла! Я поставлю вопрос ребром…

— А ты? — тетушка Агата сурово оглядела заклятую подругу, повертев ее перед собой. — Повреждений не вижу!

— Естественно! — вырвалась из захвата мадам Тиффани и стала дуть на запястье. — Я за углом пряталась. На корточках. И нет бы поздороваться с дамой — так сразу бежать.

— Так ты же за углом пряталась!

— Хм…

— Преступника поймали? Если бежали — был шанс, — приподняла бровь мисс Джейн.

— Куда там! Мы с почтальоном и молочником проскользнули внутрь музея за ними следом, — повествовала Фанни дальше. — Близко не подходили, конечно. Чтобы следы не затоптать. Ну и Ищейка. Хотя она сама там все благополучно затоптала и задымила. Орала так…

— Собака? — спросила тетя Агата недоверчиво.

— Собака, — Фанни кивнула. — Еще и хвостом лязгала. Вы же знаете, какой у нее за хвост!

Тося знала. Хвостом Ищейка могла располовинить врага не хуже, чем зубами. Это если бы он напал сзади. Для нападающих сбоку была топырящаяся чешуя. Не пес, а броненосец какой-то. В потемках. Этому на шею ленточку не завяжешь! Руку оттяпает.

Тося представила, как Ищейка лязгает на Матильду, та отдергивает покусанную кисть и плачет, и мисс Сметанкиной почему-то стало стыдно.

— …вертелась, голосила, а потом стала тереть нос лапой и выскочила наружу.

— Преступник рассыпал табак, сбивающий со следа?

— Ничем таким там не пахло.

— Может, просто испортилась, — пробурчала тетя Агата. — Как наш грузовик. Сыро в сарае, и Шериф взял собаку в дом, чтобы перебрать.

— У меня в сарае не сыро, а…

— А что из музея пропало? — вытянула шею мисс Джейн. Она чуть-чуть румянилась, понимая, что не сразу перешла к сути дела.

Фанни сложила руки на красивой груди и театрально выдохнула, взметнув кучеряшками:

— Да в том-то и дело, что ничего не пропало. На первый взгляд. Ни разбитых витрин, ни приоткрытых окон, ни сломанных замков. И следов никаких, даже с лупой не видно. Я смотрела. Они там ходили-ходили, псина лязгала. От пара продохнуть невозможно было. И паркет оцарапала. А след не взяла! Но потом они нашли.

Она сделала театральную паузу. И сочтя глаза слушательниц достаточно выразительными, продолжила:

— Пропала корова!

И стала вдумчиво поправлять прическу.

Тетушки переглянулись, Тося заморгала.

Единственная корова, которую она знала в музее, была быком. Вернее, головой быка. Символизируя прошлое и будущее, бычок пялился в обе стороны наивной мордой с кольцом в носу. И Тося спросила у Фанни, не его ли украли.

Оказалось, нет, не его. Все было намного сложней, запутанней и таинственней. Пропала корова с известной картины Майкла Айвазвонского.

Этот живописец творил в те же времена, когда четвероюродный прапрадедушка Тоси распутывал преступления, еще до Катастрофы. Айвазвонский был уроженцем Тихого Омута и писал городок и окрестности со всех возможных ракурсов и мест. Там даже аптека тети Агаты была, правда, ей тогда не принадлежала. Майкл снискал себе невероятную славу. Все его полотна ушли в Большой Мир. Кроме одного.

Живописец был очень благодарен родному городку за вдохновение. Майкл черпал его для множества картин, а одну, самую любимую, подарил родному музею. Безвозмездно, то есть даром. И она там висела. До сегодня.

На полотне была изображена лужайка перед поместьем Сёверн — когда дом был еще особняком, а не пансионом. И на этой лужайке паслась рыжая корова. Одна. Вот она-то и пропала.

Глава 6

…потому что у них денег нет. Зато есть «царское» варенье из крыжовника и пара гениальных идей, как раздобыть информацию

— Не считаешь ли ты нужным все же отжалеть фунт этому упырю и самой побывать на месте преступления? Шериф мог что-либо упустить, — сказала тетушка Агата, едва мадам Тиффани убралась нести новость на хвосте другим обитателям Сыщицкого конца. Она бы и придержала преступление для любимой заклятой подруги, но молочник с почтальоном точно все растрындят. Вот и надо поспешить, чтобы не переврали.

