Торнадо

Часть первая: Против часовой стрелки. Глава 1

Посвящаю моим любимым

бабушкам: Анне, Полине

и дедушке Анатолию

Небо затянутое свинцовыми тучами казалось целлофановым. Горизонт освещался редкими вспышками молнии, ветер с запада принес едкий запах гари и тревоги. Из густого леса доносилось редкое посвистывание птиц. Земля после череды дождей размокла. По двору ветер разметал солому, которую Поля собирала граблями и относила в сарай.

Полина остановилась, вытирая кончиком платка мокрый лоб. До войны все было ухоженным, отец любил порядок. "Председатель колхоза - пример другим", - приговаривал родным, поэтому и делал все своими руками: плетень из ивовых веток, тропинки во дворе из смеси древесной золы и глины, корыта для скота, качели для дочери. Красиво было до войны. Теперь после бомбежки, от сарая осталась только правая стена, за которой выжженный пустырь, да куски крыши, валяющиеся неподалеку. Но все ничего, лишь бы войну пережить.

Андрона – мужа Анны в деревне Мячеславке уважали, но были и враги: кому запретил сена скосить, кому за пьянку подзатыльников надавал, а кого и под суд отдавал. Анна боялась за одиннадцатилетнюю Полину: дочь рано встретила женскую весну, уже начала набухать грудь и истончалась талия. К приходу в колхоз фашистов, на себя и дочь надела лохмотья, ноги обвязала портянками, сварила сероватое варево из картофельных очисток, травы и опилок. Густым клейстером смешанным с растопленным воском, обмазали лица, руки и грудь. Через несколько часов, на телах проступили наросты, красноватые фурункулы, были на вид отвратительны, казалось из них вот-вот гной засочится.

Расчет был правильным: немцы погнушались даже войти в хату, откуда доносился смрадный запах. Связали свинью с поросятами, забрали из амбара муку, сало, завернутое в полотняный мешочек, овец, картофель. По двору еще порыскали, дрова на улицу выкинули, люди часто там прятали продукты. Но Андрон в последний «приход» научил как обхитрить немцев: в железную бочку спрятали съестное, запечатали, спустили в погреб, завалили досками и хламом и залили водой. Немцы, пришедшие с полицаями, погреб открыли, поглядели на мутную воду, да и пошли рыскать по двору. Один из фашистов убил прикладом автомата собаку, приказал откинуть в сторону будку и рыть под ней землю.

Анна ходила за полицаями припадая на ногу и, тихо голосила: - Родіменькие ви мои, не забирайте! Це все, що ми маємо, и як же ми сироти залишимося?[1] – правда плакала без слез, стараясь не переусердствовать…

- Проживете як нібудь. Ти Ганна, по-доброму все віддай, бо скажу, що Андрон твій в партизанах гуляє.[2]

- Серожа, - зарыдала Анна, - все, що маємо в коморі, але і нам залиш. Хотяби на тиждень.[3]

Сергий оскалился: Скажи спасибо, що пам'ять у мене довгая, я добро памятаю. Выручала ты мене не раз. Через це лише і промовчу.[4]

Анна сжала потные ладони в кулаки и, посмотрев Сергию в глаза, постаралась приветливей улыбнуться. Пришло время, когда он расплатился по счетам.

Сергию было лет двадцать пять. Упав в детстве с лошади, остался без левой ноги, трех пальцев на руке, с обезображенным лицом. Собственное уродство переживал тяжело, озлобился и был нелюдим. Ни с кем дружбу не водил, общался по надобности, задирал хлопцев отпуская сальные шуточки, грубил женщинам, и они ему отвечали тем же.

С теткой Анной Сергий работал на полях. Она жалела паренька и через то была с ним ласкова. Помогала когда могла, подкармливала пирогами как вместе работали, не раз заступалась перед Андроном:

- Калека, - разводила руки в сторону и пожимала плечами. - Что поделаешь, и так судьба хлопца наказала. А собачится через то, что обижен на белый свет.

Андрон махал рукой и плевал на пол. – Сердобольная, ты моя! Нельзя к людям так относится, как ты не понимаешь? У меня жесткий план, а этот убогий, если работает с людьми так обязательно ссора выйдет. Устал я от него.

- Андрон, но и ты войди в его положение. Пострадал он….

- А навіщо під будкою риють?[5]– спросила Полина. Ей было жаль верного пса, который достался еще щеночком: серый комочек с опалинами на лапах и кончиках ушей. Кто бы мог подумать, что из маленького клубочка, вырастет огромная псина, которую приходилось держать на цепи.

- Да мы в суседнему селе у хозяев спросили, есть ли продукты? Те головами замотали, мол немае. А я побачив, что ребенок хозяйский довольный. Бегае по двору, смеется и одежда на нем не латанная, не такой я другие дети. Те - тощие, плаксивые и глаза голодные. А у цого щечки румяные, сам товстенький, улыбка до ушей и глаза счастливые. Я сообразил, що где-то у них еда спрятана, бо голодное дитя счастливым не будет. Ткнул в живот и говорю: пузо наел, кашею? Он мне: - нет, бычиной. - А где бычина? У собаки под хвостом. Стали рыть под будкой, а там мясо! - Сергий довольный своей находчивостью, рассмеялся.

Немцы порыскали по двору, забрали все и ушли. Аня с Полиной вздохнули свободно.

- Мама, як же ми здорово сделали, що спрятали, - Поля улыбнулась матери и обняла ее за плечи.

Анна гладила дочь по рукам, задумчиво всматриваясь в хмурое утро.

«Внимание! Говорит Москва. Говорит Москва. Заявление Советского Правительства. Граждане и гражданки Советского Союза. Сегодня, двадцать второго июня, в четыре часа утра, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбардировке города - Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и другие» - с этими словами, расколовшими жизнь на половину, легла на сердце тревога и боль.

Андрон ушел к партизанам. Они помогали разведчикам: уничтожали врагов, взрывали автомобильные и железнодорожные сообщения, мешая движению фашистских войск и многое-многое другое. Андрону удавалось приходить домой: приносил муку, чтобы Анна тайно с женами других партизан, пекла хлеб. Их свидания были мимолетными. Прижимая жену и дочь к груди, шептал: - Единственные мои, любимые, сердце за вас не переставая болит, - набивал вещевой мешок провизией и словно тень растворялся в ночи.

…Земля после череды дождей размокла. Чтобы сделать шаг, приходилось тянуть за голенище сапоги надетые на босую ногу. Ветер кругами ложился на воду, тучи тяжело передвигались по небу. Полина нахмурилась, глядя на Евдокию бегущую к их двору: - Мамо, кажись чогось случилось.

- Тетка Ганна дядь Андрона полицаи поймали и на городской площади публичную казнь порешили устроить. Хтось ночью машину перехватил с оружием и патронами. Двоих немцев на складе убитыми знайшли. Кажут, дядь Андрон зачинщик. Утром его повесить або расстрелять сбираются. Избили сильно, лицо месиво, за руки подвесили, ажно лопатки на спине вывернулись, голова книзу висит, он не шевелится вже.

Анна зажав рукою рот, упала на землю застонав. Закружилась у Полины голова, в глазах потемнело. Было известно, как немцы публичную казнь устраивали: кожу с живого человека сдирали, руки, ноги дробили, гвозди вколачивали. И теперь, батька там, от боли не шевелится, а она помочь не может. Батько говорил: чтобы не случилось, не должны себя выдать. Мертвому помочь нельзя, а партизаны знают, что Анна проверенная, может помочь.

Анна, собрав последние силы, поднялась с земли и села на скамью перед домом. Подняла голову и мутным взглядом посмотрев на облака, рассеяно произнесла: - Дождь скоро буде.

Полина стояла перед матерью не зная, чем помочь. Матери, потемневшей в раз от беды, отцу, которого утром убьют. Ветер резкими рывками трепыхал летний сарафан словно пытался сорвать одежду с девочки, губы у Полины тряслись.

- Батько ти мій коханий, - зашлась в истерике и побежала в стойло, к корове.

Кинула корове соломы рыдая навзрыд. «На колинах до них приповзти, руки целувать, чтоб отпустили» – истерически билась мысль. Сорвав с головы платок, Полина выбежала со двора.

Позади осталась деревня. К лесу! Там партизаны им надо рассказать об отце, они должны что-то сделать. Ветки били по лицу, телу, оставляя кровавые ссадины, но девочка не обращала внимание. В груди пекло, словно сглотнула красных угольев. Полуистлевшая листва покрывала землю толстым слоем, несколько раз, поскользнувшись, Полина падала, царапая колени и ладони. Где-то здесь болото, а за ним партизаны.

Из кустов выскочил здоровый охристо-рыжий заяц. Встал в стойку и, увидев Полину, шмыгнул в кусты. Какая необычная тишина в этом лесу, - посмотрела по сторонам, пытаясь по толстому перекинутому на другой берег бревну, перебраться через канаву, по которой весной стекала талая вода. Краем глаза увидела мелькнувшую между деревьев фигуру человека и замерла. Нет, показалось. Перейдя на другую сторону, оглянулась в поисках места, где рассчитывала встретить партизан, но местность была иной. Полина вновь побежала вглубь леса, к болоту. Слева осталась поляна со следами костра, не иначе немцы были, свои таких следов не оставляют. Полина знала, что разведчики, даже траву примять боялись, все по упавшим деревьям ходили. Выбежав на опушку, увидела, словно выросший из-под земли город на горизонте, на высоком пригорке стояло деревянное колесо, а рядом на виселице, подвешенный за руки, отец. Его хотели четвертовать и вокруг колеса уже собрались люди.

Поля подняла голову вверх и с удивлением обнаружила, что небо прояснилось. Значит, пытать будут долго, вот если бы дождь… дождь! – Поля, кусая губы, беззвучно рыдала… ограничились бы выстрелом… или виселицей. Закрыв лицо руками, дышала часто-часто, готовясь преодолеть последнее расстояние к отцу. Ей послышался его голос: Поленька, дочка, беги!

…И снова гул, этот ненавистный гул, уничтожающий все звуки на земле - гул приближающихся самолетов. Один, два, три…. Полина насчитала больше десяти немецких самолетов вынырнувших из-за горизонта. Они летели треугольником, как летят перелетные птицы. "Сейчас начнется", - подумала она. Где-то вдалеке, частой дробью застрочил автомат.

- Тату, - закричала Полина и побежала к пригорку…

- Поля, Поля, проснись! – голос мужа вырвал Полину из плена.

- А? Что? – открыла глаза и в первые секунды не могла понять, где находится и что с ней происходит. Тело трясло крупной дрожью. – Опять этот проклятый сон, - села на кровати и закрыла лицо руками. «Куда ночь, туда и сон», - шептала присказку, которой научила бабушка Лукия.

Этот сон, в разных вариациях, снился Полине часто. Она всегда бежала, пытаясь придти отцу на помощь, но никогда не успевала. В реальности же Поля действительно после слов Евдокии выбежала со двора, но дикий крик мамы помешал.

- Поля, повернися! Повернися дочка! Вони батька твого не пощадять і тебе уб'ють! – Анна догнала дочь и, упав перед ней на колени, зарыдала. - Господи, як же ми тепер жити будемо?

Поля дотронулась рукой до седых волос молодой еще мамы и не шелохнулась, только слезы текли капелью падая на грудь.

Они не спали в ту ночь. Поля лежала на кровати за печкой и слушала, как часто вздыхает мама. Вот она встала с табурета, он протяжно скрипнул, слышно, как зачерпнула воды из ведра. Кап-кап, с железной кружки падали капли в ведро, мелко стучали её зубы о кружку. Вздохнула и протяжно, шепотом позвала: - Андрон!

В ту ночь, партизанам удалось отбить Андрона. Спустя пару месяцев, ему удалось пробраться в дом. Поля припала к груди отца и зарыдала, а он целуя по очереди жену и дочь, улыбался.

- Ничого, прорвемся, мы еще им зададим жару! – помахал кулаком куда-то в окно и сообщил, что отряд снимается с места. – Уходим, но вы не горюйте. Обязательно свидимся, мои любимые, - обещал на прощание.

Но увидеть Андрона больше не довелось. В сорок четвертом пришло извещение, что он был убит под Будапештом. Спустя годы после войны, Анна встретила мужниного друга, который рассказал, что убили Андрона выстрелом в спину, когда схватился с немцем в рукопашную. Убили подло, как и все, что творили немцы на русской земле.

Полина опустила руки вниз. Расцвело. За окном, хлопая крыльями кукарекал петух, ему вторили другие, с соседних дворов.

