Торговец 1: богач в Вавилоне

Глава 1. Жара

Боль пришла первой.

Тупая, давящая, будто кто-то зажал череп в тиски и медленно их закручивает. Я застонал, не открывая глаз. Попытался пошевелиться, но тело не слушалось, налитое свинцом.

Где я?

Память выдала только обрывки: номер отеля, белые простыни, рыжие волосы на подушке. Лена. Точно, Лена Сомова, маркетолог из «ТекстильТорга». Мы закрывали контракт, потом ужинали, потом… потом я повел ее в «Метрополь». Шампанское, постель, ее смех. А потом… что потом?

Пустота.

Я заставил себя открыть глаза. Веки словно склеились, пришлось моргнуть несколько раз, прежде чем удалось сфокусировать взгляд.

Надо мной раскинулось небо.

Не потолок номера с лепниной. Не люстра за триста тысяч. Небо. Синее, выцветшее от жары, без единого облачка. Солнце било прямо в лицо, слепило, заставляло щуриться.

Я попытался сесть. Голова закружилась, в висках застучало. Замер, дождался, пока пройдет. Медленно, придерживаясь рукой за что-то колючее, поднялся на локте.

Тростник.

Я лежал в зарослях тростника. Высокие стебли окружали меня со всех сторон, шуршали от легкого ветерка. Под спиной что-то мокрое, я провел ладонью, посмотрел. Грязь. Ил. Пальцы испачканы в черной жиже, которая пахла гнилью и застоявшейся водой.

Что за…

Я сел полностью и огляделся. Тростник рос по краю канала, узкой протоки с мутной коричневой водой. Течение медленное, ленивое. На поверхности плавали водоросли и какой-то мусор. Вдалеке виднелись поля, ровные квадраты зелени, разделенные узкими тропами. За полями низкие холмы, выжженные солнцем до желтизны.

Ни машин. Ни проводов. Ни зданий.

Только поля, канал и небо.

Сердце забилось чаще. Я огляделся снова, тщательнее. Искал хоть что-то знакомое. Столб. Дорогу. Деревню хотя бы. Ничего. Пустота.

Где я, черт возьми?

Посмотрел на себя. Одет в какую-то тряпку, грубую льняную набедренную повязку, обмотанную вокруг бедер и закрепленную узлом на боку. Ткань грязная, местами порванная, с пятнами, которые могли быть чем угодно. Больше на мне ничего не было.

Ни рубашки. Ни брюк. Ни туфель за двадцать тысяч.

Торс голый, покрыт грязью и царапинами. Я провел рукой по груди, кожа смуглая, гораздо темнее моей. На ребрах выступали кости. Я всегда следил за формой, ходил в спортзал три раза в неделю. Это тело было худым, но жилистым, с мышцами, натруженными тяжелой физической работой.

Чужое тело.

Я поднял руки перед собой. Ладони мозолистые, пальцы короткие, ногти обломанные и грязные. Под ногтями засохшая грязь.

На правой ладони старый шрам, тонкая белая линия от основания большого пальца к запястью. Я не помнил такого шрама. У меня на правой руке был шрам на мизинце, порезался крышкой консервной банки в студенческие годы. Сейчас он пропал.

Я провел руками по лицу. Скулы острые, нос крупный, с небольшой горбинкой. Борода жесткая, колючая, я не брился несколько дней. Провел пальцами по волосам: длинные, спутанные, мокрые. Я всегда стриг волосы коротко, раз в три недели у одного и того же барбера на Тверской.

Это не мое лицо. Не мои руки. Не мое тело.

Паника начала подниматься откуда-то из груди, холодная и липкая. Я заставил себя дышать медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Не паникуй. Паника для дураков. Думай.

Я осмотрел местность еще раз. Канал. Поля. Солнце высоко, полдень или около того. Жарко. Очень жарко. Градусов сорок, не меньше. Воздух сухой, обжигает легкие при вдохе.

Сандалии. Я заметил их рядом, грубые, из жесткой кожи, с ремнями, которые крепились между пальцами и обматывались вокруг лодыжки. Потертые, местами порванные. Подошва стоптана до дыр. Я взял один в руки. Легкий, примитивный. Такие сандалии я видел только в музеях.

Что происходит?

Я попытался вспомнить. Отель. Лена. Мы пили шампанское. Болтали о чем-то, я не слушал особо, смотрел на ее декольте и думал о том, что скоро стащу с нее это черное платье.

Потом мы занимались любовью. Потом она заснула. Я встал, хотел сходить в ванную. Сделал шаг, и вдруг почувствовал, как сердце сжалось. Резко. Больно. Будто кто-то вонзил нож в грудь и провернул.

Я попытался крикнуть, не вышло. Воздуха не хватало. Упал на колени. Схватился за грудь. Боль нарастала, накатывала волнами. Темнело в глазах.

А потом…

Потом было что-то еще.

Другая память. Не моя.

Поле ячменя. Жара, невыносимая, давящая. Колосья желтые, сухие, шуршат на ветру. Я иду между рядами, проверяю как созрел ячмень. Нужно закончить до захода солнца, иначе дядя Син-Гамиль будет ругаться. Жатва начнется завтра.

Жарко. Хочется нестерпимо пить. Я иду к каналу. Вода коричневая, но холодная. Нагибаюсь, зачерпываю ладонями. Пью. Потом умываюсь. Брызги летят во все стороны.

Поскальзываюсь.

Берег мокрый и глинистый. Нога съезжает. Я взмахиваю руками, пытаюсь удержать равновесие. Не получается. Падаю.

Голова ударяется о камень. Резкая боль, вспышка света перед глазами. Вода накрывает меня. Холодная и темная. Течение тащит за собой. Я пытаюсь всплыть, но руки не слушаются. Голова кружится. Темнота.

Две памяти. Две смерти.

Я застыл, глядя на свои чужие руки.

Александр Громов. Тридцать семь лет. Умер от остановки сердца в номере отеля «Метрополь», в Москве, в России, в двадцать первом веке. Хотя, скорее всего, моя смерть произошла не просто так. Очень уж вовремя случилась эта остановка сердца для кое-кого.

Белуму. Двадцать четыре года. Утонул в канале Либиль-хегалла, к северу от Вавилона, примерно три с половиной тысячи лет назад.

Я знал имя этого тела. Знал его жизнь. Воспоминания всплывали медленно, размыто, как старая пленка.

Детство в городе Сиппар. Отец Син-магир, мелкий землевладелец. Мать, умершая при родах. Школа писцов при храме Шамаша. Глиняные таблички, клинопись, стилос в руках. Запах мокрой глины и пыли. Учитель Ниднутум, бивший учеников тростниковой палкой за ошибки. Смерть отца. Дядя, гоняющий племянника по любому поводу. Годы нищеты, подработок писца за гроши. Одиночество.

Белуму был неудачником. Мягким, нерешительным, вечно сомневающимся. У него не было друзей, только знакомые. Не было женщин, он боялся подходить к ним. Не было денег, все уходило на еду и жалкий угол в чужом доме.

И вот он умер. Глупо. Случайно. Поскользнулся и утонул.

А я очнулся в его теле.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль острая, реальная.

Это не сон. Не галлюцинация. Не бред умирающего мозга.

Я здесь. В чужом теле. В чужом времени.

Попаданец.

Слово всплыло само собой. Я читал когда-то такие книжки, в самолете, от скуки, когда рейс задерживался. Истории про программистов и офисных клерков, которые попадали в прошлое или фэнтези-миры и становились героями. Магами. Воинами. Королями. Полная чушь, конечно.

Только вот я такой жизни не хотел. Я строил бизнес. Зарабатывал деньги. Трахал красивых женщин. У меня все было хорошо.

И вдруг раз, и я тут. В жопе мира. В набедренной повязке. Без гроша. В теле мертвого неудачника.

Я засмеялся. Тихо, зло. Смех получился хриплым, горло пересохло.

Ну что ж. Посмотрим. Если это реальность, значит, нужно приспосабливаться. Я всегда умел приспосабливаться.

Снова осмотрелся. Нужно выяснить, где я точно. Память Белуму подсказывала: канал Либиль-хегалла, к северу от Вавилона. Примерно дневной путь пешком до города. Рядом должны быть деревни: крестьяне, которые обрабатывают поля.

Вавилон. Древний чертов Вавилон. Навуходоносор. Законы Хаммурапи. Зиккураты. Глиняные таблички.

Я попытался вспомнить, что знал о том времени. Школьная программа давно выветрилась. Остались обрывки: Хаммурапи, царь, создавший свод законов. «Око за око, зуб за зуб.» Вавилонская башня, хотя это скорее библейская история. Висячие сады, их построили совсем недавно, кажется.

Воспоминания Белуму были полезнее. Он помнил цены. Зерно двенадцать сиклей за триста литров. Сикль это примерно восемь граммов серебра, если память не врет. Финики дороже, двадцать сиклей за ту же меру. Масло еще дороже. Ладан вообще на вес золота.

Помнил законы. Ростовщичество разрешено, но процент ограничен, двадцать процентов годовых на серебро, тридцать три на зерно. Штраф за превышение, потеря всей суммы долга.

Помнил ремесла. Гончары, ткачи, плетельщики корзин, кузнецы. Торговцы называются тамкары. Жрецы храмов Мардука, Иштар и Шамаша.

Помнил рынок. Белуму бывал там несколько раз, когда жил в Вавилоне и искал работу. Шум, толпа, запах специй и навоза. Торговцы, кричащие о своем товаре. Носильщики, таскающие мешки. Воры, шныряющие в толпе.

Все это было в голове, но размыто, будто через мутное стекло. Белуму не обращал внимания на детали. Он просто существовал, плыл по течению.

Я не такой.

Я встал на ноги. Закачался, голова снова закружилась. Видимо и вправду сильно ударился затылком о камень. Постоял, дождался, пока пройдет.

Осмотрел себя еще раз. Царапины на руках и ногах неглубокие, уже подсыхают. Синяк на правом бедре, темный и багровый. Болит при надавливании. Ребра вроде целые. Шея тоже. Голова раскалывается, но не так сильно, как вначале.

Живой. Целый. Относительно.

Нагнулся, зачерпнул воды из канала. Понюхал, пахнет илом и чем-то органическим. Не самая чистая вода. Но мне нестерпимо хочется пить. Язык прилип к небу, во рту словно песок.

К черту. Белуму пил из этого канала всю жизнь и не помер. Ну, до сегодняшнего дня.

Я выпил несколько глотков. Вода противная, с привкусом глины, но холодная. Облегчение почти мгновенное. Выпил еще. Умылся, убрав грязь с лица и рук. Вода стекала мутными струйками, оставляя на коже белесые разводы от соли.

Потом надел сандалии. Ремни жесткие, врезаются в кожу. Пришлось повозиться, пока разобрался, как их завязывать. Память Белуму подсказывала движения, пальцы двигались сами, как по привычке.

Встал. Сделал несколько шагов. Сандалии неудобные, но держатся. Земля под ногами горячая, солнце прогрело ее до состояния сковородки.

Пошел вдоль канала на юг. Память подсказывала направление. Вавилон там, за полями, за деревнями. Там люди. Там возможности.

Здесь возле дяди скряги и нищенской подработки писцом, мне терять нечего. Ничто меня здесь не держит.

Идти тяжело. Тело Белуму слабое, истощенное. Он питался плохо: ячменная каша, лепешки, изредка лук или финики. Мясо почти никогда. Мышцы ныли с непривычки. Ноги подкашивались.

Но я шел.

Солнце поднималось все выше. Жара нарастала. Пот лился ручьями, набедренная повязка прилипла к коже. Я остановился, снял ее, окунул в канал, отжал и снова надел. Мокрая ткань хоть немного охладила тело.

Пошел дальше.

Мимо полей. Ячмень колыхался на ветру, шуршал. Где-то вдалеке работали крестьяне, я видел силуэты, согнутые над землей. Они не обращали на меня внимания.

Мимо пальмовой рощи. Финики еще не созрели, зеленые гроздья свисали с верхушек. Под пальмами прохладнее, тень густая. Я остановился на минуту, отдохнул. Потом пошел дальше.

Мимо старого колодца. Каменное кольцо, обросшее мхом. Ворот скрипел. Я заглянул внутрь, на дне видна темная вода. Ведра нет. Двинулся дальше.

Думал на ходу.

Итак. Я Александр Громов. Или то, что от него осталось. В теле Белуму. В древнем Вавилоне. Примерно конец мая 580 года до н.э., месяц Симану по вавилонскому календарю (третий месяц года, соответствует маю-июню), судя по тому, что Белуму помнил про царя Хаммурапи как о живом правителе.

Почему это случилось? Без понятия. Случайность? Божественное вмешательство? Сбой в матрице? Не знаю и знать не хочу. Это вопросы для философов. У меня другие задачи.

Задача номер один: выжить. Еда, вода, крыша над головой. Закрыть базовые потребности. Без этого долго не протяну.

Задача номер два: заработать. Деньги здесь это серебро. Нужен стартовый капитал. Хотя бы пара сиклей.

Задача номер три: не светиться. Если кто-то заподозрит, что я не совсем Белуму, будут серьезные проблемы. Одержимость демонами, колдовство, здесь за такое убивают.

Задача номер четыре: разобраться с этим миром. Законы, обычаи и люди у власти. Кто чем торгует. Где деньги. Где подстерегает опасность.

Я усмехнулся. В прошлой жизни я начинал с нуля. В девяностых, в Тамбове, торговал барахлом на рынке. Потом открыл магазин. Потом второй. Потом сеть. Я умею строить с нуля.

Здесь сделаю то же самое.

Главное не торопиться. Не нарываться. Шаг за шагом. Сначала выжить. Потом заработать. Потом подняться.

А там посмотрим.

Впереди показалась деревня.

Сначала я увидел дым, тонкие серые струйки, поднимающиеся в неподвижный воздух. Потом крыши, плоские, крытые связками тростника, выцветшими от солнца до желтизны. Потом стены домов, глиняные кирпичи, высушенные на солнце, серо-коричневые, местами осыпающиеся.

Деревня маленькая. Домов семь, может восемь. Стоят хаотично, без всякого плана, кто где поставил, там и стоит. Между ними узкие проходы, утоптанная земля, на которой не растет даже трава. Пыль лежит толстым слоем, на каждом шаге поднимаются маленькие облачка.

Загоны для коз у дальнего дома. Животные жалобно блеют, толпятся в тени навеса. Вода в корыте почти высохла, на дне осталась только грязная лужица. Никто не спешит доливать.

Поле за деревней, жалкий клочок земли, может две тысячи квадратных локтей, не больше. Лук растет рядами, зелень вялая, засыхающая от жары. Канал для орошения проходит в десяти шагах, но воды в нем мало, уровень упал.

Значит, выше по течению кто-то перекрыл или отвел больше, чем положено. Тут вечные споры из-за воды. Белуму помнил такие, соседи ругались из-за каждой капли.

Запах стоял специфический. Навоз, моча животных, дым от очагов, где-то горел кизяк, сушеный козий помет, который здесь используют вместо дров. Еще пахло чем-то кислым, может, прокисшее молоко или забродившее зерно.

Тихо. Слишком тихо для дня. Люди прячутся от жары, самые умные сидят в домах, где хоть немного прохладнее. Но несколько фигур все же виднелись на улице.

Старик у ближайшего дома чинил рыбацкую сеть. Сидел на корточках в тени стены, пальцы двигались медленно, привычно.

Сеть дырявая, порванная в нескольких местах. Лицо морщинистое, как печеное яблоко, глаза прищурены. Заметил меня, поднял голову. Долгий и оценивающий взгляд. Потом сплюнул в сторону и вернулся к работе. Чужак. Незнакомец. Не его дело.

Дети играли в пыли у другого дома, трое оборванцев лет по пять-шесть, голые и грязные. Гоняли палкой какой-то комок тряпья, изображая из себя воинов. Увидели меня, притихли и уставились.

Один схватил камень, сжал в кулаке. Готов кинуть, если покажется что я представляю опасность. Я прошел мимо, не глядя на них. Дети расслабились и вернулись к игре.

Женщина толкла что-то в ступке у третьего дома. Сидела на низенькой скамеечке, ступка стояла между коленями, большая, каменная, потертая от долгого использования. Пест поднимался и опускался мерно: бух, бух, бух. Ритмичный глухой звук. Толкла ячмень, судя по запаху. Мука для лепешек.

Я направился к ней.

Женщина старая. Лет шестьдесят, может больше, здесь люди быстро стареют. Лицо морщинистое, кожа темная, дубленая солнцем и ветром до состояния кожаной тряпки.

Волосы седые, тонкие, собранные в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились, свисали грязными космами. Одета в тунику из грубого льна, когда-то белую, теперь серую от стирок и времени. Подол порван, заштопан кое-как толстыми нитками. Руки жилистые, сильные, руки, привыкшие к тяжелой работе. На запястьях браслеты из дешевой бронзы, позеленевшие от окисления.

Рядом с ней стоял кувшин. Глиняный, обожженный, с узким горлом и двумя ручками. На боку трещина, замазанная смолой. Кувшин почти полный, вода плескалась внутри, когда женщина случайно задевала его локтем.

Я остановился в двух шагах от нее.

— Воды дашь? — спросил я.

Голос прозвучал хрипло. Горло пересохло так, что говорить больно.

Женщина не подняла головы. Продолжала толочь ячмень. Бух. Бух. Бух.

Я подождал. Молчание затягивалось.

— Воды дашь? — повторил я громче.

Она наконец подняла голову. Посмотрела на меня. Глаза маленькие, темные и жесткие. Взгляд недобрый.

— Нет, — сказала она коротко. Голос хриплый, как наждачная бумага по дереву.

Вернулась к работе. Бух. Бух.

Я стоял, глядя на нее. Ждал продолжения. Объяснения. Его не последовало.

Глава 2. Погонщик

Я стоял, глядя на старуху. Ждал продолжения. Объяснения. Его не последовало.

— Почему? — спросил я.

Она не ответила сразу. Еще несколько ударов пестом. Потом остановилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Снова посмотрела на меня.

— Кто ты? — спросила она.

— Белуму, — ответил я. — Из Сиппара.

— Не знаю тебя, — сказала она. — Зачем мне давать воду чужаку?

Логично. Здесь каждая капля на счету. Я оглянулся, колодец виднелся метрах в двадцати, каменное кольцо, потемневшее от времени. Ворот, веревка и ведро. Мог бы подойти, зачерпнуть сам.

Но память Белуму подсказывала, что так делать нельзя. Колодцы здесь частные. Каждый принадлежит семье или нескольким семьям, которые вместе его выкопали и поддерживают в исправном состоянии.

Чужак, зачерпнувший воду без спроса это вор. Могут побить. Могут убить, если не повезет. Законы Навуходоносора на стороне хозяев колодца.

Значит, нужно договариваться.

— Жажда, — сказал я просто. — Иду в Вавилон. Идти еще далеко.

Она усмехнулась. Кривая усмешка, без капли сочувствия.

— Идущих в Вавилон много. Всех поить, самой без воды останешься.

Я прикинул варианты. Просить дальше бесполезно, она из тех, кто меняет решение на ходу. Отобрать силой? Глупость. Старик с сетью сразу поднимет крик, сбегутся остальные, забьют камнями. Предложить деньги? У меня их нет.

Остается одно, продать себя. Убедить. Найти подход.

Я внимательно посмотрел на старуху. Двадцать лет торговли научили меня читать людей за секунды. Жесткая, циничная, привыкшая отказывать. Но сама толчет зерно, значит, живет одна. Муж мертв, дети тоже либо умерли либо уехали. Дом покосился, крыша прохудилась, кувшин треснутый. Бедность. Одиночество.

Люди в таком положении ценят две вещи: практическую пользу и внимание. Особенно внимание.

Я присел на корточки рядом с ней. Не слишком близко, чтобы не вторгаться в личное пространство, но достаточно, чтобы она видела мое лицо. Посмотрел ей в глаза. Открытый, искренний взгляд. Легкая улыбка, без наглости.

— Как тебя зовут, мать? — спросил я мягко.

Она насторожилась. Не ожидала вопроса.

— Гемиль-Нингаль, — ответила после паузы. Голос чуть менее резкий.

— Гемиль-Нингаль, — повторил я, кивая. — Красивое имя. В честь богини луны?

Она пожала плечами, но я заметил легкое смягчение в уголках губ. Люди любят, когда помнят значения их имен. Особенно здесь, где имя, это связь с богами.

— Дед назвал, — буркнула она. — Давно это было.

Я понимающе кивнул.

— Тяжело, наверное, — сказал я, оглядывая дом. — Одной хозяйство вести. Дом большой, работы много.

Она напряглась.

— Справляюсь, — отрезала она.

— Вижу, что справляешься, — быстро согласился я. — Толчешь зерно сама, дом держишь. Не каждая в твоем возрасте так может. Здоровые мужчины не всегда столько делают.

Легкий комплимент. Признание ее силы. Старухи любят, когда их не считают немощными.

Она чуть выпрямилась.

— Всю жизнь работала, — сказала она. — Привычка.

— Видно, — кивнул я. — Руки у тебя сильные. А кувшин тоже хорошая работа. Треснул, но ты смолой дыру заделала. Бережливая хозяйка.

Она бросила быстрый взгляд на кувшин. Почти незаметное движение губ, довольство от похвалы.

— Новый дорого стоит, — пробормотала она. — Зачем менять, если этот еще служит.

— Правильно, — согласился я. — Зачем выбрасывать то, что работает? Разумно.

Пауза. Я дал ей переварить. Потом продолжил, мягко, без нажима:

— Слушай, Гемиль-Нингаль. Я понимаю, почему ты отказала. Чужак пришел, просит воды, а откуда знать, что он не вор? Не обманщик? Правильно сделала, лишняя предосторожность не помешает.

Она внимательно слушала. Я продолжил:

— Но я тебе честно скажу. Я действительно из Сиппара. Там у меня был дядя, Син-гамиль. Земля у него есть, поля. Но он меня прогнал после смерти отца. Сказал: иди в Вавилон, ищи свою долю. Вот я и иду туда.

Это правда бывшего владельца этого тела, Белуму. Но я подавал ее так, будто это моя собственная история. Голос чуть печальнее, но без жалости к себе. Люди не любят нытиков, но сочувствуют тем, кто держится с достоинством.

Старуха слушала молча.

— Дядя не дал ничего. Ни серебра, ни еды. Только сказал: уходи. И вот я иду второй день. Воду пил из канала, но она грязная. Хотел из колодца зачерпнуть, но вспомнил, нельзя, чужой колодец. Украдешь воду, руку отрубят. Или побьют. Не хочу лишних трудностей.

Я помолчал, потом добавил:

— Поэтому и прошу. Не краду. Прошу по-честному. Как человек у человека.

Она смотрела на меня. Лицо непроницаемое, но я видел, что думает. Взвешивает мои слова.

Я добавил последний штрих:

— Если бы ты была в моем положении, шла куда-то, без еды, без воды, я бы дал. Потому что так правильно. Боги велят помогать страждущим. Шамаш видит все. Он знает, кто добр, кто жесток.

Упоминание Шамаша, бога солнца и справедливости, не случайно. Люди здесь боятся богов. Боятся, что после смерти их деяния взвесят на весах, оценят поступки. Никто не хочет попасть в немилость.

Старуха поджала губы. Долго смотрела на меня. Потом вздохнула, тяжело и устало.

— Ладно, — буркнула она. — Садись. Дам воды.

Я улыбнулся, искренне, с благодарностью.

— Спасибо, мать. Шамаш тебя отблагодарит.

Она фыркнула.

— Я уже и забыла когда Шамаш меня благодарил в последний раз.

Но взяла чашку и зачерпнула воду из кувшина. Протянула мне.

Я взял чашку. Тяжелая, из глины, грубо слепленная. Выпил медленно, небольшими глотками. Вода чистая и прохладная. Настоящее блаженство.

Допил. Вернул чашку.

— Спасибо, — повторил я.

Она поставила чашку на место. Потом снова посмотрела на меня. Лицо чуть смягчилось.

— Проголодался? — спросила она.

Я моргнул. Не ожидал такого вопроса.

— Да, — признался я честно. — Два дня ничего не ел. Только финики с дороги подобрал.

Она кивнула, будто так и знала. Поднялась со скрипом в коленях, суставы больные, артрит, скорее всего. Пошла в дом. Вернулась через минуту с чем-то, завернутым в тряпицу.

Протянула мне.

Я развернул. Две лепешки, ячменные, плоские, жесткие. Вчерашние, наверное. И горсть фиников, сморщенных, темных, но сладких.

— Ешь, — сказала она.

Я посмотрел на нее. В глазах старухи что-то мелькнуло. Жалость? Или просто усталость от одиночества?

— Спасибо, мать, — сказал я тихо. — Не забуду.

Она отмахнулась.

— Забудешь. Все забывают. Но ладно. Ешь давай, а то упадешь по дороге.

Я откусил кусок лепешки. Черствая, пресная, но я жевал медленно, с удовольствием. Голод делал любую еду деликатесом.

Старуха села обратно, вернулась к ступке. Бух. Бух. Бух. Привычный ритм.

Я ел молча. Потом, прожевав первую лепешку, спросил:

— Почему дала? Все-таки хочу знать, любопытно.

Она не подняла головы.

— Потому что дурная, — буркнула она. — Вечно кого-то жалею. Вот и сижу одна теперь. Дети уехали, муж помер. Глупая я.

Сказано жестко и равнодушно, но я слышал боль. Застарелая и глубокая.

— Не глупая, — сказал я. — Добрая.

Она фыркнула.

— Доброта здесь никому не нужна. Нужно серебро. Нужна сила. А доброта, это только слабость.

Циничная старая женщина. Но тем не менее, она дала мне воды и еды.

Я доел вторую лепешку и слопал финики. Облизал пальцы. Встал.

— Спасибо, Гемиль-Нингаль, — сказал я и поклонился. — Правда. Если когда вернусь этой дорогой, зайду, помогу чем смогу.

Она усмехнулась.

— Не вернешься. Никто еще не возвращается из Вавилона.

Может, и не вернусь. Может, вернусь богатым и куплю ей новый кувшин. Кто знает.

Я кивнул ей на прощание. Пошел дальше, к центру деревни.

Урок усвоен. Люди здесь жесткие, циничные и недоверчивые. Но у каждого есть слабое место. Нужно только найти его и нажать в правильную точку.

Я умею это делать.

Дальше я отправился к центру деревни.

Центр громко сказано. Небольшая площадка, утоптанная до твердости камня.

Метров десять на десять, не больше. Пыль лежала толстым слоем, при каждом шаге поднимались маленькие облачка.

В центре площадки стояла стела, каменная плита высотой с человека, покрытая клинописью. Потертая, древняя, углы обколоты. Я подошел ближе и всмотрелся. Клинопись мелкая, старательно высеченная. Текст законов. Не полный свод, тут слишком мало места, но выдержки. Основные правила, о краже воды из канала, о побоях, о долгах, о границах полей.

Память Белуму подсказывала, что такие стелы ставили во всех деревнях и городах по приказу царя. Чтобы каждый знал законы. Чтобы никто не мог сказать, я их не ведал. Справедливость Навуходоносора должна быть видна всем.

Рядом со стелой небольшой навес из тростника на четырех кривых столбах. Под навесом скамья, грубо сколоченная из досок. Место для старейшин, где они собирались решать споры, делить воду и обсуждать дела деревни.

За навесом виднелась маленькая святыня, глинобитная ниша в стене ближайшего дома, где стояла грубая глиняная фигурка. Я присмотрелся.

Богиня плодородия, судя по формам, широкие бедра, большая грудь. Может, это Нисаба, богиня зерна. Перед фигуркой лежали жалкие подношения: несколько зерен ячменя, засохший финик, глиняная плошка с остатками масла. Бедная деревня приносит бедные дары.

Воздух дрожал от жары. Солнце стояло почти в зените, лило огнем. Ни ветерка. Тишина давящая и звенящая. Только козы блеяли вдалеке да жужжала муха, кружась над святыней.

Я обошел площадку. С другой стороны стоял небольшой загон, плетеная ограда из тростника и веток, внутри тень от навеса. Для скота, который пригоняли торговцы или путники. Пустой сейчас, только помет на земле.

Рядом с загоном я увидел двоих мужчин и четырех ослов.

Ослы груженые, мешки на спинах туго перевязаны веревками. Животные стояли спокойно, понуро опустив головы. Уши изредка подергивались, отгоняя мух. Шерсть серая, пыльная, местами вытертая до кожи от седел и веревок.

Мужчины разговаривали между собой, активно жестикулируя. Один коренастый, широкоплечий, с курчавой бородой, черной и жесткой, как козья шерсть.

Лицо обветренное, красное от солнца, нос крючковатый. Одет в грубую набедренную повязку из некрашеного льна и широкий пояс, куда заткнут нож с костяной рукоятью. На голове полоса ткани, обмотанная вокруг лба и завязанная сзади, защита от солнца. Руки мускулистые, мозолистые, руки человека, привыкшего таскать грузы.

Второй тощий, жилистый, с длинным носом и впалыми щеками. Борода реже, с проседью. Глаза маленькие и хитрые. Одет так же, набедренная повязка, пояс и головной платок. На шее потертый амулет на кожаном шнурке, глиняный глаз, оберег от сглаза.

Они говорили о ценах.

— …урожай хороший в этом году, — говорил коренастый, качая головой. — Зерна завались. Цены упали. В Вавилоне дадут не больше двенадцати сиклей за гур. Раньше пятнадцать давали, а то и шестнадцать.

Гур это мера объема. Память Белуму подсказывала, что один гур это около трехсот кa. Ка еще меньшая мера, примерно литр, но здесь ее называли иначе. Один гур примерно три больших мешка зерна.

— Двенадцать это позор, — буркнул тощий. — Едва на нового осла заработаем. А дорога дальняя, жара, разбойники на тракте. Может, лучше здесь продать?

— Кому здесь продашь? — фыркнул коренастый. — Деревня нищая. Своего зерна у них хватает. В Вавилоне хоть кто-то купит. Пекари, перекупщики.

Я остановился в нескольких шагах от них, прислушался. Они заметили меня и замолчали. Оглядели с ног до головы. Взгляды недоверчивые и настороженные.

— Чего надо? — спросил коренастый.

Голос грубый, без вежливости. Чужак это потенциальная угроза.

— Куда путь держите? — спросил я.

— В Вавилон, — ответил он коротко. — А ты кто?

— Белуму, — представился я. — Из Сиппара. Тоже иду в Вавилон.

Они переглянулись.

— Ну и иди, — сказал тощий. — Дорога свободная.

Я кивнул.

— Пешком далеко. Сейчас жарко. Может, возьмете попутчиком? Помогу с ослами, мешки поправлю, если сползут. За еду и воду.

Коренастый усмехнулся.

— Нам помощники не нужны. Сами справляемся.

— Вдвоем тяжело, — сказал я. — Четыре осла, жара, дорога дальняя. Лишние руки не помешают.

— Помешают, — отрезал тощий. — Еды на троих не хватит. Своего мало взяли.

Я посмотрел на мешки на ослах. Зерно. Пять-шесть мешков, туго набитых. Везут на продажу. Значит, еда у них есть, не повезут же зерно, чтобы самим голодать. Просто не хотят делиться.

Логично. Зачем кормить чужака, который ничего не даст взамен?

Нужно убедить их, что я полезен.

— Слушайте, — сказал я, меняя тон на более дружелюбный. — Я понимаю, вы не хотите лишнего рта. Правильно. Но давайте по-честному, я не прошу даром. Я готов работать.

— Работать? — хмыкнул коренастый. — Ты на себя посмотри. Худой как тростинка. Что ты можешь?

— Больше, чем думаешь, — сказал я спокойно. — Я не богатырь, согласен. Но мешки таскать умею. Учился на писца, могу считать и писать. Если на рынке понадобится записать сделку, помогу. А еще я знаю дороги. Не раз ходил из Сиппара в Вавилон.

Последнее наглая ложь. Белуму ходил в город пару раз, и то давно. Но они этого не знают.

Тощий прищурился.

— Знаешь дороги?

— Знаю, — подтвердил я уверенно. — Где постоялые дворы, где вода, где разбойники не шастают. Пойдете одни, можете нарваться на неприятности. Со мной безопаснее.

Коренастый скептически оглядел меня.

— С тобой? Безопаснее? С какого перепугу?

