Тормарский витраж. Книга 2. Время игроков

Эпиграф

Есть существа, которые глядят

На солнце прямо, глаз не закрывая;

Другие, только к ночи оживая,

От света дня оберегают взгляд.

И есть еще такие, что летят

В огонь, от блеска обезумевая…

Ф. Петрарка

Пролог. Арантийская клетка

Летним днем 1365 года по Солнечному исчислению вдовствующая герцогиня Арантийская Эрмелинда ди Гвардари (по недавно скончавшемуся во цвете лет супругу — Маррано) в одиночестве стояла у бойницы замка и с тревогой взирала, как внизу, под самыми стенами, вырастает настоящий осадный лагерь.

Черно-коричневое платье давило на плечи, плотный ворот сжимал горло, однако от вида заслонов, что перегородили переулки, и вооруженной солдатни, патрулировавшей площадь Львов, двадцатилетней герцогине было куда как тяжелее дышать, чем от траурного наряда.

Небо над Арантой было сумрачным, клочковатые тучи ползли низко над крышами, и со стороны горной цепи то и дело доносилось ворчание грома. Улицы Нижнего пояса, насколько видела Эрме, были пусты: горожане благоразумно попрятались по домам в ожидании того, как благородные братья усопшего герцога и его не менее благородная вдова разберутся промеж собой, кто займет Львиный Трон.

На площадь выкатили бомбарду и стали разворачивать так, чтобы глядела аккурат на главные ворота замка. Не имея сил смотреть на это беззаконие, Эрме отошла от зубца-мерлона и медленно, точно сомнамбула, спустившись по лестнице в замковый двор, побрела по направлению к парку. Два легионера-греардца следовали за ней на почтительном расстоянии, изредка обмениваясь быстрыми взглядами.

Эрме шла по кипарисовой аллее. Светильники уже зажгли. Теплые, слегка рыжеватые блики ложились на серые булыжники.

Кипарисы, строгие, словно свечи в храме, молчали. Ни ветра, ни шевеления ветвей, словно все живое притаилось в предверии бури.

Ожидание грозы сродни ожиданию будущего, думала Эрме. Так же надеешься, так же страшишься. Но гроза то ли придет, то ли нет, а будущее скоро грянет. Уже завтра.

Она прошла парк насквозь. Аллея разделялась: две дорожки уводили направо и налево, к угловым башням. Посредине, на островке зеленой травы, высился дымный кедр — настоящий великан, он наверняка остался здесь с той поры, когда вместо города на Золотой горе шумели нетронутые леса. Эрме остановилась и, помедлив, сошла с дорожки на траву. Опустилась под кедр. Достала из поясной сумки письмо.

Здравствуй, любезная сестрица!

Надеюсь, горе твое поутихло, и сердце успокоилось, чего нельзя сказать о нашей здешней компании, ибо твое поспешное и необдуманное решение повергло нас в изумление и замешательство. Брат мой Ринуччо со свойственной ему прямотой заявил даже, что понесенная тобой потеря повлияла на твою всегдашнюю ясность разума, и я, веришь ли, даже и не нашелся, что ему возразить. Право же, сестрица, твое решение безрассудно и может обернуться многими горестями и для тебя, и для нашей очаровательной племянницы.

Потому, зная твою преданность доброй памяти моего брата и твоего супруга герцога Энцо, настоятельно прошу: одумайся, сестра. Сними с себя это горькое бремя, а мы, как и положено любящей семье, разделим с тобой печали твои и позаботимся о твоей будущности. Говорю сие от своего скромного имени, но знаю, что сердца брата моего, благородного Ринуччо, и всей нашей родни разделяют слова мои.

С братской преданностью, вечно твой Чинто ди Маррано.

Послесловие. Ответ твой жду не позднее завтрашнего утра, ибо брат мой, благородный Ринуччо, полон рвения и удерживать его долее моей силы и желания не достанет.

Подумай о дочери, сестрица…

— Ублюдок, — устало пробормотала Эрме, — подлый маленький ублюдок.

Она смяла письмо в кулаке, борясь с желанием разорвать его в клочья. Нет, не сейчас. Оно еще пригодится. Как напоминание, что отступать нельзя.

Письмо привез посланец с зеленой миртовой ветвью сегодня в полдень, когда приоры Аранты гостеприимно открыли городские ворота братьям Маррано, и площадь наполнилась вооруженными людьми. Отряды текли напрямик к замку, не допуская бесчинств и грабежей: братья Маррано относились к Аранте, как к своей собственности, а свое берегут.

Эрме смотрела с высоты стены, как Ринуччо Маррано, подбоченившись, озирает знакомые замковые укрепления. Огромный, верхом на мощном белом коне, в золоченом панцире и шлеме, он казался образцом воинственного правителя. Как видно, Ринуччо разглядел Эрме и без зрительной трубы, потому что указал на стену латной рукавицей, что-то произнес и первым рассмеялся во всю глотку.

Младший, Чинто, тонкий темноволосый юноша, почтительно и сдержанно улыбался в ответ.

Эрме не обманывалась его смиренным видом: Энцо не раз говаривал, что в семье Маррано вся сила и ярость досталась среднему, а вся изворотливость и коварный ум — младшему. Старший получил трон, власть и раннюю смерть от запущенного желудочного заболевания.

Среди свиты братьев был еще один человек, выделявшийся в толпе воинов. Скромный, одетый, словно средней руки горожанин, на мышастом коньке, он тенью следовал за Ринуччо и Чинто. Это был широко и печально известный Орсо-Шкуродер, палач и мастер пыток, которого Ринуччо переманил со службы одному из патрициев Лунного города. Говорили, что все враги Ринуччо, имевшие несчастье попасть в плен, встречались с Орсо с самыми незавидными для себя последствиями. Замок Тофоро, резиденция среднего Маррано, пользовался в Арантийском герцогстве дурной славой.

Подумай о дочери, сестрица…

Эрме вытерла выступивший на лбу пот, сунула смятое письмо обратно в сумку, поднялась на ноги и подозвала легионера. Кажется, его имя было Отто Эбберг или вроде того…

— Позови лейтенанта Крамера.

В душной казарме, где отдельно от прочего замкового гарнизона размещались наемники-греардцы, за кувшином вина собрались пятеро молодых легионеров. Остальные четверо рядовых несли стражу при особе вдовствующей герцогини и у покоев ее дочери.

Настроение было смурное. Питье не лезло в глотки.

— Да уж, братцы, свезло нам, как утопленникам, — протянул Эйрик Штольц, крутя меж ладонями глиняный стакан. — Знал бы и в Легион наниматься бы не стал…

— Однако ж нанялся, — заметил Стефан Ройтер. — Теперь не причитай. Что тебе служба поперек горла была? Два года на заду ровно сидел, рожу сытую наедал…

— То-то и оно, что сидел, — вздохнул Эйрик. — Бестолковая служба. Велика доблесть бабу с дитем стеречь, когда ребята делом заняты. Вернемся в Виоренцу, пойду к командору. Пусть переводит, или я контракт расторгну.

— Ты еще вернись сначала, торопыга, — заметил Матиас Граве. Он сидел отдельно от прочей компании, ближе к дверям, чтобы видеть, не идет ли мимо посторонний.

— А чего тут думать? Сдастся она завтра и мы с ней вместе. После Легион выкупит. Карл Венцель своего брата-греардца не бросит.