- День начался и Слава Богу, - прочла молитву перед иконой Казанской Божьей Матери стоявшей на телевизоре и вышла на кухню.

Посмотрела на термометр за окном, вынула из холодильника вареное пшеном для утят, накинула платок на плечи и, сунув босые ноги в калоши, вышла на улицу, взглянув на фиолетово-желтое, растянутое как блин, солнце.

Она любила ранним утром выйти из теплой избы в начинающийся день. Постоять на крыльце, вдыхая сладкий аромат земли и прислушиваясь к пению птиц. Перебежав двор, умылась, звеня рукомойником и сладко потянулась. Войдя в дом, захлопотала: вскипятила воду, поставила опару на хлеб, занесла дробленку. Толик налил кипяток в ковшик и пошел на улицу бриться. Заправив постель, налила в ведро воды, чтобы вымя коровам вымыть, ушла в сарай. Начался новый день.

Четыре коровы, лошадь с жеребенком, штук шесть свиней, да свиноматка с поросятами, - большое хозяйство. Полина заканчивала доить вторую корову, когда в сарай вошла сноха.

- Что ж меня не разбудили? – спросила виновато. - Славка опять ночь не спал, вот я и проспала.

- Мы слыхали, - улыбаясь, отозвался свекор. Анатолий кидал в клетку солому, в которую зарываясь пятачками, полезли поросята.

- Вова встал? – спросила Полина, смазывая вымя коровы собачьи жиром. - Нехай поможет отцу вытягнуть из амбара картошку.

Управившись по хозяйству вошли в дом. Кеньжешь собирала завтрак на стол. Проснулась и Анна Степановна, уже переодетая в домашнее платье, она сидела на кровати, держа трехмесячного Славика на руках. В углу бурчал телевизор. Вова вывел кобылу с жеребенком на поле, там перевязал им передние ноги, чтоб не ушли далеко, и отпустил пастись на целый день. Вскоре большая и дружная семья, собралась за столом. Анатолию Сергеевичу с Володей нужно ехать в поля, женщины останутся на хозяйстве. Дел немало: и огород и палисадник, и хозяйство и дом все на женских плечах.

_________________________________________________

сноски:

[1] Укр.яз. Родные вы мои, не забирайте! Это все, что мы имеем, и как же мы сироты останемся?

[2] Ты, Анна подобру все отдай, иначе скажу, что Андрон твой в партизанах гуляет

[3] Сережа, что имеем в амбаре, но ты и нам оставь. Хотя бы на неделю

[4] Скажи, спасибо, что память у меня длинная. Добро я помню. Ты меня выручала не раз и лишь поэтому, я промолчу

[5]А зачем под будкой роют?

Глава 2. Решение

- Поля, наверное, надо уезжать, - сказал жене перед сном Анатолий Сергеевич. – Грошей в совхозе нет и думаю не будет. Комбайн, что на общие ваучеры взяли, продать нельзя, - надев пижаму, лег на кровать, укрывшись ватным одеялом.

- Почему? – Полина скрестила руки в замок.

- Пользоваться можно, да и то, не вывозя за пределы Кустанайской области, - заложив руку за голову, Анатолий усмехнулся. - Соляры нет, денег нет даже на воду. Зиму как-нибудь перекантуемся, снегом талым будем, как в прошлом году скотину поить, а потом? Зерном не запасешься как ранее, половина полой стоит. Из того, что собрали, половину отдадут людям в счет зарплаты, а на засев? Да и потом, скотину совхозную кормить надо? Надо! Хлеб печь на продажу надо? Надо!

Полина, глубоко вздыхая, присела на край кровати.

- Людям совсем есть нечего, все чаще стали по дворам ходить, еды просят.

Анатолий Сергеевич удивленно посмотрел в спину жену.

- Ты не говорила, к нам приходили?

- А то ж. Многие Толичок сейчас одной дробленкой питаются, нищий народ стал.

- Вот я и говорю, совсем, как после войны живем. Но тогда беда была общая, страну разрушенную надо было поднимать, а сейчас? Такую державу развалили, столько лет трудов и все коту под хвост! – Анатолий Сергеевич поджал губы.

- Ой, совсем забыла! От Ирочки же письмо пришло.

- А от Серёжки нет?

Полина Андроновна покачала отрицательно головой.

- Сердце не на месте, как там наш сыночок. И не напишет, не позвонит, не знаю, что и думать. Написал, что уходит в рейс, и ни ответа, ни привета.

- Ну, найдётся, объяснит, почему не писал. Не теряй надежды, мать. Море оно ведь такое… может, их ещё куда отправили.

- Так уж почти год письма нет.

- Надо потерпеть. Читай.

Полина взяла в руки письмо от младшей дочери и, надев очки, вслух прочитала:

«Здравствуйте родные!

Как у вас с погодой? У нас тепло еще держится. Анюта учится хорошо, все также мечтает стать военным хирургом., не знаю сможем ли помочь дочери в осуществлении мечты, учёба дорогая, а на врача особенно…. Никита в школу пойдет. Вырос, вытянулся, домой его, загнать трудно одна улица на уме.

Я также работаю на почте. Технология шагнула вперед, пользуемся компьютерами, для этого ввели специальные курсы, всех обучали. Узбекистан держится, но уровень жизни все хуже и хуже. Везде требуется узбекский язык, а выучить его трудно, сами знаете. Знание русского, я бы даже сказала, вредит. Порой на рынке ничего купить нельзя, бывает, попадется какой-нибудь принципиальный продавец и как заладит свое: "русский не знаю, говори по-узбекски", и так охота порой в лоб дать, чтобы не выпендривался… да, вы в принципе это застали, просто сейчас масштабы иные, перспектив никаких. Начальники сплошь узбеки, русских не поставят. На государственную службу берут только тех, кто знает узбекский, еще английский востребован. Стало чувствоваться пренебрежение русскими, чаще звучит презрительное: «урус», чаще гонят «в свой Расия». Безработица страшная, зарплаты маленькие да и те задерживают, на работе порой обстановка так накаляется, что хоть вой. У нас даже в кабинете министров Республики ни одного русского нет, а в парламенте из 250 депутатов русских всего 5.

Но не все принимают эту политику. Со своими друзьями узбеками так и продолжаем дружить. Анвар с Гулей вам привет передают. У них все хорошо, ничего не изменилось, Анвар собирается свою клинику стоматологическую открыть. Их старшая дочь уже в школу пошла. Кстати, узбекский изменили, с кириллицы на латиницу, теперь даже старшее поколение узбеков язык не знают. Русских школ все меньше, в узбекских русский как иностранный изучают. В русских школах очень много узбеков учатся, которые дома говорят на родном языке, поэтому уровень преподавания падает. Все больше говорят с ошибками, а уж про то, как пишут, молчу. Программа сжатая, в учебниках истории много вранья. Хотя узбекам надо отдать дань, много делают патриотического. Дети все обязаны знать гимн Узбекистана, телевиденье не загажено нету такого как на российских каналах: стрельба, убийства, растление. Многие ударились фанатично в религию. Часто можно увидеть такую картину: в магазине, например, бутик европейской одежды, и вдруг, весь персонал, прямо при открытых дверях, встает на молитву. Или когда молитвенный коврик стелят посреди офиса, в машине. Смешно бывает, когда видишь узбека в костюме с галстуком, но в тюбетейке и в калошах. Ну не деться от местного колорита никуда. А еще смешно, что чужеродные словечки, типа: «окей» вставляют в узбекскую речь.

Русские, мама, сама знаешь, никогда здесь не были особенно верующими. Наверное, я думаю, в России веруют совсем иначе, нежели у нас. В церковь по великим праздникам, на Пасху толпами на кладбище, куличики испекли, яички покрасили, да кутью на Рождество. Вот и все, что мы о своей вере знаем… Просто раньше, когда все были как бы одинаковыми, это все не так бросалось в глаза.

Знаете, у меня такое ощущение, что не только Союз развалился, но и сами люди. Как будто гниение какое-то внутри происходит. Нет уже такого, как раньше: испечешь самсу[1] или плов приготовишь, и идешь к соседям с тарелочкой, поделиться. Вспомните, как раньше Навруз[2] отмечали: на весь двор сумаляк[3], плов готовили, столы накрывали. Русские, узбеки, татары все за одним столом собирались. Вспоминали, как в войну сюда массово народ эвакуировали, как Ташкент после землетрясения всем Союзом восстанавливали, а сейчас лишний раз боишься показать, что у тебя есть деньги. Люди обозленные. На жизнь, общество, соседей, самих себя. Уезжают отсюда все, кто может. Кто к родственникам, кто на заработки.

Многие нищенствуют. Это в нашем городе не так заметно, а в глубинке, поговаривают, что люди сорок да ворон ловят, чтобы было чем прокормиться. Квартиры стоят копейки. За какие ни будь несколько тысяч долларов можно купить хороший дом. Многие, очень многие благоговейно поглядывают в сторону России, надеются, что нужными там будут. Вот и мы также. Решили с Юрой, что, наверное, я поеду к Наташе. Жаль бросать родную землю, но жизнь здесь совсем не клеится. Посмотрю, а там глядишь, и переедем…»

- Да, - протянул Анатолий, - грустное письмо. Глубоко вздохнув, продолжил: - Тяжелые времена настали. Страшные. Только сегодня возвращаясь после собрания, размышлял, что раз Наташа собралась приехать за своими вещами, то и мы бы могли с ней Вовчика отправить? Пусть посмотрит, каково оно в России живется?! Приценится, хватит ли нам грошей, чтобы какой-нибудь дом купить. Сами съездим, посмотрим как дети обустроились и переедем? – сказал Толик, задумчиво покусывая губы.

Полина молчала. Погасила керосиновую лампу и легла рядом с мужем. Сквозь белые с синим цветочком занавески, слабо бил ночной свет, освещая герань на окнах. Предметы приобрели иные очертания, вытянулись. В левом углу, за двуспальной кроватью, на которой спали Анатолий с Полиной, стоял телевизор. На второй цветной денег не удалось скопить. А тот, что купили – современный, отдали в комнату Вове с Кенжешь.

- Вони молодые, хай дивляться, - сказала Полина.

Ни Анатолий, ни Анна не возражали, им хватало черно-белого «Рубина», чтобы смотреть новости и мексиканские сериалы, переведенные на казахский язык, когда есть свет. Электричество уже почти два года, - большая редкость. Совхоз-миллионер, расположившийся в бескрайних степях Северного Казахстана, после развала Советского Союза, обнищал. Все, что было совхозного, распродали. Без электричества перестала работать водокачка, насос не качает, а несколько имеющихся колодцев положение дел не спасали. Весной и зимой через грунт вода просачивалась, в остальное время года, ее привозили в совхоз бойлерами. Находчивые коммерсанты сразу же на этом бизнес сделали: ведро воды – десять тенге. А на что покупать, если зарплату не платят, пенсию уже почти полгода как задерживают.

Поначалу, перебои со светом строились по графику: два часа есть, два нет. Так люди и жили: с флягами, ведрами, выварками выстраивались в очередь перед колонкой, и как только давали воду, без устали носили во дворы. Кому постирать нужно, кому скотину напоить, кому баню истопить – все стремились сделать в эти два часа. Строили печки на улице, потому что не было денег на покупку газовых баллонов, да и привозили их из Кустаная, до которого несколько сот километров, крайне редко. Перестали работать хлебопекарня, мельница, холодильная установка в которой хранили свежеразделанные туши крупнорогатого скота, свиней и прочей живности, некогда разводимых в совхозе. Даже коров доили вручную, как в старину.

Последний год дела в совхозе шли все хуже: уже больше года электричества не было совсем. Включали за отдельную плату только на выпускной вечер в школе, свадьбу или похороны. Были случаи в районном городке Урицкий, что в сорока километрах от Веселого Подола, когда роды в больнице врачам приходилось принимать при свете керосиновой лампы. Не платили заработную плату ни врачам, ни учителям, не говоря уже о библиотекарях, дворниках, уборщицах.

В здании средней школе было настолько холодно, что ученикам в зимнее время года, приходилось сидеть на уроках в верхней одежде и варежках. Об учебе в Вузах и техникумах, даже и речи не шло, это было слишком дорогостоящее удовольствие. Самое почетное занятие в тот период было - коммерческое. Быть коммерсантом, это, значит, ездить в город, иметь возможность покупать одежду для себя и членов своей семьи, иметь деньги для покупки продуктов.