— Потому что я внимательный, — сказал я. — Вижу, что происходит вокруг. Если замечу опасность, сразу предупрежу. К тому же шесть глаз заметят больше, чем четыре. Ну так как, возьмете?

Они переглянулись. Видно, что колеблются.

Я добавил последний аргумент:

— А еще я не имею долгов. Если что случится, не буду требовать компенсации. Споров не будет. Дошли до Вавилона, разошлись, и все. Просто, чисто, без осложнений.

Тощий почесал бороду.

— Энлиль-нацир, — сказал он, обращаясь к коренастому. — Может, и правда взять? Дорога дальняя. Руки лишние не помешают.

Энлиль-нацир нахмурился.

— Не знаю. Он же чужой. Вдруг стащит что?

— Не стащу, — сказал я твердо. — Клянусь Шамашем. Если сворую, пусть бог солнца ослепит меня.

Клятва богом серьезная вещь. Здесь такое не бросают на ветер. Нарушишь, боги накажут, в это все верят.

Энлиль-нацир долго смотрел на меня. Оценивал. Взвешивал риски.

Потом вздохнул.

— Ладно. Возьмем. Но смотри, еды дам немного. Воды сколько сам выпьешь. И если хоть что-то стащишь, брошу в пустыне. Или убью. Понял?

— Понял, — кивнул я. — Я не дурак.

— Посмотрим, — буркнул он. — Меня зовут Энлиль-нацир. Это Аплайа, — кивнул на тощего.

— Белуму, — повторил я.

— Знаем уже, — махнул рукой Энлиль-нацир. — Раз такой умный, сразу и начинай работать. Видишь, веревка на третьем осле ослабла? Подтяни. А то мешок сползет, зерно рассыплется.

Я подошел к ослу. Животное стояло спокойно, только ухом дернуло, отгоняя муху.

Мешок действительно чуть съехал набок, веревка провисла. Я потянул за узел, тугой, затянутый намертво. Пришлось повозиться, пальцы скользили по грубой пеньке. Наконец ослабил, перетянул веревку и затянул снова. Мешок выровнялся, сидел плотно.

— Готово, — сказал я.

Энлиль-нацир подошел и проверил. Дернул за веревку, держится. Кивнул неохотно.

— Сойдет. Теперь возьми вон тот бурдюк, — он указал на кожаный мешок, привязанный к седлу второго осла. — Напои животных. Видишь корыто? Вон там, у края площадки.

Я посмотрел. Деревянное корыто, выдолбленное из бревна, потрескавшееся от времени и солнца. Пустое, на дне только грязь и сухие листья.

Отвязал бурдюк. Тяжелый, литров пять, наверное. Нет, не литров, здесь так не говорят. Примерно пять кa, если переводить на их меры. Внутри плескалась вода. Притащил к корыту, развязал горловину, вылил.

Вода мутная, с запахом кожи, но животные будут пить. Привел первого осла. Тот опустил морду, начал шумно и жадно лакать. Потом привел второго. Третьего. Четвертого.

Пока ослы пили, Энлиль-нацир и Аплайа проверили поклажу, подтянули ремни и поправили седла. Я стоял рядом, ждал новых указаний.

— Бурдюк привяжи на место, — бросил Энлиль-нацир, не глядя на меня. — И смотри, чтобы крепко. Упадет в дороге, порвется, будешь новый покупать.

Я молча привязал бурдюк обратно к седлу. Затянул узел покрепче, проверил дважды. Держится.

— Еще что-нибудь? — спросил я.

Энлиль-нацир оглядел меня.

— Пока все. Идем. Но в дороге работы хватит. Не думай, что поедешь даром.

— Я так и не думал, — ответил я спокойно.

Он хмыкнул.

— Посмотрим. Времени терять нельзя. До Вавилона еще полдня пути, а солнце уже высоко. Пошли.

Он повернулся к ослам, дернул за веревку поводыря. Животное послушно двинулось, остальные потянулись следом. Аплайа пошел сбоку, придерживая поклажу на втором осле.

Энлиль-нацир оглянулся на меня.

— Ты иди сзади. Смотри, чтобы мешки не сползали. И если последний осел отстанет, гони его. Ленивый он, зараза. Постоянно медлит.

Я кивнул и пристроился сзади. Взялся за веревку, привязанную к седлу последнего осла. Животное обернулось, посмотрело на меня большим темным глазом. Длинные ресницы, влажный нос. Потом фыркнуло и пошло дальше, неторопливо переставляя ноги.

Мы вышли из деревни. Дорога петляла вдоль канала, пыльная, разбитая колеями от повозок и копыт. По сторонам ячменные поля, желтеющие под солнцем, готовые к жатве. Вдалеке виднелись силуэты крестьян, согнутых над землей.

Солнце нещадно палило. Воздух дрожал, искажая очертания. Пот тек ручьями по спине, по лбу, заливал глаза. Я вытирал лицо рукой, но толку мало.

Осел действительно оказался ленивый. То и дело останавливался, опускал морду к земле, будто искал что-то съедобное. Я дергал за веревку и подгонял его. Животное недовольно мотало головой, но двигалось быстрее.

Энлиль-нацир оглянулся через плечо.

— Гони его! — крикнул он. — Не дай ему остановиться. Остановится, всех задержит.

— Гоню, — отозвался я.

Дернул за веревку сильнее. Осел заупрямился. Я подошел сбоку, шлепнул его по крупу. Не сильно, но чувствительно. Животное фыркнуло и тронулось.

Аплайа обернулся, усмехнулся.

— Привыкай. Этот осел проклятие злых духов. Энлиль-нацир хотел его продать, но кто купит такого?

— Почему не продал? — спросил я.

— Слишком дешево предлагали, — ответил Аплайа. — Два сикля. За такие деньги лучше оставить. Хоть груз таскает.

Я кивнул. Разговор затих. Шли молча. Только копыта стучали по земле, мешки поскрипывали, поскрипывали ремни.

Я шел сзади, держал веревку и смотрел по сторонам. Думал.

Первый этап пройден. Я получил еду, воду, иду к Вавилону.

Продажа себя это то, что я умею лучше всего.

Теперь главное добраться до города. Там начнется настоящая игра.

Там деньги. Там возможности.

Там моя новая жизнь.

Глава 3. Путь в Вавилон

Мы шли на юг, вдоль канала Либиль-хегалла. Дорога петляла между полями, узкая, разбитая колеями от повозок и копытами животных. Пыль поднималась при каждом шаге, оседала на коже, въедалась в поры. Дышать становилось труднее, воздух горячий, сухой, пахнущий землей и навозом.

Канал тянулся справа от дороги, вода в нем медленная и коричневая. Течение еле заметное. Уровень низкий, летняя жара все иссушила.

Берега глинистые, потрескавшиеся, поросшие редким тростником. Кое-где виднелись деревянные водоподъемные устройства, шадуфы, как их называли здесь. Длинный шест на опоре, на одном конце противовес из глины, на другом кожаное ведро. Крестьяне черпали воду и поливали поля. Медленная, выматывающая работа.

Канал Либиль-хегалла один из многих, прорезавших эту землю. Память Белуму подсказывала, что вся Месопотамия держится на каналах.

Между двумя великими реками, Идиглат и Пурату, как их сейчас называли, хотя греки позже назовут их Тигром и Евфратом, раскинулась сеть искусственных водных путей. Без них земля мертвая, выжженная солнцем. С ними житница мира.

Каналы рыли веками. Сначала шумеры, потом аккадцы, затем при Хаммурапи вавилоняне расширили систему.

Но настоящий расцвет пришел при Навуходоносоре. За двадцать пять лет своего правления царь перестроил всю ирригационную систему. Прорыл новые каналы, углубил старые, возвел дамбы и водохранилища. Вода текла туда, куда велел царь. Поля плодоносили. Вавилон богател.

Я шел, держась за веревку осла, и доставал из памяти Белуму обрывки знаний о мире, в котором оказался.

Вавилон. Столица величайшей империи мира. От Средиземного моря на западе до Персидского залива на юге, от Египетской границы до предгорий Загроса. Навуходоносор II правит уже двадцать пять лет. Взошел на трон молодым, после смерти отца Набопаласара, который разрушил Ассирийскую империю и основал Нововавилонское царство.

Навуходоносор продолжил дело отца. Он воевал с Египтом, разбил фараона при Каркемише. Покорил Сирию, Палестину, Иудею. Дважды брал Иерусалим, во второй раз разрушил город до основания, увел десятки тысяч пленных в Вавилон. Вавилонский плен евреев, о котором я читал в школьном учебнике истории, происходит именно сейчас.

Но Навуходоносор не только воин. Он строитель. За двадцать пять лет он превратил Вавилон из большого города в чудо света.

Стены. Двойные, массивные, высотой двадцать пять метров, толщиной семь. По верху могут проехать четыре колесницы в ряд. Окружность внешней стены составляет восемнадцать километров. Внутри триста башен для обороны.

Ворота Иштар. Облицованные глазурованным кирпичом, синим, с изображениями драконов мушхушшу и быков. Каждый кирпич покрыт эмалью, обожжен при высокой температуре. Ворота сверкают на солнце, видны далеко вокруг.

Процессионный путь, улица Айибуршабу, ведущая от ворот к храму. Вымощена обожженным кирпичом, стены по сторонам украшены рельефами львов. Во время праздника Акиту, новогоднего празднования, здесь проходит процессия со статуей Мардука.

Храм Эсагила. Святилище Мардука, главного бога Вавилона. Навуходоносор перестроил его, сделал еще величественнее. Золото на стенах, кедр из Ливана для балок, лазурит из Бадахшана для украшений.

Ну конечно же, зиккурат Этеменанки. Вавилонская башня. Семь ярусов, высота девяносто метров. Навуходоносор завершил строительство, начатое предками. На вершине святилище Мардука, покрытое золотом. Говорят, там есть золотое ложе, куда бог спускается по ночам.

Висячие сады. Чудо, построенное для жены Навуходоносора, Амитис, дочери мидийского царя. Она тосковала по горам своей родины.

Царь приказал построить сады на искусственных террасах, поднимающихся ярусами. Деревья, цветы, фонтаны. Вода поднимается наверх с помощью архимедовых винтов, хотя Архимед еще не родился, но технология уже существует.

Южный дворец Навуходоносора: пять дворов, триста комнат, тронный зал шестьдесят на двадцать метров. Стены покрыты глазурованными изразцами с изображениями львов, драконов и пальм. Кедровые потолки, полы из алебастра.

Все это Белуму видел издалека, слышал рассказы. Простому человеку вроде него во дворец не попасть. Но город открыт. И город огромен.

Двести тысяч жителей. Самый большой город мира. Больше, чем Ниневия в самом расцвете. Больше, чем Мемфис в Египте. Больше, чем любой греческий полис.

Развитая торговля. Караваны идут со всего мира. С востока, из Персии и Индии, привозят специи, драгоценные камни, слоновую кость. С запада, из Финикии везут пурпур, стекло, кедр. С юга, из Аравии, ладан, мирру, золото. С севера, из Армении, приходит медь, серебро, лошадей.

Вавилон перекресток мира. Здесь можно купить все. Здесь можно продать все. Если знаешь как.

Я думал об этом, идя по пыльной дороге.

Поля ячменя тянулись по обе стороны. Колосья желтые, почти созревшие, шуршали на слабом ветру. Кое-где работали крестьяне, проверяли созревание, готовились к жатве. Фигуры согнутые, движения медленные, усталые. Жара выматывала.

Дальше виднелись финиковые пальмы, рощи вдоль канала, где земля чуть влажнее. Высокие, стройные, с кронами на макушках. Финики еще зеленые, недозрелые. Через месяц-два созреют, начнется сбор.

Мы прошли мимо небольшой деревни. Дома глинобитные и убогие. Дети выскочили посмотреть на караван, потом убежали обратно. Собака облаяла издалека, но не подошла.

Энлиль-нацир оглянулся, проверил, не отстал ли я. Кивнул удовлетворенно.

— Как тебя там… Белуму? — окликнул он.

— Да, — отозвался я.

— Из Сиппара, говоришь?

— Из Сиппара.

Он шел молча некоторое время, потом спросил:

— Слышал о войне с иудеями?

Я напрягся. Война. Память Белуму подсказывала обрывки. Несколько лет назад Навуходоносор брал Иерусалим. Второй раз. Разрушил город, увел пленных.

— Слышал, — ответил я осторожно. — Говорят, царь разрушил их храм.

— Не только храм, — усмехнулся Энлиль-нацир. — Весь город сровнял с землей. А пленных, десятки тысяч, пригнал в Вавилон. Теперь они там строят дворцы, храмы и каналы. Дешевая рабочая сила.

— Много пленных? — спросил я.

— Тьма, — ответил Аплайа. — Видел сам, когда приходили в город. Колонны по несколько тысяч человек. Мужчины, женщины, дети. Многие не дошли, умерли в пути. Остальных продали или отдали на стройки.

Я кивнул, запоминая. Рабы. Дешевая рабочая сила. Это полезно знать.

— А как сам царь? — спросил я. — Здоров?

Энлиль-нацир пожал плечами.

— Говорят, здоров. Ему за пятьдесят уже, но крепкий еще. Все строит и строит. То дворец новый, то канал, то стену укрепляет. Не знает покоя.

— Строительство это хорошо, — заметил я. — Работа есть. Деньги крутятся.

— Для кого-то хорошо, — буркнул Энлиль-нацир. — Для богачей, которые подряды получают. А нам что? Цены на зерно падают, на все остальное растут. Живем еле-еле.

Вечное нытье бедняков. Впрочем, может, он и прав. Я не знал экономики Вавилона изнутри. Но скоро узнаю.

Мы шли еще час. Дорога стала шире, ровнее, значит, приближались к городу. Встречных стало больше: крестьяне с повозками, торговцы с караванами, путники пешком, стада коз, которых гнали пастухи.

А потом я увидел стены.

Сначала смутный силуэт на горизонте, размытый дрожащим воздухом. Потом очертания стали четче. Огромные, массивные, из обожженного кирпича, тянущиеся вдоль горизонта насколько хватало глаз. Башни через каждые пятьдесят локтей, квадратные, с зубцами наверху.

И ворота. Ворота Иштар.

Даже издалека они поражали. Синие. Ярко-синие, сверкающие на солнце. Глазурованный кирпич покрывал их полностью. Изображения драконов и быков, желтые и белые, выделялись на синем фоне. Арка высотой метров двадцать, может больше.

До этого я уже извлек из памяти Белуму как выглядят эти ворота. Но видеть своими глазами совсем другое дело.

Вавилон.

Столица мира.

Чудо света.

Мой новый дом.

Я усмехнулся про себя. Ну что ж, посмотрим, что ты мне предложишь, величайший город. Посмотрим, смогу ли я здесь не просто выжить, а подняться на самую вершину.

Энлиль-нацир оглянулся, увидел мой взгляд, устремленный на стены.

— Ты что первый раз видишь? — спросил он. — Ты же говорил уже бывал здесь.

— Конечно я уже был здесь раньше, — соврал я. — Но каждый раз зрелище впечатляет.

Он кивнул.

— Навуходоносор построил. Величайшие стены в мире. Говорят, даже персы не смогут взять, если нападут.

Персы. Я вспомнил смутно, что Персидская империя возникнет через несколько десятилетий. Кир Великий захватит Вавилон в 539 году до н.э. Но до этого еще далеко. Сейчас персы мелкие племена где-то на востоке.

Впрочем, мне до политики дела нет. Пока.

Мы подошли ближе. Стены росли на глазах, поднимались в небо. Высота метров двадцать пять. Толщина метров семь. По верху действительно могли проехать несколько колесниц рядом.

Перед воротами стояла толпа. Сотни людей, животных и повозок. Стражники проверяли въезжающих, но не слишком тщательно, сейчас мирное время, угрозы нет. Махали рукой, пропускали почти всех.

Энлиль-нацир повел караван к воротам. Я шел сзади, держась за веревку последнего осла. Сердце билось чаще. Не от страха, от предвкушения.

Наконец-то начинается мое настоящее приключение.

Когда мы подошли к воротам Иштар ближе, толпа сгустилась. Караваны, повозки, пешие путники, торговцы с корзинами на головах, стада коз, которые блеяли и путались под ногами. Шум нарастал: крики, ругань, скрип колес, топот копыт, блеяние животных.

Стражники стояли по обе стороны ворот. Четверо воинов в бронзовых шлемах с гребнями, с копьями и большими прямоугольными щитами из дерева, обтянутыми кожей. Кольчуги из бронзовых чешуек покрывали торс, под ними льняные туники. Лица безразличные и скучающие.

Жара выматывала даже их. Они махали руками, пропуская караваны почти без проверки. Иногда останавливали, задавали вопросы, но редко.

Один из стражников окликнул Энлиль-нацира:

— Откуда?

— Из Эшнунна, — ответил Энлиль-нацир. — Везем зерно на продажу.

Стражник оглядел мешки на ослах и кивнул.

— Проходи. Налог заплатишь у смотрителя рынка.

— Заплачу, — буркнул Энлиль-нацир.

Караван двинулся. Я шел сзади, держась за узду последнего осла. Прошли под аркой ворот, широкой, высокой, уходящей в толщу стены. Под воротами прохладно, густая тень после палящего солнца.

Стены толстые, метров семь, я считал шаги, пока проходил. Кирпич обожженный, красно-коричневый, плотно подогнанный. Свод над головой украшен рельефами: драконы мушхушшу и быки, покрытые глазурью. Синие, желтые, белые плитки складывались в фигуры.

Дракон с чешуйчатым телом, змеиной шеей, рогами на голове, когтистыми лапами. Священное животное Мардука. Бык символ Адада, бога грозы.

Красиво. Впечатляюще. Власть, вырезанная в камне и глине.

Вышли с другой стороны, и город сразу ударил по всем чувствам.

Шум. Невероятный, оглушающий. Крики торговцев, зазывающих покупателей. Лай собак. Визг свиней, которых гнали на убой. Звон молотков из кузниц. Скрип колес повозок. Плач детей. Смех. Ругань. Песня пьяного, который, шатаясь, брел по улице. Разговоры на десятках языков: аккадский, арамейский, эламский, греческий, финикийский, персидский. Вавилон говорил на всех языках мира.

Запахи. Специи, корица, тмин, кориандр, шафран, кардамон, смешивались с вонью навоза, мочи, гниющих отбросов. Дым от очагов, где жгли кизяк. Ладан из храма, сладкий, тяжелый и душный. Мирра. Пот тысяч тел.

Печеный хлеб из пекарни: запах дрожжей, теплого теста и корочки. Рыба, которую жарили на углях прямо на улице. Мясо, баранина на вертеле, жир шипя, капал на угли. Кожа из мастерской дубильщика, едкий и кислый запах.

Толпа. Плотная, давящая, движущаяся в разные стороны одновременно. Тысячи людей.

Жители протискивались мимо караванов, толкались и ругались. Торговцы несли корзины на головах, ловко балансируя. Носильщики тащили мешки на плечах, согнувшись под их тяжестью.

Женщины шли тоже с кувшинами на головах, не обращая внимания на окружающих. Дети носились под ногами, гонялись друг за другом, воровали финики из корзин. Рабы тащили паланкины, где сидели богачи. Жрецы в белых одеждах, головы выбриты, шли медленно, важно, толпа расступалась перед ними.

Вавилон.

Я шел, оглядываясь по сторонам, впитывая детали.

Улица, от ворот Иштар, Процессионный путь, Айибуршабу. Широкая, около двадцати локтей, примерно десять метров, самая широкая в городе.

Вымощена обожженным кирпичом, красным, плотно подогнанным. По краям бордюры из белого известняка. Между плитами почти нет щелей, дождевая вода стекает в канавки по сторонам, ведущие в подземные каналы.

Стены вдоль улицы высокие, около пяти метров, покрыты глазурованными плитками. Изображения львов. Сотни львов, желтых, белых, с гривами, идущих процессией. Священные животные Иштар, богини любви и войны. Каждый лев выложен из отдельных плиток, обожженных и покрытых эмалью. Они сверкали и переливались на солнце.

Эта улица использовалась для религиозных процессий. Во время праздника Акиту, в начале года, статую Мардука несли от храма Эсагила к Дому Акиту за городом. Жрецы, музыканты, танцоры, тысячи людей. Царь шел впереди, вел бога за руку. Символическое действо, бог выбирает царя заново каждый год.

Сейчас здесь обычный день. Толпа, шум, суета.

Мы шли по Процессионному пути. Я смотрел по сторонам, запоминал все, что видел.

Дома вдоль улицы непростые. Это дворцы знати, храмы и общественные здания. Стены из обожженного кирпича, побелены известью. Окна узкие, высоко над землей, на них решетки из бронзы. Двери массивные, деревянные, обитые медью, с резными узорами. Перед некоторыми дверями стояли стражники, охраняли дома богачей.

Справа виднелся дворец. Южный дворец Навуходоносора. Стены высокие, метров десять, из обожженного кирпича, покрытые глазурованными плитками, синими, желтыми, белыми. Изображения драконов, львов и пальм. Ворота огромные, бронзовые, с изображением царя, побеждающего врагов. Десятки стражников у ворот, в полном вооружении. Просто так не пройдешь.

Слева храм Нинмах, богини-матери. Белые стены, колонны у входа, жертвенник перед дверью. От жертвенника поднимался дым, значит там приносили жертву. Жрецы пели гимны, голоса монотонные и протяжные.

Дальше зиккурат Этеменанки. Вавилонская башня. Она возвышалась над городом, видна была отовсюду.

Семь ярусов, каждый меньше предыдущего, поднимались в небо. Первый ярус огромный, квадратный, из кирпича, длина стороны девяносто метров. Высота первого яруса тридцать три метра.

Второй ярус высотой восемнадцать метров. Третий в шесть. Остальные ярусы еще меньше.

Каждый ярус окрашен в свой цвет: нижний в черный (битум), второй в красный, третий в белый, четвертый синий, пятый серебряный, шестой золотой, седьмой тоже золотой, но ярче чем предыдущий. На вершине святилище Мардука, маленькое здание с золотой крышей, сверкающей на солнце.

На вершину вела лестница, длинная, крутая, с узкими ступенями. Белуму никогда туда не поднимался, простым людям туда нельзя. Только жрецы. Говорят, наверху золотое ложе, где Мардук отдыхает, когда спускается на землю. Жрица спит там, ждет бога. Священная проституция, часть культа.

Зиккурат строили веками. Начали еще при Хаммурапи, продолжили при его потомках. Ассирийцы частично разрушили башню, когда захватили Вавилон. Навуходоносор восстановил ее, достроил, сделал еще величественнее.

Высота всего сооружения девяносто метров. На сегодняшний день это самое высокое здание в мире.

Память Белуму знала эти детали, ведь он слышал рассказы о башне и Вавилоне, читал записи в храмовых табличках, когда учился на писца.

Я смотрел на зиккурат, думая, что когда-то, через две с половиной тысячи лет, его раскопают археологи. Найдут фундамент, остатки стен, черепки кирпичей. Восстановят облик по описаниям Геродота. Но сейчас он здесь, передо мной, живой, огромный, подавляющий.

Глава 4. Вавилон

Последний осел снова притормозил, отвлекся. Я дернул за веревку.

— Белуму! — крикнул Энлиль-нацир. — Смотри за ослом!

— Смотрю, — отозвался я.

Мы свернули с Процессионного пути на боковую улицу. Здесь уже другая картина.

Улица узкая, около пяти локтей (два с половиной метра), едва хватало для повозки. Покрытие просто утоптанная земля, местами плиты из необожженного кирпича, потрескавшиеся, неровные.

Вдоль улицы стояли дома. Двух-трехэтажные, из необожженного кирпича, высушенного на солнце. Стены серо-коричневые, местами облупившиеся, местами покрытые побелкой, которая осыпалась.

Окна узкие, высоко расположены, просто проемы, завешенные тростниковыми циновками или тканью. Двери низкие, деревянные, потертые, без украшений.

Первые этажи домов часто занимали лавки или мастерские. Открытые проемы, где видно, как работали ремесленники или торговцы раскладывали товар. Гончар лепил амфору на круге, вращая его ногой с монотонным скрипом. Руки мокрые от глины, лицо сосредоточенное. Рядом стояли готовые амфоры, сохнущие на солнце.

Ткач сидел за станком, челнок мелькал туда-сюда, нити переплетались. Ткань льняная, грубая и некрашеная. Для простых людей.

Кузнец бил молотом по наковальне, звон металла резал уши. Жар от горна чувствовался даже с улицы. Раб качал меха, раздувал огонь. Искры летели, оседали на землю.

Пекарь выгружал лепешки из печи, глиняной, куполообразной, вмурованной в стену дома. Лепешки круглые, плоские, с пузырями на поверхности. Запах свежего хлеба смешивался с запахом дыма.

Перед лавками стояли навесы из тростника или ткани, дающие тень. Торговцы сидели в тени, обмахивались веерами из пальмовых листьев, зазывали прохожих.

— Эй, купи финики! Свежие, из Дильмуна!

— Лучшее масло в Вавилоне! Кунжутное, оливковое!

— Ножи, топоры, серпы! Бронза из Кипра!

— Ткани из Тира! Пурпур, лен!

Я слушал и запоминал названия мест. Дильмун остров в Персидском заливе, откуда привозят финики и жемчуг. Кипр остров на западе, там медные рудники. Тир знаменитый финикийский город, центр производства пурпура.

Мы шли дальше. Улицы становились все уже. Дома стояли плотнее, стена к стене, образуя сплошные кварталы. Крыши плоские, покрытые тростником и глиной. На крышах сушили финики, хранили инструменты, иногда спали в жаркие ночи.

Внутренние дворики центр каждого дома. Я видел их через открытые двери. Небольшие, квадратные, посреди дома. Там готовили, стирали, играли дети.

Внутри колодец или кувшины с водой. Очаги для готовки, глиняные, с отверстием для дров. Рядом сидели женщины, толкли зерно в ступках, пекли лепешки и шили одежду. Окон, выходящих на улицу, почти не было, чтобы защититься от пыли, шума, воров и жары.

Вдоль некоторых улиц тянулись канавы, узкие, прорытые в земле, облицованные обожженным кирпичом. Туда стекали помои и нечистоты из домов.

Канавы вели к каналам, которые несли грязь за город. Не везде это работало, во многих кварталах канавы забиты, вода застаивалась, стояла страшная вонь. Но это хотя бы попытка организовать санитарию.

Внутри города протекали несколько каналов, отведенных от Евфрата. Главный, Арахту, пересекал город с севера на юг. Вода в нем зеленоватая, медленная, застоявшаяся.

По берегам женщины стирали белье, ополаскивали овощи, тут же купались дети, визжа от удовольствия. Через каналы перекинуты мосты, каменные, широкие, с перилами. Некоторые мосты разборные, на ночь их у ям бирали, чтобы ограничить движение между кварталами, предотвратить воровство.

Мы прошли мимо моста. Стражники стояли у входа, проверяли прохожих. Не всех, только тех, кто выглядел подозрительно.

Дальше квартал богачей. Дома здесь больше, в два-три этажа, стены побелены, двери украшены резьбой по дереву. Меньше шума, меньше вони. Рабы подметали улицу перед входом. Стражники стояли у ворот некоторых домов, охраняя имущество хозяев.

Я заметил сад за одной из стен. Там виднелись деревья: финиковые пальмы, гранаты, инжир. Зелень в городе роскошь, ее могли позволить немногие. Воду для полива подавали из канала с помощью водоподъемных устройств.

Потом снова бедный квартал. Дома обветшалые, стены облупились, двери покосились. Грязные, полуголые дети играли в пыли. Женщина сидела у порога, кормила грудью младенца, одновременно отгоняя мух. Старик лежал в тени, прикрыв лицо тряпкой, спал или умер, непонятно.

Контраст разительный. Богатство и нищета соседствуют рядом. Дворцы и лачуги вместе. Так устроен этот мир.

Энлиль-нацир уверенно вел караван, знал дорогу. Мы миновали еще несколько перекрестков, свернули на улицу, где усилился запах специй.

— Белуму, — окликнул Энлиль-нацир. — Проверь веревки на всех ослах. Скоро рынок, не хочу, чтобы мешки свалились.

Я прошелся вдоль каравана, проверил каждую веревку. Одна действительно ослабла, я подтянул ее, закрепил узел. Остальные держались надежно.

— Все в порядке, — доложил я.

— Хорошо. Идем дальше.

Мы свернули еще раз. И вышли на рынок.

Огромная площадь. Я остановился на мгновение, ошеломленный размахом.

Рынок на пространстве в двести квадратных метров, может больше. Вся площадь заставлена рядами лавок, навесов из тростника и ткани, повозками, караванами, временными прилавками. Тысячи людей. Может, десять тысяч. Толпа двигалась, как живой организм, перетекала между рядами, сгущалась возле палаток популярных торговцев, разжижалась в проходах.

Шум оглушающий. Крики торговцев, зазывающих покупателей, перебивающих друг друга. Торговля, споры и ругань. Лай собак. Блеяние коз, которых продавали. Визг поросят. Крики детей. Смех. Звон серебра, которое взвешивали на весах.

Зерно: ячмень, пшеница, полба. Мука свежемолотая. Хлеб печеный. Финики, виноград, гранаты и инжир. Лук, чеснок, огурцы. Мясо, баранина, козлятина. Рыба свежая, только что выловленная из Евфрата. Специи, целые горы специй, тмин, кориандр, корица, шафран. Ладан, мирра. Кожа из мастерских. Ткани: шерсть, лен, хлопок. Керамика, металл, дерево.

Все, что можно купить и продать в мире, было здесь.

Рынок делился на секции. Зерновой рынок, там, куда мы направлялись. Рынок тканей дальше.

Рынок керамики. Рынок металлов. Рынок скота. Рынок рабов, там продавали людей, как животных. Рынок специй и благовоний. Каждая секция занимала свой участок, торговцы группировались по товару.

Энлиль-нацир вел караван к зерновой секции. Мы протискивались сквозь толпу. Люди расступались неохотно, ругались и толкались. Ослы упирались, не хотели идти в гущу. Приходилось тянуть их и подгонять.

Наконец мы добрались. Зерновой рынок представлял из себя ряды лавок и навесов, где торговцы сидели за прилавками. Перед ними стояли мешки с зерном, горы лепешек, корзины с мукой. Покупатели толпились, проверяли товар и торговались.

Энлиль-нацир остановил караван у края площади, в относительно свободном месте.

— Все, — сказал он. — Дошли. Теперь будем продавать.

Он оглядел ряды торговцев, прикидывая, к кому подойти.

— Белуму, стой здесь. Смотри за ослами. Если кто подойдет воровать, кричи. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— И не отвлекайся. Здесь тьма воров. Отвернешься сразу мешок украдут.

— Не украдут, — заверил я.

Энлиль-нацир и Аплайа пошли вглубь рынка, искать покупателя. Я остался с ослами.

Стоял, держась за веревку, оглядывался. Наблюдал. Запоминал.

Рынок жил своей жизнью. Торговцы зазывали покупателей, расхваливали товар. Покупатели торговались, сбивали цену.

Носильщики таскали мешки, гнули спины под тяжестью. Писцы сидели под навесами, записывали сделки на глиняных табличках за небольшую плату.

Менялы взвешивали серебро на весах, проверяли чистоту металла. Воры шныряли в толпе, высматривали добычу. Стражники ходили парами, следили за порядком, но их было мало, несколько десятков на весь огромный рынок.

Я слушал разговоры, запоминал цены.

Торговец зерном кричал:

— Ячмень! Свежий, этого года! Одиннадцать сиклей за гур!

Другой торговец перебивал:

— У меня десять! Качество лучше!

Пекарь подошел, проверил зерно, взял горсть, понюхал, попробовал на зуб, растер между пальцами. Кивнул.

— Дам девять.

— Девять? — возмутился торговец. — Это грабеж! Десять последняя цена!

— Девять с половиной.

— Ладно, десять без четверти. Только потому что ты постоянный покупатель.

— Договорились. Отмерь мне три гура.

Они пожали руки, скрепляя сделку. Писец подошел и записал договор на табличку. Пекарь достал кожаный мешочек, отвесил серебро на весах торговца. Маленькие серебряные кольца, блестящие и звенящие.

Я смотрел дальше. Здесь не только зерно, а все что нужно для такой продажи.