— Точность — главная добродетель детектива, — подняла Фанни палец и выбралась в окно. А семейство взялось за мозговой штурм.

— Вот еще, — фыркнула бабушка Джейн, задумчиво ощупывая кошелек. — У меня есть мысль получше. Даже целых две мысли. Во-первых, я собираюсь распечатать «царское» варенье из крыжовника. А во-вторых… Не кажется ли тебе, душа моя Агата, что мы просто обязаны пригласить Шерифа Хизермана к чаю?

Тетушка Агата поскребла висок:

— Думаешь, мальчик придет? Во-первых, этот толстяк мэр сидит у него на шее, свесив кривые ноги, и требует раскрутить дело уже вчера.

Тут мисс Джейн тихонько фыркнула:

— А у мэра точно ноги кривые?

Тося вытянула шею. Ей ужасно хотелось, чтобы соперница Матильда пошла ногами в отца. Или хотя бы набрала лишние килограммы. Ее, Тосина, душа успокоилась бы.

— А во-вторых, юное рвение просто не даст самому Шерифу сидеть на попе ровно. Он починит свою дурацкую Ищейку и рванет в болота, где силы зла властвуют безраздельно в любое время суток. И его кто-нибудь съест. Мальчик не разбирается в здешних реалиях.

Матильда была временно прощена и мгновенно забыта. А Тосино сердечко болезненно сжалось. Ей не хотелось Шерифа терять. Даже еще не обретя!

— Ну, чай он все-таки должен пить, — заметила мисс Джейн флегматично. — Печально умирать на голодный желудок, не отведав моего варенья.

Варенье поистине было царским: таким сложным в приготовлении, что и на кормлении царя стоило бы сэкономить.

Крыжовник следовало промыть, высушить, избавить от хвостиков. Бережно надрезать каждую ягодку у основания и удалить семена. Смешать их с другими ягодами и снова запихнуть в крыжовник. Сварить сироп из листьев вишни с сахаром и вином. И варить фаршированный крыжовник в этом сиропе.

Естественно, плоды подобных мучений хранились глубоко в погребе и вынимались только по торжественным случаям вроде дней рождения тетушек или возвращения Тоси из пансиона. А что не доели — отправлялось обратно.

Но… если самое настоящее Громкое Преступление и визит Шерифа — не повод выставить «царское» варенье на стол, то что тогда повод?

Тетя Агата кивнула и, держа руки за спиной, тяжело прошлась взад-вперед по гостиной.

— Мне догнать Фанни? Иначе как мы известим Шерифа, что ты собралась распечатать свое знаменитое варенье? И что оно вообще у тебя есть.

— Не-ет, — тетушка Джейн покрутила головой в вырезе платья и поправила вязаный воротничок. — Если мы ей сейчас это скажем — сюда сбежится полгорода. Включая мэра с его молодой женой и дочерьми. И первым вслед за Фанни будет бежать этот самый мэр.

Тут мисс Джейн ужасно оживилась:

— А этого толстяка было бы не худо к нам залучить! Вдруг сболтнет что-то важное!

— Но тогда Шериф будет молчать, как партизан, — возразила тетя Агата мрачно. — Нет уж, приглашаем кого-то одного.

— Отлично. Тогда мальчика.

И две почтенные дамы посмотрели на Тосю.

— Антония, душа моя… — коварно начала мисс Джейн.

— Я? Не-ет! — у Тоси задрожало все, начиная с губ и заканчивая коленками. Она даже на спинку стула вынуждена была опереться — ну прямо как пишут в романах. И свекольный (или клюквенный?) румянец опять пополз по лицу к декольте. Вот преступления б мисс Сметанкина раскрывала так стремительно, как краснела.

— Почему нет? — нахмурилась мачеха Агата. — Что за детский сад?

— Просто передай записку, если боишься с ним заговорить, — протянула спасительную соломинку мисс Джейн.

— Я не боюсь, — покраснела Тося. — Я стесняюсь.

Тетя Агата презрительно фыркнула и по-военному пошагала за писчими принадлежностями. Записку писала тоже она. У почерка мисс Джейн столько завитушек, что у современной молодежи голова пойдет кругом. А «как курица лапой» Тоси Главному (и единственному) Полицейскому Тихого Омута показывать попросту неприлично.