— Дурь несешь, Эйрик, — проворчал Стефан. — Никуда она не сдастся. Будет сидеть в замке, пока Таорец не подойдет и не размажет всю здешнюю шваль по мостовой. Может, еще и поучаствуем в какой заварушке.

— Да не успеет он, — вздохнул Герд Тис. —Далеко.Эти быстрее порешают. Сдастся, куда она денется.

— Сдаться тоже не мед, — заметил Стефан Ройтер. — Ринуччо не зря Шкуродера приволок. А оный Шкуродер, говорят, нашего брата греардца не любит. Насолили пыточному клещу вольные парни, теперь отыгрывается. Как бы Карлу Венцелю наши бошки в подарок не прислали…

— А если Джезу Гвардари ее голову пришлют, то я за наши медяка ломаного не дам, — ответил Герд.

— Лейтенант идет, — шикнул Матиас Граве. — Рты закройте, болтуны.

Все умолкли. Лейтенант Крамер прошагал мимо двери в казарму, бросив пристальный взгляд внутрь, но не остановился. Отто Эбберг, следовавший за командиром, скроил мрачную мину.

— Вот кому я сейчас не завидую, так это Курту, — заметил доселе молчавший Вольф Тис. — Мы то что, мы ребята простые, а у него карьера на кону.

— Да какая теперь карьера? — поморщился Эйрик. — Мало, что сюда, считай, сослали, так еще и сдача в плен брезжит. С таким послужным списком и неудачником прослыть недолго…

Все умолкли.

— Ладно, парни, какие наши годы, — хмыкнул Стефан Ройтер, потягиваясь и разливая по стаканам остатки из кувшина. — Еще повеселимся, дадут Волчьи братья. Главное — бошки по-глупому не сложить и Шкуродеру не попасться…

— Что вы думаете? — напрямик спросила Эрме. — Сколько мы сумеем продержаться?

Лейтенант Крамер отвечал осторожно, тщательно выбирая слова. В свои двадцать три года греардец отличался завидной выдержкой и рассудительностью.

— Крепость надежна, ваша светлость. Будь здесь верный гарнизон, можно было бы рассчитывать, что мы сумеем выдержать осаду и, возможно, даже штурм. Разумеется, при условии, что они не применят пушки.

Но верного гарнизона нет. Есть замковая стража и десять человек ее личной греардской охраны, таково было требование деда при составлении брачного контракта. И бомбарда перед воротами.

— Вы думаете, они откроют ворота, не так ли, лейтенант? Не станут рисковать своими жизнями, дожидаясь, пока подойдет граф Оттавиано?

— Вы сами это произнесли, джиори, — ответил Крамер. — Они боятся вашего отца, несомненно. Но он то ли явится, то ли нет. А Ринуччо Маррано, вот он, рядышком. И он спустит шкуру живьем со всякого, кто вздумает пойти против.

Да, эти люди не станут рисковать своими жизнями из-за нее, чужой здесь. Роди она сына, дело другое, но дочь — недостаточная наследница. Всё против нее. Всё и все.

Что же остается? Сдаться? Нет, только не это! Оказаться в цепких руках деверей, стать заложницей, разменной монетой… А какой окажется тогда судьба Лауры?

Эрме снова вспомнила неприметного человека на мышастой лошадке, и по спине пробежали мурашки.

Значит, остается лишь одно.

— Лейтенант, — едва слышно произнесла она, словно боясь, что дымный кедр подслушает разговор. — Готовьтесь. Этой ночью мы покинем замок.

Как легко сказать и как непросто сделать! Замок был не столько надежным убежищем, сколько клеткой.

— Они не дураки, ваша светлость, — с сомнением проговорил Крамер. — Они предусмотрят такой вариант. Будут стеречь все выходы, все крысиные норы. Они же выросли в этом замке и знают его, как свои пять пальцев.

— Значит, нужно отыскать такой путь, который не будут караулить, — огрызнулась Эрме. Она прекрасно понимала все доводы Крамера, но нарастающее отчаяние толкало на едкие слова. — Вы здесь провели почти два года, лейтенант. Неужели не предвидели такой поворот событий?! Неужели нечего сказать?!

Крамер умолк, уязвленный ее упреками. Эрме запоздало прикусила язык. Нашла время проявлять гонор, дурочка!

Не стоило набрасываться с колкостями на человека, от которого зависит твоя жизнь. Дурная тактика. Дед бы не одобрил.

— Подумайте, лейтенант, — более мягким тоном произнесла она. — Наверняка вы сумеете что-то предложить. Вряд ли мой дед, герцог Джез, направил бы сюда человека, в уме и верности которого не был бы уверен.

Это было лестью лишь отчасти.Дед и в самом деле не стал бы отправлять с ней абы кого.

Крамер только дернул щекой.

— Я думал о такой возможности, джиори, — признался он. — Но средства наши весьма ограничены. Все ворота и двери без сомнения стерегутся. Мы могли бы попытаться спуститься со стены, но я уверен, что караулы уже расставлены плотной цепью, и через город мы не пробьемся. Что касается той стены, что расположена над рекой…

Он помедлил.

— Мои люди не умеют плавать, ваша светлость. Река глубокая. Лодки нет, и я видел, как люди Ринуччо прогнали рыбаков. Мы не преодолеем поток, а если бы и преодолели, на том берегу нас уже будут дожидаться с распростертыми объятьями. Рискую разгневать вашу светлость, но я исчерпал все возможные варианты.

— Есть еще один, — с некоторым сомнением в голосе ответила Эрме. — Я берегла его напоследок, ибо надеялась, что вы сумеете предложить иные пути спасения, лейтенант. Но что ж… Я знаю, что греардцы суеверны. Ответьте, лейтенант: насколько ваши люди боятся покойников?

Тронный зал Аранты был не слишком просторен. Как и сам замок, он давно требовал обновления убранства, однако Энцо был прижимист, и Эрме так и не смогла уговорить мужа решить вопрос с ремонтом. А теперь уже все равно.

Эрме направилась к установленному на возвышении герцогскому трону, тяжелому креслу с высокой спинкой. Резные подлокотники, украшенные львиными головами, львиные лапы-ножки. Златой лев, держащий Лилию, таков был герб Аранты и ее герцогского рода Маррано.

Больше подошел бы хорек — символ хищного коварства, подумала Эрме.

Лилия Аранты или Цветок Печали, старинная родовая драгоценность, была напоказ закреплена на вершине спинки трона. Крупный полупрозрачный камень золотистого оттенка в оправе в виде цветка, усеянной мелкими бриллиантами. Говорили, что ни один ювелир не мог отнести камень к какому-то определенному виду, ибо второго такого по свойствам было не отыскать. Не алмаз, не топаз, не опал. Иные знатоки утверждали, что он вообще не драгоценен, ибо являет собой кусок древнего стекла, но Маррано, считавшие Лилию своим талисманом, отвергали все домыслы.

Герцогиня огляделась. Зал был заперт. Стражники остались снаружи. Сама Эрме зашла сюда через потайную дверь из герцогского кабинета. Если все удастся, то никто не узнает о ее безумном поступке до того, как беглецы покинут город.

Она не сможет взять с собой ничего, что составляет законное наследство ее дочери. Титул, власть, земли, деньги — все это станет предметом борьбы меж ее родней и братьями Энцо.