Вон гончар продавал амфоры, среднего размера, для масла или вина. Цена полтора сикля за штуку. Рядом торговец маслом покупал такие же у перекупщика. Платил два с половиной сикля. Разница один сикль. Больше шестидесяти процентов наценки.

Плетельщик корзин жаловался соседу:

— Не успеваю. Заказов тьма. Пекари требуют, торговцы финиками тоже. А я один, жена помогает, но мало толку.

— Найми помощника, — советовал сосед.

— На что найму? Корзина стоит четверть сикля. Работы на полдня. Если помощнику платить, ничего не останется.

— Тогда подними цену.

— Подниму, покупать не будут. Другие плетельщики дешевле продают.

Классическая проблема мелкого производителя. Низкая цена, низкая маржа, не хватает на масштабирование.

Я слушал и запоминал. Видел возможности. Амфоры можно взять у гончара дешево, продать торговцу маслом дороже. Корзины тоже. Посредничество проверенная схема.

Но нужен стартовый капитал. Хотя бы три-четыре сикля, это примерно тридцать граммов серебра. А у меня сейчас ноль.

Значит, нужно взять в долг. Уговорить кого-то дать товар с отсрочкой оплаты. Риск огромный, если не продам, останусь должен.

А долги здесь не прощают. По законам Навуходоносора, не вернул долг, можешь стать рабом. Или тебя убьют. Законы жестче, чем при Хаммурапи.

Но другого выхода нет.

Я осматривал рынок дальше. Заметил секцию, где торговали тканями. Рулоны льна, шерсти, хлопка. Торговец кричал:

— Лен из Египта! Тонкий, белый! Лучший в городе!

Цена три сикля за рулон длиной десять локтей (около пяти метров). Рядом портной покупал такой лен у перекупщика. Платил четыре сикля.

Снова наценка. Везде наценка. Посредники наживаются, производители еле сводят концы.

Классическая экономика.

Вскоре вернулись Энлиль-нацир и Аплайа. Лица недовольные и хмурые.

— Девять сиклей предлагают, — буркнул Энлиль-нацир. — Девять! За гур! Месяц назад двенадцать давали!

— Урожай хороший, — сказал Аплайа философски. — Зерна много. Цены падают.

— Падают… — Энлиль-нацир сплюнул в сторону. — Что делать будем?

— Продавать. Куда денешься.

Энлиль-нацир вздохнул тяжело.

— Ладно. Пошли.

Они подошли к одному из торговцев, толстому мужику с жирным лицом, маленькими глазками и тройным подбородком. Сидел под навесом, обмахивался веером. Рядом лежал раб, такой же худой, измученный, с клеймом на плече.

Энлиль-нацир начал торговаться.

— Десять сиклей за гур, — сказал он.

Толстяк поковырял в зубах соломинкой, равнодушно посмотрел на зерно.

— Много. Дам восемь.

— Восемь?! — возмутился Энлиль-нацир. — Это издевательство! Девять.

— Восемь с половиной.

— Девять без четверти.

Толстяк зевнул, будто разговор утомлял его.

— Ладно. Восемь и три четверти. Последняя цена. Бери или уходи. Продавцов много.

Энлиль-нацир скрипнул зубами, сжал кулаки. Хотел послать толстяка куда подальше. Но сдержался. Нужно продавать. Везти обратно потеря времени и денег.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Восемь и три четверти. Сволочь ты.

Толстяк усмехнулся.

— Деловые качества, друг. Не обижайся. Сколько у тебя?

— Пять гуров.

Толстяк достал счеты, деревянную раму с костяшками на проволоке. Посчитал.

— Пять гуров по восемь и три четверти сикля…— он двигал костяшки, шевелил губами. — Сорок три с половиной сикля. Согласен?

Энлиль-нацир кивнул мрачно.

— Согласен.

Толстяк достал весы, маленькие, бронзовые, потертые от использования. Достал мешочек с серебром.

Начал отвешивать маленькие серебряные кольца, размером с ноготь мизинца. Клал на одну чашку весов, на другую гирьки: сикли, половины сиклей, четверти. Считал вслух, бормотал.

Я смотрел внимательно, запоминал процесс. Серебро основа экономики. Монет нет, все идет на вес. Каждая сделка требует весов. Обман распространен: недовес, фальшивое серебро, смешанное со свинцом или медью. Поэтому покупатели всегда проверяют на своих весах.

Толстяк отвесил серебро, пересыпал в кожаный мешочек, передал Энлиль-нациру. Тот взял, пересыпал на свои весы и проверил. Лицо недоверчивое и напряженное. Пересчитал дважды. Кивнул.

— Верно.

Сделка завершена.

Теперь нужно разгружать зерно.

— Белуму, — позвал Энлиль-нацир. — Помогай.

Я подошел. Мы начали снимать мешки с ослов, передавали их рабу толстяка. Раб таскал их к складу, глиняному строению за навесом. Мешки тяжелые, каждый по три-четыре мины (полтора-два килограмма). Спина ныла, руки горели от грубой ткани мешков.

Разгрузили все пять гуров, примерно пятнадцать мешков. Ослы остались пустые, сразу повеселели.

Энлиль-нацир вытер пот со лба, подошел ко мне.

— Ладно, Белуму. Дошли. Работа сделана. Вот тебе за помощь.

Он достал из мешочка три финика и половину лепешки. Протянул мне.

Я взял и посмотрел на это. Это все? За целый день работы три финика и половина черствой лепешки?

Жадный ублюдок.

Но я промолчал. Взял и кивнул.

— Спасибо.

Энлиль-нацир хмыкнул.

— Не за что. Ты работал хорошо. Осла не упустил, мешки не уронил. Если понадоблюсь снова, найди меня здесь, на зерновом рынке. Спроси Энлиль-нацира из Эшнунна. Может, возьму еще раз.

— Хорошо, — сказал я.

Он повернулся, подозвал Аплайю. Они увели ослов и растворились в толпе рынка.

Я остался один. На огромном рынке, в Вавилоне, столице мира, с тремя фиников и половиной лепешки в руке.

Ну что ж.

Начало положено.

Теперь предстоит настоящая работа.

Я огляделся. Солнце клонилось к закату, но рынок еще работал. Торговцы начали сворачивать лавки, убирать товар, но это медленный процесс, еще час-два будут торговать.

У меня есть время изучить рынок получше. Понять, кто что продает, какие цены, где возможности.

Завтра начну. План простой. Риск огромный. Но другого выхода нет.

Я съел один финик. Медленно, растягивая удовольствие. Сладкий, липкий, с косточкой внутри. Немного утолил голод.

Остальное оставил на потом. Не знаю, когда снова поем.

Пошел изучать рынок дальше.

Вавилон, встречай. Александр Громов пришел за своей долей.

Вскоре солнце село за городские стены. Небо из синего превратилось в оранжевое, потом в темно-фиолетовое. Начали проступать звезды, яркие, крупные и непривычно четкие. Луна поднималась над зиккуратом Этеменанки, освещая его золотую вершину.

Я стоял на краю рынка, который постепенно пустел. Торговцы сворачивали лавки, убирали товар в склады или увозили на ослах. Стражники обходили площадь, проверяли, не осталось ли беспризорников или воров. Один остановился, подозрительно оглядел меня.

— Ты чего тут стоишь? — спросил он. — Рынок закрывается.

— Ухожу уже, — ответил я.

Он кивнул и пошел дальше.

Нужно искать место для ночлега. Денег нет. Три финика и половина лепешки это не капитал. Гостиниц для бедняков я тут не видел. Постоялые дворы существовали, но они для караванщиков, торговцев, тех, у кого есть серебро.

Оставалось два варианта: ночевать на улице или найти кого-то, кто пустит переночевать.

Первый вариант неприятный. Ночи здесь теплые, не замерзну, но спать на земле, без защиты, в чужом городе большой риск. Воры, бродяги, стражники, которые могут принять за бездомного и прогнать или избить.

Второй вариант лучше. Но кто пустит незнакомца?

Можно еще постучаться в храм, но я не доверял жрецам.

Я пошел по улицам, вглядываясь в лица и оценивая возможности.

Город менялся с наступлением темноты. Днем он кипел, шумел, переполнялся людьми. Вечером успокоился и затих. Лавки закрылись, ремесленники закончили работу, ушли по домам. На улицах оставались в основном те, кто искал развлечений.

Таверны. Их много в бедных кварталах. Небольшие, грязные и дешевые. Там пили пиво, ели простую еду, играли в кости, ссорились и дрались.

Я свернул в переулок, где заметил вывеску над дверью, глиняная табличка с изображением кувшина. Таверна. Из дверного проема лился свет масляных ламп, слышались голоса, смех, доносился запах пива.

Зашел внутрь.

Глава 5. Таверна

Помещение небольшое, около десяти локтей в длину и пяти в ширину (примерно пять на два с половиной метра). Потолок низкий, закопченный от ламп. Стены из необожженного кирпича, побелены известью, местами облезли. Пол глиняный, утоптанный, грязный, то и дело попадались пятна от пролитого пива, следы плевков и мусор.

Вдоль стен грубо сколоченные низкие скамьи из дерева. За столами сидели мужчины, человек десять. Рабочие, носильщики, мелкие ремесленники, судя по одежде. Набедренные повязки, грязные туники, мозолистые руки. Пили пиво из глиняных кружек, жевали лепешки, играли в кости. Говорили громко, ругались и смеялись.

В углу глиняный очаг, внутри горел огонь. На огне стоял котел, откуда шел пар и запах тушеного мяса, козлятины, судя по аромату. Рядом с очагом стояли бочки с пивом, стянутые веревками и деревянными обручами.

За стойкой, импровизированной из досок на козлах, стояла женщина. Лет двадцати пяти, может чуть старше.

Смуглая, с темными волосами, собранными в пучок на затылке. Лицо усталое, но симпатичное: правильные черты, большие карие глаза, полные губы. Одета в простую льняную тунику, выцветшую, с пятнами, перехваченную веревкой на талии. Туника короткая, чуть выше колен, чтобы удобнее работать. Руки сильные, привычные к тяжелому труду.

Она разливала пиво из кувшина в кружки, подавала посетителям, собирала серебро и вытирала столы тряпкой.

Я подошел к стойке.

Она подняла глаза, оглядела меня. Взгляд быстрый и оценивающий. Незнакомец, грязный, без денег, наверняка видела тысячи таких.

— Что нужно? — спросила она. Голос низкий, чуть хриплый.

— Пива, — сказал я.

— Сикль за кружку.

Я полез за пазуху, достал один финик. Протянул ей.

— Только это есть. Хватит?

Она взяла финик, взвесила на ладони и усмехнулась.

— Финик это четверть сикля, если свежий. А этот уже подвявший. Но ладно. Дам полкружки.

Она взяла кружку, наполнила наполовину из кувшина, поставила передо мной.

— Пей.

Я взял кружку. Пиво теплое, густое, мутное, с осадком на дне. Ячменное, с кисловатым привкусом. Не шампанское из «Метрополя», но сойдет. Сделал глоток. Освежает, утоляет жажду.

— Спасибо, — сказал я.

Она кивнула, повернулась и пошла обслуживать других посетителей.

Я пил медленно, растягивая удовольствие. Оглядывался, слушал разговоры.

Двое мужчин за соседним столом спорили о ценах на медь.

— Говорю тебе, медь подорожала! — настаивал один, коренастый, с длинной бородой. — Месяц назад три сикля за мину давали, теперь четыре просят!

— Врешь! — возражал второй, тощий. — Я вчера покупал, три с половиной дали.

— Где покупал?

— У армянина, на металлическом рынке.

— Армяне всегда дешевле продают. Но качество хуже. Медь у них с примесями.

Они продолжали спорить. Я запомнил информацию. Медь дорожает. Значит, спрос растет. Может, активно идет строительство, кузнецам нужен металл.

Трое других играли в кости. Бросали на стол, считали очки и передавали серебро. Азартная игра, запрещенная законами, но все равно популярная. Стражники закрывали глаза, если им платили.

Женщина вернулась к стойке, вытерла кружки тряпкой. Я посмотрел на нее внимательнее.

Усталая. Очень усталая. Плечи опущены, под глазами тени. Но держится, работает. Одна, без помощников. Скорее, хозяйка или нечто вроде управляющей.

Я почуял возможность.

Допил пиво, поставил кружку на стойку.

— Еще? — спросила она, не глядя.

— Больше нет денег, — признался я. — Но я могу отработать. Помочь с чем-нибудь.

Она подняла глаза, скептически посмотрела на меня.

— Отработать? Чем ты поможешь?

— Что нужно сделать? — спросил я. — Принести кувшины с водой? Вытереть столы? Бочки перекатить?

Она усмехнулась.

— У меня нет денег платить помощнику.

— Не прошу денег, — сказал я. — Только еду. И может, угол, где переночевать.

Она прищурилась.

— Почему я должна пускать незнакомца?

— Потому что ты устала, — сказал я просто. — Видно, что работаешь одна. Помощь не помешает. Я не вор, не пьяница. Помогу, и уйду утром. Честно говорю.

Она снова оценивающе посмотрела на меня. Я выдержал ее взгляд, не отводил глаз. Старался сохранить открытое лицо и легкую искреннюю улыбку.

Наконец она вздохнула.

— Ладно. Видишь бочку у стены? Она пустая. Отнеси на склад, во двор. Принеси полную из погреба. Справишься?

— Справлюсь.

Она указала на дверь в задней части таверны.

— Погреб там. Ступеньки вниз, увидишь бочки. Возьми любую.

Я пошел к пустой бочке. Тяжелая, хоть и пустая, дерево толстое, обручи железные. Обхватил и поднял. Спина заныла, но я справился. Потащил к двери.

Дверь вела во внутренний дворик. Маленький, метра три на три, окруженный стенами соседних домов. Земляной пол, кучи мусора в углу, запах мочи и гнили. Колодец посередине, каменное кольцо, ворот, ведро на веревке. В углу навес, под ним сложены пустые бочки, амфоры, разбитая керамика.

Я поставил бочку под навес. Вернулся в таверну, спустился в погреб.

Лестница крутая, ступени узкие, скользкие. Темно, видно только за счет слабого света из таверны.

Внизу подвал, низкий, с земляным полом. Бочки стояли вдоль стен, десятка два. Полные и пустые. Я выбрал одну полную, попробовал поднять. Тяжелая. Обхватил, напрягся и поднял. Потащил наверх.

Тяжело. Очень тяжело. Тело Белуму не привыкло к таким нагрузкам. Мышцы горели, спина трещала. Но я тащил, стиснув зубы.

Поднялся наверх, втащил бочку в таверну. Поставил у стойки.

Женщина смотрела, одобрительно кивнула.

— Неплохо. Теперь вытри столы. Тряпка вон там.

Я взял тряпку, грязную, мокрую, пахнущую кислятиной. Начал вытирать столы. Посетители удивленно покосились на меня, но не мешали. Один пьяный попытался схватить меня за руку, потребовал еще пива. Я вежливо отстранился, сказал: обратись к хозяйке.

Вытер все столы. Собрал пустые кружки, отнес к стойке.

Женщина разливала пиво новому посетителю. Покончив, обернулась ко мне.

— Теперь принеси воды из колодца. Три кувшина. Там, во дворе.

Я кивнул, взял кувшины, глиняные, с узким горлом и двумя ручками, вышел во двор.

Подошел к колодцу, опустил ведро и вытащил. Вода мутная, с осадком, но пить можно. Наполнил кувшины, один за другим. Затащил в таверну.

Женщина кивнула.

— Садись. Дам поесть.

Я сел на скамью у стойки. Она достала миску, наложила туда тушеной козлятины из котла, добавила лепешку, поставила передо мной. Налила кружку пива.

— Ешь.

Я с аппетитом поел. Мясо жесткое, жилистое, сильно приправленное тмином и чесноком, но вкусное. Лепешка черствая, но я размачивал ее в похлебке. Запил пивом. Голод отступил.

— Спасибо, — сказал я закончив ужин.

Она пожала плечами.

— Поработал, получил ужин.

Я доел, отставил миску.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она посмотрела на меня.

— Шамат.

— Красивое имя, — сказал я. — Значит «объятие»?

Она усмехнулась.

— Знаешь значения имен?

— Учился немного, — ответил я. — Писцом, в Сиппаре. Правда, не закончил.

— Писец? — она подняла бровь. — Не похож.

— Жизнь сложилась по-другому, — сказал я. — Потерял отца, а дядя прогнал. Вот и брожу теперь.

Она кивнула понимающе.

— У многих так. Я тоже… муж умер два года назад. Лихорадка. Оставил эту таверну и долги. Долги я выплатила, теперь работаю одна.

— Одной тяжело, — заметил я.

— Тяжело, — согласилась она. — Но выбора нет. Наемный работник стоит дорого. Нужно платить треть сикля в день, плюс кормить. Не потяну.

Я кивнул. Треть сикля это около трех граммов серебра. Для мелкой таверны в бедном квартале это много.

Посетители начали расходиться. Уже поздно, за окном темень, только луна светит. Один за другим они расплачивались и уходили. Остался последний, пьяный, он дремал, уронив голову на стол.

Шамат подошла к нему, потрясла за плечо.

— Эй, просыпайся. Закрываемся.

Он проснулся, заморгал, поднялся и шатаясь, пошел к выходу. Вышел.

Шамат закрыла дверь на засов, деревянный брус, вставленный в пазы. Погасила несколько ламп, оставила одну гореть.

Обернулась ко мне.

— Ладно. Помог, заслужил ночлег. Можешь спать здесь, на скамье. Или наверху, у меня. Там чуть удобнее.

Она сказала это просто, без кокетства, но я уловил намек.

Я посмотрел на нее. Усталая, но привлекательная женщина. Одинокая. Два года провела без мужчины, это долгий срок.

А у меня достаточно опыта обращения с женщинами.

Я улыбнулся, легко, без наглости.

— Наверху и вправду удобнее.

Она усмехнулась, чуть качнула головой.

— Пошли.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице в углу таверны. Лестница скрипела, ступени прогибались под весом.

Наверху маленькая комната. Метра три на три, не больше. Потолок низкий, покатый, это крыша дома. Пол деревянный, доски неровные. В углу циновка, служащая постелью, накрытая тонким одеялом из козьей шерсти.

Рядом глиняный кувшин с водой, миска, гребень из кости. Окно просто узкий проем, завешенный тканью. Масляная лампа на полу, горит тускло.

Жилище бедное, но чистое.

Шамат сняла тунику через голову, бросила в угол. Осталась голой. Тело худое, но с изгибами. Небольшая упругая грудь широкие, бедра, тонкая талия. Кожа смуглая и гладкая. На бедре змеился шрам, старый, от ожога или пореза.

Она легла на циновку и посмотрела на меня.

— Ну что стоишь?

Я снял набедренную повязку, лег рядом.

Она была прямой и искренней, без стеснения. Привыкла к мужчинам, к их телам, к сексу. Не девственница, не кокетка. Просто женщина, которой нужно тепло и близость.

Я целовал ее медленно, без спешки. Шею, плечи, грудь. Руки скользили по ее телу, находили точки, от ласк которых она вздрагивала, а потом тихо стонала. Многолетний опыт прошлой жизни не пропал даром, я знал, как доставить женщине удовольствие.

Она отвечала жадно, словно долго ждала этого. Руки цеплялись за мои плечи, ноги обвивали бедра. Дышала часто и прерывисто.

Мы долго занимались любовью. На узкой циновке было жарко, влажно и тесно. Тело у Белуму молодое, выносливости хоть отбавляй, даже несмотря на недоедание, тем более что я компенсировал опытом.

Когда закончили, она долго лежала рядом, тяжело дыша. Повернулась ко мне и заглянула в глаза.

— Ты не обычный бродяга, — сказала она тихо.

— Почему ты так решила? — спросил я.

— Обычные так не умеют, — усмехнулась она. — И не говорят так. Ты образованный. Откуда ты на самом деле?

— Из Сиппара, — повторил я. — Правда. Просто… жизнь сложилась так.

Она кивнула, не настаивая на продолжении истории.

— Ладно. Не мое дело. Можешь остаться до утра. Потом уходи. У меня нет денег кормить нахлебника.

— Уйду, — пообещал я. — Но если понадоблюсь, найди меня. Я буду где-то поблизости. На рынке.

Она усмехнулась.

— Может, и найду. Если захочу.

Легла на бок и закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Заснула быстро, усталость взяла свое.

Я лежал рядом, глядя в потолок.

Циновка неудобная и жесткая. Одеяло тонкое, колючее. Комната душная, пахнет потом и сексом. Но это намного лучше, чем улица.

Я получил не только ночлег. Это контакт, связь, хоть и незначительная. Шамат владелица таверны, пусть маленькой. У нее есть клиенты, информация и связи в квартале. Это может пригодиться.

Плюс она одинока. Легко управляемая, если правильно подойти.

Я усмехнулся в темноте.

Александр Громов ничуть не изменился. Даже здесь, в далеком прошлом, в древнем Вавилоне, в чужом теле, я остался собой. Циничный, расчетливый, использующий людей.

Но это и есть мой главный талант.

Я закрыл глаза. Завтра начну настоящую работу. А там посмотрим.

Заснул под звуки ночного Вавилона: лай собак, крики пьяных, скрип повозок, храп из соседнего дома.

Город не спал никогда.

И я теперь часть этого города.

Проснулся от света бьющего в глаза. Солнце пробивалось через щель в занавески на окне, резало по глазам. Жара уже наступала, воздух в этой комнате под крышей становился душным и плотным.

Шамат не спала. Сидела на циновке, расчесывала волосы гребнем из кости. Медленные и привычные движения. Волосы длинные, темные, за ночь они спутались, она терпеливо распутывала.

Я приподнялся на локте и посмотрел на нее. Утренний свет сделал ее моложе. Линии усталости на лице менее заметны.

— Проснулся, — констатировала она, не оборачиваясь.

— Проснулся, — подтвердил я. — Который час?

— Час после восхода, — ответила она. — Скоро нужно открывать таверну. Придут рабочие, они пьют пиво перед работой.

Я сел и потянулся. Тело ныло, циновка жесткая, спина затекла. Но выспался хорошо. Лучше, чем на земле в переулке.

Шамат закончила расчесывать волосы, собрала их в пучок и закрепила деревянной шпилькой. Встала и накинула тунику. Обернулась ко мне.

— Есть хочешь?

— Хочу, — признался я.

Она кивнула.

— Внизу покормлю. Потом уходи. У меня дела.

Мы спустились по скрипучей лестнице в таверну. Внизу пахло застоявшимся пивом и дымом. Шамат зажгла лампы, открыла дверь, впустила утренний ветерок. Снаружи чуть прохладнее, чем в комнате.

Она подошла к очагу, раздула угли и подбросила сухой кизяк. Огонь разгорелся. Поставила на огонь котел с водой, бросила туда горсть ячменной крупы, щепотку соли.

— Каша скоро будет готова, — сказала она. — Садись.

Я сел на скамью у стойки. Смотрел, как она двигается, уверенно, экономно, без лишних движений. Привычка к работе.

Она достала две миски и две лепешки. Каша сварилась быстро, густая, пресная, с комками. Разлила по мискам, подала мне одну, села напротив с другой.

Мы молча поели. Каша горячая, обжигала язык, но я жадно ел. Голод давал о себе знать. Макал жесткую лепешку в кашу, чтобы размочить.

Шамат ела медленнее. Потом отставила миску, задумчиво посмотрела на меня.

— Что будешь делать? — спросила она.

— Искать работу на рынке, — ответил я. — Посмотрю, принюхаюсь.

— Работу… — она усмехнулась. — В Вавилоне работы много, но платят мало. Носильщики получают четверть сикля в день. Это две лепешки и кружка пива. Еле сводишь концы с концами.

Я кивнул.

— А если не наемником, а самому торговать?

Она пожала плечами.

— Если есть товар и деньги, то можно. Но без капитала не начнешь. Торговцы сидят на рынке не просто так, у них за спиной семьи, связи, серебро. Новичку тяжело пробиться.

— Связи можно завести, — сказал я. — Капитал накопить.

Она с улыбкой посмотрела на меня.

— Ты что-то чересчур нахальный. Откуда такая уверенность?

— Вот отсюда, — ответил я, коснувшись пальцем виска. — Если голова работает, деньги найдутся.

Она хмыкнула.

— Может, и так. Но будь осторожен. Вавилон большой, здесь легко пропасть. Воры, мошенники, продажные стражники. Если нет защиты, могут ограбить, убить, продать в рабство.

— Как продать в рабство? — спросил я. — Я же свободный человек.

Она горько усмехнулась.

— Свободный человек без документов, без свидетелей, без семьи, кто докажет, что ты свободный? Поймают стражники, скажут, что ты беглый раб. Продадут работорговцу. Кто за тебя заступится?

Я задумался. Действительно. У меня нет документов, нет связей, нет никого, кто подтвердит мое происхождение. В этом мире документы это глиняные таблички с печатями. Но у меня их нет.

— Как же тогда защититься? — спросил я.

— Найди покровителя, — сказала Шамат. — Богатого торговца, жреца или чиновника. Работай на него, зарекомендуй себя. Он защитит, если будут проблемы. Без покровителя в Вавилоне не выжить.

Я запомнил совет. Покровитель. Связи. Защита. Это было важно в моей прошлой жизни, важно и сейчас. Что-то всегда остается неизменным.

— Что еще мне нужно знать? — спросил я.

Она подумала, прихлебывая воду из кружки.

— Рынки. Их несколько. Зерновой ты видел. Есть рынок тканей, керамики, металлов, скота, рабов. Каждый на отдельном месте. Если хочешь торговать, узнай, где что продают. Не путай места.

Я кивнул.

— Изучи налоги. Смотритель рынка берет налог с торговцев. Обычно это десятая часть от выручки. Если не заплатишь, выгонят, могут побить. Иногда берут меньше, если договоришься. Смотрителя зовут Набу-шум-укин, он жирный и жадный, но не дурак. С ним можно говорить, если у тебя есть серебро.

Я запомнил имя. Набу-шум-укин. Смотритель рынка.

— Затем храмы, — продолжила Шамат. — Главный храм Эсагила, бога Мардука. Там богатые жрецы, скупают ладан, масло и ткани для ритуалов. Цены платят хорошие, но только у проверенных поставщиков. Если пробьешься к ним, много заработаешь.

— Как пробиться? — спросил я.

— Связи, — повторила она. — Или взятка жрецу. Или поставь товар дешевле, чем другие торговцы. Но качество должно быть отличным. Жрецы не прощают обмана.

Я кивнул. Храмы это отличная возможность. Запомнил.

— Также тут везде кварталы, — сказала Шамат. — Город разделен на кварталы. Каждый контролируется старейшинами. Они решают споры, следят за порядком. Если живешь в квартале, плати взнос, иначе оттуда выгонят. Взнос небольшой, четверть сикля в месяц. Зато это защита. Если кто обидит, старейшины разберутся.

— А если я не живу в квартале? — спросил я. — Я буду бродягой?

Она пожала плечами.

— Да, тогда ты никто. Бездомный. Стражники могут схватить тебя, посадить в тюрьму или продать в рабство. Лучше найди жилье. Хотя бы угол в чьем-то доме. Плати немного, но будешь там записан.

Я понял. Нужно то, что в будущем называется прописка или регистрация. Иначе я стану изгоем.

— Старайся не нарушать законы, — продолжила Шамат. — Навуходоносор строгий правитель. За воровство отрубают руку или продадут в рабство. За убийство казнят. За долги тоже могут продать в рабство. Невыплату долга не прощают. Если взял в долг верни вовремя, иначе кредитор может подать на тебя жалобу, сделают рабом на три года или пока не отработаешь.

Я нахмурился. Жесткие законы. В долг брать рискованно. Но без капитала не начать.

— Что касается процентов, — добавила она. — Если берешь серебро в долг, платишь проценты. Обычно двадцать процентов в год, как при Хаммурапи. Но некоторые ростовщики берут больше, обходя законы. Называют это «партнерством» или «вложением». По факту это те же проценты, но выше.

Я запомнил. У них уже есть лазейки в законах. Интересно.

— Ну и напоследок, что касается женщин, — сказала Шамат с легкой усмешкой. — Раз ты такой… общительный. Знай, замужние женщины неприкосновенны. Измена карается жестко, могут утопить обоих любовников. Незамужние, вдовы, разведенные, с ними можно. Проститутки тоже. Но не путай жриц храма Иштар с обычными проститутками. Жрицы священные, с ними нужно быть осторожнее. Хотя они тоже дают за деньги, но это ритуал, часть культа.

Я усмехнулся.

— Понял. Буду осторожен.

Она хмыкнула.

— Сомневаюсь. Ты из тех, кто не думает о последствиях.

Она была права. Но я промолчал.

Шамат допила воду и встала.

— Ладно. Я рассказала, что знаю. Теперь уходи. Скоро придут посетители.

Я встал, поправил набедренную повязку. Привязал сандалии.

— Спасибо, — сказал я. — За ночлег, за еду, за советы.

Она пожала плечами. Вроде безразлично, но в глазах вспыхнули огоньки.

— Не за что. Ты отработал с лихвой. Мне давно не было так хорошо.

Я подошел к ней и остановился рядом. Посмотрел в глаза.

— Если понадоблюсь, я буду на рынке. Зерновом или рядом с ним. Спроси Белуму из Сиппара. Меня найдут.

Она усмехнулась.

— Может, ты и не понадобишься.

— Может, — согласился я. — Но если что нужно, ты знаешь где меня найти.

Она кивнула.

Я повернулся, пошел к двери. Остановился у порога, оглянулся.

— Еще увидимся, Шамат.

— Посмотрим, — ответила она.

Я вышел на улицу.

В Вавилоне наступило утро. Солнце уже высоко, жара нарастала. Улицы оживали, люди выходили из домов, открывали лавки, ремесленники начали работу.

Отовсюду доносился запах дыма, печеного хлеба, навоза и пота. Шум нарастал: крики, разговоры, лай собак, и блеяние коз.

Я пошел по улице, направляясь к рынку.

В кармане, точнее, за пазухой, два финика и кусок лепешки. Это все, что у меня есть.

Глава 6. Рынок

Рынок проснулся раньше меня. Когда я вышел на площадь, солнце едва поднялось над стенами города, но торговцы уже разворачивали лавки, раскладывали товар, кричали, зазывая первых покупателей.

Я шел между рядами, глядя по сторонам и впитывая информацию.

Зерновой рынок я знал, там вчера торговал Энлиль-нацир. Дальше начинался квартал керамики. Десятки гончаров выставили здесь свой товар: амфоры, кувшины, миски, чаши и светильники. Запах сырой глины смешивался с дымом от печей, где обжигали керамику.

Я остановился, наблюдая.

Гончары сидели у своих лавок, ждали покупателей. Большинство люди среднего возраста, с мозолистыми руками, перепачканными глиной. Одежда простая, часто забрызганная грязью.

Один привлек мое внимание. Пожилой мужчина, лет пятидесяти, сидел на низкой скамье перед лавкой. Лицо морщинистое, борода седая и короткая.

Руки, особенно кисти, привлекли внимание. Пальцы скрюченные, суставы опухшие, движения осторожные и болезненные. Артрит. Я видел такое у стариков в прошлой жизни, руки отказывают, работать невозможно.

Перед ним стояли амфоры. Штук двадцать, разных размеров. Преобладали средние, для масла или вина. Керамика хорошая, ровная, без трещин, обожженная как следует. Качественная работа.

Но покупателей не было. Гончар сидел один, смотрел на проходящих без особой надежды.

Я подошел ближе, рассматривая товар. Взял одну амфору в руки — средняя, около двух хин вместимостью (примерно десять литров). Легкая, стенки тонкие, но прочные. Ручки удобные. Горлышко узкое, масло не разольется.

— Хорошая работа, — сказал я вслух.

Гончар поднял на меня глаза.

— Будешь покупать или только смотреть? — спросил он. Голос хриплый и усталый.

— Пока смотрю, — ответил я, ставя амфору обратно. — Сколько просишь?

— Полтора сикля за среднюю, — сказал он. — Два за большую. Один за малую.

Я кивнул, прикидывая цены. Полтора сикля это около тринадцати граммов серебра. Вчера я видел, как торговец маслом покупал такие же амфоры у перекупщика по два с половиной сикля. Разница больше шестидесяти процентов.

Я огляделся. Дальше по ряду другой гончар продавал похожие амфоры по два сикля. Еще дальше тоже по полтора, как и этот старик. Цены примерно одинаковые.