Леса окружали зерносовхоз Веселый Подол практически со всех сторон. Ближайшим населенным пунктом была деревня Ананьевка, что в семнадцати километрах. Волки, лисы, шакалы, вплотную подходили к деревням, их можно было увидеть в окна домов, стоящих на окраине. Прежде чем выйти из дома, стучали изо всех сил в колотушку, распугивая хищников, а уже потом, освещая керосиновым фонарем дорогу, шли к сараю или к соседу.

За последнюю зиму девяносто шестого года, было известно несколько случаев, когда волки раздирали людей оставшихся без защиты. Какой из них был самым страшным, сказать тяжело. Жалко было двух девочек пяти и семи лет, которые отправились поздно вечером к матери на дойку за село…. жалко было и супружескую пару, которая стояла на остановке в ожидании автобуса, в момент, когда волки приблизились. Мужчина успел жену практически силой затолкнуть на крышу остановки. Там ее, онемевшую и поседевшую, нашли. От мужа на снегу остались лишь кровавые пятна…

Решение Анатолия уехать в Россию складывалось не из прихоти. За свою жизнь, они с Полиной наездились, никогда он не отказывался, не увиливал от решения: куда партия велит ехать, туда и перебирались. Целину поднимали, уголь в шахтах добывали, на стройке работали, да мало ли чего было за долгую сорокалетнюю трудовую жизнь. Ничего не боялись, потому что за ними было сильное государство, которому нужны были их сила, их труд, они сами. Толик с Полиной жили по совести, как и многие люди того поколения.

Но вот теперь жизнь сложилась иначе. Нужно было думать не о том, чтобы строить и создавать, а о том, чтобы выжить и не дать разрушится уже созданному.

Поля вглядывалась в темноту и вздыхала. Думала, что этот дом, ее последнее пристанище, а вот гляди, жизнь обернулась иначе.

Скрипнула дверь, и послышалось тихое шарканье комнатных тапочек. Анна вышла на кухню.

Дом построен по принципу тоннеля, в котором почти все комнаты, кроме самой дальней – Вовиной - проходные. И гостиная, и комната Анны Степановны, и спальня Толика с Полей и кухня. Просторно, светло, уютно. Бежевые обои с золотистым узором, вязанные крючком скатерти и салфетки, на кроватях тюлевые накидушки. В доме много окон. На каждую комнату по два-три небольших окошка приходится, а в спальне Полины и Толика целых четыре. Занавески шили сами, из одной материи и одного фасона: белые с синим цветочком.

Жильцы дома постарались сделать его похожим на городскую квартиру, и это, надо сказать, им удалось. Правда, построить отдельную столовую пока не получилось, а на кухне две печи да мебель, всё пространство заняли. Посему пришлось большой круглый стол поставить в центре комнаты, где спали Полина с Анатолием. Тут и телевизор смотрели, и обедали, и важные решения принимались.

Полина очень любила чистоту. Каждую неделю белила печки, устраивала генеральную уборку, чтобы в воскресенье в доме было празднично, никогда и никому не разрешала в той одежде, в которой были на улице, садиться на кровать.

А вы чого не спите? – спросила Анна, услышав голоса.Полина поднялась с кровати. Накинула на белую, длинную сорочку халат и села к столу напротив матери.

- Да вот, решаем, як дальше быть.

Толик вышел на улицу покурить. Не спеша, Полина рассказала матери все то, что сейчас обсуждали с мужем. Анна шумно выдохнула.

- Ежели мое мнение хочешь знать, то ехать надо. Толик прав. Это мне до смерти всего ничого осталось, а вам еще жити и жить. Тут все загнемся, дальше тильки хуже будет, – провела сухой ладонью по скатерти, разглаживая складки.

- Думаешь? – Полина сама того, не замечая, повторила материн жест.

Анна кивнула головой. Пригладила гребешком короткие волосы, затем поправила воротник на ночной сорочке и вытерла ладонью рот.

Старость не испортила красоты Анны, только чуточку выцвели глаза, теперь они были цвета спелого желудя. Время прикоснулось к волосам, сделав их пепельными, а брови дымчатыми, поблекли губы. Черты лица выразительные, взгляд ясный. Несмотря на свой возраст, Анна Степановна, практически не носила очки и сохранила многолетнюю привычку: по несколько раз за день менять одежду. Не садилась обедать в том же платье, в котором завтракала. Для занятий по хозяйству одно, домашнее – другое, для встречи гостей - третье. У нее было много различной бижутерии, которую меняла к нарядам: кольца, серьги, броши. Кружевные воротнички и нарукавники, вязала крючком сама.

С годами мать и дочь все более становились похожими друг на друга: те же привычки, слова, выражения, интонации, хоть сами от этого порой и отказывались. Характер у обеих был крут, про таких можно сказать «с норовом». В Полине больше уступчивости и покладистости, это верно оттого, что в семье шесть детей, а с ними нужно устанавливать мир. Ссорились женщины не часто, но промелькнет между ними искра вражды, обе как квочки нахохлятся, и каждая в своем углу чего-то выжидает. У Анны была привычка в такие моменты из дома уходить. Благо внуков и правнуков в деревне много; у тех пару дней поживет, у этих, а там, глядишь, мир в доме восстановился, возвращаться можно.

Анну любили за цельность, самодостаточность, за её ум и оригинальность. В Полине, прежде всего, ценили доброту. Она не сквернословила, никогда никого не осуждала, умела находить компромиссы и всегда говорила от сердца. Не было в ней зависти, а одна лишь женская материнская мудрость. Та мудрость, что складывается из опыта и любви, а не из прочитанных и надуманных книжных знаний.

- Поля, я вот чого хотела сказать, - Анна снова пригладила волосы гребешком, - Мне Василь предложил сойтися.

- Мама! – всплеснула руками Полина.

- А чого? Ты с Толиком живешь? Тоби хорошо, а чого мамки не должно быть также?

А чого люди скажут? О! И чого я их лякаться должна?За многие годы, прожитые в Узбекистане, Казахстане и других местах, тот язык, на котором говорили женщины, перестал быть «чисто» украинским. Здесь, кажется, была примесь разных говоров.

- Ну, тоби все же не двадцать лет! – воскликнула Полина.

- Вот я так и знала! Я чуяла, что ты вот так скажешь. И чого? Что я должна делать? Если мне восемьдесят лет, я не имею права для себя пожить? Василь не бедный людина, диты, внуки все пристроены. Да и много ли нам осталось?

- Ой мамо вот тильки не надо давить на смерть! Наперед знаю, чого ты мне скажешь!

- Давай так, если уезжаем в Россию, значит, не пойду за Василя. А если останемся, то ты мне не указ! – лукаво улыбнулась Анна.

- Что за совещание в Филях? – раздался мужской голос с порога.

Женщины вздрогнули.

- Тьфу, Вовка! Испугал! – Полина приложила руку к сердцу, - ой, думала, выскочит.

- А кто вам виноват, что без света сидите? – Вова зажег фитиль керосиновой лампы. Подкрутив фитилек, надел стекло и повесил лампу на гвоздь, вбитый в стенку. Свет осветил комнату. – А я слышу голоса, испугался, мало ли вдруг, матери с сердцем плохо стало.

Полина улыбнулась сыновней заботе.

- Чай что ли сделать? – вышла на кухню

За разговором засиделись допоздна. Читали вслух письмо от Иры. Дочери с семьями остались в Узбекистане, не захотели переезжать вместе с родителями. Все ждали, что жизнь наладится, а оно вон как получилось: ни там и ни тут, лучше жить не стало.

- Поля, Вова собирайтесь, Манька поросится, - крикнул с порога Толик.

Прикрыв ладонью от ветра «летучую мышь», так называлась в народе за мерцающий огонь фитиля, пузатая керосиновая лампа, вышли в сарай.

- Мам, а к чему такая спешка? Я про Россию, - сказал Володя, принося тазик с теплой, мыльной водой на тот случай, если свиноматка сама разродиться не сможет и ей придется помогать рукой.

Полина встала на колени перед свиньей, в нужным момент, надавливая той на живот, тянула за пасть появившегося поросенка. Манька подняла голову и посмотрела на людей мутным от боли взглядом. Анатолий обтирал тряпкой благополучно родившихся поросят и клал их в большую картонную коробку, дно которой было выложено сухой соломой.

- Давай родная. Еще тужься, хорошая, - приговаривала Полина, помогая свинье разродится. – Наташа телеграмму дала, что приезжает через две недели. Ольга с Пашкой вещи пакуют, как вона приедет, сразу грузиться начнут. Вот мы с отцом и решили, что может ты, поедешь с ними? Глянешь, как там и чего в этой самой России. Присмотришь домик, приглядишь соби работу. Отцу скоро на пенсию ведь выходить.

Наконец Полина вытянула толстенького поросенка, испачканного кровью. Обтерла рот и нос от слизи, ловко перерезала пуповину, смазала рану йодом и подала Толику:

- Ну, всё. «Место» отойдет и, считай, благополучно разродилась.

- Мы с Кенжешь говорили на эту тему, - Володя поднес к рылу свиньи ведро с водой. - Попей хорошая. Давай, давай девочка. Она тоже так думает, ехать надо. Нечего в Веселом ловить.

Полина выскребла из клетки «место», обмыла водой из ведра пол. Володя насыпал сухой соломы, а Анатолий поднес к вымени свиноматки поросят. Свинья грозно захрюкала, открывая пасть. Толик снова спрятал поросят в коробку.

- Не хочет? – спросил Володя. – Может, водки? А то она всех перегрызет.

- Придется, - пожал плечами Толик и, принеся из дома бутылку «китайской» водки, вылил в ведро с водой. Свинья выпила несколькими крупными глотками.

- Поля хватит, как думаешь?

Полина посмотрела на Маньку так, словно видела ее в первый раз.

- Нет, Толичок, еще давай. В буфете в графине самогонка стоит, налей, покрепче будет.

Свинья встала и, шатаясь, подошла к кормушке. Выпив всё, что ей налили, опьяневшая Манька, легла на бок. Даже голову оторвать ей было тяжело, по движениям было видно, что ее «ведет». Толик поднес поросят к соскам свиньи. Те с радостным визгом прильнули и, громко чмокая, сосали молоко.

Постояли какое-то время, наблюдая, как опьяневшие поросята пытаются передвигаться по клетке.

- Уж скоро солнце взойдет, надо хоть часок вздремнуть, - широко зевая, направились в дом.

- Значит, еду? – остановился в дверях Володя.

- Езжай, сынок, другого выхода у нас нет, - кивнул головой отец.

__________________________________________________

сноски:

[1] Самса - разновидность пирожка произвольной (чаще треугольной или округлой) формы в узбекской, таджикской, уйгурской, и других тюркских кухнях с начинкой чаще из рубленого мяса и кюрдукаи лука.

[2] Навруз (21 марта) праздник нового года по астрономическому солнечному календарю у иранских, тюркских народов и ряда народов Евразии.

[3] Сумаляк -праздничное блюдо иранской, а также узбекской, киргизской, таджикской и других кухонь Средней Азии, приготавливаемое из пророщенных зёрен пшеницы. Готовится, как правило, в период празднования Навруза.

Глава 3. Первая любовь

Узкая, пыльная тропинка вилась между полей с поспевающей пшеницей и уходила вниз, туда, где река, пенясь и фыркая, прыгала с камня на камень, облизывая глиняные берега. Золотой полукруг солнца, выглядывая из-за горизонта, наполнял мир светом, напоминая людям о бессмертной жизни. Солнечные лучи сверкали в каплях росы, переливаясь всеми цветами радуги, а над дальним полем, что ближе к реке, стелился молочный, густой туман.

Жаворонок выводил звонкие трели высоко в поднебесье, и казалось, будто вместе с лучами солнца эти чудесные песни спускаются на землю с небес.

По тропинке шла группа молодых девушек. Босые, в белых платочках, они смеялись и задирали хлопцев идущих в нескольких метрах от них. Замыкала шествие старая кляча запряженная в бричку. Лошадь шла медленным шагом, понуро опустив голову вниз и, моргая, пыталась прогнать овода сидящего на левом веке. Возница - молоденький мальчишка, поглядывал через плечо на женщин старшего возраста, ехавших в бричке.

Снижаясь, жаворонок запел отрывисто, а метрах в двадцати от земли замолчал. В траве сидела та, которой он хотел понравиться. Снова взвился вверх, повторяя песнь сначала. И снова замолчал.

Разливали синь над землей небеса, ни ветерка, ни движения, утренней прохладой и тишиной пропитан воздух.