Но кое-что она заберет. Что-то такое, что уязвит братьев Маррано, словно жало скорпиона. Что-то такое, потерю чего они не смогут забыть. И вряд ли смогут простить.

Эрме злорадно улыбнулась и потянула из ножен кинжал.

Вынуть Лилию оказалось непростой задачей. Маррано позаботились о том, чтобы возможные воры возились подольше и пошумнее. Тонкие нити внешнего плетения крепко удерживали украшение в предназначенном для него мастерами гнезде-углублении. Эрме нажимала на кинжал, пытаясь отогнуть слабые на вид проволочки, но не тут-то было. Пару раз кинжал соскользнул и оцарапал кожу.

Эрме отступила, но не сдалась. Она некоторое время размышляла, стоит ли делать опасный шаг, но все же отважилась и, вернувшись в герцогский кабинет, приказала дежурному легионеру позвать лейтенанта Крамера.

Лицо Курта Крамера почти не изменилось, когда он увидел вдовствующую герцогиню с кинжалом и свежими порезами на ладони. Лишь глаза чуть расширились, когда он услышал приказ.

В полном молчании Эрме провела греардца в зал и указала на трон. Крамер спокойно, без всякого почтения к реликвии, оперся одним коленом на обитое алой парчой сиденье и, достав греардский нож, подцепил металлическую сеть. Нажал, точно на рычаг. Металл не поддался. Лейтенант надавил снова.

Это было рискованно: доверить Крамеру само знание о том, что Лилия покинет Аранту вместе с ними. Какое бесовское искушение для греардца, сына нищего горного клана, у которого всего богатства лишь чикветта…

Но было уже поздно. Раздался щелчок, и сетка треснула. Лейтенант, убрав нож, отошел в сторону. Эрме снова взялась за кинжал и, сломав напоследок ноготь, выцарапала украшение из гнезда.

Вот он, символ власти рода Маррано. Лежит на ладони отверженной правительницы, которая готовится позорно сбежать, бросив свое герцогство без борьбы.

Крамер молчал. На лице лейтенанта не было ни осуждения, ни одобрения, ни жажды наживы. Просто молчал, просто смотрел, ожидая дальнейшего развития событий.

Мы сейчас, точно два вора, что готовятся делить добычу, с внезапной брезгливостью к самой себе подумала Эрме. Она сжала кулак, приглушая блеск камней.

— Идемте, Курт. Готовьтесь. Ночь близится.

Они вернулись в кабинет. Слушая, как удаляются размеренные шаги лейтенанта, Эрме в который раз подумала, сможет ли она довериться сама и доверить жизнь дочери этому немногословному и бесстрастному, словно каменный истукан, молодому человеку.

И вновь напомнила себе, что выбора нет.

Нянька с нарочито подобострастным видом присела в реверансе, опустив взгляд долу. Две служанки, занятые вышиванием в передней комнате, поспешно вскочили.

— Что девочка? — спросила Эрме, недовольно взглянув на запертое окно. В детской было душно, но если открыть витражные створы, сюда явственно доносился бы шум бродившей под стенами замка солдатни.

— Заснула, госпожа. Беспокоится.

Служанки Эрме, все, как одна, были арантийками: это было еще одно требование брачного договора. Наверняка Маррано подозревали, что женская прислуга будет непременно водить носом, вызнавая замковые секреты и секретики, и шпионить в пользу Лукавого Джеза. Разумеется, так бы оно и было. Мужчина, тем более греардский легионер, другое дело: он не будет перебирать грязное белье, следить за съеденным, греть уши у перегородок и скважин замков.

Брачный договор составляли законники под руководством Чинто. Отчего дед согласился на столь невыгодные для внучки условия? Слишком рассчитывал на этот брак?

— Ступай к себе, — приказала Эрме няньке. — Понадобишься, позову. И вы подите прочь.

Нянька скользнула по герцогине любопытным взглядом, но, разумеется, перечить не посмела. Служанки, поклонившись, удалились. Эрме дождалась, пока они отойдут подальше, и повернула ключ в замке.

Нужно было спешить. Ее сумка уже собрана. Только самое важное: кошель с деньгами, драгоценности, кое-какие письма. Оставлять платья, конечно, жалко, но до платьев ли, когда на кону жизнь?!

Лаура спала лишь в легкой рубашке. По обычаю, детей старались пеленать потуже, но девочка очень мучилась от жары, да и достигла уже того возраста, когда ребенок встает в кроватке, потому Эрме воспротивилась кормилицам и нянькам, которые готовы были укутать ее дочь, словно ташерскую мумию.

Лаура завозилась и захныкала. Проснулась.

— Ш-ш-ш, маленькая, — Эрме взяла дочь на руки. — Вот, держи.

Она протянула дочери бутылочку, до того припрятанную в рукаве платья. Лаура глотнула, оторвалась от бутылочки, улыбнулась матери и потянулась рукой к ее серьге.

— Пей, малышка. Пей.

У Эрме ныло сердце от недоброго предчувствия.

В бутылочке была сонная настойка, смешанная с подслащенной водой. Рецепт Эрме помнила еще по занятиям с Фернаном Руджери, придворным лекарем герцогини Оливии. Для взрослого двадцать капель, для отрока — пятнадцать, для ребенка — десять. Обещает здоровый сон и пробуждение без головной боли.

Сколько капель нужно дать годовалому младенцу? Эрме, смешивая питье, сначала капнула три, но затем усомнилась и добавила еще одну. Задумалась, решая, нужно ли еще.

Если Лаура проснется и заплачет, план провалится. Эрме мысленно взмолилась Благой Инфарис и добавила в бутылочку пятую каплю.

Лаура выпила все до дна. Эрме осторожно опустила ее обратно в кроватку и смотрела, как дочь улыбается, как сжимает в кулачке ее палец и как засыпает, так и не разжав ладошки.

На город за окном наползала темнота.

— Сдвигайте, — велела Эрме. Легионеры переглянулись и молча взялись за ломики.

Они окружили саркофаг старого герцога Витторио, почившего лет этак триста с лишком назад, и пытались отодвинуть тяжеленный мраморный гроб. Тайный механизм, который по замыслу мастера, открывал дорогу в подземелье, заклинило на полпути. В щели виднелись уводившие во тьму ступени, но протиснуться человеку было пока невозможно.

Эрме отошла чуть в сторону, чтобы не мешать мужчинам. Древняя герцогская усыпальница располагалась на два яруса ниже алтарного камня, здесь было душно, тесно от надгробий и статуй и очень неуютно. Эрме не могла отделаться от мысли, что за каждым ее движением наблюдает кто-то незримый.

И не она одна: Иоганн Клодт, поставленный на страже у двери в усыпальницу, то и дело тревожно оборачивался, будто опасаясь не столько врага, могущего явиться снаружи, сколько мести правителей из рода Маррано, чей покой они нарушили своими голосами и скрежетом железа о камень.

Наконец после четверти часа усилий саркофаг все же удалось сдвинуть с места настолько, чтобы мог пролезть крупный мужчина вроде Крамера. Лейтенант взял факел, вытащил нож и первым спустился по пыльным ступеням. Следом двинулись Граве и Ройтер, а уж за ними, прижимая к груди спящую Лауру, Эрме.

Она спускалась, и, казалось, что с каждым шагом высеченные в скале стены сжимаются, готовясь раздавить незваную гостью.