Значит, проблема не в цене. Проблема в том, что гончары продают мелким покупателям, по одной-две амфоры. А крупные покупатели, торговцы маслом и вином, идут к перекупщикам, которые гарантируют объем и регулярность поставок.

Классическая цепочка. Производитель продает дешево, перекупщик накручивает, конечный покупатель переплачивает. Я видел это тысячу раз. В прошлой жизни, в любом рынке мира.

Нужно вклиниться в эту цепочку между производителем и перекупщиком.

Я снова посмотрел на гончара. Руки больные, лицо усталое. Ему очень нужны деньги, это видно по потертой одежде, по голодному взгляду.

Идеальная цель.

— Как тебя зовут, отец? — спросил я вежливо.

Он посмотрел удивленно, не ожидал вопроса.

— Иддин-Мардук, — ответил он после паузы.

— Иддин-Мардук, — повторил я, кивая. — «Дар Мардука». Хорошее имя. Значит, родители верили, что бог благословил твое рождение.

Он хмыкнул.

— Верили. Только Мардук, видимо, забыл про свой дар. — Он поднял руки и показал скрюченные пальцы. — Вот его благословение.

Горечь в голосе. Хорошо. Такие люди реалисты, с ними можно говорить откровенно.

— Руки болят? — спросил я сочувственно.

— Болят, — подтвердил он. — Каждый день. Лепить все тяжелее. Раньше за день я делал тридцать амфор. Теперь десять, и то еле-еле.

Я понимающе кивнул.

— Тяжело. Но амфоры хорошие. Качество отличное.

— Качество отличное, — согласился он с горькой усмешкой. — Только кому это нужно? Покупатели идут к тем, у кого дешевле. Или к перекупщикам, у кого большие объемы.

Я присел на корточки рядом с ним, на уровне глаз. Доверительная поза.

— Слушай, Иддин-Мардук. Я вижу, дела у тебя идут не очень. Покупателей мало. Верно?

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Верно. И что с того?

— А то, что у меня есть предложение, — сказал я. — Выгодное для тебя.

Он усмехнулся.

— Предложение… Слышал я такие предложения. Обычно заканчиваются тем, что меня обдирают.

— Я тебя не обдеру, — сказал я спокойно. — Наоборот. Помогу продать. Больше, чем ты сам продаешь.

Он прищурился.

— Как?

— Просто, — ответил я. — Я беру твои амфоры и напрямую продаю торговцам маслом. Они покупают у перекупщиков по два с половиной сикля. Я предложу дешевле, по два. Они возьмут. Ты получишь свои полтора сикля, я заработаю разницу. Все довольны.

Иддин-Мардук долго смотрел на меня.

— И зачем мне это? — спросил он наконец. — Я и так продаю по полтора. Какая мне выгода?

— Выгода в том, что я возьму сразу много, — сказал я. — Десять амфор. Пятнадцать сиклей за раз. Ты за день столько не продашь.

Он покачал головой.

— Не продам. Но откуда ты возьмешь пятнадцать сиклей? У тебя нет денег, я вижу. — Он оглядел мою грязную набедренную повязку, стоптанные сандалии. — Ты нищий бродяга.

Я усмехнулся.

— Нищий, — согласился я. — Поэтому и прошу, дай амфоры в долг. Я продам их, вернусь и рассчитаюсь с тобой. После полудня.

Иддин-Мардук расхохотался, коротко и зло.

— В долг! — он покачал головой. — Ты меня за дурака держишь? Дам тебе товар, ты исчезнешь, и все. Таких мошенников я десятки раз видел.

— Не исчезну, — сказал я твердо. — Клянусь.

— Клянешься… — он сплюнул в сторону. — Клятвы ничего не стоят. Только серебро что-то стоит.

Я ожидал этого. Первая попытка провалилась. Нормально. Меняем тактику.

— Послушай, — сказал я, меняя тон на более искренний. — Я понимаю, ты не доверяешь мне, первому встречному. Правильно. Но давай честно. Я не мошенник. Я просто человек, который хочет заработать. Говорю как есть.

— Честно… — Иддин-Мардук усмехнулся. — В Вавилоне честность это когда тебя обдирают медленно, а не сразу.

Я искренне рассмеялся. Мне понравилось.

— Может, и так, — согласился я. — Но я предлагаю сделку, где оба выигрывают. Ты продаешь больше, я зарабатываю на разнице. Никто не остается в минусе. Зачем мне тебя обманывать?

Он скептически смотрел на меня.

— И почему я должен тебе верить?

Я наклонился ближе, понизил голос.

— Потому что у тебя нет выбора, — сказал я тихо, но жестко. — Смотри на себя. Руки больные, работать тяжело, покупателей нет. Ты еле сводишь концы, верно? Жена, дети, их нужно кормить. А амфоры стоят, не продаются.

Он напрягся. Попал в точку.

— Я предлагаю выход, — продолжил я. — Рискованный, да. Но если сработает, ты заработаешь. Если нет, потеряешь несколько амфор. Но ты все равно их не продашь в ближайшее время, так ведь?

Иддин-Мардук молчал с каменным лицом.

— Кто ты вообще? — спросил он наконец. — Откуда взялся?

— Белуму, — представился я. — Из Сиппара. Был писцом, учился в школе при храме Шамаша. Отец умер, дядя прогнал, наследства не дал. Теперь живу здесь, ищу, как заработать.

— Писец… — он прищурился. — Умеешь читать? Считать?

— Умею, — подтвердил я. — Знаю клинопись, хорошо считаю. Поэтому и вижу возможность. Я понял, что если продавать напрямую торговцам, прибыль будет выше. Если у нас все получится, тебе даже не надо приходить на рынок. Просто делай амфоры хорошо и много, а я буду их продавать. Я хочу работать долго и продавать много чего, поэтому мне нет нужды тебя обманывать. Наоборот, я хочу заработать себе честное имя, чтобы другие торговцы мне верили.

Он задумался. Я видел, как шестеренки крутятся в его голове. Взвешивает риски.

— Сколько хочешь взять? — спросил он осторожно.

— Десять амфор, — ответил я. — Средних. За пятнадцать сиклей.

Он покачал головой.

— Много. Если обманешь, я буду разорен.

— Пять, — уступил я. — Пять амфор. Семь с половиной сиклей. На первое время. Риск намного меньше.

Он колебался.

— И что ты мне заплатишь?

— Твои семь с половиной, — сказал я. — Плюс один сикль сверху. Итого восемь с половиной. Чистая прибыль и один сикль без каких-либо усилий.

Его глаза заблестели от жадности. Один сикль это для него дневной заработок.

Но он все еще сомневался.

— Откуда я знаю, что ты вернешься?

Я встал и расправил плечи.

— Вот что я сделаю, — сказал я. — Я остаюсь здесь, на рынке. Я никуда не убегаю. Ты можешь следить за мной. Можешь отправить твоего сына или внука. Видишь вон того стражника? — я указал на стражника, который обходил ряды. — Если я попытаюсь сбежать, ты скажешь ему и он меня схватит. Я бездомный, нищий, куда мне бежать? Меня поймают, продадут в рабство за долги. Ты ничем не рискуешь на самом деле. Понимаешь?

Иддин-Мардук медленно кивнул.

— Плюс, — добавил я, — я клянусь Шамашем. Богом солнца, богом справедливости. Если обману тебя, пусть он ослепит меня. Пусть рука моя отсохнет. Пусть дети мои умрут от лихорадки.

Страшная клятва. В этом мире такими клятвами не бросаются просто так. Боги здесь реальны для людей. Нарушить клятву значит навлечь на себя проклятие.

Иддин-Мардук долго смотрел на меня. Лицо напряженное, внутри шла борьба.

Наконец он тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Возьми пять амфор. Но если обманешь, я накликаю на тебя проклятие Эрешкигаль. Богиня подземного мира заберет твою душу, и ты будешь скитаться в Кур-ну-ги-а среди голодных духов вечно.

Кур-ну-ги-а это «земля без возврата», загробный мир в представлении вавилонян. Место мрака, где души едят прах и пьют грязную воду.

Я серьезно кивнул.

— Не обману. Клянусь.

Иддин-Мардук встал, подошел к амфорам. Выбрал пять средних, хорошего качества.

— Держи. И чтоб после полудня вернулся. Слышишь?

— Вернусь, — пообещал я.

Он помог мне сложить амфоры. Тяжелые, вместе весили около четырех мана (примерно три-четыре килограмма). Я взял их на руки, держа на весу за ручки.

— Спасибо, Иддин-Мардук, — сказал я. — Ты не пожалеешь.

Он хмыкнул.

— Посмотрим.

Я пошел прочь, осторожно неся амфоры. Тяжело, руки затекли, но я держал их крепко. Разобьешь, все насмарку.

Вскоре я очутился на соседнем рынке.

Торговец маслом Син-лике-уннинни сидел в тени своего навеса, обмахиваясь веером из пальмовых листьев. Толстый, лет сорока пяти, с жирным лицом и тройным подбородком. Одет в льняную тунику, чистую, свежую, значит, дела идут хорошо.

Перед ним стояли большие глиняные пифосы, огромные сосуды высотой с человека, вкопанные в землю. В них хранилось масло, кунжутное и оливковое. Запах масла, густой и маслянистый, висел в воздухе.

Рядом работал помощник, молодой парень, лет двадцати, разливал масло из пифоса в амфоры, которые приносили покупатели.

Я подошел и осторожно поставил амфоры на землю.

— Мир тебе, господин, — поздоровался я вежливо.

Син-лике-уннинни поднял глаза, лениво оглядел меня.

— Мир, — ответил он без интереса. — Что нужно?

— Амфоры продаю, — сказал я. — Хорошие, крепкие и красивые. Отлично подойдут для масла.

Он усмехнулся, даже не взглянув на товар.

— Не нужно.

— Посмотри хотя бы, — настаивал я. — Керамика отличная.

— Я же сказал, не надо, — раздраженно повторил он. — Я покупаю у проверенных поставщиков. У Нергал-ушезиба, перекупщика. Он поставляет мне все время, отличный товар. Зачем мне связываться с бродягами?

Я ожидал отказа. Это нормально. Меняем подход. Первое «нет».

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Проверенный поставщик, это хорошо. Но он берет дорого, верно?

Син-лике-уннинни прищурился.

— Откуда ты знаешь, сколько он берет?

— Проходил мимо, видел вчера, — соврал я. — Два с половиной сикля за амфору такого размера. Правильно?

Он промолчал, значит, я попал в точку.

— А я предлагаю дешевле, — сказал я. — Два сикля.

Син-лике-уннинни поднял бровь.

— Два? Откуда такая цена?

— Прямо от мастера, — ответил я. — Без перекупщика. Ты экономишь, а я зарабатываю, мастер продает. Все довольны.

Он задумался. Жадность боролась в нем с осторожностью.

— Покажи, — сказал он наконец.

Я взял одну амфору, протянул ему. Он взял, внимательно осмотрел. Повертел, постучал костяшкой пальца по стенке, проверил, нет ли трещин. Понюхал, керамика не должна пахнуть плесенью или гнилью.

— Работа хорошая, — признал он. — похоже на Иддина-Мардука,. Он делает такие амфоры.

— Это его, — подтвердил я. — Лучший гончар в этом ряду.

Син-лике-уннинни поставил амфору и посмотрел на меня.

— Два сикля это дешево. Подозрительно дешево. Ты не украл их?

Я рассмеялся.

— Украл? Зачем мне воровать? Иддин-Мардук продает их по полтора. Я беру у него, продаю тебе по два напрямую. Разницу кладу себе в карман. Заработок честный.

Он кивнул медленно.

— Понятно. Хитрый ты, парень. — Он усмехнулся. — Но два сикля это все равно много. Дам полтора.

Я покачал головой.

— Полтора это цена мастера. Я ничего не заработаю. Зачем мне тогда таскать амфоры?

— Затем, что ты нищий, — сказал Син-лике-уннинни с усмешкой. — И будешь рад любой копейке.

Циничная свинья. Но я сдержался.

— Господин Син-лике-уннинни, — сказал я, меняя тон на более уважительный и даже слегка поклонившись. — Ты опытный торговец, богатый. У тебя хорошо идут дела. Это видно. Но даже богатый человек любит экономить, верно?

Он кивнул, заинтересованный, куда я клоню.

— Твой перекупщик берет два с половиной сикля, — продолжил я. — Я предлагаю два. Ты экономишь половину сикля на каждой амфоре. Если будешь покупать десять амфор в неделю, это пять сиклей экономии. За месяц двадцать. За год больше двух мин серебра. Разве это не выгодно?

Он слушал, считал в уме. Глаза заблестели, цифры убедительные.

— Плюс, — добавил я, — качество у меня такое же. Проверь сам. Иддин-Мардук мастер хороший. Его амфоры крепкие, не бьются, масло не протекает. Если не веришь, испытай. Купи пять штук. Если что не так больше не возьмешь. Но если понравятся, будешь брать у меня регулярно. По два сикля. Дешевле, чем у перекупщика.

Син-лике-уннинни откинулся на спинку своего складного стула, задумчиво почесал подбородок.

— Хорошо говоришь, — сказал он. — Почти убедил. Почти.

Он помолчал, потом добавил:

— Но два сикля все равно много. Давай один и шесть. Это моя последняя цена.

Один целых и шесть десятых сикля это копейки. Син-лике-уннинни добавил.

— Если не согласен, я всегда могу сам пойти к мастеру и купить напрямую!

— Не пойдешь, — возразил я спокойно. — Ты крупный торговец. Твое время дорого. Зачем тебе или твоему помощнику ходить к каждому гончару, торговаться и проверять товар? Я сделаю это за тебя. Принесу готовые амфоры, отличного качества. Ты просто платишь и получаешь прекрасный товар. Поэтому один и шесть не пойдет, слишком дешево.

Он оценивающе смотрел на меня,.

— Сколько ты хочешь? — спросил он прямо. — Какая твоя прибыль? Говори честно.

Я усмехнулся. Вопрос в лоб. Хорошо.

— Из уважения к тебе, я сброшу цену, четверть сикля на амфоре, — сказал я. — Ты платишь полтора сикля и три четверти. Я заработаю четверть с каждой, отдам гончару полтора. Всем хорошо.

Для торговца маслом это все равно дешевле, чем брать у перекупщика. Для меня небольшая прибыль сикля с каждой амфоры, итого один и четверть сикля с пяти штук.

Син-лике-уннинни долго молчал. Потом кивнул.

— Ладно. Сикль и три четверти. Беру пять штук. Но если хоть одна амфора треснет при наполнении маслом, больше не приходи.

— Ни одна не треснет, — заверил я. — Обещаю.

Он поднялся, подошел к ларцу, стоявшему в углу под навесом. Достал весы, бронзовые, маленькие, с двумя чашками на цепочках. Достал мешочек с серебром.

Начал отвешивать. Клал на одну чашку серебряные кольца, на другую гирьки. Мурлыкал себе под нос, считая.

Я смотрел, как серебро переходит из его рук в мои.

Пять амфор по сиклю с тремя четвертями равно восемь сиклей с тремя четвертями серебра.

Это около семидесяти трех граммов серебра. Первые серьезные деньги в моих руках с момента попадания в этот мир.

Син-лике-уннинни отвесил, пересыпал серебро в мешочек, протянул мне.

— Считай.

Я взял мешочек, пересыпал кольца обратно на его весы, проверил. Вес правильный.

— Верно, — кивнул я.

Сделка завершена.

Помощник Син-лике-уннинни подошел, забрал амфоры и унес в склад.

— Приходи через три дня, — сказал Син-лике-уннинни. — Если эти хороши, возьму еще десять.

— Приду, — пообещал я.

Я повернулся и пошел прочь. Мешочек с серебром зажат в руке. Тяжелый, приятный вес.

Первая продажа завершена.

Глава 7. Масштабы

Теперь надо вернуться к гончару, отдать долг.

Нет. Не совсем так.

Теперь надо уговорить гончара взять меньше, чем обещано.

Я усмехнулся, идя между рядами.

Иддин-Мардук сидел на том же месте, ожидая меня. Лицо напряженное и встревоженное. Увидел меня, вздохнул с облегчением.

— Вернулся, — сказал он. — Думал, сбежишь.

— Говорил же, не сбегу, — ответил я, садясь рядом.

Достал мешочек, вытряхнул серебро на ладонь. Кольца блестели на солнце.

— Продал, — сказал я. — Все пять амфор. Вот твои деньги.

Иддин-Мардук потянулся взять, но я убрал руку.

— Подожди, — сказал я. — Давай сначала поговорим.

Он насторожился.

— О чем говорить? Ты обещал семь с половиной сиклей. Отдавай.

— Конечно, отдам, — ответил я спокойно. — Но сначала давай обсудим дальнейшие условия. Ты же хочешь, чтобы я брал амфоры регулярно, верно?

Он осторожно кивнул.

— Хочу. Если будешь честно платить.

— Я не буду тебя обманывать, — заверил я. — Но вот что. Я продал твои амфоры за сикль и три четверти. Торговец маслом согласился только на эту цену. Но он хочет регулярных поставок. Десять амфор каждые три дня.

Иддин-Мардук внимательно слушал.

— И что? — спросил он.

— А то, что если я буду платить тебе полтора за амфору, мне останется только четверть сикля с каждой. Этого мало. Слишком мало, чтобы тратить время, таскать амфоры и торговать.

Он нахмурился.

— Это уже твои головные боли. Ты обещал мне полтора сикля за каждую амфору!

— Обещал, — согласился я. — И сдержу свое слово. Сегодня. Вот твои семь с половиной сиклей.

Я отсчитал серебро и протянул ему. Он взял и проверил на своих весах. Все верно.

— Но дальше, — продолжил я, — условия должны измениться. Если мы хотим работать долго и честно, нужно, чтобы обоим нам было выгодно.

— Что ты предлагаешь? — подозрительно спросил старик.

— Продавай мне по одному сиклю с четвертью, — сказал я. — А не полтора.

Он вскинулся.

— Что?! Один с четвертью?! Да это грабеж! Я себн в убыток буду работать!

— Не будешь, — возразил я спокойно. — Слушай сюда. Глина у тебя своя, верно? Не покупная?

— Своя, — кивнул он. — Из карьера за городом. Бесплатно беру.

— Дрова для обжига?

— Покупаю. Но немного. Кизяк в основном, дешевый.

— Значит, себестоимость амфоры около половины сикля, — сказал я. — Может, чуть больше. Согласен?

Он подумал и неохотно кивнул.

— Примерно так.

— Ты продаешь по полтора, — продолжил я. — Прибыль получаешь один сикль с амфоры. Но продаешь редко, по одной-две в день. Верно?

— Верно, — признал он.

— Поэтому я и предлагаю, продавай мне по одному с четвертью. Прибыль у тебя будет три четверти сикля с амфоры. Меньше, чем сейчас. Но я буду брать десять амфор каждые три дня. Это семь с половиной сиклей прибыли каждые три дня. Больше двадцати сиклей в десять дней. Ты столько за месяц сейчас не зарабатываешь!

Иддин-Мардук смотрел на меня и считал в уме. Лицо задумчивое.

— Плюс, — добавил я, — ты будешь постоянно работать со мной. Не нужно сидеть на рынке и ждать покупателей. Не нужно торговаться с ними. Я буду приходить к тебе, забирать товар и отдавать серебро. Просто, быстро, надежно.

Он долго молчал.

— А если ты исчезнешь? — спросил он. — Если обманешь?

— Не исчезну, — сказал я. — Мне выгодно работать с тобой. Разовая нажива это глупость. Долгосрочное сотрудничество это настоящее богатство. И потом, я не собираюсь работать только с одним покупателем. По нашей цене и качеству мы можем договориться с другими. Я так и хочу сделать. Если я найду семь покупателей и каждому из них понадобится по десять амфор в неделю, ты будешь продавать каждый день по десять амфор, понимаешь? Тебе не надо работать самому с твоими больными руками. Наймешь помощников и будешь их гонять, а сам сидеть в тени и пить вино.

Он смотрел на меня, взвешивал.

— Один и четверть… — пробормотал он. — Мало все-таки.

— Двадцать сиклей прибыли в десять дней, — повторил я. — Это не мало. Это больше, чем ты зарабатываешь сейчас. Ты конечно можешь пойти и сам договориться с покупателем. Но у тебя лучше получается делать амфоры. А у меня продавать. Пусть каждый занимается тем, что умеет лучше всего.

Он вздохнул тяжело.

— Ладно, — сказал он наконец. — Один и три сикля. Это моя цена.

Один и три сикля. Он торгуется. Хорошо.

Я сделал вид, что думаю.

— Один и три … — я покачал головой. — Тогда мне остается меньше половины сикля с амфоры. Этого мало.

— Тебе мало? — усмехнулся он. — А мне, значит, хватит?

— Ты мастер, — сказал я. — Ты делаешь товар. Я посредник. Посредник всегда зарабатывает меньше. Но мне нужно минимум половина сикля с амфоры, чтобы мои усилия окупились.

Он задумался.

— Один и четверть сикля слишком мало, — повторил он. — Один и три вполне справедливо.

Я видел, что он заупрямился из принципа, поэтому кивнул.

— Ладно. Один и три. Но ты обещаешь надежность и добротность. Каждая амфора без трещин, хорошо обожженная. Если хоть одна треснет у покупателя, ты бесплатно сделаешь новую.

Он кивнул.

— Обещаю. Моя работа надежная.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя сделку.

— Через три дня приду за десятью амфорами, — сказал я. — Заплачу как и сегодня, когда продам покупателю. Всего получается тринадцать сиклей.

Он кивнул.

— Хорошо я их сделаю.

Я встал, собираясь уходить. Потом остановился, обернулся.

— Кстати, Иддин-Мардук. Твои руки… они сильно болят, да?

Он мрачно кивнул.

— Да. Старость.

— Знаешь, есть средство, — сказал я. — Мазь из корня лотоса с медом. Ее используют жрецы в храме Гулы. Говорят, помогает. Боль снимает.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал, — соврал я. — Попробуй. Может, полегчает.

Он медленно кивнул.

— Спасибо. Попробую.

Я ушел, довольный.

Первая сделка завершена. С долгом я расплатился. Контракт на будущее заключен.

Теперь посчитаем прибыль.

Я продал пять амфор по 1,75 сикля, получил 8,75 сикля.

Отдал гончару 7,5 сиклей, как и обещал.

Теперь у меня остался ровно один сикль.

Но дальше схема такая, я покупаю у гончара по 1,3 сикля, продаю торговцу маслом по 1,75. Прибыль 0,45 сикля с каждой амфоры.

Десять амфор равно 4,5 сикля прибыли.

Каждые три дня.

За десять дней это будет 13,5 сикля прибыли.

Это больше сотни граммов серебра за десять дней!

Для сравнения, носильщик зарабатывает четверть сикля в день, то есть два с половиной сикля за десять дней.

Я заработаю в шесть раз больше носильщика, работая посредником.

И это только начало.

Я шел по рынку, чувствуя, как адреналин бурлит в крови.

Это работает. Схема вполне действенная.

Теперь нужно масштабировать. Добавить других покупателей. Найти еще больше клиентов.

Выстроить сеть и заработать капитал.

Я остановился на краю рынка, снова пересчитывая в уме возможности.

Син-лике-уннинни берет десять амфор каждые три дня по 1,75 сикля. Прибыль 3,75 сикля с партии.

Неплохо. Но мало.

Если найду еще покупателей, прибыль умножится. Иддин-Мардук может делать больше амфор, если дело пойдет. Может нанять помощника, ученика. Или я найду других гончаров.

Но сначала нужны покупатели.

Я пошел по рынку, высматривая торговцев маслом и вином. Их легко узнать, стоят рядом с большими пифосами, откуда разливают товар. Запах масла и вина висел в воздухе.

Первого кандидата я заметил быстро. Лавка на противоположной стороне площади, под навесом из выцветшей ткани.

Мужчина средних лет стоял у пифоса с вином, разливал покупателю. Одет просто, но чисто, льняная туника без пятен, кожаный пояс с бронзовой пряжкой. Лицо худое, нервное, глаза быстрые, бегающие. Постоянно оглядывался, будто ждал неприятностей.

Я подождал, пока покупатель ушел и приблизился сам.

— Мир тебе, господин, — поздоровался я.

Он обернулся, оглядел меня быстрым взглядом. Задержался на грязной набедренной повязке и стоптанных сандалиях.

— Мир, — ответил он коротко. — Что нужно?

— Амфоры продаю, — сказал я. — Качественные, для вина. Дешевле, чем у перекупщиков.

Он поморщился, отмахнулся от меня.

— Не нужны. Уходи.

Голос резкий и нервный. Не хочет разговаривать.

— Послушай хотя бы, — настоял я. — Цена хорошая. Два сикля за амфору. У перекупщиков два с половиной.

— Сказал же, не нужны! — раздраженно повторил он. — У меня свой поставщик. Проверенный. Не связываюсь с бродягами.

Он отвернулся, делая вид, что занят, протирал тряпкой край пифоса.

Я не ушел. Стоял, наблюдал.

Заметил деталь, что у него мало амфор. Всего штук пять стоят под навесом, почти пустые. Для торговца вином это мало. Значит, проблема с поставками.

— Проблемы с поставщиком? — спросил я негромко.

Он дернулся и резко обернулся.

— Что?

— Вижу, амфор мало, — сказал я, указывая на его запасы. — Поставщик задерживает? Или цену поднял?

Его лицо дернулось. Попал в точку.

— Не твое дело, — буркнул он.

— Мое, — возразил я спокойно. — Потому что я могу решить твою проблему.

Он смотрел на меня подозрительно.

— Как?

— Поставлю амфоры быстро, постоянно и дешево, — сказал я. — Ты только скажи, сколько нужно, я принесу. Без задержек. Без обмана.

Он колебался. Видел, что заинтересовался, но не доверяет мне.

— Откуда у тебя амфоры? — спросил он. — Украл?

— От мастера, — ответил я. — Иддин-Мардук, лучший гончар в этом ряду. Качество проверенное.

— Иддин-Мардук… — он задумался. — Я слышал о нем. Работает хорошо.

— Именно, — подтвердил я. — И я покупаю у него напрямую. Дешевле, чем перекупщики. Поэтому могу тебе предложить за два сикля вместо двух с половиной.

Он почесал затылок, нервно.

— Мой поставщик… Нергал-ушезиб… он не любит конкуренции. Если узнает, что я покупаю у других, может вообще перестать продавать. Или цену поднимет еще выше.

Ага. Вот в чем проблема. Монополист-перекупщик держит его за горло.

— А в чем тут затруднение, ну и что что Нергал-ушезиб узнает? — спросил я.

— Ты не понимаешь, — ответил торговец. — Мы заключили с ним контракт. Я покупаю только у него. Если я нарушу это условие, он может наложить большой штраф.

Оказывается тут уже есть договора эксклюзивного дистрибьютора.

— Ты ему скажешь? — спросил я. — Или я скажу? Никто не узнает. Ты просто покупаешь у меня часть амфор, у него часть. Или вообще все у меня, а ему скажешь, что нашел другого поставщика и расторгнешь соглашение. Что он сделает? Это свободный рынок. Ты можешь покупать, где хочешь.

Он нервничал, перебирал пальцами край туники.

— Легко говорить… Нергал-ушезиб человек влиятельный. У него связи. Может нагадить с этим контрактом.

Надо же как все сложно.

Я изменил подход.

— Послушай, — сказал я тише и доверительнее. — Как тебя зовут?

— Набу-аххе-иддин, — ответил он после паузы.

— Набу-аххе-иддин, — повторил я. — Давай честно. Ты боишься Нергала-ушезиба. Понимаю. Но ты же видишь, он тебя обдирает. Два с половиной сикля за амфору это грабеж. Ты переплачиваешь, а он жирует. Так будет всегда, пока ты не найдешь другое решение.

Он напряженно слушал.

— Я предлагаю альтернативу, — продолжил я. — Два сикля. Ты экономишь половину сикля на каждой амфоре. Если покупаешь десять амфор в неделю это пять сиклей экономии. За месяц двадцать. За год почти четыре мины серебра. Это деньги, которые ты можешь потратить на семью, на дело, на что угодно. А не отдавать жирному перекупщику.

Он моргнул. Цифры подействовали.

— Четыре мины… — пробормотал он. — Это много.

— Очень много, — подтвердил я. — И это твои деньги. Не его.

Он помолчал, потом спросил:

— А если Нергал узнает?

— Не узнает, — заверил я. — Я буду осторожный. Ты тоже не теряй бдительности. Никто ничего не скажет.

Последнее я не знал точно, но звучало убедительно.

Набу-аххе-иддин колебался. Страх боролся с жадностью.

Я добавил последний аргумент:

— Давай так. Купи у меня пять амфор. Один раз. Попробуешь. Если качество будет плохое, если будут затруднения, больше не покупаешь. Но если все хорошо, мы продолжим. Согласен?

Маленький шаг. Легче согласиться на пробу, чем на долгосрочное обязательство.

Он вздохнул и неуверенно кивнул.

— Ладно. Пять амфор. Попробую. Но если что, я тебя не знаю. Понял?

— Понял, — кивнул я. — Когда принести?

— Послезавтра, — сказал он. — Утром. Рано, пока началась торговля.

— Послезавтра утром, — подтвердил я. — Пять амфор, десять сиклей. Договорились?

— Договорились, — кивнул он.

Мы пожали руки. Его ладонь влажная и холодная как у лягушки.

Я ушел, довольный. Еще один покупатель. Пять амфор по два сикля это десять сиклей. Минус шесть с половиной гончару, остается три с половиной сикля прибыли.

Неплохо.

Но нужен еще один покупатель.

Второго торговца я нашел на краю рынка, ближе к винному кварталу.

Огромный мужик. Настоящий гигант по меркам Вавилона, около четырех локтей ростом (больше двух метров), широкоплечий, с руками толщиной с мои бедра. Борода густая, черная, с проседью, заплетена в косу. Лицо грубое, шрамы на лбу и щеке, следы драк. Одет богато: туника из крашеного льна, пояс с серебряной пряжкой, браслеты на запястьях бронзовые, массивные. На шее ожерелье из лазурита.

Торговал вином. Элитным, судя по цене. Одна амфора вина стоила пять сиклей, дороговато. Для богачей.

Перед лавкой стоял клиент, тоже богато одетый, с рабом, который держал мешочек с серебром. Они торговались. Гигант говорил медленно, уверенно, без заискивания. Продавал с позиции силы.

Клиент купил две амфоры, расплатился и ушел с рабом, который нес покупку.

Я подошел.

— Мир тебе, господин, — поздоровался я.

Гигант посмотрел на меня сверху вниз. Долгий, оценивающий взгляд. Задержался на моей грязной одежде, потом поднялся к лицу.

— Мир, — ответил он. Голос низкий, грубый, как жернов. — Что хочешь?

— Амфоры продаю, — сказал я. — Качественные. Для вина. Дешевле, чем у перекупщиков.

Он усмехнулся. Презрительно.

— Амфоры… — он покачал головой. — Я покупаю амфоры у мастеров из Ниппура. Лучшие в Месопотамии. Тонкие, легкие, с росписью. Твои тряпичные поделки мне не нужны.

Снобизм. Он считает себя выше.

— Не видел товар, а уже оцениваешь, — заметил я спокойно. — Откуда знаешь, что это поделки?

Он нахмурился.

— Потому что ты бродяга. Бродяги не продают качественный товар. Уходи, пока не велел рабу выгнать тебя.

Угроза. Но не серьезная, я видел, что он не рассердился. Просто отмахивается от назойливого мелкого торговца.

Нужен другой подход. Не лесть, не запугивание. Что-то иное.

Такого здоровяка надо спровоцировать.

— Слушай, господин… как тебя зовут? — спросил я.

Он поднял бровь.

— Шамаш-шум-укин, — ответил он с гордостью. — Торговец вином из Дильмуна и Элама. Поставщик царского дворца.

Поставщик царского дворца. Хвастается. Значит, статус для него важен.

— Шамаш-шум-укин, — повторил я, кивая с уважением. — Впечатляющее имя. «Шамаш утвердил имя». И впечатляющий статус. Поставщик дворца. Значит, ты ценишь качество, верно?

— Конечно, — сказал он. — Только лучшее достойно царя.

— Согласен, — кивнул я. — Но вот что интересно. Ты говоришь, что амфоры из Ниппура лучшие. Тонкие, легкие, с росписью. Красиво. Но практично ли?