- Ну, як же ж душу растравил, зараза! – раздался в тишине голос.

- А ты спивай, як жаворонок, Клавдя! – откликнулись хлопцы.

И понеслась над полями песня девушки. Молодой звонкий голос выводил:

Ой там на горi, ой там на крутi

Ой там сидiла пара голубiв - подхватили остальные.

Цiлувалися, милувалися,

Сизими крильми обнималися

Голоса словно голуби о страданиях которых пели женщины и девушки летели по-над кручами, лесами, рекой, полями к самым небесам. Сливалась в песне и боль и тоска и любовь. Солдатки и вдовы выливали в песне боль по убитым на войне мужчинам, оплакивали свою судьбу, а молодки тоску по увядающей молодости: не многие после войны смогли создать семью.

Вот и поле с высокой густой травой показалось. У дороги остановили бричку, взяли в руки косы, потянулись и разбрелись по полю. Конюх распряг кобылу и пустил ее в низинке пастись.

И началась работа. Первый день сенокоса – всегда праздник, полны глаза людей счастьем, сверкают, блестят. Веселием и шутками наполнен этот день. Такое случается с ними разве что только в первый день жнивья.

Приступили к работе, замелькали косы, застрекотали кузнечики, мошки и оводы летали над головами, а солнце с каждой минутой набирало силу. День обещался выдаться жарким. Отрадно было слышать звон кос, слова и смех людей, вдыхать сладкий аромат свежескошенной травы.

Поля взяла широкую полосу с самого краю. Смахивала со лба тыльной стороной руки крупные капли пота, разминала шею, плечи и снова принималась косить, не останавливаясь. Не обидела природа Полину, телом вышла крепкая, рослая, налитая, про таких обычно говорят: «кровь с молоком». Большие, похожие на капельку дождя аквамаринового цвета глаза, словно углем подведены. Прямая, сильная спина, натруженные руки, большая грудь, длинная – лебединая шея. Сочные, пухлые губы, густые каштановые волосы, которые заплетала в косу. Не боялась Полина физического труда. Старалась большую часть работы на себя взять, мать жалела. После ухода на войну Андрона, Анне пришлось во время войны совхоз возглавить, шутка ли это?

Выпрямилась и оглядела просторы, приставив руку козырьком ко лбу. Солнце припекало нещадно. У косцов горели плечи, руки, лица.

С самого утра ее смущал парнишка, что пришел на косьбу впервые. Чернявый, с тонкими усиками и белой кожей, красивый, девки задирали его беспрестанно. То на помощь зовут по любому пустяку, то глядишь, подшутят над ним, остальные шутку подхватят и тут же, как стайка испуганных воробьев взметнется ввысь громкий, дружный смех.

Взял Володя полосу рядом с Полиной и, широкими взмахами подсекая траву у корня, старался найти повод, чтобы заговорить с девушкой.

- Ой-ой-ой, які же тут красавицы косят, - улыбнулся.

Но та даже вида не подала, что слышит. Скошенная трава ложилась на землю аккуратными красивыми рядами.

- Бариня дозвольте узнати время? – Володя снова попытался заговорить.

- Полдень, не бачиш что ли? – не поднимая головы, отрезала Полина.

- Юшок, які ми строгі![1]– свистнул вслед и остановился.

В тот же день, предпринял еще несколько таких же, слабых попыток познакомится, но ничего не получалось. Гордая, статная Полина даже головы в его сторону не оборачивала. Ее смущала Володина красота и, думалось в тот момент, что «порожний» он, по всему видать, бабник. Улыбается вроде по-доброму, а у самого чертовщинка в глазах играет, как будто смеется, мол, все равно будет по-моему. Вон как бабы на него поглядывают, посмеиваются, внимание стараются привлечь. Поля насупилась: она не любила таких.

Володя смотрел на то, как подпрыгивала толстая, с добрый кулак, длинная коса Полины. На ее крепкую, «сбитую» фигуру с большой грудью, с налитыми плечами, длинными ногами и мысленно восхищался ею. Ладная, но упертая, - потер подбородок ладонью и решил, что именно эту девушку нужно завоевывать иначе.

До поздней ночи с короткими перекурами, работал неподалеку от Полины все время, стараясь на глаза ей попасться. Но работал не позерствуя, не кривляясь, а добротно по-настоящему. Ни с кем не разговаривал, только и делал, что косой махал. Отлегло у Поли от сердца: может, зря я на него грешу? – промелькнула мысль. Вон другие хлопцы как, покосят да на перекуре байки травят, а этот не такой. Изредка, через плечо посматривала на Володю. А тот глаза в землю потупил, только и слышно: вжик, вжик. Отмахнет от себя овода, косу подточит, горло холодной водой промочит и опять давай косить. На Полину и не глядит даже.

К вечеру, когда ворошили граблями накануне скошенную траву, Полина впервые ему улыбнулась. Возликовал Володя: столько усилий и не зря! Но виду не подал как будто, так и надо, в ответ улыбнулся еле заметно и зашагал к телегам.

Красное солнце ушло на покой и почти сразу же, воздух набрался сладкой ночной прохладой. Заночевать решили тут же, потому как осталось не скошенных еще целых два поля. Отправили полные сеном телеги в совхоз, а сами, развели костер из сухих веток. Огонь запрыгал весело, пылая оранжевым жаром. В отблесках его летала мошкара. Побросали в огонь картошки да сели вкруг костра, ветками отгоняя от себя комаров. Вот тогда-то и настал для Володи его час.

Достал из телеги привезенную гармонь, как чувствовал, что понадобится, медленно растянул мехи, пальцами быстро перебирая. И полилась знакомая мелодия. Полина первая ее подхватила, за ней Галька – Полинина наипервейшая подруга.

Несе Галя воду

Коромислі гнеться,

а за нею Іванко,

як борвінок в'ється

Полетели смелые голоса в ночь. Умолкли ночные плахи, навострили уши зайцы, прислушались к человеческому голосу, да подальше-подальше от них. Выводит гармонью Володя. Подхватили песню не только дивчины, но и женщины постарше.

Галина выразительно посмотрела на Ивана сидевшего в кругу хлопцев, зарделась от его встречного вопросительного взгляда и отвернулась: любила его уже больше года, а он и не замечал ее как будто. Повела плечами, да куражится стала: охнув пошла по кругу, пятками об землю выстукивая. Ее поддержал сначала Иван, а уж следом за ним и другие пары встали в круг.

Топтали землю как кони, выплескивая в танце усталость сегодняшнего дня, словно не косили они целый день, а отдыхали на травке. Кто-то первый с криком и хохотом ринулся к реке. За ним побежали остальные. Вода, прогретая за день жарким солнцем, сохранила тепло. Плескались, смеялись, толкали друг дружку поглубже, девок кто на берегу остался, стаскивали в воду. Женщины посматривали на игры молодежи, улыбаясь.

Далеко за полночь, когда круглая, ясная луна поле осветила, собрались спать ложиться. На чернильном небе, бриллиантовой россыпью звезды играют. Ветерок ласковый, теплый, принёс с реки прохладу и пение лягушек. Поля отмахнулась от гудящего шмеля и прикрыла глаза.

- Поля, а Поля, - тихо, на ухо прошептала Галя. – А цей Володя хороший хлопец, він с тебе око не сводит, може ти б… и запнулась. Знала, что если не по нутру ее слова Полине, та ответит крепко.

- Посмотрим, - Полина отвернулась, - давай спати, вже швидке сонце зійде[2].

Уже через день, вместе с Володей и Галей, Полина отправилась на танцы. Все поля скошены, сено вывезено, отчего же не устроить себе маленький праздник? – уговаривала Галка. Ох, и выводили же они там! И вприсядку и по кругу, с бязевым платочком в руках. Поля даже позволила ее проводить, но когда возле калитки Володя полез целоваться, смешно сложив губы в трубочку, получил от «доброї дівчини» крепкую «зуботычину». Слизывая кровь с губы, жалобно спросил:

- За что? я ж по-хорошему, не просто так?

- Я себе чи що у свиней в годівниці знайшла?[3]– просто ответила Полина и, закинув косу за спину, ушла домой.

Володю это только раззадорило. Чего бы мне это ни стоило, завоюю! – решил про себя.

И случай подвернулся следующей же ночью. Разыгралась нешуточная гроза. Небо то и дело освещалось молнией, и крупные капли дождя лились беспрестанно на землю. Сильным порывом ветра сломило дерево, что росло в палисаднике рядом с домом Анны. Падая, пробило оно крышу и задело угол дома. Нужно было срочно её перелатывать. Полина рано утром побежала в сельсовет к председателю за помощью. Однако тот руками развел: нет у меня людей, ничем помочь не могу, сама знаешь, коровник недостроенный стоит.

- Так то коровник! – Полина возмущалась, - а то дом Игнат Кириллович, разницу чуешь? Дождь пойдет усё в хати будет.

- Понимаю, сочувствую, - покивал головой председатель, - но и ты Полюшка меня пойми.

- А ну вас! – махнула рукой и выбежала разозленная из сельсовета.

На крыльце, в окружении мужиков стоял Володя.

- Ну, здравствуй красная девица, - поклонился в пояс Полине.

Мужики шутку оценили, загоготали. Поля ничего не ответила, размахивая руками зашагала в сторону дома.

- Полька стой! – Володя догнал и схватил за плечо. – Что случилось? Прости за шутки глупые, я не хотел тебя ничем обидеть.

- Ничого! Пусти – попыталась вырваться.

- А все ж таки? На тебе лица нет. – Володя нахмурился, в глазах его синих как фиалковые цветы, вспыхнул огонек.

- Да ничого, кажу ж тоби! В крыше дыра огромная, а вин помочь не хочет, - сама не зная почему, Полина рассказала обо всем Володе. Вылила обиду на председателя: - Как ему чогось надо так мы завсегда и в поле работать, и в лесу, а как нам надо, то у него народу нимае.

Володя слушал не перебивая. Отпустил Полино плечо, почесал подбородок.

- От дядьки Андрона инструмент остался? – и, увидев, что Поля головой покачала, велел: - иди до дому. Мы сейчас придем.

Уж как Володя договорился с мужиками, что им пообещал, неизвестно. Однако в пять пар рук всего за пару часов залатали крышу, помогли раствор глиняный сделать, да угол дома замазать. Анна наварила чугунок картофеля, достала бутылку самогонки, что варила из самодельного свекольного сахара и накрыла мужикам стол.

Покряхтывая и посмеиваясь, расселись вокруг стола. Каждый взял по картофелине сваренной «в мундире» и, присыпав крупной солью, захрустели луковицами, запивая ее горечь самогонкой.

- Ох, и сладкая вона у тебя, тетка Ганна, - причмокивали мужики, - что ж ты туда кладешь? – принюхивались к кружкам, в которых была налита самогонка.

- Щепоть земляники, пару смородиновых листов, да ветку можжевельника, - улыбалась Анна. – Андрон такую именно любил.

- Ну, с дядь Андроном не поспоришь, - заулыбались. – Он толк во всем знал и в хозяйстве и в самогонке.

В сенях зашумели. Хлопнула входная дверь и, в хату ввалился Игнат Кириллович.

- О, а вот и председатель! Прямо к столу, значит, теща любить будет! – мужики заерзали на лавках. Известен он был своим истеричным характером.

- Я вам покажу к столу, едрёна мать! Коровник стоит, дела не делаются, а они тут распивают! – загремел председатель.

- Ты Кириллович, не шуми! – Анна поставила на стол тарелку с квашеной капустой и встала напротив председателя, упершись руками в бока. – И вправду, седай лучше до столу. Мне хлопцы сильно подмогнули, вон какое доброе дело сделали.

- Это-то хорошо, - стушевался председатель, - но ты Анна Степановна и сама знаешь, как тяжело-то сейчас нам. Чего мне тебе говорить? Не чужая, сама с мужем, сколько совхозом руководила, - попытался перетянуть на свою сторону Игнат Кириллович.

- А ты не мажь, не мажь! – Анна встала в дверях напротив председателя. – К тебе Поля-то утром прибегала?

Председатель покачал головой и развел руками.

- А че ж не подсобил? Дыра-то в крыше вона какая огромная была. Кабы не мужики, вода бы за шиворот лилась, - выпятив грудь, Анна шагнула к председателю.

- Ну, Анна Степановна, - под натиском Анны, сделал пару шагов назад. Наткнувшись спиной на дверь, остановился.