Этот путь из замка знал только герцог Энцо. Отчего он в порыве откровенности решил доверить тайну жене? Эрме подозревала, что Энцо весьма побаивался собственной родни и решил на всякий случай оставить супруге и дочери шанс на спасение.

Но знать путь мало. Тоннель не использовался долгие годы, и что там, внизу, доподлинно не ведал никто.

Иоганн Клодт запер дверь в усыпальницу и бегом последовал за товарищами.

Что уж там он сделал, за что зацепился, так и осталось непонятым, но в тот момент, когда легионер наполовину спустился в лаз, заклинивший механизм пришел в движение. Саркофаг дернулся и пополз обратно.

С придушенным воплем Иоганн скатился по ступеням и вовремя: каменная плита со скрежетом встала в пазы. Щель исчезла. С потолка сыпалась пыль.

Пути назад не было.

Впоследствии Эрме никак не могла четко восстановить в памяти дорогу.

Ушло чувство времени. Воспоминания подбрасывали то пятна света, дрожавшие на шершавой стене, то странные ниши, расположенные на уровне глаз, то высокие ступени, по которым нужно было спускаться еще глубже. Скрип сапог, позвякивание металла, хриплое и горячее — прямо в макушку — дыхание Эйрика Штольца и странная сонная одурь, навалившаяся на разум и тело.

Эрме шла, прижимая Лауру к груди и ловя щекой легкое дыханиедочери. Она то боялась, что Лаура проснется не вовремя,испугается и расплачется, то с ужасом думала, что пятая капля была лишней и что ребенок вообще не очнется.

Внезапно Крамер резко остановился, вскинув руку. Эрме, не заметив этого, врезалась лбом в спину Ройтера. Плащ лишь самую малость смягчил удар о кирасу.

— Прощения прошу, ваша светлость, — торопливо пробормотал легионер.

— Что такое? — спросила она, морщась.

— Тоннель раздваивается, ваша светлость, — пояснил Ройтер.

Эрме передала ребенка в руки Эйрику Штольцу — тот взял сопящий сверток, словно зажженную гранату, — и протиснулась вперед, к лейтенанту.

Тоннель и впрямь разделялся на два рукава. Крамер водил факелом, словно надеясь отыскать на стене метки, которые бы указали правильный путь. Но ничего подобного не наблюдалось: лишь очередная ниша, затянутая паутиной, да два проема под грубыми подобиями арок.

Энцо не говорил о таком повороте дела. Впрочем, вряд ли он сам бывал в тоннеле.

— Как думаете, который? — спросила она Крамера.

— Не представляю, — честно признался греардец. — Мы сильно спустились, но угадать направление я бы не взялся.

— Тогда правый, — наугад решила Эрме.

Останавливаться и раздумывать было некогда. Возможно, служанки или солдаты уже обнаружили, что незадачливая правительница решила дать дёру.

Увы, далеко правый тоннель не увел. Крамер, все так же возглавлявший движение, снова остановился и поднял факел повыше. Остальные смотрели из-за спины лейтенанта.

Тоннель закончился спуском в круглую пустую комнату. Своды поддерживались единственной колонной-перемычкой посредине. Из-за нее виднелось рукотворное возвышение, напоминавшее маленький столик.

Ройтер спустился вниз и обошел колонну.

— Да тут мертвяк! — сообщил он.

Эрме вздрогнула. Покойник здесь? В тоннеле, где десятки, а то и сотни лет никого не бывало? Все поспешили подойти, и в комнате сразу сделалось тесно.

На полу в пыли и паутине лежал человеческий скелет. Очень старый. Череп, длинные кости, облаченные в истлевшее тряпье. Ошметки гнилой кожи — вероятно, башмаки.

— Дурной знак, — пробормотал Матиас Граве. Крамер угрюмо зыркнул на подчиненного, и тот умолк. Иоганн Клодт шумно вдохнул.

Ройтер нагнулся и поднял череп. Внутри что-то звякнуло, и на ладонь легионера выпал ржавый наконечник стрелы.

— Ишь ты! — пробормотал греардец. — Никак прямо в глаз получил!

— Наш брат солдат? — поинтересовался Эбберг.

— Да кто ж его знает. По одеже не поймешь. Оружия вроде нет. Разве что это, — он извлек из тряпья какую-то ржавую железяку, напоминавшую то ли кривой нож, то ли серп. От рукояти осталась лишь столь же ржавая основа, оплетенная гнилой кожей.

— Положи, дурак! — резко сказал Крамер. — Забыл?! Нельзя у покойника воровать!

— Так мы же не из могилы…

— Вот именно! Это тебе не свежего жмурика на поле боя обобрать! А ну как этот встанет да за своим придет? В спину твою глупую вгрызется?! Положи, откуда взял!

Ройтер поспешно вернул наземь череп и железяку, бросил на тряпки наконечник. Даже перчатки отряс.

— Прости, что потревожили, приятель, — поспешно проговорил лейтенант. — Сейчас уйдем. Лежи себе смирно.

Иоганн Клодт что-то бормотал под нос. Молился? Эрме молча наблюдала за этой сценой, прижимая Лауру к сердцу.

И снова была развилка, и теперь уже левый тоннель, и тьма впереди, и тьма позади, и отупение, и утрата чувства времени, и теплое дыхание дочери у щеки…

Сзади заорали благим матом. И враз замолкли, словно подавившись криком. Заскрежетала сталь: легионеры вытаскивали ножи, готовясь к драке. С чикветтой в такой тесноте не развернуться…

Эрме обмерла. Неужели погоня?

— Что такое?! — страшным шепотом вопросил Крамер. — Кто вопил?!

— Иоганн, — ответил из конца цепочки Эрленд Вайс. — Я его заткнул уже, командир. Все путем.

— Клодт, ты сдурел?! Чего орешь?!

Эрме привстала на цыпочки и с трудом разглядела Иоганна Клодта, прижавшегося к стене. Эрленд Вайс, плотный звероватый парень, зажимал ему рот перчаткой.

— Ты руку-то ослабь, — встрял Ройтер. — Пусть скажет.

Эрленд слегка отодвинул перчатку. Иоганн торопливо и часто дышал, пытаясь говорить.

— Там, — бормотал он, тыча пальцем во тьму тоннеля. — Там идет кто-то… Крадется… В спину пялится… Шепчет…

Даже при неверном свете факела Эрме видела, что лоб его блестит от пота.

Легионеры переглянулись.

— Тише, — шикнул Крамер. — Молчим. Слушаем.

Они замолчали, насторожившись, но услышали лишь собственное дыхание и потрескивание горящей пакли.

— Эрленд, иди замыкающим, — приказал Крамер. Вайс, ворча под нос, поменялся с Клодтом местом в цепочке, и они тронулись в путь.

Эрме все также шла между Ройтером и Штольцем, но даже ей, защищенной, то и дело казалось, что кто-то там, в темноте, крадется следом, шипя и гремя костями.

И снова ступени, и постепенно тускнеющий свет факелов, и давящая тяжесть стен и потолка, и ощущение полусна, которое уже невозможно сбросить усилием воли…

Эрме едва переставляла ноги. Когда же мы дойдем? И дойдем ли вообще?

На сей раз путь прервал бранный возглас Крамера.

— Решетка, — буркнул Ройтер, оборачиваясь к Эрме и отвечая на вопрос, который она не успела задать.

Тоннель от пола до потолка перегораживала решетка. Ржавые прутья были глубоко утоплены в пол. Перед заслоном на полу валялись куски цепи и разбросанные в беспорядке части подъемного ворота.