Зато у тетушки Агаты почерк был загляденье: твердый и четкий, как у мужчины. Еще бы, она им лекарства надписывала.

— А какая вторая мысль? — спросила она, мимоходом упоминая в приглашении к чаю знаменитое царское варенье.

Мисс Джейн сурово посмотрела на тетушку Агату:

— Мы не будем тратить фунт! Мы заберемся в музей.

Тетя Агата не стала вскрикивать. Не стала в ужасе заламывать руки и говорить, что для детективов такое попросту неприлично. Она внимательно глянула на мисс Джейн:

— Тебе не кажется, что мы несколько староваты для преступлений? Ну разве что идейное руководство…

— Именно! — бабушка Джейн воздела указательный палец. И выглядело это куда весомее и внушительней, чем у мадам Тиффани.

— Далее, — мисс Джейн загнула палец, тоже указательный, но на левой руке. — Это будет не совсем преступление, а скорее, наоборот. Мы же не собираемся что-то из музея украсть. Мы собираемся применить не совсем законные методы, ведущие к раскрытию кражи. Позволь напомнить тебе, что четвероюродный прапрадедушка позволял себе такие вольности вкупе с сэром Артуром… в свое время. А что касается исполнителя…

И они опять посмотрели на Тосю. Глаза тетушек горели.

А Тося уже не просто опиралась на стул, а вцепилась в него и трепетала всеми фибрами. Ну или чему там положено трепетать.

— Ты собираешься втянуть в это ребенка?!

— Я готова в это втянуться!

Тут стулу следовало развалиться на части. Но он был прочный, старинный, работы мастера Томбса, и потому уцелел.

— Помолчи! — отрезали тетушки хором. И Тося замолчала, боясь, что они передумают. Этого бы Тося не пережила.

А еще она умирала от любопытства, когда это четвероюродный дедушка вставал на преступную дорожку? В официальной биографии о таком ни слова не было. Да и сэр Артур… стоило срочно расспросить его на чердаке. Но прямо сейчас Тося Сметанкина сидела, как мышка. Решалась ее судьба.

— Определенно, — заметила тетушка Джейн. — Она как раз в том возрасте, когда пора начинать карьеру.

— Вламываясь в музей?

Мисс Джейн пожала плечами:

— Ну ты же сама заметила, что мы слишком стары для этого. Но мы ее подстрахуем. Будем стоять на стреме. И мэра с Шерифом отвлечем.

— Варенье!

— Именно. Я угощу и расспрошу Шерифа. И так ненавязчиво мэра к чаю приглашу. Но на полчасика позже. А вы с Тиффани подежурите под окнами музея, пока девочка будет внутри. Потайной фонарь у нас есть и темнеет рано.

— А вы не боитесь, что ребенка поймают, и мэр, а за ним и общественность, обвинят нас в том, что мы воспитали преступного гения? Такого, как Морис Артиш…

Тося вскочила с места:

— Не поймают!

— Сядь! — сказали тетушки хором.

— У тебя есть идея получше, Агата?

— Ну, да, — тетя Агата побарабанила пальцами по столу. — Общественность в лице нашего детективного клуба настоит, чтобы мэр уволил смотрителя, vox populi vox dei и все такое. Я позабочусь, чтобы это произошло. А вы, мисс Джейн, устроитесь на его место. И все разведаете. И фунт платить не нужно! Я бы сама этим занялась, но — аптека!

И пошла накрывать на стол. Все остались довольны. Кроме Тоси. Не считать же серьезным участием в расследовании поход к почтовому ящику, чтобы отправить Шерифу приглашение к чаю. Любой великий сыщик, узнав о подобном, умер бы от смеха.

Но с поручением Тося справилась. И удостоилась благодарственного кивка от двух благородных дам.

Глава 7

Визит детективного общества к мэру, мэрский кабинет и провал половины планов, как первых жертв боя

До того Тося ни разу не была в кабинете мэра в ратуше. И была поражена и сражена наповал его импозантностью. Не мэра, а кабинета, конечно. Ну, слегка и мэра тоже. Тут было даже импозантнее, чем в кабинете директрисы пансиона для благородных девиц. Меньше кружавчиков и фарфоровых безделушек. И намного-намного просторнее.