Он нахмурился.

— Что значит практично?

— Тонкая керамика легко бьется, — сказал я. — Особенно при транспортировке. Один неловкий толчок, и амфора трещит. Вино вытекает. Это убыток. Правильно?

Он промолчал. Но видно что его это задело.

— Амфоры, которые я предлагаю, — толще, — продолжил я. — Крепче. Их не так просто разбить. Идеальны для дальних перевозок. Плюс, дешевле. Ниппурские стоят, наверное, три сикля? Или больше?

— Три с половиной, — буркнул он.

— Вот видишь, — кивнул я. — А я предлагаю по два. Экономия полтора сикля на амфоре. Если покупаешь двадцать амфор в месяц это тридцать сиклей. Половина мины серебра. Деньги немалые даже для поставщика царского дворца.

Он слушал, лицо задумчивое.

— Качество проверенное? — спросил он.

— Иддин-Мардук, мастер из этого квартала, — ответил я. — Можешь спросить любого, работает сорок лет, репутация безупречная.

Шамаш-шум-укин почесал бороду.

— Иддин-Мардук… Я знаю его. Старик с больными руками.

— Руки больные, но работу делает хорошо, — сказал я. — Качество остается на высоте. Проверь сам. Возьми одну амфору. Наполни вином, посмотришь, протекает или нет, есть трещины или нет. Если плохая, больше не берешь. Но если хорошая, будешь покупать у меня. Дешевле и надежнее.

Он внимательно смотрел на меня. Оценивал не только товар, но и меня. Торговец опытный, чувствовал людей.

— Ты говоришь хорошо, — сказал он наконец. — Слишком хорошо для бродяги. Кто ты такой на самом деле?

— Белуму из Сиппара, — ответил я. — Учился на писца, но жизнь сложилась иначе. Теперь торгую. Делаю это хорошо, потому что умею считать и убеждать. Все честно.

Он усмехнулся.

— Честно… В Вавилоне честность это когда тебя обманывают красиво, а не грубо.

Я рассмеялся.

— Точно подмечено. Но я не обманываю. Просто предлагаю выгоду.

Он кивнул.

— Ладно. Принеси десять амфор послезавтра. Проверю. Если годятся, буду брать. Но цена не два сикля. Один и три четверти.

Торгуется. Хочет сбить цену, потому что чувствует силу.

Я покачал головой.

— Один и три четверти слишком мало. У меня себестоимость выше. Два сикля справедливая цена.

— Один и девять, — предложил он.

Это уже ближе к нужной сумме.

— Один и девять с половиной, — сказал я.

1,95 сикля. Играю в его игру.

Он усмехнулся, оценил мою дерзость.

— Хорошо торгуешься. Ладно. 1,95 сикля. Но качество должно быть безупречным. Одна плохая амфора, и больше не приходи.

— Не будет плохих, — заверил я.

Мы пожали руки. Его огромная, мозолистая рука, сжала мою ладонь как клещи.

— Послезавтра, на рассвете, — сказал он. — Десять амфор. Девятнадцать с половиной сиклей.

— Буду, — пообещал я.

Ушел, довольный.

Еще один покупатель. Десять амфор по 1,95 сикля равно 19,375 сикля. Минус 13,75 гончару = 5,625 сикля прибыли.

Я остановился у края рынка, прислонился к стене и считал в уме.

Теперь у меня три покупателя: Син-лике-уннинни, 10 амфор каждые три дня по 1,75 это прибыль 3,75 сикля

Набу-аххе-иддин, 5 амфор послезавтра по 2 при этом прибыль 3,125 сикля

Шамаш-шум-укин, 10 амфор послезавтра по 1,9375, прибыль 5,625 сикля

Итого за ближайшие дни: двенадцать с половиной сикля прибыли.

Это больше ста граммов серебра!

Обычный носильщик за десять дней зарабатывает два с половиной сикля.

Я за три дня зарабатываю в пять раз больше.

И это только начало.

Я усмехнулся, глядя на закатное солнце, окрашивающее зиккурат в золотой цвет.

Схема работает.

Теперь главное не облажаться.

Иддин-Мардук должен сделать двадцать пять амфор за два дня. Сможет ли?

Нужно поговорить с ним. Может, пусть наймет помощника. Или еще одного гончара.

Завтра займусь этим.

А сейчас надо поесть и найти ночлег. И еще купить хорошую одежду, чтобы легче вести переговоры.

Я пошел к лавкам с едой, чувствуя, как в животе урчит от голода.

Первый день почти закончен.

И он удался.

Глава 8. Преображение

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо над Вавилоном в медно-красные оттенки. Жара спадала, но воздух оставался душным, тяжелым. Рынок начал пустеть, торговцы закрывали лавки, увозили товар и сворачивали навесы.

Я стоял у края площади, держа в руке кожаный мешочек с серебром. Маленький, потертый и легкий.

Слишком легкий.

Развязал шнурок, вытряхнул содержимое на ладонь. Серебряные кольца маленькие, три штуки разного размера, плюс несколько совсем крошечных обрезков.

Всего сикль. Вся моя текущая прибыль.

Я усмехнулся. В прошлой жизни я носил в кармане больше денег на чаевые официанту. Здесь эти крошки серебра разница между голодной ночью на улице и относительным комфортом.

Но завтра будет больше. Послезавтра еще больше.

Главное дожить до послезавтра и не выглядеть как последний оборванец.

Потому что проблема не в деньгах. Проблема в том, как на меня смотрят.

Я посмотрел на свое отражение в луже у канала. Грязный бродяга смотрел в ответ.

Набедренная повязка серая от пыли и пота, с дырками по краям, воняет как псина. Сандалии стоптанные до дыр, один ремень порвался, держится на честном слове. Волосы спутанные, грязные, свисают до плеч сальными прядями. Борода неровная, где гуще, где реже, щетина торчит во все стороны. Кожа покрыта слоем дорожной пыли, руки перепачканы глиной от амфор.

Я выглядел хуже носильщика. Хуже раба.

И это убивало все сделки.

Вспомнил, как морщился Син-лике-уннинни, глядя на меня. Как Набу-аххе-иддин отшатнулся, когда я подошел близко. Как Шамаш-шум-укин смотрел сверху вниз, будто на кучу навоза.

Они соглашались на сделки не благодаря моему виду, а вопреки ему. Потому что слова были правильными, а цифры убедительными.

Но сколько потенциальных клиентов я потеряю? Сколько отвернутся, не дав шанса открыть рот?

Одежда это не роскошь. Это инструмент. Упаковка товара. А товар это я сам.

Нужно привести себя в порядок. Срочно.

На те деньги что у меня сейчас, задача почти невыполнимая. Но я справлялся и не с такими проблемами.

Первым делом еда. Потому что торговаться на голодный желудок тяжело, да и силы нужны.

Прошелся вдоль рядов с жаровнями. Торговцы убирали товар, день заканчивается, остатки нужно продать или выбросить.

Это хорошая возможность для ловкого человека.

Я увидел толстую женщину, которая снимала с вертела последние куски баранины. Жир капал и шипел на углях. Нечто вроде шашлыка.

Подошел ближе.

— Мир тебе, мать, — поздоровался я с улыбкой.

Она оглядела меня и поморщилась.

— Мир. Чего надо?

— Мясо продаешь?

— Продаю. Восьмая часть сикля, кусок и две лепешки.

Восьмая часть сикля это слишком дорого для моего капитала. Нет.

— Слишком много, — сказал я, качая головой. — День заканчивается, товар остыл. Завтра не продашь, выбросишь. Дай подешевле.

Она фыркнула.

— Мясо свежее! Только с огня!

— Свежее, — согласился я. — Но покупателей нет. — Я оглядел пустеющий рынок. — Все разошлись. Давай за шестнадцатую часть сикля. Возьму мясо и одну лепешку.

Она колебалась. Видела, что я прав, покупателей действительно нет.

— Шестнадцатая… — пробормотала она. — Ладно. Бери.

Она положила на глиняную тарелку кусок баранины, небольшой, обугленный с краев, и одну лепешку.

Я отдал маленькое серебряное колечко. Она взяла, проверила на зуб, кивнула и сунула за пояс.

Сел у края рынка, начал есть. Мясо жесткое, пережаренное, но съедобное. Жевал медленно, растягивая удовольствие. Лепешку макал в жир на тарелке.

Доел. Голод отступил, я еще не насытился до конца, но хотя бы желудок не урчит.

Дальше баня.

Общественную парильню я нашел быстро, небольшое приземистое здание из кирпича рядом с каналом Арахту. Дым поднимался из трубы, внутри грели воду.

У входа сидел банщик, старик лет шестидесяти, с седой всклокоченной бородой, в грязном переднике из грубой ткани.

— Мир тебе, отец, — поздоровался я.

Он поднял глаза, оглядел меня.

— Мир. Мыться будешь?

— Буду. Сколько?

— Шестнадцатая часть сикля, — ответил он. — Вода, мыло и полотенце.

Шестнадцатая часть это немного, но я все равно не хотел тратить. Лучше поторговаться

— Дорого, — сказал я. — Может, дешевле пустишь? День заканчивается, вода уже нагрета, никто не приходит.

Старик хмыкнул.

— Вода нагрета это правда. Но дрова стоили денег. Шестнадцатая часть вполне справедливая цена.

— Для богатых справедливая, — возразил я. — Для бедняка вроде меня грабеж. Давай так, я помогу тебе. Натаскаю воды и подброшу дров. А ты дашь помыться. По-честному.

Старик прищурился.

— Работать хочешь?

— Хочу помыться, — поправил я. — Но у меня мало денег. Поэтому предлагаю обмен. Работа взамен на мытье.

Он подумал и почесал бороду.

— Ладно, — кивнул он. — Натаскай десять ведер воды из канала. Подбрось дров в печь. Потом помоешься. Но мыло и бритва отдельно. За них нужно будет платить.

— Сколько за мыло и бритву?

— Тридцать вторая часть сикля.

Совсем мелочь. Согласен.

— Договорились, — кивнул я.

Поработал полчаса. Натаскал воду в деревянных ведрах из канала, метров двадцать туда, двадцать обратно, десять раз. Ведра тяжелые и неудобные, вода расплескивалась из них. Спина затекла, руки онемели. Но я упрямо тащил их.

Потом подбросил дрова в печь: сухой тростник, кизяк, несколько поленьев. Жар от печи обжигал лицо.

Старик смотрел и одобрительно кивал.

— Хорошо работаешь. Ладно иди мойся.

Зашел внутрь. Помещение небольшое, душное, пар клубился под потолком. Бассейн каменный, вкопанный в пол. Вода теплая, мутноватая, тут уже мылись десятки людей до меня, но все равно тут чище, чем в канале.

Снял набедренную повязку и сандалии, бросил в угол.

Вошел в воду.

Блаженство мгновенно накрыло.

Теплая вода обволакивала тело, смывала грязь, пыль и усталость. Я погрузился по шею, закрыл глаза, выдохнул.

Потом начал мыться. Старик дал кусок мыла: комок жира, смешанного с золой и травами. Пахло резко, едко, но работало. Намылил руки, тер кожу, смывая слои дорожной грязи. Вода вокруг потемнела.

Вымыл торс, ноги и руки. Окунулся с головой, вынырнул. Намылил волосы, растер и промыл. Грязь текла струйками.

Мылся долго и тщательно. Впервые за несколько дней чувствовал себя человеком.

Вылез. Старик протянул кусок грубой ткани, как полотенце. Вытерся.

Потом сел на скамью.

— Побрить тебя? — спросил старик.

Я кивнул.

Он взял бронзовое лезвие, широкое, плоское, заточенное с одной стороны. Намылил мне лицо мылом. Начал брить.

Лезвие тупое, неприятно скребло по коже. Местами царапало, я чувствовал, как выступают капельки крови. Но старик работал уверенно и привычно.

Сбрил щетину с щек и подбородка. Подровнял бороду, оставил короткую, аккуратную, по моде вавилонских торговцев.

Потом взял бронзовые ножницы, кривые, с зазубринами, подстриг волосы. Не коротко, но убрал спутанные грязные концы. Волосы теперь остались до плеч, ровные.

— Готово, — сказал он, отступая. — Смотри, что получилось.

Я подошел к бассейну, посмотрел на отражение в воде.

Ну вот совсем другой человек. Чистое лицо, аккуратная борода, подстриженные волосы. Кожа смуглая, но не грязная.

Я усмехнулся.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

Отдал старику крошечное серебряное колечко, тридцать вторую часть сикля.

Он взял и кивнул.

Я надел свою старую набедренную повязку, мокрую от того, что бросил на пол. Натянул сандалии.

Вышел из бани.

Теперь нужна одежда. Хотя бы чистая набедренная повязка.

Квартал торговцев одеждой уже почти опустел. Большинство закрыли лавки и ушли домой.

Но одна еще работала.

Торговец, мужчина средних лет, худой, с острыми чертами лица, складывал ткани, готовясь уйти.

Я подошел к нему.

— Мир тебе, господин.

Он обернулся, оглядел меня быстрым взглядом.

— Мир. Что нужно? Я уже закрываюсь.

— Хочу купить одежду, — сказал я. — Набедренную повязку. Чистую.

Он усмехнулся.

— Новая половина сикля. Есть столько?

Есть, но я не хотел все тратить и остаться почти без денег.

— Нет, — признался я честно. — Но может, есть что подешевле? Бывшая в употреблении? Или с изъяном?

Он нахмурился.

— С изъяном… — пробормотал он. — Подожди.

Порылся в куче тканей в углу. Достал набедренную повязку, льняную, некрашеную, но с заметным пятном на одном конце.

— Вот. Пятно от масла, не отошло. Носить можно, но вид не очень. Четверть сикля.

Четверть сикля у меня есть, но я решил еще сбить цену.

— Десятая часть сикля, — предложил я. — Все, что у меня есть.

Я вытряхнул часть серебра на ладонь, показал ему.

Он посмотрел и покачал головой.

— Мало.

— Согласен, мало, — кивнул я. — Но больше нет. А тебе эта повязка не нужна, с пятном вряд ли продашь. Сколько она лежит у тебя мертвым грузом? Лучше продать мне сейчас, чем она опять будет валяться.

Он колебался.

— К тому же, — добавил я, — я скоро разбогатею. Послезавтра у меня будет сделка. Вернусь, куплю у тебя тунику, пояс и сандалии. За полную цену. Будешь постоянным клиентом. Согласен?

Торговец оценивающе посмотрел на меня.

— Разбогатеешь… — усмехнулся он. — Все так говорят.

— Не все держат слово, — возразил я. — Я держу. Спроси у Иддин-Мардука, гончара из керамического ряда. Он скажет, что Белуму из Сиппара держит свое слово.

Упоминание Иддина подействовало, видимо торговец знал старого гончара.

— Иддин-Мардук знает тебя?

— Я работаю с ним, — подтвердил я.

Торговец вздохнул.

— Ладно. Бери. Но если вернешься богатым, то покупай только у меня. Договорились?

— Договорились, — кивнул я.

Взял повязку. Он забрал серебро.

Я отошел в сторону, снял старую грязную тряпку, надел новую. Ткань чистая, приятная для кожи. Пятно на краю, ну и пусть. Не видно, если вот так обернуть вокруг бедер.

Ну вот другое дело. Умытое лицо. Аккуратная борода. Подстриженные волосы. Чистая набедренная повязка.

Сандалии еще старые, стоптанные, но это ничего, завтра куплю новые.

Я выглядел как небогатый, но приличный человек. Мелкий торговец. Ремесленник. Не бродяга.

Именно то, что нужно.

Солнце село окончательно. Небо потемнело до густого синего цвета, первые звезды проступили над городскими стенами.

Вавилон погружался в ночь. У богатых домов зажигались факелы, отбрасывая дрожащие тени на стены. Таверны светились изнутри, тускло горели масляные лампы, голоса пьяных доносились сквозь открытые двери.

Рынок почти опустел. Последние торговцы увезли товар на ослах или унесли на плечах. Носильщики разбирали пустые корзины, складывали под навесы. Мусорщики, рабы в грязных тряпках, подметали площадь, сгребая отбросы в кучи.

Мне нужен ночлег.

Вариантов немного: либо улица, либо… найти кого-то, кто пустит.

Пошел по краю рынка, высматривая возможности.

И увидел ее.

Женщина средних лет стояла у своей лавки, складывала товар. Перед ней на земле лежали три большие плетеные корзины, доверху наполненные финиками и сушеным инжиром. Тяжелые, каждая весила не меньше тридцати мин (почти пятнадцать килограммов).

Она пыталась поднять одну корзину, взвалить на плечо. Лицо напряглось от усилия, руки задрожали. Подняла, сделала шаг, корзина качнулась, женщина чуть не упала. Она поставила ее обратно, тяжело выдохнула, вытерла пот со лба.

Одна. Без помощников. Не может унести тяжести.

Идеальная ситуация.

Я подошел ближе, рассматривая ее.

Лет тридцати, может чуть старше. Лицо усталое, но симпатичное: правильные черты, темные глаза, полные губы. Кожа смуглая, загорелая от долгих дней на солнце. Волосы темные, собраны в тугой узел на затылке, несколько прядей выбились, прилипли ко лбу от пота.

Одета просто: льняная туника до колен, выцветшая, местами заштопанная. Без украшений, ни браслетов, ни ожерелий. Только простой кожаный пояс на талии, куда был заткнут маленький нож и мешочек с деньгами.

Фигура женственная: полная грудь, широкие бедра, тонкая талия. Руки сильные и мозолистые, руки работящей женщины.

Вдова или разведенная, скорее всего. Замужние так тяжело не работают, им помогают мужья.

Я подошел ближе и вежливо поздоровался:

— Мир тебе, госпожа.

Она резко обернулась и насторожилась. Оглядела меня быстрым взглядом, увидела что я не бродяга. Слегка расслабилась.

— Мир, — ответила она. Голос низкий и хриплый.

— Помочь? — предложил я, указывая на корзины. — Тяжело одной таскать.

Она колебалась. В глазах читалось недоверие. Незнакомец предлагает помощь, это подозрительно.

— Зачем тебе помогать мне? — спросила она прямо.

Она искренняя. Говорит без обиняков. Хорошо.

— Вижу, что тебе тяжело, — ответил я просто. — К тому же, мне все равно в ту сторону идти. — Я кивнул в сторону жилых кварталов. — Донесу, если хочешь.

Она смотрела на меня, взвешивая риски. Искала подвох. Не нашла.

— Ладно, — кивнула она наконец. — Помоги. Но если что украдешь, закричу. Стражники тут же схватят тебя.

Я усмехнулся.

— Не украду. Обещаю.

Взял две корзины, по одной в каждую руку. Тяжелые, ручки врезались в ладони. Но терпимо.

Она взяла третью, взвалила на плечо. Закрыла лавку, опустила циновку, закрепила веревкой.

— Пошли, — сказала она.

Мы пошли по узким улицам, удаляясь от рынка. Она шла впереди, я следом. Молчали.

Я изучал ее со спины. Походка уверенная, привычная, знает дорогу наизусть. Плечи прямые, не сутулится, несмотря на усталость. Гордая.

— Как тебя зовут? — спросил я, прерывая молчание.

Она обернулась через плечо.

— Табни.

— Табни, — повторил я. — Красивое имя. Значит «благая», верно?

Она удивленно кивнула.

— Верно. Откуда знаешь?

— Учился на писца, — ответил я. — В Сиппаре. Клинопись знаю, значения имен тоже.

— Писец… — она оглядела меня снова, с интересом. — А что здесь делаешь? Корзины таскаешь?

Я рассмеялся.

— Не совсем. Торгую амфорами. Начинающий торговец, можно сказать.

— Торговец, — она усмехнулась. — И много наторговал, наверное?

В голосе послышался сарказм.

— Пока нет, — признался я честно. — Но скоро наторгую. Работаю над этим.

Она хмыкнула, но не ответила.

Мы свернули в узкий переулок, потом еще в один. Дома здесь стояли плотно, стена к стене. Бедный квартал, но не трущобы, дома ухоженные, двери целые, мусора на улицах совсем немного.

Табни остановилась у одного дома, маленького, одноэтажного, с низкой дверью и узким окном.

— Вот здесь, — сказала она.

Я поставил корзины у порога. Она поставила свою рядом.

— Спасибо, — сказала она, доставая из-за пояса крошечное серебряное колечко. — Вот. Тебе за труд.

Я посмотрел на колечко. Мелочь. Но она предлагает, значит, благодарна.

Я покачал головой.

— Не нужно.

Она подняла бровь.

— Почему? Работал, получай награду.

— Я не за деньги помогал, — сказал я с улыбкой. — Просто так. Приятно иногда сделать что-то безвозмездно.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— В Вавилоне никто ничего не делает безвозмездно.

— Я делаю, — сказал я. — Иногда.

Наступило молчание. Она изучала мое лицо, пытаясь понять, говорю ли я правду.

Потом вздохнула, убрала колечко обратно.

— Как хочешь. — Помолчала, потом добавила: — Как тебя зовут?

— Белуму, — представился я. — Из Сиппара.

— Белуму… — она кивнула. — Спасибо, Белуму.

Она взялась за одну корзину, собираясь затащить в дом.

Я не уходил. Стоял, смотрел на нее.

Она заметила и обернулась.

— Что-то еще?

— Просто думаю, — сказал я задумчиво. — Ты одна живешь? Без мужа?

Она напряглась.

— А тебе какое дело?

— Никакого, — ответил я спокойно. — Просто вижу, что корзины тяжелые, носишь их одна. Муж бы помог. Значит, его нет.

Она настороженно смотрела на меня.

— Он умер, — сказала она коротко. — Год назад. Лихорадка.

— Соболезную, — сказал я искренне.

— Не надо, — отмахнулась она. — Все равно его не вернешь.

Циничная. Без иллюзий. Мне нравится.

— Дети есть? — спросил я.

— Дочь, — ответила она. — Маленькая. Спит уже.

Кивнул. Вдова с ребенком. Одна тянет хозяйство, торговлю и воспитание ребенка.

— Тяжело, наверное, — заметил я.

— Тяжело, — согласилась она. — Но я справляюсь.

Она снова взялась за корзину.

Я не ушел.

— Табни, — сказал я мягко.

Она раздраженно обернулась.

— Что еще?

— Я помог тебе с корзинами, — сказал я. — Давай я помогу тебе дальше?

Она прищурилась.

— Чем?

— Помогу занести домой. Честно говоря, мне нужен ночлег, — признался я. — У меня совсем нет денег. Снять угол не на что. Думал, может, ты пустишь. На одну ночь. Утром я уйду.

Она долго смотрела на меня.

— И зачем мне пускать незнакомца?

— Затем, что я не опасен, — сказал я. — Я просто торговец, не вор. Ничего не украду, никого не обижу. Просто посплю где-нибудь в углу. Утром уйду, даже не заметишь.

Она колебалась.

— К тому же, — добавил я с легкой улыбкой, — я умею разговаривать и рассказывать истории. Давно ты с кем-то нормально беседовала? Не о ценах на финики и не о долгах. Просто разговаривала о чем-то душевном?

Она моргнула. Попал в точку. Одиночество страшная вещь.

— Я не знаю тебя, — медленно сказала она.

— Уже знаешь, — возразил я. — Белуму из Сиппара. Писец, торговец. Честный человек. Иддин-Мардук, гончар с рынка, подтвердит если что. Работаю с ним.

Табни смотрела на меня, борясь с собой. Осторожность против одиночества. Страх против желания компании.

Потом вздохнула.

— Ладно. Заходи. Но если что, закричу. Соседи прибегут, забьют тебя до смерти.

— Я не дам тебе повода кричать, — заверил я.

Глава 9. Амфоры

Табни открыла дверь и вошла внутрь. Я последовал за ней, затаскивая корзины.

Внутри было темно. Одна масляная лампа горела в углу, отбрасывая тусклый свет.

Комната маленькая, метра четыре на четыре, не больше. Глинобитные стены, побеленные известью, местами облезшие. Потолок низкий, балки из пальмового дерева. Пол земляной, утоптанный, покрытый тростниковыми циновками.

В центре глиняный очаг, с золой внутри. Над ним подвешен котелок на цепи. Рядом несколько глиняных мисок, кувшин с водой, деревянные ложки.

У дальней стены циновка, служащая постелью. На ней спал ребенок, девочка лет пяти-шести, свернувшаяся клубочком, накрытая тонким одеялом из козьей шерсти. Дышала ровно и спокойно. Даже не проснулась когда мы пришли.

Вещей мало. Несколько глиняных амфор в углу. Корзина с одеждой. Деревянный ящик, где, наверное, хранились ценности: серебро и документы.

Бедно. Очень бедно. Но чисто и опрятно.

Табни тихо поставила корзину в угол, чтобы не разбудить дочь. Я поставил две свои рядом.

Она обернулась ко мне и приложила палец к губам.

— Тихо. Дочь спит.

Я кивнул.

Она подошла к очагу, раздула угли, подбросила сухого кизяка. Огонь разгорелся, осветил комнату чуть ярче.

— Ты голоден? — спросила она тихо.

— Немного, — признался я.

Она кивнула, достала глиняную миску, наложила туда остатки ячменной каши из котелка. Добавила несколько фиников, кусок лука. Подала мне.

— Ешь. Тут мало, но тебе хватит.

Я взял миску, сел на край циновки у очага. Ел медленно. Каша холодная, пресная, но съедобная. Финики сладкие, лук острый. Запил все это водой из кувшина.

Табни села напротив, смотрела на меня.

— Откуда ты на самом деле? — спросила она тихо.

— Из Сиппара, — ответил я. — На самом деле. Отец умер, дядя меня прогнал. Я пришел в Вавилон искать счастья.

— Нашел? — усмехнулась она.

— Пока что еще только начинаю, — сказал я. — Сегодня заработал первые деньги. Совсем немного, но начало положено.

Она кивнула.

— Тяжело начинать с нуля.

— Тяжело, — согласился я. — Но ты же смогла. После смерти мужа.

Она вздохнула и посмотрела на спящую дочь.

— Пришлось. Ради нее. — Помолчала, потом добавила: — Муж оставил немного серебра. Хватило на товар. Начала торговать. Финики, инжир. Покупаю у крестьян дешево, продаю на рынке. Прибыль маленькая, но живем.

— Одна тянешь? — спросил я.

— Одна, — кивнула она. — Семьи нет. Родители давно умерли. Брата забрали в армию, потом на войну с иудеями, он не вернулся. Так что я одна.

Голос тихий и усталый. Без жалости к себе, просто констатация факта.

Я доел кашу и поставил миску на пол.

— Спасибо, — сказал я.

Она пожала плечами.

— Не за что.

Мы помолчали. Огонь потрескивал в очаге. Дочь тихо сопела во сне.

Табни задумчиво смотрела на меня.

— Ты странный, — сказала она наконец.

— Почему?

— Помогаешь незнакомым. Не берешь деньги. Говоришь вежливо. — Она усмехнулась. — В Вавилоне такие долго не живут. Тебя обманут или ограбят.

— Не обманут, — возразил я. — Я не дурак. Просто… знаю, когда выгодно быть добрым.

Она рассмеялась тихо и печально.

— Ну да. Выгодно. Тут все ради выгоды.

— Не все, — сказал я мягко. — Иногда просто хочется помочь другим людям.

Она посмотрела на меня. Потом покачала головой.

— Не верю. Но… это приятно слышать.

Мы снова помолчали.

— Год без мужчины, — сказала она вдруг, глядя в огонь. — Тяжело. Не только физически. Морально. Не с кем поговорить. Не с кем… — Она замолчала, не закончив.

Я понял, что она хотела сказать.

— Одиноко, — сказал я тихо.

Она кивнула.

— Очень.

Я придвинулся ближе. Медленно, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась.

Сел рядом, почти касаясь плечом.

— Табни, — сказал я тихо.

Она повернулась ко мне. Лицо близко, глаза темные, усталые, но живые.

— Что? — прошептала она.

Я не ответил. Наклонился и поцеловал ее.

Она замерла на мгновение. Потом ответила, жадно, отчаянно, будто долго ждала этого.

Я обнял ее и притянул ближе. Она прижалась ко мне, руки скользнули мне на спину, пальцы впились в кожу.

Мы долго целовались. Потом она оторвалась, тяжело дыша.

— Дочь… — прошептала она, кивая на спящего ребенка.

— Она спит, — прошептал я. — Не проснется.

Она немного колебалась. Потом кивнула.

Мы легли на циновку рядом с очагом, подальше от ребенка. Тихо, осторожно, чтобы не разбудить. Отгородились ширмой из Козьмы шкур.

Я снял ее тунику. Тело стройное и женственное. Кожа теплая, пахнущая потом и финиками.

Она помогла мне снять набедренную повязку.

Мы занимались любовью медленно и тихо. Она прижималась ко мне, тихо стонала в плечо и задыхалась от наслаждения. Я целовал ее шею и плечи, чувствовал, как она дрожит подо мной.

Закончили быстро, она слишком долго была одна, слишком соскучилась по близости с мужчиной.

Затем мы лежали рядом, тяжело дыша. Огонь в очаге догорал, бросая тени на стены.

Она повернулась ко мне и посмотрела в глаза.

— Останешься утром? — спросила она тихо.

Я знал правильный ответ. Но солгал.

— Не знаю, — сказал я честно. — У меня дела. Нужно зарабатывать.

Она кивнула, без обиды.

— Понятно. — Помолчала, потом добавила: — Но если захочешь… можешь приходить. Иногда.

Я поцеловал ее в лоб.

— Приду. Может быть.

Она печально усмехнулась.

— Не придешь. Все так говорят.

Я промолчал. Может, она права.

Мы лежали, пока огонь не потух совсем. Потом она накрыла нас одеялом, тонким, из козьей шерсти.

— Спи, — прошептала она. — Утром разбужу.

Я закрыл глаза.

Циновка жесткая, одеяло колючее. Но тут тепло. Рядом женщина, которая пахнет финиками. Ребенок тихо сопел в углу.

Я быстро заснул, провалившись в темноту. Проснулся от тихого шороха.

Глаза открылись сами. Тело напряглось, мышцы свело, и несколько мгновений я не понимал, где нахожусь. Потолок низкий, пальмовые балки почерневшие от дыма. Стены глинобитные, побеленные, в пятнах копоти. Запах пепла, женского тела и чего-то сладкого, ах да, это финики.

Вспомнил. Табни. Дом. Ночь.

Она стояла у очага спиной ко мне. Тихо помешивала что-то в котелке деревянной ложкой. Туника льняная, мятая, волосы собраны в узел, шея тонкая, смуглая. Движения скупые, отработанные до автоматизма.

За узким окном серело небо. Едва-едва, самый краешек рассвета. Город еще не проснулся. Только где-то далеко прокричал петух и загремел чем-то ночной сторож.

Я лежал тихо, оценивая ситуацию. Циновка жесткая, одеяло из козьей шерсти сползло на пол. Рядом вмятина, повторяющая очертания тела Табни.

Повернул голову. Ширма уже убрана. У дальней стены, на другой циновке, спала дочка. Маленькая, свернувшаяся калачиком, рука подложена под щеку. Одеяльце тонкое, ноги торчат наружу. Дышит ровно.

Табни обернулась, заметила, что я не сплю.

— Проснулся, — сказала она. Не спросила, а подтвердила очевидный факт.

— Давно встала? — спросил я, садясь на циновке.

— Как обычно. До того как солнце появится.

Голос ровный. Ни теплоты, ни холода. Как будто не было страстной ночи. Как будто мы просто двое чужих людей в одном помещении. Ну что же так даже удобнее.

Я встал, натянул набедренную повязку, купленную вчера вечером. Завязал ремни сандалий. Пригладил волосы, подстриженные и вымытые. Провел ладонью по аккуратно подрезанной бороде.

Табни покосилась на меня, но ничего не сказала.

— Каша скоро будет готова, — произнесла она, возвращаясь к котелку. — Садись. Подожди.

Я сел на край циновки, у очага. Огонь слабый, кизяк еле тлел, давая ровное тепло. Котелок глиняный, закопченный, с отколотым краем. Внутри булькала ячменная каша, густая и серая. Шамат тоже кормила меня этим вчера.

Табни сняла котелок с цепи, наложила кашу в две миски. Глиняные, грубые, одна с трещиной, замазанной смолой. Положила рядом несколько фиников, темных, мягких, и поставила между нами кувшин с водой.