— Нарочно механизм разломали, уроды, — проворчал Штольц, вытягивая шею. — В ловушке мы, братцы. Как зверьки в клетке.

Все смолкли, переваривая страшную истину. Эрме понимала: каждый сейчас думает, что они сделали глупый выбор, что лучше было бы остаться и ждать развязки событий снаружи, под небом. Каждый думает, что она обрекла их всех на смерть…

— Чуете? — пробормотал Ройтер. — Сыростью тянет. Может, близко выход?

— А, может, подземелье-то залило, — мрачно отозвался Граве. — А, может, мы вообще под рекой…

— Ломаем, — коротко приказал лейтенант.

Легионеры по одному (двоим в тоннеле было не развернуться) толкали и трясли решетку, давили ручными ломиками, пытаясь выломать, но тщетно. Удалось лишь выгнуть один из прутьев, расширив отверстие.

— С той стороны тоже механизм, — прижавшись к заслону, пробормотал Ройтер. — И вроде целый.

Он вытянул руку с факелом на ту сторону.

— Что за блажь? — подивился Эбберг. — Для чего тогда решетку ставить, коли с любой стороны ее поднять можно было?!

— Если бы кто протиснулся…

— Не пролезет никто, — с тоской ответил Матиас Граве. — Мы все парни крупные.

Они внезапно умолкли и посмотрели друг на друга. А после, развернувшись, на лейтенанта.

Крамер сглотнул и обернулся к Эрме.

— Ваша светлость…

Эрме стояла перед решеткой, чувствуя на себе взгляды легионеров. Коснулась рукой ржавого железа. Рыжие кусочки прилипли к ладони. Расстояние между прутьями казалось неимоверно узким.

Что ж, это всего лишь еедолг. Она завела людей в ловушку, ей и спасать.

Будь дело сразу после родов, она бы даже не стала и пытаться. Но события последней пары месяцев: болезнь и смерть Энцо, тревоги за свое будущее, дворцовые дрязги — изрядно сказались на ее облике. Еда не лезла в горло. Платья сделались просторны.

— Юбки слишком пышные, — вполголоса проговорил Граве. — Застрянете, джиори.

Она и сама понимала, что в таком наряде не протиснется между прутьями. И это еще было довольно скромное одеяние, нарочно выбранное для дороги.

— Лейтенант, прикажите своим людям отойти, — велела Эрме, чувствуя, как щеки начинают гореть.

Крамер торопливо указал легионерам на тоннель. Эрме зажмурилась и ощутила на лице прикосновение влажного воздуха. Возможно, где-то там была свобода. Возможно, еще одна западня. Но здесь ожидала только смерть.

Она должна это сделать. Ради Лауры. Ради себя самой.

Эрме развернулась спиной к лейтенанту и перебросила заплетенные в косу волосы на грудь.

— Расстегивайте платье, — велела она опешившему Крамеру. — Одна я не справлюсь.

Следующую четверть часа она очень не любила вспоминать.

Еще бы: вдовствующая герцогиня Арантийская, дочь Оттавиано Таорца, внучка Лукавого Джеза и Оливии Истиарской, в одной льняной нижней сорочке лезет меж прутьев ржавой решетки под светом факела Крамера и взглядами десятка греардцев! Позорище!

Крамер, конечно, отошел, но недалеко: всю эту неблагопристойную сцену надо было освещать. На остальную компанию Эрме решила вовсе не обращать внимания, чтобы не впасть в истерику. Она просто сжала зубы и представила, что в тоннеле никого нет. Есть только решетка, и если она не преодолеет это препятствие, то останется здесь навсегда, как тот скелет с наконечником в черепе.

Она обязана выбраться.

Если я пролезу, думала Эрме, проталкиваясь в щель и чувствуя, как прутья впиваются в тело, то, клянусь, никогда больше не надену в путешествие все эти дорогие тряпки. Я прикажу сшить себе удобное платье, а лучше мужской костюм. И плевать мне, что там скажут виорентийские кумушки. Плевать, что скажут фламины. Плевать на все!

В этот момент она застряла, и все мысли сменились беззвучной паникой. Представилось, как она будет здесь умирать, зажатая в решетке…

Крамер подошел ближе.

— Повернитесь чуть вправо. Втяните живот, — велел он. — Я сейчас попробую еще раз надавить на прут. Но придется позвать Ройтера, чтобы держал факел.

И булочки больше никогда не буду есть на завтрак, мысленно поклялась Эрме и мрачно кивнула, боясь толком дышать.

Благие услышали клятву. Вымазав всю сорочку ржавчиной, Эрме все же проскользнула на ту сторону и упала на пол.

— Лейтенант, платье и плащ! — первым делом приказала она.

Крамер молча подал требуемое.

Позже, когда Эрме изредка все же вспоминала эту страницу своей жизни, ее порой запоздало познабливало от двусмысленности ситуации… от того, насколько ее жизнь, честь и доброе имя зависели тогда от этих грубоватых парней.

Понимали ли они тогда, что от нее зависело спасение? Боялись ли ее отца, Тавиньо Таорца? Уважали и не смели ослушаться Крамера? Или просто и впрямь оказались верны долгу и подписанному контракту?

Как бы то ни было, Джез Гвардари сумел подобрать внучке надежную охрану.

Механизм, поднимавший решетку стой стороны, и впрямь уцелел. С натугой крутя ручку, Эрме смотрела, как ржавая цепь звено за звеном наматывается на ворот, и внезапно подумала: ведь они никогда не узнают, что за тайная драма когда-то разыгралась в душном подземелье. Но мысль эта лишь промелькнула в сознании, тут же заслоненная насущными вопросами…

Вопреки сомнениям Матиаса Граве, путь впереди не затопило, а спасительный выход оказался почти рядом. Когда дверь приоткрылась, в лицо ударило прохладным воздухом и запахом мокрой земли, а впереди забрезжило сумеречное предвестие дня, у Эрме закружилась голова. На глаза навернулись слезы.

Тоннель выводил в лес за городской стеной. С каждой ветви, с каждого листа падали капли воды. Ночью над Арантой прошла гроза. Сейчас она двигалась к югу, и Эрме ощущала себя листом, сорванным с дерева по воле штормового вихря.

Лошадей легионеры раздобыли в деревеньке поблизости. Ушли не по тракту, вдоль Танны, а горным путем, что вел по узким безлюдным долинам. Там, по вершинам холмов, меж борами арантийской сосны, еще виднелись остатки укреплений неизвестного народа, сгинувшего в потоке времени. Жара сменилась дождями, костра во время стоянок они не зажигали, и Эрме кутала дочь в свой плащ, молясь, чтобы та не схватила лихорадку.

Лаура проснулась лишь к концу первого дня пути, проспав около суток. У Эрме отлегло от сердца: улыбалась дочь все так же безмятежно, глаза были ясны. Вроде бы обощлось…

Была ли за ними погоня? Возможно, ибо пару раз в ночи Эрме слышала дальний зов горна, а однажды они с Крамером и Ройтером были вынуждены спешно укрыться за развалинами древней стены, пока остальные прятали лошадей где-то в болотистой низине.

За эти дни Эрме с удивлением обнаружила, что несмотря на странность манер, греардцы на свой лад учтивы, умеют в нужный момент пошутить и знают свое дело. Пожалуй, эти простолюдины были не грубее, чем иные рыцари-соратники ее отца. Вот только воды они откровенно побаивались, отчего переправа вброд через Танну оказалась непростым испытанием.