Тося держалась за спинами общественности в лице литературно-детективного клуба, которую возглавляла активная мадам Тиффани — тетя Агата охотно уступила ей эту роль из стратегических соображений. А бабушки Джейн тут и вовсе не было — она готовилась к историческому чаепитию. Но даже пребывая в тылу, мисс Сметанкина обратилась в зрение, слух, нюх и интуицию. И каждая деталь обстановки оседала в ее клейкой памяти.

Кабинет был… очень важным. Вся мебель вычурная, выпуклая, натертая, сверкающая стеклами, напоминающими хрусталь. Диван с лиловой обивкой, похожий на разлегшегося медведя. Грифоньи лапы шкафов и огромного, как стадион, письменного стола… Изогнутые ноги стульев — не ножки, а именно ноги: так они были массивны и самодовольны. И каждая из этих ног, стоек для зонтов и тростей, вешалок так и норовила заставить посетителя споткнуться или по крайней мере трепетать и преклоняться.

Дамы в пестрых шляпках и платьях в цветочек смотрелись здесь чужеродно и даже глупо. Как курицы.

Тут Тося жарко покраснела и стала придумывать оправдания умницам из детективного клуба, которые посмели так неосторожно отвлекать занятого мэра от важных дел.

А дела эти, судя по всему, были крайне важные. Не дела, а целый спектакль. Разыгрывал его мэр сам с собой, и дамы далеко не сразу поняли, в чем тут дело. Но весьма заинтересовались и только головами крутили вслед за мэром, который был таким же пузатым, как и мебель у него в кабинете.

Тося сперва вообще подумала, что у мэра раздвоение личности. Потому как сидящий в массивном кресле с высокой спинкой — а на столе еще был старинный письменный прибор, бумага, папки и все, что к бумажной работе положено, — был совсем не похож на другого. Который, выскочив из-за стола, застывал спиной к дамам, угодливо кланяясь и раболепно тиская шапчонку в потных ладошках. Или кепку. Уж очень неудобно стоял мэр, и из-за спин Тосе не было толком видно. Но что-то он определенно сжимал.

В общем, мэр стоящий казался напуганным, гнул спину, как пластилиновую, кхекал, попискивал и натружено хрипел. Пускал слезу и нес ахинею о детушках-сиротинушках и несчастной жене, что останутся без воспомоществования, умрут с голоду или по миру пойдут. Под дверями побираться. И горький кус хлеба ковтать будут.

Мэр сидящий спину держал прямо, отчего выпяченный живот упирался в край стола, и громыхал начальственно, что нечего было быть вороной и допускать кражу во вверенном ему учреждении. И что у него, мэра, у самого жена и дети, но он служит ОБЩЕСТВУ! И потому обязан с нарушителя снять все шкуры по полной. А после снизойдет, возможно, и на должности его оставит. Из чадолюбия.

Он даже по столу раз стукнул и дул на кулак. После чего стоящий распинался еще униженней, а сидящий не просто громыхал, а еще и скрежетал начальственным баритоном. Ну или как этот голос называется.

— Это он подчиненного срамит, — подсказала шепотом растерянной Тосе тетушка Агата. — Того самого смотрителя, проворонившего корову. Един в двух лицах.

Как тот музейный бычок, Тося хихикнула.

— Сейчас Тиффани вступит в дебаты, дамы шумно поддержат…

Дамы стали поправлять локоны и яростно шуршать юбками, что свидетельствовало о серьезности намерений. Если бы погода была дождливая, то мэру еще бы и зонтиками прилетело, подумала Тося не то сочувственно, не то предвкушающе. Кто бы о сиротинушках болтал, упырь.

— А мы воспользуемся моментом.

Глаза тети Агаты сверкнули сталью. Такой она была, когда ругалась с загулявшим посетителем, уронившем мелочь под прилавок и возмечтавшим боднуть его головой. А стекло, между прочим, хрупкое.

Только сейчас это был блеск азарта, а не возмущения.

— План Ц! Пока они ругаются, мы проникнем. Коридор и лестница. На цыпочках… бегом!