- Чого? Как на поля выйти, так мы вам то да се, а как суть да дело, немае ничого? Ты Игнат лучше не бузи. Садись за стол, выпей чарочку, тем более что хлопцы уже все сделали. Не кричи, а то я тоже шуметь могу.

Игнат Кириллович стянул рукавицы, кинул их на лавку и махнул рукой: мол, и чего с вами разговаривать. Мужики за столом переглянулись и подмигнули Володе.

С того самого дня, Володя наведывался в гости каждый день, по хозяйству помогал, делал всю мужскую работу. А когда выдавалась свободная минутка, шутил с Полиной, поддразнивал её.

Очень скоро Поля привыкла к его присутствию, нет-нет, да и ловила себя на мысли о том, что быть ей женой Владимира. И хотя дальше шуток дело не двигалось, но планы на дальнейшую жизнь уже строить начали.

- Вот вернусь из армии, первым делом свадьбу отгуляем. Платье тебе такое сошьем, что все девки ахнут, а мужики позавидуют: первую красавицу увел из-под носа, - Володя любил мечтать. – Поедем в город, я тебя с мамкой моей познакомлю, она у меня такой боевой человек. Сильная женщина, властная. Работает главным врачом областного противотуберкулезного диспансера.

- Ой, правда? Я тоже хочу в медицинское училище пойти.

Володя задумчиво пожевал губы.

- Меня мать подталкивает к тому, чтобы и я в медицинское шел, но я сомневаюсь. Пока в армии буду служить, обдумаю. А потом, если решусь, ты в медицинское я и будем двумя специалистами высочайшего класса, будем людям помогать. Про нас напишут в районной газете, - Володя увлекся фантазиями. – Родим ребеночка, а может даже двух!

- Ох, и фантазёр ты Либенсон!

- А что я такого сказал? Здесь разве обман есть или фальшь? – Володя засмеялся и, взяв Полину на руки, закружил.

- Пусти Володька, пусти, бо як дам зараз!

Поля твёрдо решила, что пока Володя будет в армии служить, она окончит вечернюю школу и пойдет учиться в медицинское училище.

В школе Полина была «оторви голова», «атаманом в юбке», как обычно говорят. И все бы ничего, училась бы и дальше: учителя многое прощали. Во-первых, за родителей, которые в разное время и по-разному, управляли совхозом. Во-вторых, потому что Полина была смышленой и умной девочкой, но… после войны она, как и многие школьники того времени, ненавидела немецкий язык. А учительница попалась несговорчивая. В какой-то степени она понимала чувства детей, но свой предмет любила. Ей нравилось звучание языка, его тембр, жесткость и та культура, что за ним стояла. Все это она пыталась донести до учеников, и все бы ничего, если бы не твердый характер Полины.

- Не буду учить! – заявила. - Ось хоч голову собі розбийте, не буду! ці сволочи землю нашу уничтожили, вони батька моего убили, а я повинна шпрехеть по ихнему? – покрасневшая от ярости Полина стояла посреди класса, сжав руки в кулаки.

Кто только ее не уговаривал, какие беседы не велись. Никого и ничего слушать Полина не захотела и объявила «немке» войну. То на бойкот весь класс подобьет, никто уроков не учит, то ведро с водой к двери подвяжет. Вот за эти-то шалости ее и исключили из школы.

Полина собралась проводить Володю в армию и взяться за учебу. Так оно, наверное, и было бы, если бы не каверзный и нелепый случай. На собственных проводах в армию, Володя выпил слишком много самогонки. Посидев для приличия за столом, позвал Полину поговорить.

Выйдя из хаты, Полина спросила, потянув Володю за руку:

- Ну, чого хотел?

- Сейчас сейчас, - шептал Володя, направляясь к сеновалу.

Скрипнула деревянная дверь, и в нос ударил запах теплого навоза. Сюда свозили кизяки, которыми зимой прогревали хату. Кизяки горят хорошо и тепла дают больше чем хворост.

- Полюшка, Поля, - Володя обнимал Полину и, взяв за руку, повалил за собой на сено.

- Еще чого? Что это ты надумал? – Полина вскочила на ноги. Володя повернулся на спину и, подложив руку под затылок, пристально смотрел на Полину.

- А чого ты встрепенулася? Что не так?

В широкие щели деревянных стен пробивался свет луны. Полина пристально смотрела на Володю и покусывала губы. Он не понимал, что в этот момент сделал ей больно своим предложением. И обида эта словно раскаленное железо жгло в груди, пощипывало глаза, горло пережимало стальной хваткой. Зареветь хотелось в голос, но унизиться до такого, Полина себе не позволила.

- Если любишь, докажи? – сказал, перекатывая языком сочную травинку. – Какая разница, сейчас или после женитьбы? Если ты боишься, что брошу, так значит, не веришь мне совсем. А мне доказательства любви твоей нужны.

- А кто сказав, что я тебе люблю? – уперлась руками в бока, - выдумки! Ось уйдешь в армию, а я замуж пойду. На следующей же неделе пойду.

- Брешеш?! – Володя вскочил на ноги.

- А чего мне брехать, если я люблю другого? С ним буду, а с тобою нет.

- Ну, ось і виходи, если ты такая дура! – Володя закричал.

Полина развернулась и выбежала из сеновала. «Ще чего, він меня проверять вздумал. Испортит и кинет? а я буду тут его ждать как дура? А якщо он найдет себе другую?»– мысли торопились. Вбежала в хату, скинула в углу сапоги и села на сундук, тяжело дыша от злости.

Сказала, сделала. Уже через неделю всей деревней выдавали Полину замуж за Ивана. Он был первый, «кто под руку подвернулся».

Сыграли свадьбу «неважную»: потому что негаданная была, да и потом, не из чего. Хозяйства не было, а приобрести продукты было просто невозможно.

Жизнь с Иваном сложилась не сладкая. За тот год, что прожили вместе, скорее было больше смешного, это если со стороны посмотреть. Полина рослая, сильная, а Иван маленького росточку, щупленький, сухожилистый. Был он старше Поли лет на десять, вон уже и морщины первые свои бороздочки под глазами проложили, да ума шибко не нажил. Сказать, что хозяйственный ошибкой будет, но и лентяем тоже не назовешь. Так, жил середнячком. Надо в совхозе поработать, поработает, а не надо так и дома просидеть весь день может. Привез Полю в свой небольшой дом, что в соседнем селе находился. Хозяйство у него было, огород свой, да и в совхозе работу никто не отменял, приходилось крутиться Полине с утра и до позднего вечера. Иван пытался установить власть дома или как говорят в таких случаях: прибрать в свои руки. Однако последнее ему не удавалось. Сядет такой мужичонка за стол, стукнет кулаком и давай кричать, то это ему подай, то это принеси. Полина голову опустит и пойдет приказы мужнины выполнять, однако силу за собой чувствует, но покоряется, сдерживает себя.

Любил Иван мечтать, да рассуждать. То совхоз ему не так поставлен, то войну не так воевали, то зерно худое взошло, то Полина пироги паршивые испекла. По началу жизни-то Поля прислушивалась к его рассуждениям, муж все-таки. Но слова Ивана с делом расходились. Сегодня он с три короба наобещает, намечтается, а как суть да дело… любил Иван от дел отлынивать. Вот и приходилось Полине быть и мужиком и бабой. По дому работу за двоих выполняла, в полях за троих. Иван все как будто мерялся с ней силою и оттого, что в жене ее было больше, бесился, закатывал истерики, когда напивался. Кричал, ногами топал, руку пытался поднять на жену.

Вспоминался Володя, жалела о нем Полина, но в то же время осознавала, что не суженный он. Так же как и Иван. Чувствовала, что человек ей нужен серьезный, настоящий, такой чтобы был сильней ее, чтобы чувствовать себя защищенной за его спиной, быть укрытой от невзгод.

Горькие думы разъедали душу и порой, так тошно становилось, что свет был не мил. Переступить порог и разойтись Полина, может быть, и решилась раньше, если бы не носила дитя под сердцем.

За тот год, что прожили вместе, семь раз молодые расходились, сходились. Несколько раз Полина вступала с мужем в драку, защищая себя, и шло в ход все, что было в тот момент под рукой. Погрузив свои вещи в бричку, уезжала к матери, Иван приезжал, вымаливал прощение, обещая, что это был самый, самый последний раз. Наверное, этот спектакль продолжался бы и дальше, если бы мама не сказала однажды: - Хватит! Людей смишить и самой смияться. Або живи с мужем, або вертайся домой.

И Поля осталась. Работала до последних дней беременности на дойке, да матери по дому помогала. Иван приезжал много раз. Умолял вернуться жену, но та уже ничего менять не захотела. Анна каждый день с восходом солнца с другими бабами уезжала в соседнюю деревню на работу в пекарню. Возвращались затемно уставшие, красные от печной жары, измученные. Те бабы у кого в хате детей много занимались готовкой, стиркой, уборкой, с детьми уроки делали. Анна же «как самая настоящая барыня», могла придя домой лечь спать. Все хозяйство на дочериных плечах лежало, да и много ли двоим надо?

Поздней осенью, когда по первым признакам, Полина поняла, что приближаются роды, собралась идти к пуповязнице живущей в соседнем селе, что в десяти километрах от родной Мячеславки. Анна в тот день, уехала в райцентр. Замотав в котомку нужные вещи, Полина позвала с собой подружку Галину.

Первый снежок запорошил дорогу и тонкой, хрустящей корочкой, лед покрыл лужи. Вначале пути подруги шли бодро рассказывая, друг другу различные истории, чтобы не скучно было. К вечеру, подруги совершенно выбились из сил. До Ольховки оставалось еще добрых семь километров. Решив срезать путь на пару километров, пошли лесной тропой. У Полины начались схватки.

- Ой, Галка, чую по дорозі рожу, - Полина схватила подругу за локоть.

- Поля ти чого? Не можна! Назад повертатися далеко, велику частину прошлі вже[4]. – Галина побледнела.

- Та жартую я, жартую[5], - Полина улыбнулась и, собравшись с силами, пошла дальше.

Мягкий, теплый снежок валил все сильней и сильней. Ветер становился злей и суровей. Беляш – маленькая собачонка Полины, поджав лапы, словно волчок завертелась на одном месте.

- Буран розігрується! Ти глянь як собака крутиться, ох не до добра це, - Галина облизала сухие губы и тут же, вытерла рот рукавом, боялась обветрить. - Щоб час скоротити, скажи як далі жити будеш?[6].

- Как жить? Буду сына на ноги поднимать, а там судьба подскажет. На работу пойду, если даст Бог выйду замуж, если нет, буду одна воспитывать. А к Ивану больше не вернусь. Не годится он в мужья.

Галина про себя молилась, лишь бы смогла подруга дойти. Это же надо было в такую даль переться, а она тоже – дурында, ворона серая, не могла додуматься, послать за повитухой? Курица мокрая, - ругала себя.

- Ой-ой, щось потекло. – Поля схватилась за живот. - Ніяк Галя воды відійшли. – Сделав передышку, Полина изо всех сил старалась идти.

Пробираясь сквозь густые колючие кустарники, Галя молилась: только бы все благополучно разрешилось, ведь с собой ничего толкового нет, кроме платка пухового, что на голове. А если станется так, что Поля сейчас рожать начнет, где же она возьмет ножницы или нож, чтобы пуповину перерезать? Галя чувствовала, как ей стало горячо, словно возле печки сидит. Поля шла медленно, облизывая сухие губы.

- Сил немає, як пить охота, - облокотилась о дерево.

Галя заметалась, что делать, где взять? Собрала в пригоршню снега, слепила пальцами комок и приложила к губам подруги. Та взяла комочек, сжала зубами так сильно, что заскрипела, не выдержала, застонала.

Полина опустилась на землю. Держась за живот, качала головой, стонала. Галина растерялась, оставила Полю у дерева и побежала по тропинке. Ветки по лицу бьют, а она все торопится, думает, быстрей на деревню наткнуться бы, там попросить кого-нибудь, чтоб с телегой вернуться за Полей.

Выбежала из леса и остановилась, увидев на горизонте огоньки деревни. Галя перекрестилась и, вернувшись за Полиной, помогла подруге выйти из леса.

Немножечко, пару шагов. Там кустарник лохматый, ты тамо посидишь, а сама я до деревни добегу, - умоляла Полину.Изо всех сил бежала Галя к деревне, кричала, звала на помощь, руками размахивала, в голос молилась и, рыдая, падала на снег. И надо же такому случится, что к лесу из деревни на санях, ехал старый дед….

Уже через пару часов, Полина лежала на кровати, прижимая к груди первенца.