Но всему наступает конец, даже бегству сквозь дождь и туман.

Оттавиано Таорец стоял посреди дороги, сложив руки на груди, и молча ждал, пока дочь спешится и приблизится. Лицо его, обычно спокойно-безразличное, сейчас было донельзя угрюмым.

За спиной графа разбивал лагерь конный отряд. Вдалеке, в ложбине, виднелась колонна пехоты, перевалившая через гребень холма и поспешавшая к общему сбору на ночевку.

— Отец! Как я рада тебя видеть!

— Что ты здесь делаешь? — процедил сквозь зубы Тавиньо Таорец. — Где ты должна быть?

— Отец, Ринуччо и Чинто обложили замок и требовали сдачи, — торопливо пробормотала Эрме, внезапно ощутив себя очень глупой и трусливой.

— Где я велел тебе быть?

— Но отец…

Таорец смерил дочь презрительным взглядом и внезапно резким движением влепил ей пощечину. Эрме отшатнулась, прикусив губу и разом проглотив все объяснения и оправдания.

И спиной ощутила взгляды. Люди смотрят. Ее люди.

Она выпрямилась, чувствуя, как стекает по подбородку капля крови, и проговорила:

— Я спасала свою… будущую герцогиню Аранты, — и добавила: — Отец.

Таорец посмотрел сначала на нее, затем на Лауру, которую нес Крамер, потом куда-то за спину Эрме, туда, где, сгрудившись, ждали остальные греардцы.

— Бери дитя. Пойдем, — произнес он уже ровным тоном и кивнул на шатер.

Когда Гвардари удалились, лейтенант Крамер обернулся, собираясь что-то приказать своим легионерам, но посмотрел в насупленные физиономии и сказал лишь:

— Пошли ужинать, парни.

Стефан Ройтер выгреб из миски остатки каши с солониной и принял от Крамера флягу с вином. Глотнул, передал дальше и мрачно уставился в огонь.

— Вот почему так бывает, — спросил он, — по роже двинут другому, а злость берет тебя?

Никто не ответил. Ночь обещала быть ненастной. Капли дождя шипели, падая на угли.

— А мне все та решетка покоя не дает, — признался Отто Эбберг. — Супротив кого она поставлена, если подъемники по обе стороны были?

— И скелет тот еще, — пробормотал Иоганн Клодт и передернулся.

Снова помолчали.

— Что теперь будет? — спросил Эйрик Штольц.

— Война, — буркнул Крамер.

— Самое время тебе переводиться, — заметил Вольф Тис. — Просись вон к Двуручному Акселю, он сейчас второй когортой командует.

Эйрик Штольц неопределенно пожал плечами.

— Пожалуй, повременю чуток.

Стефан Ройтер вновь взялся за сделавшую круг флягу и хмыкнул:

— Вот и я… повременю.

Глава 1. Трудовая жизнь Лукаса ван Эйде

В усадьбе Пораццо жили скряги. Жмоты неимоверные. Простую эту истину Лукас ван Эйде, капитан отряда «синей» стражи, приданного в помощь банковскому мытарю Томмазо, понял быстро.

Они расположились во дворе поместья. Сопляк, то есть джиор Томмазо, сидел на скамье под соломенным навесом, сдвинув в сторону горшки и кувшины, и теребил бумаги, доказывая мажордому, что господин его должен банкирам по самое не балуйся. Мажордом, благообразный, словно фламин, старик, слушал, старательно кивал и вроде бы со всем соглашался. Однако деньги нести не спешил. Толпа челяди позади него стояла плотно и угрюмо.

Лукас и его люди маялись тут же, у коновязи. Солнце пекло спины, раскаляло шлемы и заклепки бригантин, на конский пот слетались оводы, ласковый бубнеж мажордома нагонял тоску. Старикан говорил, как и все в округе, на жутко плавном и невнятном наречии, из которого разум Лукаса мог вычленить разве что отдельные слова, но и так было ясно: плакался. Просто заливался слезами в сердце своем, сетуя на скудные урожаи, дрянные уловы и леность молодежи, которая только пьет да развратничает…

— Пожрать бы, джиор капитан, — Вейтц, щитоносец Лукаса, сглотнул слюну. — Сколько уж они рядятся, смотреть тошно. И вино закончилось…

В доказательство Вейтц потряс перевернутой кожаной флягой. Остальные стражники нестройно поддержали паренька. Лукас и сам проголодался, но надежды на то, что мажордом скоро сдастся, не было никакой. Томмазо, нескладный и длинный юнец, отчаянно потел в модном приталенном дублете и все тыкал и тыкал старику под нос бумагу с выкладками счетоводов, но Лукас видел, что все без толку.

— Да что ж с нас брать, джиор, — тянул свое мажордом. — Солнце палит, ништо не зреет толком. Одни огурешницы уродились. Мы люди темные. Вот приедет господин, он все и разберет, и рассудит…

Огуречницы, круглые желто-зеленые плоды, заключенные в плотную оболочку, горкой лежали на телеге. Видимо, не успели припрятать. Вейтц уже поглядывал туда, но Лукас запретил: съешь эту южную приблуду сырой — целый день просидишь над выгребной ямой. Это тебе не северный хрусткий огурчик.

— И пшеница не уродилась… Выжигает жара колос…

Издали огуречница удивительно напоминала лысую голову мажордома: такая же гладкая, с легким пушком. Лукас ткнул в бок коня, и тот, цокая подковами, двинулся к телеге. Кое-кто в толпе обернулся без особого интереса: ну, застоялась лошаденка, бывает…

— И виноградники буря пыльная погубила…

Лукас потянулся и неторопливо отправился за конем. У телеги вытянул руку и погладил шершавую кожу плода. Сильное искушение, слишком сильное, чтобы устоять…

Не спеша, позевывая, забрался в седло.

— Бедняки мы, джиор, сущие бедняки… Вот приедет господин…

— Дзынь! Чпок!

Гирька на цепочке вылетела из рукава и врезалась в огуречницу. С влажным треском оболочка лопнула, ошметки мякоти полетели во все стороны, и расколотый плод упал под ноги коню. Тот фыркнул, не оценив живописность момента, но гирька уже стремилась дальше.

Лукас ван Эйде приподнялся в седле и небрежно крутанул цепью над людскими головами. Толпа подалась назад, к навесу. Мажордом развернулся, вперив в нарушителя спокойствия изумленные глаза.

«Дрянной здесь народец», — подумал Лукас, продолжая ракручивать разбойничье оружие в непосредственной близости от макушки старикана. — «Нешуганный. Вот взять этого дурака: он, поди, лет двадцать правил тут, как какой-нибудь вождек на Гвоздичном острове, помаленьку обдирал господина и считал, что так будет вечно. И теперь, когда правила поменялись, не верит, что такое возможно. Благие, какая жарища!».

Дзынь! Чпок!

Еще один плод отправился под копыта коня. Гирька рыскала над толпой, и Лукас с удовольствием видел, как ошалело следят за ней жители усадьбы Пораццо. За спиной звякнуло: стражники собрались позади капитана. Юнец Томмазо, красный, как вареный краб, держался за карман дублета: благие реликвии, что ли, туда зашил?!

Дзынь! Чпок!