— Ешь, — сказала она и села напротив.

Я взял миску. Каша горячая, пресная, без соли. Финики сладкие, липнут к пальцам. Вода теплая, с привкусом глины. Завтрак бедной вавилонской вдовы. Но после ночи на циновке и это сойдет за пиршество.

Ели молча. Табни жевала медленно и задумчиво. Смотрела в огонь.

— Уйдешь сейчас? — спросила она, не поднимая глаз.

— Да. У меня дела на рынке. Нужно встретиться с гончаром, пока не поднялось солнце.

Она кивнула. Без удивления, без обиды. Знала что я так скажу.

— Понятно.

Мы помолчали. Огонь тихо потрескивал. В котелке остывала каша.

— Табни, — сказал я. — Спасибо. За ночлег, за еду. За все.

Она пожала плечами.

— Не за что. Ты тоже кое-что мне дал.

Усмешка мелькнула на губах, тут же погасла.

Я усмехнулся в ответ. Честная женщина. Все говорит на чистоту, без притворства.

— Приду еще, если позволишь, — сказал я.

— Если захочешь, — ответила она. — Для тебя дверь не заперта.

Это не приглашение. Это разрешение. Большая разница.

У стены зашуршало. Тихий шлепок босых ног по утоптанному полу. Девочка проснулась.

Она подошла к очагу, протирая глаза кулачками. Маленькая, худенькая. Волосы темные, спутанные после сна, торчат во все стороны. Лицо круглое, щеки впалые, глаза большие, карие, мамины. Туника ночная, до колен, тоже льняная, латаная.

Увидела меня. Замерла. Уставилась с тем пристальным детским любопытством, от какого взрослый человек чувствует себя насекомым под увеличительным стеклом.

— Мама, — сказала она. — Кто это?

Голос тонкий и сонный.

Табни обернулась.

— Это друг мамы. Белуму. Он уже уходит.

Девочка посмотрела на меня, потом на мать, потом снова на меня. Не испугалась. Просто изучала.

— У тебя борода смешная, — сообщила она серьезно.

Я рассмеялся. Дети единственные существа, на чью искренность невозможно обидеться.

— Знаю, — ответил я. — Пытаюсь ее приручить, но она не слушается.

Девочка нахмурилась, обдумывая мои слова. Потом спросила:

— Бороды разве слушаются?

— Хорошие бороды да, — сказал я. — Моя пока плохо воспитанная.

Она хихикнула. Тихо, зажав рот ладошкой, будто смеяться при незнакомцах неприлично.

Табни молча наблюдала за этим. Лицо непроницаемое, но в глазах что-то дрогнуло. Дочь редко видит мужчин в доме. Год без отца долгий срок для ребенка.

— Хочешь финик? — спросил я, протягивая девочке один из тех, что лежали на моей миске.

Она посмотрела на мать. Табни кивнула. Девочка подошла, взяла финик и быстро сунула в рот. Щеки раздулись, жует и смотрит на меня круглыми глазами.

— Спасибо, — пробормотала она с набитым ртом.

— Не за что, — ответил я.

Милая сцена. Трогательная. И абсолютно ненужная в моей ситуации. Хватит давать бесполезную надежду этим людям. Но я не стал себя одергивать. Иногда нужно просто быть человеком.

Я поднялся.

— Мне пора.

Табни тоже встала. Подошла к корзине с финиками, из тех, что мы вчера принесли с рынка. Отсыпала горсть в тряпицу и завернула.

— Возьми, — сказала она. — На дорогу. Есть нечего будет, пожуешь.

Я взял сверточек. Пять-шесть фиников. Для нее это не мелочь, это товар, деньги. Треть шекеля, а то и больше. Она отдает их мне просто так.

— Спасибо, — сказал я.

Она пожала плечами.

— Иди. Удачной торговли.

— Пусть Иштар хранит твой дом, — ответил я, нацепив благочестие, подобающее вавилонянину.

— Иштар давно отвернулась от этого дома, — усмехнулась Табни. — Но спасибо за пожелание.

Я вышел на улицу.

Рассвет разлился по небу бледным золотом. Воздух прохладный, почти свежий, до тех пор, пока солнце не вскарабкается выше по небосклону и не начнет жарить в полную силу.

По переулку тянуло дымком от соседних очагов, где-то рядом звякнул кувшин, женский голос прикрикнул на ребенка. Город просыпался.

Я зашагал в сторону рынка, сунув финики за пояс. В голове уже крутились цифры.

Нужно сделать двадцать пять амфор к послезавтрашнему дню.

Для Син-лике-уннинни десять штук. Набу-аххе-иддину нужно пять. Шамаш-шум-укину я обещал десять. Итого двадцать пять. Все среднего размера, вместимостью в две хин каждая. Качество безупречное, ни одной трещины, иначе потеряю покупателей.

Иддин-Мардук делает десять амфор в день. С больными руками скорее восемь. За два дня он сделает шестнадцать, от силы восемнадцать. У него еще должны быть запасы. Но что если он не сможет сделать то, что должен? Это проблема.

Серьезная проблема.

Сорвать поставку значит потерять доверие. Потерять доверие значит потерять покупателей. Потерять покупателей это конец всей схеме. Нет, я этого не допущу.

Нужно решение. И быстро.

Рынок еще не открылся по-настоящему. Торговцы раскладывали товар, поднимали навесы и разжигали жаровни. Носильщики тащили тюки. Где-то бранились двое торговцев из-за места под навесом. Обычное утро.

Квартал керамики находился в северной части рыночной площади. Дым от обжиговых печей уже поднимался в небо белесыми столбами. Запах сырой глины и горячей керамики висел плотной пеленой.

Иддин-Мардук сидел у домашней мастерской. Не на рынке, а здесь, в переулке за гончарным рядом, где размещались печи и рабочие площадки.

Маленькая мастерская, навес из тростника, под навесом гончарный круг, деревянный, потемневший от времени и влаги. Рядом стояли готовые амфоры, штук десять, выстроенные в ряд, как солдаты. Свежие, еще теплые после обжига. Дальше в глубине помещения виднелась горка необожженных заготовок, сырых, серовато-бурых, ждущих очереди в печь.

Старик месил глину на каменной плите. Руки двигались медленно, с видимым усилием. Пальцы скрюченные, суставы распухшие, красные. Каждое движение давалось с болью, видно по тому, как он морщился и прикусывал нижнюю губу.

Заметил меня и поднял голову.

— А, — сказал он. — Торговец. Рано пришел.

— Мир тебе, Иддин-Мардук, — поздоровался я.

— И тебе мир. — Он вытер руки о тряпку, грязную, перемазанную глиной до полного уничтожения первоначального цвета. — Что нужно? Десять амфор через три дня, как и договаривались?

— Нет. Больше.

Он поднял бровь.

— Сколько?

— Двадцать пять.

Иддин-Мардук уставился на меня. Потом медленно, с выражением, произнес:

— Двадцать пять.

— Да.

— К послезавтрашнему дню.

— Вот как.

Он помолчал. Потом рассмеялся, коротко и сухо, без веселья.

— Ты сошел с ума, Белуму. Или думаешь, что я Мардук, творящий сосуды из ничего?

— Я нашел еще покупателей, — сказал я. — Двое. Все будут брать постоянно. По десять амфор каждый. Первый заказ на двадцать пять. Нужны на послезавтра, как я и сказал.

Иддин-Мардук посмотрел на готовый ряд амфор. Десять штук. Потом на заготовки. Потом на руки.

— Я один делаю десять в день, — сказал он. — Раньше тридцать делал. Теперь десять, и то к вечеру пальцы не разгибаются. Обжиг занимает ночь. Значит, за два дня я сделаю двадцать. Вот эти десять уже готовы. — Он кивнул на ряд у стены. — Итого тридцать. Но двадцать пять к послезавтра означает, что мне нужно сделать пятнадцать новых амфор и обжечь. Одна партия обжига это ночь. Если начну прямо сейчас, успею вылепить пятнадцать к вечеру. Обожгу за ночь. К утру будут готовы. — Он задумался, потом покачал головой. — Нет. Не успею. Пятнадцать за день это для молодого мастера со здоровыми руками. Я сделаю десять. Может, двенадцать.

— Значит, двадцать, — я прикинул. — Двенадцать новых плюс десять готовых двадцать два. Не хватает трех.

— Самое меньшее трех, — поправил он. — А то и пяти. Руки к вечеру откажут, я не железный.

Старик поднял ладони, показывая скрюченные пальцы. Суставы раздутые, кожа на костяшках натянутая, блестящая. Это не просто усталость. Это болезнь, разъедающая суставы день за днем. В моем мире это называлось артрит. Здесь это проклятие старости.

— Ты хорошо все говоришь, вот только выполнить не получится, — горько сказал гончар. — Зачем ты пошел договариваться с другими, не посоветовался со мной? Видишь, как получилось. Если мы не выполним договор, о нас пойдет плохая молва. Скажут, что мы не держим слова.

Он покачал головой и тяжело вздохнул.

Глава 10. Новая сделка

Я не запаниковал. Паника привилегия тех, кому нечего терять. У меня на кону три контракта и двенадцать с половиной сиклей прибыли.

— У тебя есть семья? — спросил я.

Иддин-Мардук удивился вопросу.

— Есть. Жена. Сын. Внук.

— Сын тоже гончар?

— Гончар. Шамаш-иддин. Неплохой мастер, молодой, руки крепкие. Работает у Набу-балассу-икби, крупного гончара на той стороне рынка.

— А внук?

— Ибни-Адад. Тоже ученик гончара. Подмастерье у другого мастера, Адад-шум-уцура, в южном квартале.

Я сел на корточки рядом со стариком. Доверительная поза, лицо к лицу, глаза на одном уровне.

— Позови их, — сказал я.

Он нахмурился.

— Зачем?

— Работать. Втроем вы справитесь за два дня.

Иддин-Мардук открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл.

— Я уже сказал. Мой сын работает на Набу-балассу-икби. Внук на Адад-шум-уцура. Они не бросят дело ради моих амфор.

— А если им заплатить? — спросил я.

— Заплатить… — он задумался. — Шамаш-иддину платят полсикля в день. Ибни-Ададу четверть, он подмастерье. Если я позову их работать на себя, нужно дать столько же. А лучше больше. Иначе зачем им рисковать местом?

— Сколько «больше»? — уточнил я.

— Сыну три четверти сикля в день. Он мастер, руки хорошие, лепит быстро, почти как я в молодости. Внуку треть сикля. Он может помогать с глиной, формовать, подавать и разгружать печь.

Я считал в уме. Быстро, привычно.

За два дня сыну полтора сикля, внуку две трети. Итого чуть больше двух сиклей дополнительных расходов.

Теперь доходы. Двадцать пять амфор по 1,3 сикля гончару это тридцать два с половиной сикля расходов на товар. Минус два сикля на сына и внука.

Я планирую продать десять амфор Син-лике-уннинни по 1,75, это семнадцать с половиной сиклей. Пять амфор Набу-аххе-иддину по два сикля, это десять сиклей. И еще десять амфор Шамаш-шум-укину по 1,95, будет девятнадцать с половиной. Итого выручка сорок семь сиклей.

Моя прибыль составит сорок семь сиклей минус тридцать два с половиной за амфоры, то есть итого четырнадцать с половиной.

Больше ста граммов серебра за одну партию. Два сикля на работников мелочь.

— Иддин-Мардук, — сказал я. — Давай посчитаем. Двадцать пять амфор по одному и три десятых сикля. Ты получишь тридцать два с половиной сикля серебра. За два дня.

Его глаза расширились.

— Тридцать два с половиной…

— Да. Из них ты платишь сыну полтора, внуку две трети. Округлим до двух сиклей и одной десятой. Остаток будет тридцать с лишним сиклей. Сколько ты потратишь на эти амфоры еще? Глина бесплатная, кизяк на обжиг, ну, пусть два сикля. Чистая прибыль тебе и семье двадцать восемь сиклей за два дня.

Иддин-Мардук молчал. Считал в уме. Пальцы двигались, загибались, морщинистое лицо напряглось.

— Двадцать восемь… — пробормотал он. — За два дня.

— За два дня, — подтвердил я. — Обычно сколько ты зарабатываешь? Два-три сикля в день, если продашь пару амфор случайным покупателям. Здесь четырнадцать в день. Где еще ты сможешь так заработать? Давай потрудимся хорошенько, покажем покупателям, что мы достойны работать с ними.

— А если не успеем? — спросил он. — Если амфоры получатся плохие? Когда спешишь, качество падает.

— Сделай так чтобы не падало. Ты мастер с опытом в тридцать лет. Твои руки помнят форму лучше, чем голова. Сын учился у тебя. Качество у вас в крови.

Грубая лесть. Но действенная. Иддин-Мардук расправил плечи.

— Шамаш-иддин и правда лепит хорошо, — признал он. — Не хуже меня. Может, даже лучше. У него молодые руки.

— Вот видишь. Втроем вы легко сделаете двадцать пять амфор за два дня. Ты и сын формуешь, внук месит глину, подносит и разгружает печь. Конвейер.

— Что?

— Ну, я хотел сказать, работа по очереди. Каждый делает свою часть дела. Быстрее, чем если один человек делает все.

Он задумался. Поскреб ногтем трещину на каменной плите. Потом спросил:

— А потом? Это разовый заказ? Или постоянный?

Вопрос правильный. Старик думает на перспективу.

— Постоянный, — ответил я. — Каждые три дня надо поставлять двадцать пять амфор. Может, больше, если найду новых покупателей. Твои сын и внук могут работать у тебя постоянно. Платить им будешь из прибыли. У Набу-балассу-икби сын получает полсикля. У тебя получит три четверти. Зачем ему оставаться там, если здесь и денег больше, и работает на свою семью?

Иддин-Мардук поднял на меня глаза. Что-то в них изменилось. Это еще не доверие, нет, до доверия далеко. Но там уже виднелся расчет, трезвый и жадный. Он увидел цифры, и цифры ему понравились.

— Шамаш-иддин живет через два переулка, — медленно произнес он. — Я могу послать жену. Она позовет его. Ибни-Адад живет дальше, у южных ворот, но если внук выйдет сейчас, к полудню доберется до меня.

— Пусть жена выходит сейчас, — сказал я. — Каждый час на счету.

Он кивнул и тяжело поднялся. Колени хрустнули. Отряхнул глину с рук, пошел к двери мастерской. Крикнул в глубину дома, где, видимо, находилось жилое помещение:

— Курунна! Курунна, выйди!

Шаркающие шаги. Из-за занавески показалась женщина лет сорока пяти, сухопарая, с жестким лицом, волосы убраны под платок. Руки в муке. Похоже, она месила тесто.

— Чего кричишь? — спросила она, вытирая ладони о передник.

— Сходи к Шамаш-иддину. Скажи, пусть придет ко мне. Работа есть. Хорошо заплачу.

Курунна посмотрела на мужа, потом на меня. Взгляд подозрительный и цепкий.

— Кто это? — спросила она, кивнув в мою сторону.

— Белуму. Торговец. Я с ним работаю.

— Тот самый? — она прищурилась. — Про которого говорил?

— Тот самый.

Она окинула меня оценивающим взглядом. Хорошо, что у меня сейчас чистая набедренная повязка и подстриженная борода. Торговец, не бродяга. Выгляжу приемлемо.

— Ладно, — сказала она. — Схожу. А за Ибни-Ададом?

— Пусть Шамаш-иддин пошлет кого-нибудь, — ответил Иддин-Мардук. — Или сам зайдет по пути. Скажи, оплата три четверти в день сыну, треть внуку.

Курунна кивнула, сняла передник и исчезла за дверью. Шлепанье босых ног по утоптанной земле, потом тишина.

Иддин-Мардук повернулся ко мне.

— Ладно, — сказал он. — Но я хочу полтора сикля за амфору. Не один и три. Работы больше, людей больше. Расходы растут.

Я ожидал этого. Гончар не дурак. Увидел что есть спрос и тут же поднимает цену. Классика жанра.

— Полтора сикля? — спросил я спокойно. — Мы договорились на один и три. Я плачу тебе за амфоры. Сына и внука ты оплачиваешь сам. Как ты делаешь амфоры, это твои заботы.

— Сам? — он нахмурился. — То есть ты платишь мне за амфоры, а я им за работу?

— Именно. А как ты хотел? Мы договорились, что товар с тебя. Как ты его создаешь, это ты решаешь сам. Все честно, все на виду.

Он раздумывал. Скреб подбородок заскорузлым ногтем.

— Почему не пополтора? — повторил он упрямо. — Мы и раньше по полтора торговали. А теперь ты скинул до одного и трех.

— Потому что мы так договорились. К тому же раньше ты продавал по одной-две амфоры в день, — терпеливо напомнил я. — Сейчас продашь двадцать пять за два дня. Оборот вырос в десять раз. Прибыль тоже. Ты сам только что посчитал, что получишь двадцать восемь сиклей за два дня. Это месячный заработок обычного ремесленника. За два дня, Иддин-Мардук. Зачем жадничать, когда дела идут в гору?

Он замолчал. Аргумент не железный, но весомый. Старик привык к нищете, к двум-трем сиклям в день. Двадцать восемь за два дня это сумма, от которой кружится голова.

Иддин-Мардук посмотрел на свои искалеченные руки. Потом на гончарный круг. Потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Один и три. Но если заказов станет еще больше, мы пересмотрим цену.

— Пересмотрим, — пообещал я.

Мы обменялись рукопожатием. Ладонь старика шершавая, в засохшей глине и трещинах. Хватка слабая, суставы не позволяют сжать крепко. Но глаза цепкие. Не обманет. И не позволит обмануть себя.

— Я начну формовать, — сказал он, возвращаясь к каменной плите. — Глины хватит. Кизяк для обжига… — он прикинул, — нужно докупить. Партия большая, одной загрузки печи не хватит.

— Сколько стоит кизяк?

— Четверть сикля за мешок. Нужно два мешка на полную загрузку.

Полсикля. Мелочь.

— Послезавтра на рассвете, — сказал он. — Двадцать пять амфор. Среднего размера, две хин. Без трещин.

— Без трещин, — подтвердил я.

Повернулся и пошел к выходу.

— Белуму, — окликнул старик.

Я обернулся.

Иддин-Мардук стоял у гончарного круга, вытирая руки о тряпку. Лицо морщинистое и серьезное.

— Если сын и внук увидят, что заработок хороший, — медленно произнес он, — они останутся. Уйдут от хозяев и будут работать здесь. Со мной. Втроем мы сможем делать тридцать амфор в день. Сорок, если постараемся.

— Это я и хочу, — ответил я.

Он кивнул. Легкая, почти незаметная полуулыбка тронула сухие губы.

— Иди, торговец. Иди и найди еще покупателей. А мы будем лепить.

Я вышел на залитый утренним солнцем переулок. Воздух пах глиной, дымом и кунжутным маслом от соседней давильни.

В голове стучали цифры. Четырнадцать с лишним сиклей за два дня. Шестнадцать раз больше, чем зарабатывает носильщик.

И это только начало.

Подумав, я пошел обратно к рынку.

До поставки амфор осталось два дня. Иддин-Мардук изготовит их с семьей. Моя задача дождаться пока он сделает их, забрать и развезти. И еще контролировать, чтобы он не отставал от плана.

А пока? Сидеть сложа руки роскошь для человека с одним сиклем в кармане. Это тоже самое, что и ничего.

Торговля на рынке набирала обороты. Солнце поднялось еще выше, и площадь гудела привычным многоголосьем. Кричали зазывалы у зерновых лавок, звенели бронзовые чаши весов у менял, скрипели колеса ослиных повозок по вымощенной битым кирпичом мостовой. Босоногий мальчишка гнал двух коз между рядами, козы упирались и мекали, торговец финиками ругал мальчишку, а тот огрызался. Обычное утро в Вавилоне.

Я шел вдоль гончарного ряда, привычно впитывая информацию. Цены, лица, разговоры. В прошлой жизни я называл это «сканировать среду». Здесь просто ходить и слушать.

И тут я услышал крик.

Не тот рыночный крик, что означает зазыв или перебранку. Этот был срывающийся, злой, с привкусом настоящей паники.

— …Мне нужно сто амфор! Сто! К завтрашнему утру!

Я остановился.

У лавки крупного гончара, три навеса дальше палатки Иддин-Мардука, стоял мужчина и размахивал руками перед лицом торговца. Торговец пятился, выставив ладони, как щит.

Я подошел ближе. Не вплотную, встал за рядом амфор, выстроенных на земле, и наблюдал за ними.

Мужчина лет сорока, крепкого сложения. Одет не как торговец и не как ремесленник.

Туника льняная, добротная, до колен, с красной каймой понизу, знак чиновника на царской службе. Пояс кожаный, широкий, с бронзовой бляхой. На бляхе рельеф быка, символ Адада. На ногах сандалии из хорошей кожи, с ремнями до середины икры.

Борода коротко подстрижена, волосы убраны под полотняную повязку. Лицо потное, красное, глаза бегают. На шее висела глиняная печать на шнурке, должностной знак.

Надсмотрщик. Строительный чиновник. Из тех, кто управляет работами на городских стенах и дворцовых постройках.

— Северная башня! — надрывался он, тыча пальцем куда-то в сторону крепостных стен. — Триста рабочих! Жара такая, что иудеи падают замертво! Им нужна вода, а воду держать не в чем! Прежний поставщик обещал сто амфор к вчерашнему дню, и сбежал! Просто исчез! Царский архитектор Набу-кин-зери орет на меня с утра, грозит доложить начальнику стражи!

Гончар, пожилой, толстый, с лоснящимися от пота щеками, разводил руками.

— Господин Набу-шум-ишкун, — говорил он, стараясь звучать почтительно и при этом отступая на шаг. — Я понимаю. Но поставить сто амфор к завтрашнему утру невозможно. У меня стоят двадцать готовых. Остальное надо заказывать. Но на это нужна неделя самое меньшее.

— Неделя! — надсмотрщик чуть не взвизгнул. — У меня нет недели! Мне нужно завтра! Казна выделила восемьдесят сиклей на партию. Восемь десятых за штуку. Это все, что могу предложить. И мне нужно завтра!

Гончар покачал головой.

— Восемь десятых сикля за амфору? За качественную работу? Господин, это ниже себестоимости. Я за такие деньги только глину покрою, а на кизяк для обжига уже не хватит.

Надсмотрщик побагровел.

— Мне плевать на красоту! Для стройки! Рабочим воду носить! Лишь бы не разваливались и не текли! Мне не нужны красивые и дорогие, давай любые, сломанные, лишь бы воду держали!

— Любые… — гончар задумался. — За любые, может, и можно найти за восемь десятых… Но у меня нет ста таких амфор. Штук десять-пятнадцать найдется, не больше.

Набу-шум-ишкун сжал кулаки.

— Тогда где мне взять?! У каждого гончара есть такие, самое меньшее по десять штук! Мне что, бегать по всему рынку?!

— Ну… — гончар пожал плечами. — Можно попробовать. Но к завтрашнему утру вы вряд ли успеете набрать…

Я стоял за огромным сосудом и чувствовал, как внутри включается тот самый механизм, ради которого я жил в прошлой жизни. Холодный расчет, мгновенная оценка ситуации, просчет вариантов. Все одновременно, как шестеренки, встающие на место.

Сто амфор по восемь десятых сикля. Восемьдесят сиклей выручки.

Подойдут любые, даже бракованные. Брак у гончаров мертвый груз. Трещины, сколы, неровный обжиг, кривые ручки. Продать невозможно, выбросить жалко. У каждого мастера в гончарном ряду копится по десять-пятнадцать штук такого хлама. Обычная цена им совсем небольшая. Их мало кто покупает. В лучшем случае можно договориться взять за бесценок.

Если предложить три десятых сикля за штуку, гончары зарыдают от счастья. Три десятых за то, что собирались и так выбросить.

Сто амфор по три десятых тридцать сиклей расходов. Тем более, что я постараюсь сбить цены. Плюс доставка, носильщики, повозки. Пусть еще два сикля. Итого тридцать два.

Выручка составит восемьдесят.

Прибыль самое меньшее сорок восемь сиклей.

Сорок восемь сиклей. Четыреста граммов серебра. Носильщик за такие деньги работает два года.

Их можно сделать за одну ночь.

Я сделал глубокий вдох. Выдох. Спокойно. Не торопись. Сначала подумай, потом действуй.

Вот в чем проблема, у меня нет тридцати сиклей. У меня сикль за поясом и горсть фиников от Табни. Нужен аванс от надсмотрщика. Или нужно брать брак у гончаров в долг, под обещание заплатить завтра.

Гончар-толстяк тем временем разводил руками и пятился. Набу-шум-ишкун сверлил его взглядом, но в глазах стояло отчаяние, а не гнев. Человек загнан в угол. Над ним стояло начальство, под ним триста рабочих без воды. И никакого решения для этого.

Идеальный клиент. Нуждающийся, платежеспособный и без альтернатив.

Я вышел из-за ряда амфор, поправил набедренную повязку и подошел ближе.

— Мир тебе, господин, — сказал я, слегка поклонившись надсмотрщику.

Набу-шум-ишкун развернулся ко мне. Взгляд обжигающий.

— Кто ты? Еще один гончар, который ничего не может?

— Не гончар, — ответил я ровно. — Торговец. И я могу достать сто амфор к завтрашнему утру. Неказистых, но крепких, держащих воду. То, что тебе нужно.

Он замер. Прищурился, разглядывая меня. Я поблагодарил богов, что вчера привел себя в порядок. Набедренная повязка чистая, хоть и простая. Сандалии поношенные. Борода подстрижена аккуратно. Мелкий торговец, не мошенник с виду, хоть и не человек с положением.

— Сто амфор, — повторил он медленно. — К завтрашнему утру. Как ты это сделаешь?

— У каждого гончара в этом ряду лежит по десять-пятнадцать ненужных амфор, — сказал я, кивнув в сторону мастерских, откуда поднимался дым обжиговых печей. — Мелкие трещины на стенках, сколы на горлышке, неровные ручки. Для торговцев маслом и вином непригодны, масло просочится или вино испортится. Но для воды на стройке в самый раз. Стенки целые, дно крепкое. Просто некрасивые.

Он слушал. Злость в глазах уступала место интересу.

— И ты соберешь сто штук? — спросил он. — С миру по нитке?

— Именно. Я знаю всех гончаров здесь. Обойду за полдня. К ночи все амфоры будут в одном месте. Утром привезу тебе на стройку.

Надсмотрщик потер подбородок. Печать на шнурке качнулась.

— А если не соберешь?

— Соберу. Но если нет, ты ничего не теряешь. Не привезу товар, не заплатишь. Все просто.

— Хм. — Он окинул меня взглядом снова, тщательнее. — Цена?

— Восемь десятых за штуку, как ты сказал. Восемьдесят сиклей за сто амфор. Но мне нужен аванс. Гончары не отдадут товар бесплатно, даже таких.

Набу-шум-ишкун скривился.

— Аванс. Конечно. Дать серебро незнакомцу, а он исчезнет.

— Не исчезну, — ответил я. — Спроси у Иддина-Мардука, — я указал рукой в сторону лавки старика, — три навеса отсюда. Я работаю с ним. Поставляю амфоры торговцам масла и вина. Слово свое держу. Иддин-Мардук подтвердит.

Надсмотрщик посмотрел туда, куда я указал. Потом снова на меня.

— Сколько тебе нужно задатка?

— Тридцать сиклей. За них я куплю первую половину брака. Завтра на рассвете привезу пятьдесят амфор на стройку. Ты проверишь, нальешь воду, убедишься, что они не текут. Если все хорошо, доплатишь десять, итого сорок за первые пятьдесят. Потом привезу остальные пятьдесят, получу оставшиеся сорок сиклей. Если хоть одна развалится, заменю бесплатно.

— Бесплатно, — он хмыкнул. — Какой ты щедрый.

— Не щедрый. А уверенный в своем товаре.

Набу-шум-ишкун молчал. Думал.

Глава 11. Хлам

Я будто и вправду видел, как крутятся его мысли за потным лбом. Каков риск? Тридцать сиклей не катастрофа для казны царской стройки. Зато в случае успеха он сможет решить проблему.

Если архитектор Набу-кин-зери узнает, что рабочие стоят без воды еще один день, и от этого мрут, как мухи, надсмотрщику не поздоровится. Плетью по спине это минимум. Могут и должности лишить.

— Ладно, — произнес он наконец. — Тридцать. Но слушай меня хорошенько, торговец.

Он шагнул ко мне, понизив голос. Лицо его находилось близко, дыхание кислое, воняло пивом и луком.

— Я чиновник на царской стройке. У меня печать Набу-кин-зери. Если обманешь, я не буду бегать за тобой по рынку. Я отправлю стражников. Они найдут тебя, схватят и бросят в яму. Только сначала. Потом с тебя сдерут кожу. Царская стройка дело государственное. Кража казенного серебра строго карается по законам. Ты меня понял?

— Понял, — кивнул я. — Но я не обману. Клянусь Шамашем.

— Шамаш далеко, — буркнул Набу-шум-ишкун. — А стражники близко.

Он полез за пояс, вытащил кожаный мешочек, развязал. Достал бронзовые весы, маленькие, складные, походные, такие носят все, кому положено по должности распоряжаться серебром.

Отвесил тридцать сиклей. Серебряные кольца и обрезки сыпались на чашу, мелко звеня. Он пересыпал их в другой мешочек и протянул мне.

— Тридцать. Считай.

Я взял, проверил вес на ладони. Тяжело, увесисто. Около двухсот пятидесяти граммов. Четверть мины. Больше серебра, чем я держал в руках с момента попадания в этот мир.

— Верно, — сказал я.

— Завтра. На рассвете. Северная башня. Знаешь, где?

— Найду.

— Найди. И если увижу тебя без амфор, пожалеешь.

Он развернулся и зашагал прочь, расталкивая толпу широкими плечами. Туника с красной каймой мелькнула между рядами и растворилась в рыночной суете.

Я стоял, сжимая мешочек с серебром.

Тридцать сиклей.

Теперь надо работать.

Я начал с Иддина-Мардука. Не потому что у него больше всех брака, а потому что с ним проще всего.

Старик формовал глину на круге, когда я вернулся. Руки двигались медленно, но уверенно, пальцы выводили изгиб стенки амфоры. Рядом стояла миска с водой, куда он макал руки, чтобы к ним не прилипала глина.

— Снова ты? — спросил он, не отрываясь от работы.

— Снова. Быстрый вопрос. У тебя есть ненужные амфоры?

Он покосился на меня.

— Есть. Штук двенадцать. Трещины, сколы. А что?

— Продай. По одному десятых сикля за штуку.

Иддин-Мардук перестал крутить круг.

— Один десятых? За сломанные? — Он уставился на меня, как на сумасшедшего. — Я этот хлам обычно выбрасываю. Кому он нужен?

— Мне нужен. Не спрашивай зачем. Продаешь? Только условие, чтобы они были крепкие и не пропускали воду.

— Конечно продаю, — он расплылся в улыбке, обнажив желтые зубы. — За один десятых продам хоть сейчас. Забирай. Двенадцать штук по одному десятых это один сикль и два десятых. Вон они, за мастерской, в куче у стены. Сам выберешь, сам унесешь.

Я отсчитал ему деньги. Серебро перешло из моего мешочка в ладонь старика. Он попробовал на зуб, кивнул.

— Белуму, — сказал он, пряча серебро, — ты странный человек. Покупаешь хлам за серебро. Может, ты не в себе?

— Может, — ответил я. — Где они лежат?

Он махнул рукой за навес.

За мастерской, у глинобитной стены, громоздилась куча амфор. Намного больше двенадцати штук, разного размера. Некоторые с заметными трещинами на стенках, одна с отколотым горлышком, две с кривыми ручками, одна с вмятиной на боку. Обжиг неровный, местами темнее, местами светлее, значит, температура в печи гуляла.

Я осмотрел каждую. Взял первую, перевернул, постучал костяшкой по дну. Звук глухой, ровный. Стенки изнутри целые, трещина наружная, неглубокая. Воду удержит. У второй скол на горлышке, но дно и стенки без повреждений. У третьей ручка сидит криво, но крепко.

Из двенадцати отбраковал одну, с трещиной, идущей насквозь через дно. Вода вытечет за минуту. Остальные одиннадцать годились. Я поискал замену, но не нашел подходящей.