- Толиком назову, - Полина смотрела на малыша и, несмотря на боль, улыбалась.

Не знала Полина, что именно это имя сыграет в ее жизни самую большую роль…

__________________________________________

Сноски:

[1] Ух, какие мы строгие!

[2] Давай спать, уже скоро солнце взойдет

[3] Я себя что ли у свиней в кормушке нашла?

[4] Поля ты чего? Нельзя! Назад возвращаться далеко, большую часть прошли уже.

[5] Жартую укр. яз. –шучу.

[6] Чтобы время сократить, скажи как дальше жить будешь?

Глава 4. Армия

Простому пареньку из деревни Мячеславки несказанно повезло: служить его направили в Москву, в «показательные войска»[1].

В ноябре в жизни Анатолия произошло событие, к которому так долго готовился: он стал воином Советской Армии, присягнувшим на верность Родине. «Если понадобится, готов отдать жизнь для достижения полной победы над врагом», - отчеканивая каждое слово, Толик почувствовал себя по-настоящему взрослым человеком.

Манеры поведения, одежда, уровень образования жителей столицы очень сильно рознились с тем, что он привык видеть в деревне. Толик не был завистливым, считал, что сам может добиться успеха в жизни. Но увиденный быт в столице не мог не повлиять на его уже сложившееся мировоззрение.

Он родился и вырос в обычной деревенской семье. Отец рано ушел из жизни, еще до войны зачах от туберкулеза. Матери одной пришлось воспитывать его с сестрой Галиной. Всю жизнь, сколько помнил себя, маме приходилось много работать. Его жена Полина чем-то похожа на его мать: такая же добрая, красивая, работящая. Всегда придет на помощь о себе позабыв, будет не досыпать, не доедать, лишь бы окружающим было хорошо. Именно эти качества в людях, Толик ценил больше всего. Считал, что только человек перенесший страдания способен стать чутким, сочувствующим чужому горю.

О войне у Толика сохранились размытые воспоминания: он был ребенком. Хотя, пожалуй, один случай помнил отчетливо, до самых мелких деталей.

…Когда немецкие войска оккупировали их деревню, Толе исполнилось семь лет. Ненавидел врагов всей душой, думал, что исполнись мечта и будь оружие в руках, расстрелял без сомнений в душе. И так сильно этого хотел, так представлял наяву эту картину, что случай такой действительно выдался.

Как-то летом, возвращаясь домой с вязанкой хвороста, пробирался к деревне осторожно. А тут, у обочины дороги, грузовая машина. Дверь в кабине приоткрыта и спит там немец. Толик посмотрел по сторонам, нет ли кого поблизости.

Снял с плеч вязанку и, тихо ступая босыми ногами по земле, пробрался к машине. Что толкало в этот момент мальчика, непонятно. На что надеялся? Даже спустя годы, вспоминая свои ощущения, Анатолий не мог дать однозначного ответа. Стараясь не дышать, залез в кабину, приблизил свое лицо к немцу, глазами ощупал его одежду и вздрогнул, увидев в кобуре пистолет. Сердце заколотилось от страха и сильно закрутило живот. Ладони и ступни ног похолодели, покрылись испариной. Облизывая пересохшие губы, стал вынимать оружие, затаив дыхание. Фриц во сне заерзал. Толик остановился, руки дрожали. Еще одно движение и, наконец, пистолет в его руках. Тяжелый какой, - удивился мальчик, - и холодный! Пытаясь сообразить, как он стреляет, вертел в руках, осматривая со всех сторон. Направил дуло в сторону немца и силился нажать на курок. Пристально разглядывая ствол пистолета, увидел бегущего по нему черного муравья и мысленно ему улыбнулся, словно это был единомышленник. Представил, как после выстрела фриц схватится за сердце, и, подняв руку вверх, увидит, что она в крови. А потом задышит часто-часто и умрет. Но именно это настолько напугало мальчика, что нажать не было сил. Хоть и фриц, а человек. Живой ведь. Позабыв о мерах предосторожности, выпрямившись над спящим, ударился головой о потолок кабины, а тот, приоткрыв глаз, еще долгую минуту наблюдал за мальчишкой. Затем, двумя пальцами раздавил муравья и быстрым движением руки выдернул пистолет, пнув Толика в живот. Тот вылетел из кабины, упал на землю, больно ударившись головой о камень. – Пшел пес, - на ломанном русском, сказал фриц. И что-то еще, на своем залепетал, похожее на брань. Толик схватил хворост, и что было сил, побежал в сторону деревни. Бежал и думал, что «еще секунда и выстрелит немец в спину, что ему теперь: оружием он пользоваться умеет, а убить врага дело чести». Себя Толик, конечно же, причислял к врагам фашиста.

Но немец не выстрелил. Спрятал оружие в кобуру и долго смотрел вслед убегающему мальчишке. Чего его бояться, когда взрослых мужиков в деревне не осталось.

Неизвестно, думал ли фриц о том, что эта страна, где даже маленькие дети готовы защищать свою землю, удивительная. Так хотелось думать Анатолию, но было ли так на самом деле? А страна и вправду – удивительная. Не только молодые мужчины, но и дети, женщины, старики, вставали на защиту.

На дворе был пятьдесят шестой год. Анатолий, к тому времени уже отец семейства, служил исправно и с большим интересом. Глядя на зубчатые стены Кремля, особенно в зимние вечера, думал о том, что именно здесь центр мира, здесь все решается, отсюда проистекает.

Не сказать, что с первого дня службы с ним стали происходить какие-то невероятные события, вследствие которых он изменился до неузнаваемости или смог изменить свою судьбу. Опыт приходил постепенно, маленькими шажками: парады, выступления высокопоставленных чиновников, праздничные концерты и крайне редко, но и это бывало – встречи с иностранцами, были для него совершенно иной жизнью. На улицах первопрестольной он встречал красивых женщин в расклешенных, ситцевых платьях, белых носочках и шляпах с узкими полями. Ему доводилось видеть чиновничьих жен наряженных в такие платья, которых он даже и вообразить себе не мог. Увиденные длинные шестиместные лимузины, похожие на разноцветных жуков «Победы», «Москвич-400», «Мерседесы», «БМВ», «Опели», и КИМы – неторопливо переезжающие с одной улицы на другую, приводили Толика в неописуемый восторг.

Москва была почти восстановлена, на месте разрушенных в войну домов, строились новые, прокладывались дороги, и даже простая прогулка по улицам оставляла массу впечатлений. Не говоря уже о Третьяковской галерее, которую Толик посетил раз шесть, ГУМ, ВДНХ и многое другое, чего прежде никогда не доводилось видеть.

А уж прогулки в строящемся метро с его необыкновенно красивым архитектурным ансамблем – отдельный разговор. В 1956 году столичная подземка была переименована: имя Лазаря Кагановича теперь в черном списке.

Анатолий любил метро. Именно здесь, в мельчайших проявлениях была история. Любил рассматривать огромную статую Сталина на станции метро «Арбатская», мозаичное панно «День Победы» в наземном вестибюле станции «Добрынинская» с развеивающимся красным знаменем, на котором портрет вождя. Любил ездить в вагонах старого типа: с бордового цвета низом и кремовым верхом.

Уезжая на службу в армию, Толик был уверен, что вернется в деревню поднимать совхоз и, все его жизненные планы строились вокруг местных проблем. И даже будущее свое связывал исключительно с родным совхозом. Жизнь в столице наглядно показала ему, что нужно не бояться мечтать о чем-то большом, что нужно стремиться реализовывать свои цели. Москва открыла перед ним новые горизонты.

С сослуживцами практически с первого дня сложились дружеские отношения. Правда, были исключения, но с теми, кто их составлял, Анатолий старался не сильно-то общаться. Первые месяцы были именно такими, какими их себе Толик представлял: занятия на плацу, изучение устава, все как обычно и бывает. А вот вечера были иными. Толик умел играть на гармони, и именно этот факт выделил его среди сослуживцев. Часто садились вкруг и пели хором песни под аккомпанемент гармони, а то и пускались в пляс. Кормили здесь гораздо лучше, чем приходилось питаться в последнее время дома, а физические нагрузки и минимальное время отведенное на сон не пугали, к этому он давным-давно привык. Среди сослуживцев были и такие, кому служба в армии казалась весьма тяжелой и, они очень сложно перестраивались на новый лад.

Несмотря на хорошие отношения в коллективе, настоящих друзей Толик не приобрел. Да и потом, когда их стали посылать в караул, было не до общения. Так вместе перекурить сигаретку, когда такая возможность выдается.

Государственно-важными объектами, которые они охраняли, были не только государственные учреждения, например, научно-исследовательские институты, конструкторские бюро, заводы, испытательные полигоны, но и дачи и квартиры людей, чье сословие и образ жизни довольно резко отличался от того, к чему привык.

А как свела судьба его с Митей, он уже и не помнил. Но случилось так, что армейское сотоварищество, разговоры и рассуждения тонкой красной нитью легли через всю последующую жизнь Анатолия.

Митя родился и вырос в Москве. Всем было известно, что его отец занимает какой-то важный пост. Оттого и дразнили «дипломантом» хотя, никто как думал Толик и не знал значения этого слова. Митю сослуживцы недолюбливали, он им казался высокомерным и заносчивым. Речь Мити была литературно-правильной, выражал свои мысли всегда длинно и витиевато, употребляя многим неизвестные слова: «кабинет министров», «периферия», «постановления» и так далее. Длинный, худющий, с выступающими ребрами Митя, был чем-то похож на цаплю, также клюв высоко к небу задирает, а когда ходит, кажется, что сейчас коленками сам себе по носу даст. Но, не смотря на внешнюю холодность, он был в сущности добрым малым, с пытливым умом. Именно от него, Толику довелось узнать очень многое.

По рассказам Мити, в их доме часто собиралась так называемая интеллигенция, верно поэтому, он хорошо знал литературу, владел иностранным языком, был подкован в политических вопросах, да и вообще, казался Толику всесторонне развитым, молодым человеком.

Единственное, что раздражало в новом знакомом, так это резкость в суждениях и некое занудство. Если Митя начинал рассуждать, то мог говорить без остановки больше часа.

Митя любил говорить о несвободе человека, о том, что цель развития цивилизации запутанна и непонятна, что люди по своей сути не далеко ушли от животных, а цель всякой религии запугать, чтобы заполучить власть.

Многое из того, что говорил Митя, казалось Толику неправильным, неуместным, а иногда даже, враньем. Но чем больше времени они проводили вместе, чем больше видел Анатолий новое в окружении, тем чаще в глубине души, соглашался с сослуживцем. И почти каждое такое согласие, воспринимал со своей стороны как трусость или предательство по отношению к собственной стране.

Их разность взглядов была связана с тем, что Анатолий вырос в деревне, где все знают друг друга. Все тайны, события, становились известными почти сразу же после того, как случались. В его окружении никто не задавался вопросом: а правильно ли они живут и, если на собраниях и сходках было озвучено, что жить надо именно так и действовать именно так, то никто в этом не сомневался. Значит, такова воля партии. Конечно, партия состояла из людей, но Анатолий никогда не воспринимал этих людей по отдельности. В его юношеском представлении, партия была очень мощной структурой, в которой все решения принимаются сообща и обязательно только во благо народа. И если он слышал, что кого-либо объявляли врагом народа, то ни минуты не сомневался, что именно так оно и было. Когда умер Сталин, Толику едва минуло семнадцать лет. И для него, как и для многих людей того времени, смерть вождя была личным горем. А здесь, в армии, Толик в разговорах «больших людей» улавливал другие нотки. Никто не говорил об этом напрямую, но это витало в воздухе и вызывало смутное ощущение беды, которой окружена партия, а значит и страна.

Чтобы осмыслить происходящее, нужен был личный опыт и время. Только оно было способно все расставить по своим местам.

Первый звоночек был самым обычным, незначительным случаем. В тот день, получил письмо от Полины, в котором рассказала, что председатель запретил у леса собирать сено, хотя оно так и будет лежать до зимы, а это значит, что их корова останется голодной. Что на трудодни не дали фактически ничего, немного крупы, но ее не хватит, чтобы перезимовать и теперь, она в смятении. Хотя трудодней в раза полтора больше; Поля часто бралась за ту работу, на которой записывали по два трудодня зараз. Что она понимает председателя, совершенно не против тех введений, что есть, но и о хлебе насущном думать тоже надо.

Несмотря на то, что после войны прошло уже девять лет, страна не восстановилась. Полуразрушенные города, нехватка продуктов и каторжный труд. Заработных плат в деревне не выдавали, работали за трудодни с раннего утра и до поздней ночи.