Лукас знал, какой у него сейчас вид, и наслаждался этим знанием.

Дзынь! Чпок!

Мажордом наконец-то решил, что представление пора заканчивать.

— Ладно, ладно, джиор, — зачастил он, вскидывая руки так высоко, что рукава сползли, обнажив предплечья. — Не стоит портить урожай!

Капля желтого сока висела на его подбородке, семечки забились в усы, но глаза так и бегали: мажордом явно прокручивал в мозгу новые способы плутовства. Люди позади него набычились.

Лукас поймал в ладонь гирьку и беспечно засмеялся.

— Что-то скучно, джиоры, — заметил он. — Дай, думаю, разомнусь.

А после нагнулся и поднес кулак с гирькой к самому носу самозваного вождя Пораццо. Тот попятился, уперся поясницей в стол.

— Ну, приятель, — сказал Лукас, — потроши закрома. Благие велели делиться.

— Лукас, да что на вас нашло?

Томмазо говорил как всегда нервно, всплескивая руками, словно тощий селезень крыльями.

— Я сберег кучу нашего времени и сил, — заметил Лукас. Он сидел на низкой ограде и жевал лепешку, наблюдая, как стражники грузят в повозку денежный сундучок, мешки с мукой, ковры и клетки. Часть суммы старикан вернул кролями. — Я не прав?

— Нет, но…

Мытарь замялся, приискивая нужные слова. Лукас, прищурившись, смотрел на сопляка. Вот же послали боги начальничка…

Белокурый паршивец бесил капитана. Уж больно нервен и скользок. Да, и трусоват изрядно. Такие вот канцелярские крысы пролезают по протекции на все выгодные места, пока честные служаки тянут лямку. И с чего Трандуони доверил юнцу такое дело в одиночку? Кто у сопляка в правлении банка: отец, брат, сват?

— Так прав я или не прав?

— Ты… вы… я думал, вы перегрелись, — неловко признался Томмазо, — видели бы вы себя со стороны.

— Пустое, джиор Томмазо. Забудьте.

Лукас швырнул черствую корку в стену ближайшего дома. Пора было решать, куда двигать теперь. Поместьице они выдоили от души: мажордом выложил все проценты за этот год, недоимку с прошлого, да еще Вейтц прижал к стенке мимоезжего соседа, некстати завернувшего в усадьбу с платой за пользование мельницей, разжился кошелечком с серебром и, прежде чем отдать добычу мытарю, сыпанул монет в свой карман. Половина, как водится, отошла капитану.

Ушлый парнишка Вейтц. Молодец. Не чета вот этому нытику. Если бы всякую дрянь не подбирал, совсем бы бравый солдат вышел. Но ничего, Лукас тогда в Реджио его проучил и еще поучит. Для его же, Вейтцева блага.

И все же, пусть прибыль была несомненна, и усадьба, и деревенька при ней раздражали Лукаса ван Эйде все больше.

Раздражали узкие, где толком не развернешься с повозкой, улочки, раздражали соломенные пологие крыши, где так удобно сушить груши и прятаться, раздражали плетни и тропки…

А более всего раздражали местные парни, что пили сливовое вино под навесом таверны. Они сидели себе группкой и вроде бы утратили всякий интерес к фоддеровскому мытарю и его страже, но Лукас приметил, что постепенно компания разрастается.

Через пару-тройку часов наступят сумерки, а темнота может добавить смелости здешней деревенщине. И надо выбирать, что выгоднее: переждать ночь здесь или выбраться в чистое поле.

— Мы должны быть в Реджио завтра к вечеру, — осторожно заметил сопливый «джиор Томмазо». — Джиор Микеле ожидает отчет. Он должен свести баланс и отправить курьера так, чтобы он прибыл в Гордейшую не позднее дня Радостного солнца.

Вот еще загвоздка! Чтобы дотащиться до Реджио к сроку, они должны были уже несколько часов глотать дорожную пыль.

— Почему ты сразу не сказал?!

— Я… я не думал, что мы так задержимся. — И юнец снова всплеснул руками.

Проклятье! Он не думал, а взбучку, если что, получит честный стражник!

Лукас спрыгнул с ограды и огляделся из-под ладони. В этой дыре он был впервые и знал лишь о главной дороге на Реджио. А она, паскуда, петляла по долинам как не в себя. Есть ли другие? Попрямее?

Взгляд Лукаса скользил по заплатам леса на горном склоне. Тускло-зеленое на красном, тускло-зеленое на сером. Унылое местечко эта реджийская часть Ламейи: груды камня на теле земли, безжизненные, прокаленные на солнце. Со стороны Виоренцы, впрочем, тоже была та еще дырища…

— Эй, ты!

Девчонка, что таращилась из-за угла таверны, вздрогнула, не веря, что капитан обращается к ней. Испуганно округлила глазищи.

— Ты, ты! Иди сюда! Иди, не кусаюсь!

Она робко подошла, спрятав ладони за спину.

— Ты ведь здешняя, красотка? — спросил Лукас.

Девчонка кивнула. Никакая она не красотка, конечно. Обычная деревенская простушка лет семнадцати, босоногая и чумазая. Правда, как говорит Вейтц, есть за что подержаться. Но сейчас капитану надобно было другое.

— Что за строение на склоне? — Лукас ткнул пальцем вдаль. — Вон, у рощицы.

— Энто? — с тем же диким просторечным выговором, что и все местные, ответила девчонка. — Энто Фалатра, джиор. — Башня старая.

Ага, так он и думал. Лукас знал, что полуразрушенные башни натыканы по всему полуострову вдоль древних каменных дорог. И если эту самую Фалатру выстроили так высоко, то уж наверняка не просто так.

— Есть другой путь через горы? Не в кружную?

Девчонка замялась, и Лукас понял, что прав. Томмазо переводил кроличий взгляд с нее на капитана. Лукас потянулся к поясу, развязал кошель и вытянул серебряный кругляш. Для такой замарашки заманчивый куш.

Девчонка, видно, тоже так думала, потому что вмиг сцапала монету, прибрала куда-то в складки фартука и зашептала:

— Есть путь, джиор. Напрямик, через ущелья, а оттуда до тракта близенько.

— Он заброшен? Повозка пройдет?

— Он старый, джиор, но камни крепкие. Только…

— Петра!

Вихрастый парень встал из-за стола таверны. Девчонка умолкла, опустив глаза.

— Только что? — упорствовал Лукас.

Девчонка молчала, зато встрял встревоженный мытарь.

— Что такое? Разбойники?! Зверье?!

— Да нет, — замарашка улыбнулась. — Откуда здесь разбойники? Просто ненашенская это земля.

Лукас призадумался. Значит, земля еще какого-то местного дворянина, а эти благородные не любят, когда абы кто забредает в угодья. Но они-то не абы кто, а служащие банка Фоддеров!

— Петра! Иди сюда!

— Твой, что ли? — хмыкнул Лукас. — Чего так разоряется? Боится, разлюбишь?

— Да нет… — засмущалась девчонка.

— А кто? Родич?

— Ну… да.

Лукас почесал подбородок. Родич, значит?

— А ну, иди сюда! — приказал он.

Вихрастый не спеша приблизился. Лукас присмотрелся: может, и родич, не разберешь. Все они деревенщины одинаковы: чумазые да загорелые. А этот еще и наглый: вон как зыркает из-под нестриженой вороной челки.

— Как твое имя? — спросил Лукас.