— Одна не годится, — сказал я Иддину. — Негодная. Насквозь треснула.

Он пожал плечами, забрал амфору, вернул одну десятых сикля. Итого я получил одиннадцать штук за один и одну десятых сикля.

— Куда их? — спросил он, глядя, как я складываю амфоры в ряд.

— Пока пусть здесь стоят. Заберу к вечеру. Можно?

— Пусть стоят сколько хочешь. Мне не мешают. Главное забери их потом.

Я пошел дальше. Вернулся в гончарный ряд.

Следующий мастер сидел через два навеса от палатки, где я разговаривал с надсмотрщиком. Молодой, лет тридцати, с плоским лицом и густыми бровями. Руки в глине по локоть. Перед ним штук тридцать готовых амфор, крупных, для зерна и вина.

— Мир тебе, — поздоровался я. — Есть ненужные амфоры?

Он посмотрел насмешливо.

— Сломанные? Зачем тебе?

— Для стройки. Царская стройка, северная башня. Надсмотрщику нужны амфоры для воды, качество неважно, лишь бы держали.

Гончар почесал затылок грязным пальцем.

— Ах да, я слышал, как он кричал. Я бы и сам собрал для него, но лень бегать по такой жаре. Есть штук восемь. Хотел на черепки пустить. А ты почем берешь?

— Одна десятых.

Он хмыкнул.

— Одна десятых? А ты ловок. Я слышал про три десятых за хлам. Бери, не жалко.

Эх, не удалось сторговаться. Пришлось согласиться на реальную цену. Он отвел меня за навес, показал. Восемь амфор, средних. Проверил, семь годных, одна с дыркой в дне. Семь по три десятых это два сикля и одна десятая. Заплатил, тоже попросил подержать до вечера. Он согласился.

Третий гончар оказался и вовсе скупым стариком, просил полсикля за штуку. Я ушел к четвертому. Тот отдал десять амфор по две десятых. Пятый девять амфор, тоже по две десятых. Шестой сразу четырнадцать, из них оказалось двенадцать годных. Седьмой дал семь штук.

К полудню я обошел одиннадцать гончаров. Все они слышали про Набу-шум-ишкуна, но им было лень бегать по такой жаре.

Солнце и вправду жарило вовсю, пот лил с меня ручьями, набедренная повязка промокла насквозь. Горло пересохло, я дважды останавливался у торговцев водой, покупал кружку за пару зерен серебра.

Итого я набрал шестьдесят две годных амфоры, купив их за двенадцать сиклей с мелочью.

В мешочке осталось около семнадцати сиклей.

Нужно еще тридцать восемь амфор. На них серебра может не хватить. Хотя можно постараться сбавить цену.

Я сел на каменный бордюр у фонтана в центре рынка. Фонтан, конечно, громко сказано. Каменная чаша на невысоком постаменте, куда по глиняному желобу стекала вода из городского канала. Вода мутноватая, теплая, но народ пил и набирал в кувшины. Рядом сидели носильщики, отдыхая в тени платана. Ствол дерева толстый, в три обхвата, кора светлая, в пятнах. Листья широкие, давали густую тень.

Думай.

Если я израсходую все деньги, может не хватить на носильщиков и повозки. А доставить сто амфор на стройку на собственном горбу невозможно. Разве что в десять ходок, но тогда не успею к рассвету.

Значит, часть брака нужно взять под реализацию. В долг. Забрать сейчас, заплатить завтра, после получения денег от надсмотрщика.

Проблема заключается в том, что я здесь никто. Мелкий торговец без имени. Кто мне поверит?

Иддин-Мардук. Он подтвердит, что я честен. Держу слово, плачу долги. Этого может хватить.

Я встал и пошел обратно по ряду.

На этот раз к тем гончарам, у кого покупал раньше. Уже знакомые лица, уже состоявшиеся сделки. Доверие штука тонкая. Час назад я заплатил серебром за хлам. Они серебро взяли. Теперь я возвратился и попросил еще. Желательно в долг.

— Есть еще хлам? — спросил я у плосколицего мастера.

— Есть. Штук пять нашел еще, в дальнем углу.

— Отдай под завтрашнюю оплату. Завтра утром получу серебро от заказчика, сразу заплачу. Три десятых за штуку, как и раньше.

Он помедлил.

— В долг? — Посмотрел на меня, на кучу амфор, за которые я уже заплатил час назад. — Ладно. Ты заплатил раньше, значит, не обманешь. Но завтра к полудню, если не принесешь, пожалуюсь властям.

— К полудню принесу, — пообещал я.

То же самое я проделал у следующих гончаров. Не все соглашались. Двое отказали наотрез, один потребовал залог. Но большинство согласились. Кто-то видел серебро в моих руках утром, кто-то понимал, что ненужные амфоры занимали место и все равно шли на выброс.

К середине дня я набрал еще тридцать шесть штук под завтрашнюю оплату. Плюс две взял снова у Иддин-Мардука, старик нашел еще пару в куче за печью, отдал без разговоров.

Итого я нашел сто амфор. Шестьдесят две куплены за серебро, тридцать восемь в долг.

Теперь надо решить с логистикой.

Сто амфор это примерно двести мана веса. Почти сто килограммов керамики, если не больше. Средняя амфора в две хин, полтора-два мана пустая. Один человек унесет пять-шесть за раз, если сложит на тележку.

Нужны люди. И повозки.

Я вышел к восточному краю рынка, где обычно толклись носильщики. Крепкие мужики, загорелые до черноты, в грязных набедренных повязках, с мозолями на плечах толщиной в палец. Ждали поденной работы, кто позовет, тот и хозяин.

Здесь же стояли возчики. У ближайшего в упряжке осел, худой, с ребрами наружу, шерсть свалявшаяся, но стоит спокойно. Повозка представляла из себя деревянную платформу на двух массивных колесах из цельного дерева, без спиц. Грубая работа, зато прочная. Борта низкие, из плетеных прутьев.

Я подошел к возчику.

— Мир тебе. Мне нужна повозка на ночь. С ослом. Сколько просишь?

Он оценил меня взглядом.

— Полсикля до утра. Осла кормишь сам.

— Треть, — сказал я. — И осел останься за тобой.

— Треть с двумя пятыми, — ответил он. — Меньше не могу, если не хочешь выделять на осла.

Треть с двумя пятыми это семь десятых сикля. Ладно, не время мелочиться.

— Идет. Половину сейчас, половину утром.

Он кивнул. Я отсчитал серебро.

Потом отправился к носильщикам. Подошел к группе из четверых, присевших на корточки у стены.

— Есть работа ребята. На ночь. Перенести амфоры из гончарного ряда в одно место, потом утром на стройку, к северной башне. Четверть сикля каждому.

Старший из них, жилистый мужик с расплющенным носом и шрамом через бровь, переглянулся с остальными.

— Четверть мало, — сказал он. — Ночная работа, тяжелая. По трети.

— По трети, — согласился я. На четверых по трети будет один сикль и треть. Плюс повозка семь десятых. Итого чуть больше двух сиклей на логистику.

Остаток в мешочке после всех трат хватит на непредвиденные расходы и на оплату долга гончарам, когда получу остальные деньги от надсмотрщика.

— Встречаемся здесь на закате, — сказал я носильщикам. — Работаем до утра.

Жилистый кивнул.

— Будем.

Закат окрасил стены Вавилона в цвет старой бронзы. Зиккурат Этеменанки стоял черным силуэтом на фоне багрового неба, золотое святилище на вершине поймало последний луч и вспыхнуло на мгновение, потом погасло. Рынок пустел, торговцы сворачивали лавки. Запах мяса от последних жаровен смешался с вечерней прохладой, поднимавшейся от каналов.

Носильщики ждали у стены. Четверо. Повозчик стоял рядом, осел жевал клок сена.

Начали с мастерской Иддин-Мардука. Тринадцать амфор. Носильщики переложили их во двор, куда старик разрешил сгрузить всю партию.

Потом пошли к следующему гончару. Забрали семь штук. Отвезли к Иддин-Мардуку.

К третьему. К четвертому. Двигались по ряду, забирая партии у каждого мастера. Некоторые отдавали молча и выходили на стук заспанные и усталые. Другие провожали каждую амфору взглядом, будто расставались с детьми, пусть и недоношенными.

Амфоры складывали в повозку аккуратно, перекладывая соломой, чтобы не побились. Осел стоял терпеливо, только ушами дергал, когда повозка покачивалась.

Повозка вмещала десять амфор за раз. Много ходок до двора Иддин-Мардука, Двор тесный, огороженный глинобитной стеной по пояс, но места хватило. Амфоры выстроились рядами вдоль стены, тускло поблескивая в свете масляной лампы.

Пока носильщики таскали последнюю партию, я снова проверял каждую амфору. Наливал воду из кувшина, ждал и смотрел. Держится ли вода? Не просачивается? Не мокнут ли стенки снаружи?

Из ста амфор забраковал четыре. Одна текла по шву. У второй оказалась трещина на дне, незаметная глазу, но вода нашла путь. Третья развалилась в руках, когда я наполнил, обжиг оказался недостаточным, глина размокла. У четвертой просто отвалилось дно.

Девяносто шесть.

Не хватает четырех. Нужно найти утром, до рассвета. У кого-нибудь из гончаров, кто встает раньше солнца.

Носильщики закончили к середине ночи. Я отдал каждому по половине положенной платы. Они ушли, растворившись в темных переулках. Повозчик лег спать прямо на повозке, накрывшись мешком. Осел стоял рядом, привязанный к столбу, понуро опустив голову.

Я сидел во дворе Иддина-Мардука, среди девяноста шести амфор, и смотрел на звезды. Небо черное, глубокое, без единого облака. Звезд так много, что казалось, будто кто-то рассыпал серебряные крупинки по темной ткани. В Москве такого неба не увидишь. Там смог, фонари, световое загрязнение. Здесь тишина и бесконечность.

Из дома Иддина доносился храп. Старик спал. Где-то вдалеке лаяла собака. Ночной сторож прошел по переулку, стуча палкой о стену, напоминая ворам, что он бодрствует.

Я лег на циновку, подложив под голову свернутый мешок. Мешочек с серебром под бок, прижал локтем. В Вавилоне засыпать с деньгами на виду верный способ проснуться без них.

Закрыл глаза.

Проснулся затемно. Небо на востоке посерело, звезды тускнели. Петухи еще не кричали, я опередил их.

Повозчик уже не спал, кормил осла горстью ячменя из мешка. Животное хрупало, мотая ушами. Я поболтал с ним, договорился за пару ходок позвать еще три повозки, чтобы отвезти разом как можно больше.

Затем быстро обошел гончаров. Двое уже поднялись, раздували печи, готовили глину. У одного нашлось три нормальных амфоры, у другого две. Все пять оказались годными. Купил за копейки.

Одна амфора лишняя. Ничего, пусть будет запас.

Подошли носильщики и еще повозки. Погрузили пятнадцать штук на повозку, сразу почти шестьдесят штук, первая партия. Амфоры лежали в три ряда, переложенные соломой и тростником.

Северная башня находилась у северо-восточного участка городской стены, в двадцати минутах ходьбы от рынка. Я шел рядом с последней повозкой, придерживая амфоры, чтобы не сползли на поворотах. Осел тащил телегу лениво, но ровно. Колеса скрипели на каждой колдобине.

Стройку я услышал раньше, чем увидел. Стук молотков, скрежет камня, крики надсмотрщиков. Потом показались леса, деревянные конструкции, приставленные к стене, по ним поднимались рабочие с кирпичами на плечах.

Сотни людей, как муравьи на холме. Многие смуглые, худые, с запавшими глазами. Иудейские пленники, пригнанные Навуходоносором после разрушения Иерусалима. Работали молча, под присмотром надсмотрщиков с палками.

Жара еще не началась, но воздух уже густел и потяжелел. К полудню все здесь превратится в пекло. Триста рабочих под палящим солнцем без воды, готовый рецепт для массовых обмороков и смертей. Понятно, почему Набу-шум-ишкун паниковал.

Сам надсмотрщик стоял у основания башни, разговаривая с другим чиновником. Увидел меня, повозку и амфоры, лицо дернулось, застыло между надеждой и недоверием.

Подошел быстрым шагом.

— Привез?

— Привез. Шестьдесят штук. Первая партия.

Он подошел к повозке, снял верхнюю амфору. Перевернул, осмотрел. Трещина на боку, но мелкая, поверхностная.

— Набери воды, — бросил он стоящему рядом рабочему. — Принеси кувшин.

Рабочий, худой иудей с тоскливыми глазами, притащил кувшин. Набу-шум-ишкун наполнил амфору, поставил на землю. Ждал. Щупал стенки.

Сухие.

Наполнил вторую. Третью. Пятую. Десятую. Проверял выборочно, хватая из разных повозок.

Все выдержали испытание.

— Годится, — сказал он. На лице проступило облегчение, как камень, упавший с плеч. — Годится для стройки.

Он махнул рабочим. Те начали разгружать повозку, таскать амфоры к каменному корыту, где набирали воду из подведенного канала.

Набу-шум-ишкун повернулся ко мне. Достал мешочек с серебром. Отвесил десять сиклей.

— Десять. Итого сорок за первую партию. Вези остальные и я отдам тебе все.

Я взял серебро, кивнул. Развернул повозки. Ослы послушно потрусили обратно.

Вторая ходка заняла около часа. Погрузить оставшиеся амфоры, довезти, разгрузить. Надсмотрщик проверил еще несколько выборочно, все годные. Одну лишнюю я отдал в довесок. Жест доброй воли. Мелочь, но запоминается.

Набу-шум-ишкун отвесил оставшиеся сорок сиклей. Серебро тяжело легло в ладонь. Кольца разного размера, несколько мелких обрезков, один кусок покрупнее, плоский, с оттиском печати казначея. Казенное серебро, все как положено.

— Хорошо, — сказал надсмотрщик, убирая весы. — Ты не соврал. Амфоры держат воду. Рабочие довольны. Набу-кин-зери не узнает, что поставщик сорвал поставку. — Он посмотрел на меня чуть иначе, чем вчера. С долей уважения. — Как тебя зовут, торговец?

— Белуму. Из Сиппара.

— Белуму… — он кивнул. — Запомню. Если понадобится керамика для стройки, найду тебя на рынке.

— Я буду там, — подтвердил я. — Мир тебе, господин Набу-шум-ишкун.

— И тебе.

Я развернулся и пошел прочь. За спиной стучали молотки, кричали надсмотрщики, рабочие уже разносили наполненные водой амфоры по лесам.

Сел на бордюр у канала в укромном месте, подальше от посторонних глаз. Вытащил мешочек, развязал.

Пересчитал.

За эти сутки я израсходовал двадцать сиклей, округленно. Выручил восемьдесят.

Прибыль шестьдесят сиклей.

Я посмотрел на мешочек. Тяжелый.

Носильщик зарабатывает четверть сикля в день. Шестьдесят сиклей это больше полугода тяжелого физического труда.

Я заработал это за одну ночь.

Усмехнулся. Сунул мешочек за пояс, привычно прижав локтем. Встал.

Первым делом расплатиться с гончарами за долговые амфоры. Долги нужно закрывать сразу, репутация дороже серебра.

Я обошел всех, кому задолжал. Каждому отдал положенную сумму, из рук в руки.

Лица у некоторых были удивленные и довольные. Не ожидали так быстро. Некоторые спрашивали, будет ли еще заказ на хлам.

Я отвечал уклончиво. Может быть. Посмотрим.

После расчетов в мешочке осталось около все тех же шестидесяти сиклей чистых.

Это уже настоящий капитал. Не один жалкий сикль, на который и сандалии новые не купишь. Это уже серьезные деньги. На них можно закупить партию товара. Снять помещение. Нанять человека.

Я стоял у края рынка, слушая привычный гул торговли. Жаровни дымили, зазывалы кричали, ослы ревели, дети носились под ногами. Вавилон жил так, как жил тысячи лет, покупал, продавал, обманывал, наживал богатство и терял душу.

А я наконец-то перестал барахтаться на поверхности и начал плыть.

Завтра надо забрать двадцать пять амфор у Иддин-Мардука и развезти покупателям. Еще двенадцать с половиной сиклей прибыли. Итого за два дня свыше семидесяти сиклей.

Схема работает. Обе схемы. Регулярные поставки и разовые крупные сделки. Одна дает стабильный доход, вторая рывок.

Теперь нужно думать крупнее. Корзины, ткани, медь. Заказы для храма. Связи с караванщиками.

Но это завтра. Сейчас поесть, отдохнуть и привести мысли в порядок.

Я достал из-за пояса тряпицу с финиками от Табни. Осталось четыре штуки осталось. Сунул один в рот, медленно прожевал. Сладкий, липкий, с привкусом пыли.

Отличный завтрак для человека, заработавшего за ночь больше, чем ремесленник за полгода.

Глава 12. Ночлег

После расчетов с гончарами и фиников я купил лепешку и кусок козлятины у жаровни, съел на ходу. Горячее мясо с жиром и кунжутом. Вкус простой, но после бессонной ночи почти божественный.

Теперь одежда.

Не прихоть. Инвестиция. Третий день в Вавилоне научил меня простой вещи: торговца оценивают по одежде раньше, чем по словам. Син-лике-уннинни торговался жестче, потому что видел перед собой бродягу. Шамаш-шум-укин смотрел сверху вниз. Набу-шум-ишкун едва не прогнал, пока не услышал дельное предложение. С каждым я тратил лишнее время на то, чтобы доказать, я не вор и не безумец. Время деньги. Буквально.

Квартал торговцев одеждой начинался за рынком керамики. Улица узкая, мощеная битым кирпичом, по обеим сторонам лавки под навесами из тростника и выцветшей ткани. На веревках, натянутых между столбами, висели туники, набедренные повязки, пояса, головные повязки, все это покачивалось на слабом ветерке, как разноцветные флажки.

Запах стоял характерный, краска, кунжутное масло для обработки кожи, овечья шерсть, пропитанная потом от примерок.

Первая лавка сандалии.

Кожевенник сидел на низком табурете, подшивая ремень. Мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с узким лицом и острым подбородком. Руки темные от дубильных составов, ногти черные. Перед ним на земле лежали два десятка пар обуви. От простых тростниковых шлепанцев за шестнадцатую часть сикля до кожаных сандалий с бронзовыми заклепками.

Я присел на корточки, рассматривая товар. Взял одну пару, кожа мягкая, хорошо выделанная, подошва толстая, из нескольких слоев бычьей кожи. Ремни до середины голени, с бронзовыми пряжками. Добротная работа.

— Сколько? — спросил я.

Кожевенник поднял глаза, оценил меня. Набедренная повязка чистая, борода подстрижена. Не бродяга, но и не богач.

— Сикль, — ответил он.

Сикль за сандалии стандартная цена для хорошей пары. Но я не собирался платить стандартную цену.

— Сикль? — я повертел сандалию, осмотрел подошву. — Шов неровный, вот здесь. — Провел пальцем по краю, где кожа чуть расходилась. — И ремни тонковаты. Через два месяца носки порвутся.

Кожевенник нахмурился.

— Шов нормальный. Ремни крепкие.

— Крепкие для домашней работы, — сказал я. — Но я торговец. Хожу по рынку целый день. По пыли, по камню, по грязи. Мне нужна обувь, которая выдержит.

— Тогда вон те, — он указал на пару побольше, с толстыми ремнями и массивными пряжками. — Полтора сикля.

Я взял их. Покрутил. Кожа плотнее, подошва солиднее. Пряжки бронзовые, литые, с рельефным узором, бычья голова. Символ Адада, бога грозы. Красиво.

— Полтора много, — сказал я. — За полтора я куплю сандалии и тунику.

Он усмехнулся.

— Тунику за полсикля нигде не найдешь.

— Найду, — ответил я. — Вечерний рынок, остатки, неходовой товар. Но от тебя мне нужны сандалии, не туника. Вопрос только остался договориться о честной цене.

— Полтора сикля честная цена.

— Для этих нет. Смотри. — Я поставил сандалии рядом. — Левая чуть шире правой. Видишь? Колодки разные. Ходить можно, но на левой ноге будет болтаться. Через неделю натрет мозоль. Через две ремень перетрется от смещения. Мне это не подходит.

Кожевенник взял сандалию, посмотрел. Лицо дрогнуло, я попал в точку. Колодки действительно не совпадали. Мелочь, но заметная, если знаешь куда смотреть. В прошлой жизни я покупал итальянские туфли за тысячу долларов и научился отличать хорошую обувь от средней.

— Ну… — протянул он. — Может, чуть-чуть разница есть.

— Чуть-чуть, — повторил я. — Достаточно, чтобы сбить цену. Три четверти сикля. И я приду к тебе снова, когда понадобится новая пара. Постоянный покупатель лучше, чем разовый.

Он молчал. Думал. Три четверти намного ниже стартовой цены. Не оскорбительно мало, но достаточно, чтобы ему было обидно.

— Восемь десятых, — сказал он наконец. — Последняя цена.

Восемь десятых сикля. Хорошо.

— Идет.

Отсчитал серебро. Снял старые стоптанные сандалии, надел новые. Ремни плотно обхватили голень. Подошва толстая, пружинистая. Ноги почувствовали разницу сразу, это как пересесть из телеги в автомобиль.

— Благодарю, мастер. Работа хорошая, несмотря на колодки.

Он хмыкнул.

— Иди уже, торговец. Пока я не передумал.

Дальше туника.

Торговец тканями занимал лавку через три двери. Навес широкий, из полосатой ткани, красно-желтой. Под навесом рулоны льна, шерсти, хлопка. На деревянных палках висели готовые туники, простые, небеленые для бедняков, и окрашенные, для людей побогаче. Желтые, красные, коричневые. Краска из шафрана, гранатовой кожуры, дубовой коры.

За прилавком стояла женщина. Лет сорока, полная, с круглым лицом и маленькими хитрыми глазами. Запястья в бронзовых браслетах, на шее ожерелье из цветных камней, вероятно, стекло, но издалека сойдет за самоцветы. Жена торговца или сама хозяйка. Деловая. Хитрая.

— Мир тебе, госпожа, — поздоровался я с легким поклоном.

Она оценила меня в одно мгновение. Отметила новые сандалии, чистую повязку, бороду, мешочек за поясом. Потенциальный покупатель с деньгами.

— Мир, — ответила она. Голос сладкий и тягучий, как финиковый сироп с осадком. — Чем могу помочь?

— Тунику ищу, — сказал я. — Окрашенную. Желтую или красную. Длиной до колен.

— Хороший выбор, — она сняла с палки желтую тунику, расправила. Лен тонкий, ровный, хорошо выбеленный перед окраской. Краска шафрановая, яркая. Швы ровные. — Два с половиной сикля.

Два с половиной. Дороговато. Но вещь хорошая.

Я взял тунику, пощупал ткань. Провел пальцем по шву. Поднес к свету, проверяя, нет ли тонких мест или дыр.

— Ткань хорошая, — признал я. — Но краска… — Я принюхался. — Шафран? Или куркума? Если куркума, выцветет через две стирки. Шафран держится дольше.

Женщина моргнула. Не ожидала, что покупатель разбирается.

— Шафран, — сказала она. — Настоящий. Из Элама.

— Из Элама, — повторил я с сомнением. — Эламский шафран дает более темный оттенок. Этот слишком бледный. Скорее местный, от торговцев пряностями у южных ворот.

Она прищурилась. Улыбка стала чуть менее сладкой.

— Ты разбираешься в красках, торговец?

— Немного, — ответил я скромно. — Учился на писца, работал с чернилами. Знаю, как ведут себя пигменты.

Полуправда. Белуму действительно знал кое-что о чернилах. А я в прошлой жизни однажды инвестировал в текстильную компанию и три месяца изучал технологию крашения. Пригодилось.

— Местный шафран дешевле эламского, — продолжил я. — Значит, себестоимость ниже. Два с половиной цена для эламского. Для местного полтора.

Женщина рассмеялась. Коротко, жестко.

— Полтора! Ты шутишь. За полтора я только лен купила, без краски.

— Ну, не полтора, — я улыбнулся. — Скажем, один и три четверти. За тунику хорошей работы, но с местным шафраном.

— Два, — отрезала она. — И ни зернышком меньше.

Два сикля. Сэкономил полсикля от стартовой цены. Можно бы еще подавить, но женщина упрямая, вижу по подбородку. Дальше торговаться, только злить.

— Два, — согласился я. — Но добавь тесьму на горловину. Вон ту, красную, с узором.

Она посмотрела на тесьму, полоску окрашенной шерсти с геометрическим орнаментом. Стоит четверть сикля отдельно.

— Тесьму… — она задумалась. — Ладно. Пришью. Подожди.

Она села на табурет, взяла костяную иглу, толстую, с широким ушком, вдела нить из овечьей шерсти. Пришила тесьму вокруг горловины быстрыми, точными стежками. Работа минут на десять. Я ждал, разглядывая рулоны ткани на полках.

— Готово, — она протянула тунику.

Я надел ее прямо поверх набедренной повязки. Лен легкий, приятный к телу, не царапает. Длина до колен, рукава до локтей. Желтый цвет яркий, тесьма красная. Вид приличный. Не богач, но зажиточный мелкий торговец. Человек с делами и планами.

Заплатил. Два сикля минус из мешочка.

Пояс нашел через две лавки. Кожаный, из бычьей шкуры, с бронзовой пряжкой. Торговец, молодой парень с ленивым взглядом, просил сикль. Я указал на царапину на пряжке (едва заметную, но все-таки) и выторговал за три четверти. Парень не сопротивлялся, пояс, видимо, лежал давно.

Головную повязку купил у старика, что торговал рядом. Полоска льняной ткани, окрашенной в темно-коричневый, шириной в четыре пальца. Защита от солнца и знак, торговец, человек дела, не бездельник. Просил треть сикля. Отдал за четверть, старик торопился закрыть лавку.

Оставался браслет. Бронзовый, на запястье. Не для красоты, для статуса. В Вавилоне украшения говорят громче слов.

Браслет означает, что у меня есть лишние деньги на вещи, не связанные с выживанием. Значит, дела идут хорошо. Значит, со мной можно иметь дело.

Кузнечный ряд находился в восточной части рынка. Наковальни звенели, искры летели из-под молотов, запах раскаленного металла и угля висел плотной пеленой. Здесь ковали инструменты, оружие, утварь. И украшения.

Мастер-ювелир, правда назвать его так слишком громко, скорее ремесленник по бронзе, сидел за маленьким верстаком, полируя что-то камнем. Мужчина средних лет, плотный, с широкими плечами и короткими толстыми пальцами. Передник кожаный, в подпалинах. Перед ним лежали бронзовые изделия: фибулы, кольца, браслеты, подвески.

Я взял браслет. Толщиной в мизинец, литой, с рельефным узором, переплетающиеся змеи. Тяжелый, увесистый. Хорошая бронза, без зеленых пятен окисления. Свежая работа.

— Сколько? — спросил я.

— Два сикля, — ответил мастер, не отрываясь от полировки.

— Два? За бронзу? — Я повертел браслет. — Литье, не чеканка. Рельеф неглубокий, змеи местами сливаются. Мастер средней руки, без обид.

Он поднял глаза. Обида все-таки мелькнула.

— Бронза чистая. Олово из Дильмуна. И рельеф нормальный.

— Рельеф нормальный для полутора сиклей, — возразил я. — Для двух хотелось бы глубже. И полировка… — я провел ногтем по поверхности. — Не до конца. Вот здесь шероховатость, чувствуешь?

— Можно дополировать, — буркнул он. — Шестнадцатая часть сикля за работу.

— Дополируй, и я возьму за полтора.

Он сдвинул брови.

— Сикль и три четверти. Ниже не опущусь.

— Сикль и шесть десятых, — предложил я. — И если мне понадобятся бронзовые пряжки для пояса или украшения для амфор, приду только к тебе. У меня торговля керамикой, объемы растут. Могут понадобиться бронзовые детали. Постоянный заказчик.

Слово «постоянный» подействовало. Как всегда.

— Сикль и семь, — сказал он. — И дополирую бесплатно.

— Идет.

Он взял браслет, поработал полировальным камнем минут пять. Бронза заблестела, узор проступил отчетливее. Змеи переплетались, блестя на солнце. Красиво.

Надел на левое запястье. Холодный металл приятно лег на кожу.

Итого на одежду и аксессуары: сандалии восемь десятых, туника два, пояс три четверти, головная повязка - четверть, браслет сикль и семь десятых. Всего пять с половиной сиклей. На сикль дешевле, чем планировал. Неплохо.

В мешочке осталось еще достаточно сиклей. Огромные деньги по здешним меркам. Не стоит таскать их все с собой. Нужен тайник или надежное место. Но это потом. Сейчас баня.

Общественных бань как в Риме здесь не существовало. До Рима еще несколько веков. Но в городе с двумя сотнями тысяч жителей, каналами и жарой нашлись предприимчивые люди, предлагавшие услуги мытья за плату.

Место я нашел у канала Арахту, в квартале ремесленников. Приземистое здание из обожженного кирпича, с плоской крышей и двором, огороженным стеной в полтора человеческих роста. Над входом глиняная табличка с изображением кувшина, из которого льется вода. Универсальный знак.

Внутри двор, вымощенный обожженным кирпичом. В центре каменная чаша на постаменте, куда по глиняной трубе поступала вода из канала. Чаша неглубокая, на уровне пояса, не для погружения, для черпания. Рядом стояли глиняные кувшины, деревянные ковши.

По периметру двора невысокие перегородки из тростника, отделяющие место для мытья. В дальнем углу очаг, на нем медный котел, вода грелась на кизячном огне. Пар поднимался вверх, рассеиваясь в вечернем небе.

Хозяин заведения, круглый мужичок лет пятидесяти, лысый, с маслянистой кожей и вечной улыбкой. Судя по лоснящемуся животу и бронзовым кольцам на пальцах, дело приносило неплохой доход. Чистоплотность в жарком городе, товар, за которой всегда есть спрос.

— Мир тебе, господин, — поздоровался он, оценивая меня с головы до ног. Желтая туника, бронзовый браслет, клиент с деньгами. Улыбка стала шире. — Желаешь омовение?

— Желаю, — кивнул я. — Полный набор. Горячая вода, масло для кожи, мыльная смесь, стрижка бороды, если есть мастер.

— Все есть, — расплылся он. — Горячая вода, мыльная паста из золы и кунжутного масла, умащение ароматным маслом после мытья, стрижка бороды. Два сикля за все.

Два сикля. Роскошь по меркам человека, который три дня назад чуть ли не спал в переулке. Но сегодня я мог себе позволить.

— Полтора, — сказал я. — Вечер, клиентов мало. К ночи воду все равно выльешь.

Он покачал головой, но улыбка не пропала.

— Сикль и три четверти. Масло кунжутное, настоящее, неразбавленное. Ладан добавляю в пар. Будешь пахнуть, как жрец после ритуала.

— Полтора, — повторил я. — И я приду еще. Каждые пять дней. Постоянный клиент.

— Все обещают вернуться, — вздохнул он. — Ладно. Полтора. Но ладан не добавлю, за полтора только кипарисовая стружка.

— Годится.

Отсчитал серебро. Хозяин провел меня во двор.

Банщик, молодой парень, жилистый и молчаливый, набрал горячей воды из котла в большой кувшин, глиняный, с узким горлом. Поставил за тростниковой перегородкой.

Я снял тунику, сандалии, повязку. Сложил аккуратно на сухую скамью.

Парень окатил меня теплой водой из ковша. Кожу обожгло приятным теплом. Потом нанес мыльную пасту, серую, густую, пахнущую золой и кунжутом. Растер по телу грубой тканью. Грязь, пот и пыль сходили слоями. Вода стекала по кирпичному полу в желоб, уходивший под стену. Простой, но работающий дренаж.

Снова окатил. Теперь горячей, почти кипятком. Я зашипел. Потом чуть прохладной. Тело загудело, кожа горела, каждый мускул расслаблялся.

Парень достал плоский камень, вулканическую пемзу, привезенную с верховьев Евфрата, и прошелся по пяткам, локтям, загрубевшим ладоням. Мертвая кожа сходила, под ней осталась розовая, новая.

Потом умастил маслом. Кунжутное, с добавлением чего-то пряного, кипарис, как и обещал хозяин. Втер в плечи, руки, грудь. Масло впиталось, кожа стала гладкой, блестящей.