Анна трудилась на совхозных полях то на прополке, то на обработке, посеве, жниве, а Поля на дойке. Маленького сыночка Толика, иногда приходилось оставлять дома одного, огородив досками угол, в котором не было ни острых предметов, ни горячего, ни холодного. Один конец веревки привязывала к ноге сына, другим концом обматывала ножку кухонного стола, ставила перед малышом кусок хлеба и кружку молока, а сама, бежала спозаранку на работу. Не много, не мало, а у Поли было десять коров. Попробуй руками передоить всех. Руки сводило судорогой, кисти, казалось, разламывает на части от боли, ибо сдоить такое количество зараз было сложно.

Затем Поля, почистив коровник, выгоняла коров в табун и бежала домой. Готовила наскоро обед и ужин, хлопотала по хозяйству, полола сорняки в огороде, носила воду, рубила дрова, чистила в сарае и бежала на поле.

Толик, привязанный к груди матери большим красным платком, смеялся. Малышу бег и прыжки казались веселой, забавной игрой. Полина в ответ «агукала», улыбалась и, меняясь с мамой местами, отдавала Анне внука. Теперь, очередь Полины работать на поле.

Пообедав, мать сменяла дочь и после получасового отдыха, Полина снова бежала на дойку, если она была трехразовой.

Трудодни в конце каждого месяца «превращались» в зарплату: какая-то, меньшая часть деньгами, остальное натуроплатой. Молоко, яйца, мука, сено, дрова. Не было возможности выпить лишний стакан молока, все доставалось маленькому Толику. Мясо, рыба и яйца были самым настоящим праздником – редкое угощение на столе.

Так жили все. Люди понимали, что нужно трудиться, не покладая рук, ибо разрушенную страну надо поднимать, восстанавливать, развивать.

Тогда же, были введены и налоги. Тяжелой, а порой и вовсе неподъемной ношей оказалась эта дань на благо страны. Все плодоносящие деревья во дворах домов были описаны, хозяйство пересчитано и помножено. Не каждому было под силу держать корову, это было слишком дорого. В Мячеславке таких было всего-то две семьи, да и то потому, что у них была черно-пестрая, самая лучшая порода. Они давали столько удоя, что его хватало и на налог и на семью.

У Полины с Анной такой коровы не было, потому держали вскладчину: одну Рыжуху на четыре двора. И как бы не старались хозяева, чем бы ни кормили корову, выход был совсем маленький.

В их домашнем хозяйстве не было никого, кроме кур. Девять несушек, да еще петух – бойкий и злой. Так и норовил клюнуть, если зазеваешься. Курей облагали таким оброком, что приходилось еще подкупать яиц, а то и занимать у соседей, чтобы перекрывать ежемесячный налог. Ну, никак не удавалось собрать в месяц тридцать яиц на налог, ибо неслись куры не каждый день и уж тем более, не по два яйца сразу.

Письмо было тяжелым. Перечитывая его в третий или четвертый раз, Анатолий стоял на крыльце. Зимнее солнце било в глаза, отчего по щекам катились слезы и, в носу свербело, хотелось беспрерывно чихать. У дороги на рябине, сидела толстая ворона, она вертела в разные стороны головой, поблескивая своими черными глазами, и раскрывала клюв, словно хотела каркнуть, но передумала.

К самому КПП подъехала синяя «Победа» из которой вышла молодая, красивая с тонкими чертами лица женщина в котиковом манто и белой меховой шапочке. На приветствие вышедшего солдата, женщина скривила губы и бросила:

- Мужу доложи, что я приезжала и вот этот пакет передай.

Толик долгим и пристальным взглядом смотрел на женщину, сжимая в руке письмо от жены.

- Анатоль, я уже готов, пошли! – на крыльце КПП, улыбаясь, стоял Митя. – Можем по центру погулять, а можем, в метро спустится? Времени у нас не так много, а впечатлений хочется набраться.

Женщина села в машину громко хлопнув дверью и тихо шурша колесами «Победа» свернула за угол. Солдат, которому передали пакет, бросился выполнять поручение.

Анатолий на предложение Мити неопределенно пожал плечами, выражая полное безразличие. В этот день, прогулка не принесла ему ровным счетом никакого удовольствия. Митя видел, что сослуживец о чем-то думает. На лбу Толика пролегла глубокая морщина, он все время хмурил брови, но на расспросы не отвечал.

- Я вижу, ты на прогулку сегодня никак не настроен, может, ко мне зайдем? – предложил Митя, - мой дом тут неподалеку, все равно у нас есть еще несколько свободных часов, а бродить по улицам холодно. Я тебя с родителями познакомлю, если они конечно дома.

Квартира родителей Мити была огромной. Бесчисленное количество больших комнат с высокими потолками, украшенными гипсовой лепниной, приводили в смущение. Просторная столовая с круглым обеденным столом посреди комнаты, множество шкафов, сервантов с самой различной посудой из хрусталя, фарфора и какого-то диковинного разноцветного стекла, которые ранее, видеть ему не приходилось. В коридоре на высоком железном треножнике стоял черный, сверкающий телефонный аппарат.

Толик рассматривал каждую деталь в доме с огромным удивлением и интересом. Здесь было столько необычных вещей, поражавших воображение.

Дверные порталы, изготовленные из бука с резным узором, мебель из мореного дуба, а в комнате Мити, книжные шкафы под самый потолок, украшенные цветными витражами снизу доверху заставленные различными фолиантами. Больших размеров кровать, несколько тумбочек, платяной шкаф, патефон, письменный стол из красного дуба.

Толик остановился в дверях и, оглядывая Митину комнату, замер. Он даже и представить себе не мог, что такими бывают квартиры. Спросив позволения хозяина, стал листать книги в кожаных переплетах с золотым тиснением. Такие Толик видел впервые. Взял одну книгу в руки и очень долго рассматривал красиво оформленную обложку. Однако прочесть не смог ни слова, она была написана на латинском языке.

- Это редкое издание, - пояснил Митя. – Ты чувствуй себя как дома, ничего не стесняйся. Я на минутку отлучусь, мне позвонить надо, а ты, если попить водички хочешь или еще чего, на кухне Мария Петровна есть, у нее спроси. Она скоро закончит готовить, и сядем ужинать. Надеюсь, родители к этому времени придут.

- А Мария Петровна это тетя твоя? – спросил Анатолий.

- Ну, считай, что так, - Митя усмехнулся и отчего-то покраснел.

Несмотря на сказанные слова, чувствовать себя как дома, Толик не мог. Скорее, он чувствовал себя как в музее. Внимательно изучив книжные полки, сел на стул и задрав голову вверх, принялся рассматривать гипсовых ангелочков, кентавров, цветы на пололке.

В коридоре послышались голоса, а через некоторое время, Толика позвали к столу, где уже сидели родители Дмитрия. Прислуживала им «тетя» - Мария Петровна, - полноватая, очень обаятельная женщина. Стол был сервирован по высшему разряду, но, несмотря на обилие блюд, Толик ограничился яблоком, потому что его можно брать руками. Дать понять хозяевам, что не умеет пользоваться столовыми приборами, было стыдно. Благо, что родители Мити, кажется, с первой же секунды поняли всю ситуации и к гостю старались обращаться по минимуму. Толик чувствовал, что он для них необычный экземпляр и что не будь они столь хорошо воспитанными людьми, они бы с огромным интересом, расспросили бы его о деревенской жизни. И от этого, ему было еще хуже.

Михаил Иванович, отец Мити с увлечением рассказывал о прошедшем XX съезде КПСС.

- Надо сказать, что руководству партии было, что отметить в своем отчете, - запивая красным вином хорошо прожаренный антрекот, рассказывал Михаил Иванович, - промышленность наша сделала огромнейший шаг вперед, а сельскохозяйственное производство увеличилось на двадцать процентов. Доходы колхозников увеличились на сто процентов, каково, а? – окинул присутствующих победным взглядом.

Толик нахмурился. Слова хозяина дома совершенно не сходились с тем, что он прочел в письме жены.…

- Строительство жилья и производство товаров для потребления народного тоже резко выросло. Надо не забыть сказать о том, мои дорогие, что укрепилось международное положение СССР! – Михаил Иванович поднял вверх указательный палец, - что последовательное проведение политики мирного сосуществования создает возможность предотвращения новой мировой войны! – откинулся на спинку стула и обвел присутствующих победоносным взглядом.

Толик крупными глотками пил воду из стакана, дабы не выдать свое смущение, и этот жест не остался не замеченным хозяйкой дома.

- Михаил Иванович, что это вы все о съезде? Не думаю, что нашим молодым людям это интересно. Расскажи лучше о чем-нибудь другом.

- Ну почему же неинтересно? Мне кажется, Митя всегда интересовался положением дел в стране, я прав сынок?

Митя, поймав вопросительный взгляд матери, и едва заметный кивок ее головы в сторону Анатолия, покачал головой, давая понять, что при нем можно говорить.

Разговор зашел о литературе, но и тут Анатолий был слаб и не мог поддержать разговор. Он не читал тех произведений, о которых говорил Михаил Иванович, а тот, в свою очередь удивлялся, как можно этого не знать?

- Папа, ну что вы хотите, Толик живет в деревне и у него такая масса проблем местного значения, что я думаю, ему просто некогда прохлаждаться за чтением книг, - сказал Митя.

Однако Толик почувствовал насмешку в словах, и это больно задело его самолюбие.

- Он мне тут поведал о том, как живет простой советский человек в деревне, и ты знаешь, на самом деле, какая сила воля нужна, чтобы все это выдержать, - Митя усмехнулся.

Слова свои он адресовал отцу, но смотрел при этом на бокал по кромке которого, водил указательным пальцем.

- И на его плечах лежит забота не только о самом себе и своей матери, но и о жене с ребенком. А в наше время, все это… - махнул рукой и, подняв глаза на отца, засмеялся, - так что, вот так, папа. Кто-то живет за счет родителей и свою карьеру строит благодаря им, а кто-то в жизни сам пробивается. Благодаря Анатолию, я очень многое пересмотрел в своей жизни. – И поймав удивленный взгляд Толи, кивнул головой, - да-да, мой друг. Ты думаешь, я не понимаю, что все это, - Митя рукой обвел квартиру, - для тебя в диковинку и что ты себя здесь чувствуешь не в своей тарелке? Но я очень хотел своих родителей познакомить с человеком, знакомством с которым горжусь.

За столом воцарилась тишина. Толик не знал, как воспринимать слова Мити, а родители понимали, что в этот момент сын говорит о чем-то таком, о чем думает далеко не первый день. В последний год перед службой в армии, отношения дома сильно разладились. Дмитрий не хотел принимать тех ценностей, которыми жили его родители. Он бунтовал.

- Да, ты изменился, - закинув левую руку за спинку стула, Михаил Иванович, внимательно, словно изучая, смотрел на сына.

- Я много что понял, папа. Не те люди, что говорят о политике, делают жизнь страны, а вот такие, как Анатолий. Может, он и не читал столько книг, как сын Грознова, которого ты мне папа, очень долгое время ставил в пример. Но Толик, в отличие от сына Грознова не предаст и в трудную минуту не бросит. И я понял папа, что хочу быть таким человеком. В котором другие увидят верность, защиту, а не наносное. Мне жаль, что я не знал другой жизни, но я думаю, что у меня все впереди.

Михаил Иванович, приложив руку к губам, молчал. Подняв бокал с красным вином, прищурил глаза и пристально посмотрел на Анатолия.

- Вы все слышали, молодой человек? Поверьте, услышать подобные слова, дорогого стоит. И я вам очень благодарен. Вот только бы, сын, это желание в тебе надолго задержалось. За вас, Анатолий.

Анатолий пробормотал слова благодарности и поднял свой бокал наполненный компотом.

- Что все это было, Митя? – спросил по дороге домой, сослуживца.

- Я сказал правду, - пряча руки в карманы, ответил Митя. – Но ты особенно в голову не бери, папа прав: главное, чтобы это надолго задержалось во мне. Понимаешь, Толь мы с тобой разные. Очень разные. И вроде бы, в одной стране родились и выросли, люди нас окружают одинаковые и солнце нам светит одинаково, но таких как ты людей, я раньше не встречал. Ты… как бы это поточнее сказать? Чистый что ли, даже в чем-то наивный. Ты веришь людям, а я им не верю давным-давно. Даже к своим родителям у меня нет доверия. Потому что знаю, что в случае надобности они изменят свои показания, как это было уже однажды. Ты смотришь на мир широко распахнутыми глазами, веришь в доброту и нужность, а я давно уже в этом разочаровался.