— Гаспарэ, — отозвался парень, забыв добавить приличное «джиор». Ну-ну, Гаспарэ, спесь-то мы с тебя собьём, не сомневайся.

— Послушай-ка, брат Гаспарэ, — задушевно начал Лукас. — Ты ведь знаешь, кто мы такие?

Парень кивнул, и Лукас продолжил:

— Знаешь. Так вот, брат Гаспарэ, мы люди самого Иеремии Фоддера. И все честные крестьяне должны помогать нашему отряду. Ты ведь честный крестьянин, а Гаспарэ?

Парень снова кивнул, настороженно переводя взгляд с капитана на мытаря.

— Твоя Петра, — Лукас погладил девчонку по щеке (неожиданно мягкая кожа для такой деревенской простушки), — сказала, что есть путь через горы…

— Больше слушайте! — буркнул Гаспарэ. — Она еще и не то наплетет…

— Разве? — удивился Лукас. — А я думал: ты говоришь правду, — он сжал запястье девчонки так, что она поморщилась от боли и испуганно ойкнула. — Так ты врешь?!

— Нет, джиор! — девчонка отчаянно замотала головой. — Видит Благая Инфарис, не вру! Скажи, Гаспарэ!

— Есть путь, — пробормотал парень.

Лукас ослабил хватку, но продолжал удерживать запястье девчонки в своей ладони.

— Уже лучше, — сказал он. — Путь есть. И ты его, думаю, знаешь?

— Ничего я не знаю! Я простой па…

На этот раз Лукас сдавил запястье так сильно, что девчонка захныкала.

— Знаю, джиор! Знаю! — тут же признался юнец. Экий слабак!

— И замечательно, что знаешь! — возрадовался Лукас. — Мы как раз ищем проводника! Правда, джиорТоммазо?

— Да-да, — опомнившись, выдавил мытарь.

— Так что слушай и запоминай, друг Гаспарэ, — Лукас встал вплотную к парню, глаза в глаза. — Если ты будешь умницей и проведешь наш отряд по короткому пути до тракта, я тебя не обделю звонкой монетой. А вот ежели заупрямишься, то обижу. Не тебя — её!

Парень побледнел. Лукас мысленно поздравил себя — угадал! Он любил искать у людей слабые места: когда бьешь по живому, человека легко заставить делать, что тебе нужно. Вот и Гаспарэ попался, точно глупый куренок.

Мытарь возмущенно раскрыл рот, но не произнес ни слова. Он тоже попался: на своей трусливой беспомощности. Таковы правила игры: выживают сильнейшие и те, кому они покровительствуют.

— Эй, Вейтц! — крикнул Лукас, толкая девчонку в лапы подбежавшего щитоносца. — Присмотри-ка за красоткой! Отряд — в седла!

Когда деревенька скрылась из виду за первыми скалистыми уступами, Лукас остановил отряд.

— Что такое? — Томмазо вцепился в гриву мерина, чтобы не сверзиться наземь. — Вы все же решили пойти кружным путем? Мы же не успеем!

Капитан не ответил. Он поднялся в седле, оглядывая маленькую кавалькаду. Двое стражников, как полагается, двигались чуть впереди: глаза разуты, арбалеты наготове. Следом лошади тянули повозку с курями, кролями и прочим добром. К повозке был привязан запасной мул. Дальше еще двое солдат, за ними мытарь на своем снулом мерине и бок о бок с ним Вейтц, усадивший впереди себя девчонку. После еще два стражника. Сам Лукас пока замыкал шествие, а вихрастый Гаспарэ покорно поспешал у его стремени.

Вокруг шелестела буковая рощица. Листва казалась серой от припорошившей ее пыли, пятна тени и света словно забрызгали ленту дороги. Лукас оглянулся: все спокойно, да оно и понятно. Если местные и решатся на что-то, то только по темноте.

— Мы же не успеем, — тоскливо повторил Томмазо.

Ясное дело, не успеем. Но вот повозка… Пес его знает, какая она на самом деле, та горная дорога. Древние, конечно, строили на совесть. Лукас видел каналы и мосты, помеченные знаком Лунного сокола: они выглядели так, словно могли простоять века и века. Но и Ламейя — не пригорки, освещенные теплым солнышком. Сегодня дорога чиста, а завтра на нее сойдет оползень. А повозка может стать большой обузой, если они наткнутся на препятствие.

Нужно было что-то решать. Лукас еще раз прищурился на переплетение ветвей, сквозь которые золотилось предвечернее солнце.

— Эй, Фройнт! — окликнул он стражника. — Доставай запасные вьюки!

Девчонка не соврала: дорога нашлась без труда. Гаспарэ дернул стремя, и когда Лукас обернулся, указал на заросшую бурьяном расщелину. Приглядевшись, Лукас различил сероватые с розовыми вкраплениями плиты, торчавшие из осыпи. Вероятно, многие века назад, дорога спускалась с гор и шла напрямик через поля, пока очередной оползень не снес склон начисто, утащив часть плит вниз в долину, вместе с камнями и грязью.

Лукас заставил лошадь подняться в бурьянные заросли, сделав знак Гаспарэ следовать за ним. Остальные ждали.

— Ну что? — с надеждой крикнул снизу Томмазо.

Что? Древняя дорога серого камня, шириной в восемь локтей, шла через расщелину с заметным подъемом. Кое-где в бурьяне виднелись остатки желобков для стока вешней воды.

— И дальше так же? — уточнил Лукас.

— Ну да, — Гаспарэ почесал щеку, оставив на потной коже еще один грязный след. — Почти что везде. Есть пара местечек поплоше, но пройти везде можно.

— А ночевка? Какое-то укрытие?

— Ежели поспешим, то по сумеркам доберемся до башни.

— Ясно, — Лукас обернулся к отряду и крикнул: — Подымайтесь! Фройнт, пошел!

Стражник у повозки махнул рукой, прощаясь. Возница шелкнул кнутом, и повозка в сопровождении троицы парней потащилась обратно в рощицу, к объездному тракту. Лукас смотрел, как она удаляется, поднимая облачко серой пыли. Делить отряд ему не нравилось, но что поделать? Скорость требовала жертв.

Капитан шлёпнул ладонью по туго набитой седельной сумке. Муку, кролей и прочую натуру они, конечно с собой не потащили. А вот звонкая монета — другое дело. Деньги разделили поровну: вторую половину пристроил на седло мытарь. Лукас бы для большей верности поручил серебро Вейтцу, но нельзя же обижать начальство, да и кто тогда будет присматривать за девчонкой?

Остальные поднялись к расщелине.

— А здесь, верно, волки водятся? — Томмазо опасливо вглядывался в дальний конец ущелья.

Лукас с Вейтцем переглянулись. Щитоносец скорчил презрительную гримасу, нисколько не украсившую его круглое лицо, и сплюнул в бурьян. Рука Вейтца крепко обнимала девчонку за талию. Пожалуй, излишне крепко: Гаспарэ то и дело косился, но молчал. Сопел. Тюфяк.

– Что волки? — заметил Лукас. — Мы невкусные, правда, Вейтц? Мясца маловато.

Щитоносец осклабился. Капитан знал: в страже шутили, что, мол, Лукас ван Эйде самый мосластый стражник на всю Тормару, так что и лисы остались бы голодны.

Лукас двинул лошадь пяткой в бок, и она, лязгая подковами, пошла по доисторической дороге.