О, как Тося жалела, что наперед не изучила планы ратуши. А ведь, как великий сыщик, просто обязана была об этом позаботиться. Нет, если бы ей пришлось ночью влезать в музей через окно, тетушки бы нарисовали для нее план, целых три плана безопасной эвакуации из музея, если через то же самое окно вылезти бы не удалось. Но сейчас, спонтанно…

Она на цыпочках торопилась за тетей Агатой, поддерживая юбки, чтобы не запутаться. А миссис Сметанкина, стараясь не шуршать, бежала у самой стены, почти что по плинтусу — там полы не так скрипели. Потому как вытертая налысо коричневая ковровая дорожка посреди коридора едва ли заглушила бы унылый звук, издаваемый рассохшимся паркетом.

Для кого-то, возможно, это было музыкой истории. А тетя, и за нею Тося, считали знаком, что мэр сэкономил на ремонте.

Тося запыхалась, ноги путались, грудь вздымалась, наконец оправдав свое гордое название. Девушка гордилась и облизываясь глотала горькую слюну. Ей было страшно. Так страшно, что все бы опустилось и расслабилось, ноги подкосились — и она бы шлепнулась прямо там. Хотя на мэрский лиловый диван падать, пожалуй, удобнее.

Все правильно. Если очень уж страшно — надо хоть чем-нибудь себя отвлечь.

Она думала, они выбегут к мраморной парадной лестнице, и уж там Тося непременно поскользнется и проедется по всем отполированным маршам, чтобы не собрать косточки внизу. Но лестница оказалась с черного хода, деревянная, густо выкрашенная терракотой, и перила с завитушками. Они царапали ладонь, когда Тося сжимала мертвой хваткой. А юбка цеплялась за балясины.

Но железная воля мачехи гнала несчастную девушку вперед и вверх, в музейные залы.

Ступеньки закончились площадкой с арочной дверью. Вернее, дверь, была обычная, прямоугольная с филенками, белая с позолотой. А над ней располагалось небольшое выгнутое окошко с замазанным побелкой стеклом. Побелку кто-то слегка расцарапал у штапиков, или как там называются эти тоненькие дощечки, образующие раму? Нет, все же штапики — это другое.

Дверь была таинственно приоткрыта.

Тетя Агата приложила палец к губам и заглянула внутрь, прислушиваясь к зловещей тишине. Тося тоже заглянула. Привстав на цыпочки.

Зал был пуст. Вроде бы. Ну разумеется, по случаю кражи музей не работает. Да и смотрителя сейчас мэр распекает внизу…

Из-за опущенных плотных маркиз на окнах в зале было почти темно. Только таинственно мерцали скользким стеклом и полировкой витрины. И натертый паркет, в котором они отражались. Слегка.

Зал был поделен квадратными колоннами. У каждой такой колонны стояла обитая коричневым потертым плюшем банкетка. А иногда даже две. И за каждой колонной и под каждой банкеткой мог таиться враг. Или вор. Или оба.

Отвлекая Тосю от ужасных картин в воображении, тетушка Агата почти беззвучно зашелестела черно-белым рекламным буклетом с фотографиями.

— «Лужайка перед поместьем Сёверн» направо и вперед. Стоп! Ты куда?

— Туда, — пропыхтела Тося, снимая туфли на резиновой подошве и попытавшись устремиться в музейный зал. Тетушка поймала ее за локоть.

— Ты будешь стоять тут!

— Зачем?

— На стреме! То есть того, прикроешь мне тыл. Пой, если что.

— Если «что»?

— По обстоятельствам, — отрубила тетя Агата.

— А петь что?

— Да что угодно! — аптекарша тяжело вздохнула. — Например, «У Мэри был барашек»…

Это была единственная песенка, которую она запомнила с пансиона. Того самого, между прочим. Для бесперспективных барышень. А как выросла! Над собой.

— Я плохо пою.

— Тогда просто кашляй, — решила та проблему. — Или ты боишься?

— Я? Нет! — Тося была глубоко возмущена и уязвлена до глубины души подобным заявлением. И потому бояться перестала. — Тетя…

— Что?

— Тапочки!

Мисс Сметанкина так любила родной музей, что не могла позволить миссис Агате осквернить его паркет уличной обувью. Да и следы…

— Гм, — тетушка Агата наугад протянула руку и извлекла из ящика у двери музейные шлепанцы на войлочной скользкой подошве. Обулась и зашаркала в полутьму. А Тося осталась. Ее разрывало надвое любопытство, что происходит в зале, и чувство долга, велящее следить за лестницей, которая изгибалась от низа до чердака.

Тосю терзали предчувствия.

И они оправдались через пять минут самым ужасным образом.