- Сколько тебе лет, чтобы так говорить?

- Не важно, Толик! Не года украшают человека, а поступки. Вот как сказал, - усмехнулся.

Они шли вдоль домов по улице освещаемой редкими фонарями. Увольнительная заканчивалась через сорок минут, а идти всего-то два квартала. Снег скрипел под ногами. Изредка, по дороге проезжала машина, редкие прохожие торопились домой, спрятав лица в поднятые воротники. Морозец пощипывал щеки и нос.

- Как бы тебе получше объяснить? Я видел многих людей, слышал их разговоры и знал, что далеко не все, что они говорят – правда. Часто, люди меняют свою точку зрения в связи с тем, что так выгодно. Многие из папиных знакомых, гонятся за чем-то совершенно противным твоей природе. Вот такой человек как ты поедет осваивать целину. Потому что ты веришь в людей, в народ, в партию. А такой как я, не поедет никуда. Я знаю латинский язык, читал древнегреческих философов, и в моей голове полно шаблонов как должно прожить человеку свою жизнь. И поверь, там нет места героическим поступкам. Их совершают такие люди как ты. Которые верят и ради того, чтобы свершилось дело, в которое они верят, они отдадут свои жизни, даже не задумываясь об этом ни на минуту. Они будут отдавать свою жизнь минуту за минутой, годы, если так нужно будет для дела. И не будут поминутно останавливаться и спрашивать себя, а правильно ли я живу? И не будут, оглядываясь назад, сожалеть. Понимаешь, Толик? Ты – счастливый человек. Я так не могу. Прикоснувшись к другой сфере жизни, я вижу только черное. У меня нет ни бога, ни веры в партию. А безверие – худшее испытание для человека. Если ты, положив свою жизнь на алтарь партийного дела, вдруг, когда-нибудь поймешь, что все это зря, вот тогда, ты будешь самым несчастным человеком на свете. А всякого рода лишения, тебя не испугают.

Митя замолчал. Они почти подошли к казарме и остановились, словно недоговорили.

Толик смотрел на товарища и с присущей ему жадностью к пониманию, силился познать всю глубину только что произнесенных слов.

- Не всё так, як ты говоришь. Не такой уж я и уверенный. – Толик помолчал минутку, а потом продолжил: - вот седня со мной кавардак случился. Ты видел, приезжала к КПП генералова жена? На машине с водителем, красивая, нарядная?

Митя кивнул и наклонив голову в левый бок, нахмурившись, смотрел на говорившего.

- Я от Полины своей, письмо получив. Пишет, что на трудодни крупы немного удалось заработать, а больше ничего не дали. Даже сена не дают скосить, председатель все торопит, говорит нужно норму выдать. Никто в совхозе оставаться не хочет, всех манит город. А тут эта... понимаешь, глупая мысль в голову пришла. А чем генеральская жена, собственно лучше моей? Она что работала больше? Польке жизнь сложная досталась. И мать моя и теща, да и остальные весь свой бабий век горбатятся, считай, согнувшись пополам, ходят, голову к земле клонят, а никто из них сроду такого не бачил. Они и на машинах-то никогда не ездили не то, чтобы водителя своего иметь.

- Мда. Вот и ты, друг Анатолий, хватанул капельку городского яда. Это как раз то о чем я тебе сейчас говорил. Мысли о несправедливости, - тяжелые мысли. Гони их, Толик. Пока можешь, гони. Я тебе завтра может, совсем по-другому скажу, но сейчас в минуту, когда чувствую по-настоящему, могу и хочу сказать: верь, Толик. Пока есть силы, верь. И тогда ты будешь счастливым. Ну, пойдем.

И не дождавшись ответа, шагнул в желтый круг фонарного света, расстелившийся на земле.

Однако, во время следующего разговора случившегося спустя месяц, Митя говорил иное… Они вместе подметали плац, сгребая мусор в одну большую кучу. Дмитрий был зол с самого утра: получил нагоняй от офицера за плохо сделанную работу и наряд за пререкания.

- Я всегда говорил, что власти нет у народа. Она есть у отдельно взятых личностей, и они командуют парадом. Одни деньги и власть имеют, а другие из последних сил выжить пытаются. Мы все рабы, не свободный народ. К последним, я, кстати, и себя причисляю.

- Не понимаю я тебя, Митяй, не понимаю. Что значит не свободные? – удивленно пожав плечами, сказал Анатолий. - Что ж, по-твоему, выходит, что за весь народ решения другие принимают? Что мы и не нужные вовсе?

- Ну, почему же не нужные? Еще какие нужные. Решения да, другие принимают, а вот мы нужны, чтобы эти решения реализовывать. Вот ты думаешь, ты на собрании выступил, слово свое сказал и это что-то изменит? Брехня! Никому и дела нет до твоего слова и голосования. Уже давно тому, кто местную власть держит, решение на ушко шепнули и его задача, исполнить. Свобода это иллюзия. Раньше ее не было, а сейчас и подавно. Вот кто, по-твоему, свободен в нашей стране?

- Ну, многие. В деревне да, согласен, люди не очень свободны.

- Не очень? – Митя криво усмехнулся, - слушай, ты не мне, а себе правду-то скажи. Не очень… паспорта на руках имеете? Переезжать с места на место можете? Сытые, довольные, хозяйство большое держите?

Толик замолчал. Несколько минут так молча и продолжали работать.

- Ну, хорошо. А что ты скажешь тогда об артистах или писателях? Они, по-твоему, тоже не свободные? – Толик сжимал крепко рукой древко метлы.

- Тоже. Ты про постановление Центрального комитета в 1946 году слышал? Руку на отсечение даю, что не слышал, а, тем не менее, там говорилось о том, что искусство должно вдохновляться политически и что писатель в первую очередь, согласно этому постановлению, должен ориентироваться на социальный реализм. И где же свобода? Ведь художник должен выражать то, что чувствует, видит, а не то, что угодно власти. Если действовать в соответствии этому приказу, то никто и никогда не узнает в будущем правды, понимаешь? Нельзя переписывать историю, искажать ее, иначе не будет прогресса.

Толик нахмурился, словам Мити он не поверил. Складывалось ощущение, что разговор идет не об их стране, а о какой-то совершенно непонятной, другой. И что Митя говорит эти слова не от чистого сердца, а сгоряча. Сложно было поверить словам товарища, но он приводил аргументы, ставил такие вопросы, на которые нельзя было не найти ответа. Об этом нельзя было не думать. Но думать было еще страшнее.

- Вот возьми, к примеру, любовь к Сталину. Люди долгие годы верили в него, искренне любили и та же самая верхушка, поддерживала, подогревала эту любовь в народе. Про XX съезд, помнишь, отец мой мельком рассказывал? После смерти батьки Сталина начались реабилитации и продолжались они и в 54- 55, но очень медленно. Потому как вернуть домой, - поднял брови высоко, - людей это не то, что осудить. За год домой возвратилось не более десяти тысяч человек, и то, эта реабилитация затронула в основном оставшихся в живых партийных работников тридцатых годов. Еще несколько тысяч получили посмертную реабилитацию. Чуешь? Это, конечно же, были в основном, видные деятели партийного руководства. Тебе такие фамилии как Косиор, Чубарь, Постышев чего-нибудь говорят? А в свое время, это были нашумевшие дела. Сама процедура реабилитации шла очень медленно, на рассмотрение миллионов заявлений от узников лагерей и родственников, расстрелянных и умерших в лагерях, потребовались бы десятки лет. При ЦК создавались комиссии для рассмотрения наиболее крупных репрессивных акций. Дела Кирова и Орджоникидзе, Тухачевского и других. Ну, и заодно, о культе личности нашего покойного вождя поднимался вопрос. А на самом съезде ни в докладе, ни в первых выступлениях делегатов не содержалось никаких восхвалений в адрес Сталина. Главным событием съезда стал доклад Хрущева. Текст доклада, к слову, предварительно не заслушивался руководством ЦК. Хрущев говорил о массовых незаконных репрессиях, санкционированных Сталиным, о жестоких пытках, которым подвергались заключенные, в том числе и недавние члены Политбюро. А еще, упоминал о конфликте между Лениным и Сталиным в последние годы жизни Владимира Ильича. Недвусмысленно так, - Митя остановился и пальцами провел по воздуху, как если бы он это сделал, играя на фортепьяно, - намекал насчет возможной причастности Сталина к убийству Кирова. Говорил о грубых просчетах Сталина в предвоенный период, о его растерянности в первые дни войны и фактическом дезертирстве именно в первые дни. Ведь недаром на войне часто говорили: я из тебя выбью философию первых дней войны. К чему бы это? – причмокнул языком.

Толик недоуменно смотрел на товарища. Таким, Митю он видел впервые. Злой огонь блестел в его глазах. В этот момент черты лица обострились, казалось, что под глазами чернеют круги, плотно сжатые губы, - все выражало ярость говорившего. – Именно на Сталина он возложил ответственность за поражение Красной Армии в 41 – 42 годах и оккупацию громадных территорий Союза. По свидетельству товарища Хрущева, Сталин уничтожил перед войной более две трети состава ЦК и более половины XVII съезда. А уж о просчетах Сталина в сельском хозяйстве я и не говорю. О внешней политике тоже умалчиваю. Фальсификация истории партии, вписание в свою собственную биографию целых страниц. Текст доклада Хрущева разослали всем райкомам и горкомам партии. С середины марта по всей стране проходят десятки тысяч собраний, на которые приглашаются не только члены партии, но даже и беспартийные. Зачитывали доклад Хрущева, только вот прений не проводили, а закрывали собрание сразу же после чтения. Почему это так, а? Между прочим, в западных партиях многие коммунисты вышли из ее рядов. Вот я и хочу тебя спросить, что же это, получается: пока был жив, все молчали, боялись? А теперь вдруг, стали свободными и захотели говорить? Признавались в любви ему, клялись перед народом, а тут от собственных слов, да и от дел тоже, отказываться стали? Что ты думаешь, Хрущеву так хотелось глаза открыть, мол, пусть люди знают правду? Ему власти хотелось, не иначе. Сумел же он в Политбюро, да и в Секретариат ЦК ввести своих сторонников, Жукова, Брежнева, например. А меня это злит. Вся эта наша овечья покорность. Нужна власть! Власти, вот чего они хотят и только ее, - Митя усмехался, а Толик чувствовал горячее биение сердца. Уж слишком опасной была эта тема. Да и потом, в его представлении все было иначе.

Митя говорил о тех, кто руководил страной, как о самых обычных людях. В представлении Толика же, они таковыми не являлись.

Анатолий понял все эти разговоры по-своему, что во власти идет раскол, и что у партии есть враги, после смерти Сталина сумевшие пробраться в верхушку. Он не верил тому, что говорил Митя. Считал товарища слишком молодым, чтобы разбираться в таких вещах. Но одно, он усвоил четко: все то, что сейчас обсуждалось здесь, должно быть забыто. Слишком много вольностей себе позволял Дмитрий Михайлович.

У партии есть враги. Но так и должно быть, ведь далеко не всем хочется, чтобы жил народ вольготно и хорошо. А он, Анатолий, должен приложить все усилия к тому, чтобы помочь.

Разговоры с Митей подтолкнули Толика к тому, что он стал строить иные планы о будущем: остаться после службы в Москве, пойти учиться в школу прапорщиков, потом в институт и построить военную карьеру. Это поможет ему в дальнейшем и семью свою обеспечить и защищать страну.

Однако, через полтора года службы, Толика поджидало несчастье: поскользнувшись на тонкой корочке льда, он упал. Да так неудачно, что повредил мениск и порвал крестообразные связки. После операции, его признали негодным к дальнейшей службе и комиссовали раньше срока.

Служба промелькнула так быстро, словно на самом деле это был двухдневный отрезок в его жизни.

Судьба развела его с Митей сразу же после окончания службы. Его письма несколько раз возвращались без объяснений. А домашнего адреса товарища, Анатолий не знал.

Годы спустя, Анатолий сумел осознать, какую значительную роль в его жизни сыграло знакомство с Митей, все эти разговоры, сомнения, раздумья. Часто, он вспоминал товарища и мысленно, продолжал с ним вести споры. Интересно, а что бы на это сказал Митя?

____________________________

сноски:

[1] «Показательные войска» - просторечье. В 1955г. государственно-важные объекты охранялись «силами» МГБ.