Бороду подровнял мастер, тот самый лысый хозяин, оказавшийся еще и цирюльником. Бронзовая бритва, острая, как осколок стекла. Скреб аккуратно, придавая форму. Короткая, аккуратная бородка, признак человека, следящего за собой. Волосы тоже подрезал, до плеч, ровно.

Я сидел на каменной скамье, позволяя рукам работать. Впервые за три дня, полное расслабление. Ни расчетов, ни торговли, ни цифр в голове. Просто тело, теплая вода, масло и тишина.

Хозяин закончил с бородой, отошел. Парень принес кружку, ячменное пиво, разбавленное водой.

— От заведения, — сказал хозяин. — Для хорошего клиента.

Я сделал глоток. Пиво кислое, прохладное. Вкус ячменя и чего-то пряного, может, мед добавили.

Из-за соседней перегородки послышался голос. Мужской, густой, с легким акцентом.

— …Цены на кунжутное масло в Уре упали на треть. Я вожу третий караван за сезон, и каждый раз маржа тоньше.

Другой голос, тоже мужской, повыше:

— Потому что все возят кунжут. Мода. Все ринулись в масло, а финики подорожали, и никто не замечает.

— Финики мелочь.

— Мелочь? Храм Эсагила закупает финики для жертвоприношений тоннами. Десять тысяч мин в месяц. И еще масло для светильников. Слышал, они ищут нового поставщика масла? Прежний задрал цену, Набу-шум-лишир в ярости.

Я насторожился. Набу-шум-лишир. Жрец храма Эсагила. Ищет поставщика масла. Информация такого рода стоит дороже, чем все серебро в моем мешочке.

Допил пиво, встал. Обернулся полотенцем, грубой льняной тканью, выданной банщиком, и выглянул из-за перегородки.

Двое мужчин лежали на каменных лежаках. Один крупный, бородатый, с массивным животом и золотым кольцом в ухе. Кожа красноватая, обветренная, руки в застарелых мозолях. Караванщик, без сомнений. Второй помоложе, поджарый, с быстрыми глазами и аккуратной бородкой. Одежда на скамье дорогая, тунику из тонкого белого льна видно даже сложенной.

— Мир вам, господа, — поздоровался я. — Прошу прощения за вторжение. Не смог не услышать, я торговец, вожу керамику. Работаю с амфорами. Могу ли спросить, о каком храме масла вы говорите?

Крупный посмотрел на меня лениво. Оценил новую тунику, браслет, ухоженную бороду. Мелкий торговец, но приличный.

— Эсагила, — сказал он. — Храм Мардука. Набу-шум-лишир, главный закупщик, ищет поставщика кунжутного масла. Прежний, Шамаш-эреш, заломил двадцать пять сиклей за мину. Жрец отказал. Теперь ищет, кто продаст дешевле.

— Двадцать пять за мину? — переспросил я. — Это выше рынка.

— Намного выше, — подтвердил поджарый. — На рынке двадцать, если хорошее. Восемнадцать, если средне.

— Интересно, — сказал я задумчиво. — Благодарю.

Крупный махнул рукой.

— Не за что. Если полезешь к жрецам, готовься к головной боли. Они торгуются хуже рыночных баб, а платят позже всех.

Я усмехнулся.

— Учту.

Вернулся за перегородку. Оделся полностью, посмотрел на отражение в воде, кувшин стоял на краю чаши, вода ровная, как зеркало.

Из мутного отражения на меня смотрел другой человек. Не бродяга, не нищий писец из Сиппара. Торговец с ухоженной бородой, в желтой тунике, с бронзовым блеском на запястье. Человек, которого не прогонят от прилавка. Которому не скажут «уходи, бродяга». Которого выслушают.

Три дня назад я очнулся голый в канале. Сегодня у меня тридцать сиклей серебра, три контракта на амфоры и связь с надсмотрщиком царской стройки.

Неплохое начало.

Глава 13. Теплое масло

Хозяин бани проводил меня до лежака в комнате отдыха, кланяясь и улыбаясь. Небольшое помещение с низким потолком, стены побелены известью, пол кирпичный, застеленный тростниковыми циновками и шерстяными коврами. Вдоль стен деревянные лежаки, покрытые козьими шкурами. Подушки набиты тростником, жесткие, но после голой земли и чужих скамей это роскошь.

— Ночлег? — спросил хозяин, уловив мой взгляд. — Полсикля за ночь с лежаком. Сикль если с ужином. Мясо, лепешки, вино и финики. Утром каша и вода.

— Сикль дорого за ночлег и еду, — сказал я. — Три четверти, и я твой постоянный гость.

— Опять постоянный, — он покачал головой, но улыбка не исчезла. — Ладно, три четверти. Но вино разбавленное.

— Годится.

Отсчитал серебро. Он спрятал за пояс, хлопнул в ладоши. Парень-банщик появился в дверях.

— Накрой для гостя, — распорядился хозяин. — Полный ужин.

Через четверть часа передо мной стоял глиняный поднос. Не просто поднос, целый натюрморт.

Козлятина тушеная, нарезанная кусками, в густой подливе из кунжутного масла и лука. Запах сшибал с ног, чеснок, тмин, кориандр, что-то еще, острое и незнакомое. Мясо темное, разваренное до мягкости, жилы перетушены до состояния, когда их можно жевать, не выдирая зубы.

Рядом три лепешки. Горячие, свежие, на ощупь мягкие, с хрустящей корочкой. Ячменная мука, замешанная на воде с кунжутным маслом и запеченная на раскаленной глиняной стенке печи. Одна с запеченным луком внутри, лук карамелизировался и давал сладость.

Миска с тушеной репой и нутом. Нут крупный, разваренный, но не до каши. Репа нарезана крупно, пропитана подливой от козлятины.

Горсть фиников, темных, крупных, мягких. Не сушеных, свежих, чуть вяленых на солнце. Каждый размером с большой палец. Рядом маленькая миска с густым финиковым сиропом, темно-коричневым, тягучим.

И кувшин вина. Финиковое, не виноградное. Виноградное в Вавилоне привозное и стоит дорого. Разбавленное водой, как и обещал хозяин, но все равно с крепким сладким духом. Цвет янтарный, мутноватый.

Я ел медленно. Впервые за три дня настоящий ужин. Не остатки каши, не подвявший финик, не обугленный кусок мяса на бегу. Полноценная трапеза. Макал лепешку в подливу, клал сверху кусок козлятины, отправлял в рот. Жевал, чувствуя, как соки мяса смешиваются с кунжутным маслом и пряностями. Запивал вином. Сладость финикового вина оттеняла остроту тмина.

Потом нут с репой. Простая еда, крестьянская, но после горячей воды и масла тело впитывало каждый кусок, как пересохшая земля впитывает воду.

Финики оставил на десерт. Макал в сироп и ел по одному, высасывая косточку.

Когда поднос опустел, я откинулся на лежак. Живот полный, тело чистое, мышцы расслаблены. Лампа горела ровно, бросая мягкие тени на стены. За перегородкой тихо переговаривались те двое, караванщик и поджарый торговец. Где-то далеко, за стенами, гудел ночной Вавилон, музыка, голоса, лай собак.

Хозяин заглянул в комнату.

— Доволен ужином, господин?

— Доволен, — кивнул я. — Повар хороший.

Он расплылся.

— Жена готовит. Лучшая козлятина в квартале. — Помолчал, потом добавил: — Если желаешь… могу прислать девушку. Массаж после бани, тело будет как новое. Умелые руки, ароматные масла.

Я посмотрел на него. Улыбка масляная, глаза хитрые. Понятно. Массаж. Конечно.

— Сколько? — спросил я.

— Полсикля, — ответил он. — За массаж. Все остальное между вами.

Прямой человек. Не притворяется, что продает только «массаж». Уважаю.

— Хорошо, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Сейчас пришлю.

Ушел. Я лежал на спине, глядя в потолок. Пальмовые балки, щели между ними замазаны глиной. Паутина в углу. Простенько, но после того, что я пережил за три дня, это дворец.

За занавеской послышались легкие шаги. Шелест ткани. Запах - кунжутное масло, жасмин, и еще что-то теплое, чуть мускусное.

Девушка вошла. Невысокая, лет двадцати двух-двадцати трех. Смуглая, с округлым лицом, широкими скулами и большими темными глазами. Волосы черные, густые, убраны в косу, перекинутую через плечо. Губы полные, чуть обветренные. На шее тонкий шнурок с маленьким глиняным амулетом в форме полумесяца. Син, бог луны. Значит, из Ура, там луну чтут больше всего.

Одета в легкую тунику из тонкого льна, неокрашенную, почти прозрачную при свете лампы. Тело под тканью мягкие линии, широкие бедра, полная грудь. Руки сильные, ладони широкие, руки женщины, привыкшей работать. Но движения плавные, неторопливые.

— Мир тебе, — сказала она тихо. Голос низкий, грудной. Акцент южный, точно из Ура или Эриду. — Меня зовут Нинлиль.

— Белуму, — ответил я.

Она кивнула, поставила на пол маленький глиняный горшочек с маслом и села на край лежака.

— Ложись на живот, — сказала она.

Я снял тунику и лег. Циновка под козьей шкурой мягкая и теплая. Лицом в подушку, запах тростника и козьей шерсти.

Нинлиль зачерпнула масло из горшочка, растерла между ладонями. Масло теплое, она грела его заранее, или горшочек стоял у очага. Запах усилился: кунжут, жасмин и кипарис.

Руки легли на плечи. Сильные, уверенные, точные. Не нежные поглаживания, а глубокое, профессиональное разминание мышц. Большие пальцы прошлись вдоль позвоночника, нашли узлы напряжения и надавили. Боль, короткая, яркая, потом волна тепла и расслабления.

Она работала молча, сосредоточенно. Плечи, шея, лопатки. Каждый мускул отдельно и методично. Масло впитывалось, кожа горела.

Спустилась ниже, к пояснице. Я непроизвольно застонал. Поясница болела с первого дня, из-за ходьбы, тасканья амфор, ночей, проведенных на земле. Нинлиль нашла точку слева от позвоночника, где боль сидела глубоко, и надавила основанием ладони. Задержала. Отпустила. Боль хлынула наружу и растворилась.

— Сильное напряжение, — сказала она. — Тяжело работаешь.

— Три дня без остановки, — ответил я в подушку.

Она хмыкнула. Ничего не спросила. Продолжила.

Руки скользнули на бедра. Движения изменились, стали медленнее, мягче. Пальцы разминали мышцы задней поверхности бедра, но прикосновения стали другими. Не лечебными. Скорее изучающими. Ладони скользили по коже, смазанной маслом, задерживались чуть дольше, чем нужно для массажа. Поднимались выше, почти до поясницы, потом снова вниз.

Я перевернулся на спину.

Она смотрела на меня сверху. Лицо спокойное, глаза темные, блестящие в свете лампы. На губах тень улыбки. Не кокетливая, скорее знающая. Она понимала, что происходит, и не притворялась, что не понимает.

Руки легли на грудь. Масло теплое, пальцы скользили по ребрам, по животу. Ниже.

— Хочешь? — спросила она просто. Без жеманства, без стыда. Деловое предложение, покрытое маслом и жасмином.

— Хочу, — ответил я.

Она развязала шнурок на тунике, стянула ткань через голову. Тело в полутьме округлое, мягкое, кожа гладкая и блестящая от масла. Полная грудь, темные соски, живот чуть выпуклый, женственный. На бедре маленький шрам, белесый и старый. Родинка под ключицей.

Легла рядом. Тело теплое, скользкое от масла. Прижалась, провела ладонью по моему животу, ниже. Пальцы уверенные, знающие. Масло делало каждое прикосновение гладким и текучим.

Я притянул ее ближе. Поцеловал шею, почувствовал вкус кунжутного масла и соли. Она запрокинула голову, позволяя себя целовать. Тихо выдохнула, не застонала, просто дыхание стало глубже.

Она села сверху, одним слитным движением, медленно. Упер руки ей в бедра. Тело качнулось, нашло ритм, мерный, плавный, как течение Евфрата в полночь. Глаза закрыты, губы приоткрыты, амулет на шнурке покачивался между грудей, ловя отблески лампы.

Мы двигались тихо, почти беззвучно, тонкие перегородки не гарантировали приватность, и оба это понимали. Только дыхание, шорох козьей шкуры, влажный звук масла на коже. Ее ладони уперлись мне в грудь, пальцы сжались, ногти чуть впились в кожу и тут же отпустили.

Ритм ускорился. Она прикусила нижнюю губу, лоб блестел от пота. Я чувствовал жар ее тела, мышцы бедер, сжимающие мои бока. Масло между нами делало каждое движение скользящим и непрерывным.

Она наклонилась, волосы упали мне на лицо, черные, тяжелые, пахнущие жасмином. Губы коснулись моего уха, я услышал горячее дыхание. Потом выпрямилась, откинула голову, и ритм стал рваным, резким. Тело напряглось, задрожало. Тихий звук, не стон, скорее сдавленный вздох, как будто воздух из легких вышел весь разом.

Я последовал за ней через несколько мгновений. Пальцы впились в бедра, тело выгнулось. Короткая, яркая вспышка, потом мягкая и тяжелая волна, растекающаяся по всему телу.

Она легла на меня, не спеша подниматься. Сердце стучало, ее, мое, не разберешь. Кожа стала горячая, мокрая и скользкая. Дыхание медленно выравнивалось.

Потом скатилась рядом, на спину. Лежала, глядя в потолок. Амулет сбился набок, лежал в ложбинке между грудей.

Мы молчали. Лампа потрескивала, фитиль догорал. Тени на стенах стали длиннее.

— Хорошо, — сказала она наконец. Без особых эмоций. Как отзыв о погоде.

— Хорошо, — согласился я.

Она повернулась на бок и подперла голову рукой.

— Ты не похож на обычного торговца, — сказала она.

— Почему?

— Обычные торговцы торопятся. Сделал дело, оделся и ушел. Ты нет.

Я усмехнулся.

— Может, я необычный торговец.

— Может, — она не улыбнулась. — Или просто давно не спал с женщиной.

— Три дня назад спал.

— Три дня не срок.

— Для Вавилона вечность.

Она тихо рассмеялась. Первый раз за вечер я услышал настоящий, непрофессиональный смех.

Потом встала, накинула тунику. Подобрала горшочек с маслом.

— Спи, Белуму, — сказала она. — Тебе рано вставать, я вижу по глазам. Глаза человека, который считает деньги даже во сне.

— Это комплимент или оскорбление?

— В Вавилоне это одно и то же.

Она вышла. Занавеска качнулась и замерла.

Я лежал на лежаке, накрывшись козьей шкурой. Тело звенело, расслабленное до последней жилы. Масло на коже высыхало, оставляя легкий аромат.

В комнате тихо. За стеной похрапывал караванщик из Ура. Из двора доносилось бульканье воды, стекающей по трубе в канал.

Ночь в Вавилоне. Чистая одежда. Полный живот. Деньги за пазухой. Запах жасмина на коже.

Не самая худшая ночь в моей жизни. Ни в этой, ни в прошлой.

Проснулся я до рассвета. Тело отдохнувшее, мышцы расслаблены. Голова ясная. Я лежал на лежаке в комнате отдыха бани, глядя в потолок, и несколько мгновений позволил себе просто дышать.

Потом встал.

Быстро оделся. Желтая туника, кожаный пояс с бронзовой пряжкой, головная повязка, новые сандалии. Браслет на запястье. Мешочек с серебром за пояс, под тунику.

Хозяин бани уже возился во дворе, разжигал огонь под котлом. Рядом жена раскатывала тесто для лепешек на каменной плите. Увидел меня, кивнул.

— Каша через полчаса, — сказал он.

— Не дождусь, — ответил я. — Дела.

Он пожал плечами. Я вышел на улицу.

Вавилон в предрассветных сумерках совсем иной город. Тихий, прохладный, почти пустой. Только стражники на перекрестках, ослы у коновязей, да бездомные собаки, рыскающие по канавам. Канал Арахту блестел серым металлом, отражая небо. Воздух пах сыростью и вчерашним дымом.

Через четверть часа я стоял у мастерской Иддина-Мардука.

И замер.

Двор полон. Амфоры выстроены рядами вдоль стен, ровные, аккуратные, свежие после ночного обжига. Печь еще дышала жаром, кирпичи красноватые, теплые. Запах горячей керамики и кизякового пепла.

У гончарного круга сидел молодой мужчина лет тридцати, крепкий, широкоплечий, с густой черной бородой и толстыми пальцами. Руки перемазаны глиной до локтей. Формовал амфору, стенки вырастали под его ладонями ровно и быстро. Движения уверенные, четкие. Шамаш-иддин, сын Иддина. Руки здоровые, молодые, без следов артрита.

Рядом на корточках сидел подросток лет шестнадцати-семнадцати, худой, жилистый, с острым лицом и живыми глазами. Месил глину на каменной плите, добавлял воду, отбивал, мял, скручивал. Ибни-Адад, внук. Подмастерье, привыкший к тяжелой работе.

Сам Иддин-Мардук сидел на скамье у стены, наблюдая. Руки неподвижны на коленях. Лицо довольное, почти сияющее.

Он заметил меня и поднялся.

— Белуму! — окликнул он. — Подойди, посмотри.

Я подошел. Пересчитал амфоры. Двадцать шесть. На одну больше, чем заказывал.

— Двадцать шесть? — спросил я.

— Двадцать шесть, — подтвердил Иддин-Мардук. — Одна запасная. Шамаш-иддин работает быстрее, чем я думал. За вчерашний день они с внуком вылепили семнадцать. Я сделал еще шесть. Обожгли за ночь двумя партиями. Три отбраковали, трещины после обжига. Осталось двадцать шесть годных.

Я взял ближайшую амфору. Средняя, две хин, как заказывал. Постучал костяшкой, звук чистый, звонкий. Стенки ровные, толщина одинаковая. Ручки крепкие, симметричные. Горлышко узкое, аккуратное. Обжиг равномерный, цвет теплый терракотовый, без темных пятен.

Проверил еще пять. Все отличные.

— Хорошая работа, — сказал я Шамаш-иддину.

Молодой гончар поднял голову от круга. Лицо усталое, не спал, видно, но глаза ясные.

— Отец говорит, ты хорошо платишь, — ответил он. — За хорошую плату хорошая работа.

Прямой, как наковальня. Мне нравится.

— Иддин-Мардук, — обратился я к старику. — Тридцать два с половиной за двадцать пять амфор, как договаривались. Плюс одна запасная, один и три десятых сикля сверху. Итого тридцать три сикля и восемь десятых.

Отсчитал серебро. Старик принял, проверил на своих весах. Кивнул.

— Верно. — Он убрал мешочек. — Сыну и внуку я сам заплачу. Из этих денег.

Правильно. Оплата труда работников это его заботы. Мне нужен только готовый товар.

— Когда следующая партия? — спросил Иддин-Мардук.

— Через три дня. Еще двадцать пять. Сможете?

— Сможем, — ответил за него Шамаш-иддин. — Если глины хватит.

— Хватит, — буркнул старик. — Карьер большой.

Я погрузил двадцать пять амфор на три повозки, повозчики уже ждали у ворот. Осел жевал сено, меланхолично помахивая хвостом.

Разложил амфоры в три ряда, переложил соломой. Одну запасную оставил у Иддина, на случай боя при перевозке.

Двинулся.

Первая остановка у Син-лике-уннинни.

Торговец маслом уже развернул навес, помощник разливал масло из пифоса. Запах кунжутного масла, густой и теплый, стоял облаком в воздухе.

Син-лике-уннинни увидел меня и выпучил глаза. Потом сузил.

Вчера он видел бродягу в грязной тряпке. Сейчас перед ним стоял торговец в желтой тунике с бронзовым браслетом.

— Белуму? — спросил он неуверенно.

— Он самый, — кивнул я, ставя амфоры перед ним. — Десять штук. Как договаривались. По одному и три четверти сикля.

Он молча взял верхнюю, осмотрел. Постучал. Понюхал. Перевернул.

— Отлично, — признал он. — Качество лучше, чем в прошлый раз.

— Шамаш-иддин, сын Иддин-Мардука, — пояснил я. — Молодой, руки крепче. Они теперь работают втроем.

— Втроем… — он задумчиво повертел амфору. — Значит, объемы будут больше?

— Больше.

Он поставил амфору и посмотрел на меня. Взгляд другой, не тот ленивый прищур, что прежде. Деловой.

— Мне нужно больше, — сказал он. — Десять каждые три дня мало. Дела пошли вверх. Я отжал у Нергала-ушезиба двух покупателей масла в портовом квартале. Амфоры уходят быстрее, чем я успеваю их наполнять.

— Сколько нужно?

— Десять каждые два дня. Или пятнадцать каждые три. — Он помолчал. — Лучше каждый день по пять. Так удобнее. Не нужно хранить, сразу в дело.

Каждый день по пять. Тридцать пять в неделю только для одного покупателя.

— Могу, — сказал я. — Но при ежедневных поставках цена поднимается. Один и восемь десятых.

— Один и три четверти, — тут же отрезал он. — Как договорились. Не поднимай цену, ведь я увеличиваю объем. Это компенсация.

— Один и три четверти при поставке раз в три дня, — возразил я. — При ежедневной доставке у меня расходы выше. Повозка, носильщик, время. Один и восемь десятых справедливая цена.

Он поморщился.

— Один и семьдесят семь.

— Один и восемьдесят, — сказал я. — Пять зерен серебра разницы. Из-за пяти зерен торговаться, это недостойно для человека твоего масштаба.

Лесть грубоватая, но работающая. Он хмыкнул.

— Ладно. Один и восемьдесят. Пять штук каждый день. Начиная с завтрашнего утра.

— С послезавтра, — поправил я. — Завтра мне нужно наладить производство под новый объем.

Он кивнул. Достал весы, отвесил семнадцать с половиной сиклей за сегодняшние десять. Серебро перешло в мой мешочек.

— Приятно иметь с тобой дело, Белуму, — сказал Син-лике-уннинни, окидывая взглядом мою тунику. — Вижу, ты идешь в гору.

— Иду, — подтвердил я. — И буду идти быстрее.

Попрощался с ним и отправился дальше.

Глава 14. Расширение

Набу-аххе-иддин ждал у лавки. Нервничал, как обычно, перебирал края туники, оглядывался. Увидел повозку с амфорами и выдохнул.

— Привез! — сказал он с облегчением. — Думал, не придешь. Или опоздаешь.

— Когда я опаздывал? — спросил я, разгружая пять амфор.

Он промолчал.

Проверил амфоры. Одну покрутил, постучал, даже лизнул стенку, старая привычка виноторговцев, проверяют пористость. Керамика не должна впитывать влагу, иначе вино портится.

— Хорошие, — признал он. — Даже лучше прежних. Стенки плотнее.

— Новый мастер работает, — объяснил я. — Молодой, обжигает при более высокой температуре.

Набу-аххе-иддин расплатился. Десять сиклей, серебро мелкими кольцами. Я пересчитал, убрал.

— Послушай, Белуму, — сказал он, понизив голос. Глаза бегают, как обычно, но сейчас в них не страх, а расчет. — Я тоже хочу больше. Нергал-ушезиб опять задержал поставку. Третий раз за месяц. Клиенты уходят, вино не во что разливать. Мне нужно десять амфор в день. Не пять, а десять.

Десять в день. От одного Набу-аххе-иддина. Это серьезно.

— По два сикля, как раньше? — уточнил я.

Он замялся.

— Два дорого для десяти в день. Если я покупаю в десять раз больше…

— Объем не снижает мою себестоимость, — перебил я. — Гончар берет одну и три десятых за штуку, неважно, делает он пять или пятьдесят. Мне нужна маржа.

— Один и девяносто, — предложил он.

— Один и девяносто пять, — ответил я. — Из уважения к такому почтенному торговцу, как ты.

Он подумал. Кивнул.

— Ладно. Один и девяносто пять. Десять в день. С послезавтрашнего дня.

— Договорились.

Мы ударили по рукам. Ладонь у Набу-аххе-иддина влажная и нервная, как всегда. Но хватка крепче, чем в первый раз. Привыкает ко мне.

Шамаш-шум-укин остался напоследок.

Здоровяк стоял у пифосов с вином, руки скрещены на широкой груди. Увидел повозку и меня, одобрительно кивнул.

— В срок, — сказал он. — Молодец.

— Десять амфор, — я разгрузил. — По одному и девяносто пять, как договорились.

Он взял амфору, проверил, быстрее, чем остальные. Опытный торговец не тратит время на лишние телодвижения. Покрутил, постучал, кивнул.

— Годится.

Расплатился. Отдал девятнадцать с половиной сиклей. Серебро тяжелое, увесистые кольца. Казенные, с оттиском, Шамаш-шум-укин работал с дворцом, у него серебро высшей пробы.

— Белуму, — сказал он, и голос чуть изменился. Не снисходительный, как раньше. Деловой. — Мне понравились амфоры. Прежний поставщик из Ниппура сорвал последнюю поставку. Корабль застрял на мелководье, амфоры прибудут только через две недели. Может, не прибудут вовсе. А у меня заказ на вино для дворцовой кладовой через пять дней.

Он помолчал, потом добавил:

— Мне нужно пятнадцать амфор каждый день. Начиная с завтрашнего дня.

Пятнадцать. Каждый день. От одного покупателя.

— Пятнадцать в день серьезный объем, — сказал я. — Но выполнимый. Цена та же, один и девяносто пять?

— Один и девяносто, — сказал он. — Объем большой. Сбрось пять зерен.

— Один и девяносто два, — предложил я. — Три зерна разницы, символическая уступка за крупного покупателя.

Он усмехнулся. Оценил торг.

— Ладно. Один и девяносто два. Но качество должно быть безупречное. Если хоть одна амфора треснет при наполнении вином, верну всю партию. Вино для царского стола, Белуму. Я не шучу.

— Ни одна не треснет, — заверил я.

Мы ударили по рукам. Ладонь у него как кузнечные клещи. Пальцы сжались, костяшки побелели. Рукопожатие воина, а не торговца.

Через полчаса я стоял у края рынка, прислонившись к стене. Повозка пустая, осел жевал траву у обочины. Солнце поднялось на высоту двух копий, жара еще терпимая. По площади шли торговцы, носильщики, покупатели, всюду обычная утренняя суета.

В мешочке серебро от трех продаж. Сорок семь сиклей выручки. Минус тридцать три и восемь десятых за амфоры Иддину. Минус повозка, треть сикля. Чистая прибыль двенадцать сиклей и девять десятых.

Почти тринадцать сиклей за одно утро. С моими полсотней сиклей, оставшихся после вчерашних покупок и бани, теперь у меня шестьдесят с лишним сиклей.

Но важнее другое. Цифры на будущее.

Я достал щепку и присел у стены, чертя на пыльном кирпиче.

Новые заказы с послезавтра:

Син-лике-уннинни нужно пять амфор в день по 1,80. Выручка девять сиклей.

Набу-аххе-иддин требует десять амфор в день по 1,95. Выручка девятнадцать с половиной.

Шамаш-шум-укину нужно пятнадцать амфор в день по 1,92. Выручка двадцать восемь и восемь десятых.

Итого тридцать амфор в день. Выручка пятьдесят семь сиклей и три десятых.

Расходы тридцать амфор по 1,3 у Иддина это тридцать девять сиклей. Треть сикля на повозку. Носильщику четверть. Итого расходы около сорока сиклей.

Прибыль семнадцать сиклей в день.

Семнадцать сиклей. Каждый день.

Сто семнадцать сиклей в неделю. Около пятисот в месяц.

Почти пять мин серебра ежемесячно. Четыре килограмма.

Годовой доход среднего ремесленника сто двадцать сиклей. Я буду зарабатывать столько за неделю.

Но.

Тридцать амфор в день. Иддин-Мардук, Шамаш-иддин и Ибни-Адад втроем делают двадцать пять в день, если работают на пределе. Не хватает пяти. А если кто-то заболеет? Если кончится глина? Если печь треснет?

Нужен второй гончар. Или третий. Нужна сеть поставщиков, как у крупных перекупщиков. Один источник это уязвимость. Два - надежность. Три уже империя.

Я стер рисунки на кирпиче ногой, выпрямился.

Семнадцать сиклей в день. Через месяц пятьсот. Через три месяца полторы тысячи. На полторы тысячи сиклей можно купить дом, участок земли, десятки рабов.

Или вложить в новый бизнес. Масло для храма Эсагила. Вчерашний разговор в бане горел в памяти.

Но это завтра. Сегодня надо решить проблему производства. Тридцать амфор в день это серьезная задача, требующая тщательной организации. Нужно ехать к Иддину, обсудить расширение. Может, арендовать еще одну печь. Или нанять второго мастера со стороны.

Я отправился обратно к мастеру.

Вавилон кипел вокруг меня, шумный, грязный, жадный и прекрасный. Город, где все продается и покупается. Город, где бродяга из канала может стать торговцем за четыре дня.

Город, в котором я собирался стать богатым.

Очень, очень богатым.

Солнце перевалило зенит и начало сползать к западным стенам. Жара стояла густая, тяжелая, воздух дрожал над крышами. На рынке торговцы спрятались под навесами, покупатели разбрелись по домам, дневной перерыв, мертвые часы, когда даже ослы отказываются двигаться.

Я шагал по гончарному ряду. Мимо закрытых лавок, мимо груд битой керамики у мусорных ям, мимо ленивых кошек, развалившихся в тени. Жар от кирпичной мостовой проникал сквозь подошвы новых сандалий.

Мастерская Иддина-Мардука. Двор пуст, инструменты убраны, круг накрыт мокрой тряпкой, глина не должна высохнуть. Печь остывала, от нее тянуло слабым жаром. Шамаш-иддин сидел в тени у стены, пил воду из кувшина. Ибни-Адад спал на циновке, свернувшись, как щенок.

Сам Иддин-Мардук обнаружился внутри дома, в прохладной комнате с толстыми стенами. Сидел на глиняной скамье, растирал больные руки мазью из бараньего жира и каких-то трав. Воздух пах камфарой и старостью.

— Белуму, — сказал он, поднимая глаза. — Уже вернулся? Продал?

— Продал, — я сел напротив. — Все двадцать пять. За одно утро.

Он кивнул. Не удивился, привык.

— Хорошо. Когда следующая партия?

— Об этом и пришел говорить.

Я подошел ближе

— Мне нужно тридцать амфор каждый день. Не через три дня. Не через два. Каждый день.

Иддин-Мардук посмотрел на меня.

— Тридцать в день, — повторил он.

— Тридцать в день, — подтвердил я. — Три покупателя. Гарантированные продажи. Вот их имена: Син-лике-уннинни, пять амфор ежедневно. Набу-аххе-иддин, ему надо десять. Шамаш-шум-укин, этому уже пятнадцать. Цены согласованы, оплата при доставке.

— Тридцать, — повторил Иддин-Мардук в третий раз, словно пробуя число на вкус. — Мы делаем двадцать пять на пределе. И это с сыном и внуком.

— Знаю. Поэтому нужно расширяться.

Шамаш-иддин зашел внутрь, услышав разговор. Прислонился к дверному косяку, вытирая пот со лба тряпкой. Молча слушал.

— Расширяться это как? — спросил Иддин-Мардук. — Третьи руки мне не вырастить. Вторую печь во дворе не поставить, места нет.

— Не нужно ставить вторую печь, — сказал я. — Нужно нанять чужую.

Старик прищурился.

— Чью?

— Набу-бел-шуну, — ответил я. — Напротив, через переулок. У него горн пустует почти половину времени. Заказов мало, клиентов нет. Я видел, он работает вполсилы, обжигает через день.

Тишина. Иддин-Мардук медленно положил мазь на скамью. Лицо окаменело. Шамаш-иддин за дверью чуть заметно качнул головой.

— Набу-бел-шуну, — произнес старик так, будто выплюнул косточку финика. — Нет.

— Почему?

— Потому что Набу-бел-шуну вор, лжец и шакал, — сказал Иддин-Мардук спокойно, как о погоде. — Двадцать лет назад украл мой рецепт глазури для парадных кувшинов. Продал его ассирийскому торговцу, тот увез в Ашшур. Я потерял заказ от дворцовой кухни. Пять мин серебра.

— Двадцать лет, — повторил я.

— Двадцать, — подтвердил он. — И с тех пор я не разговаривал с этим гнилым пнем.

— Двадцать лет долгий срок для обиды.

— Обида не портится, — отрезал Иддин-Мардук. — Как хорошая керамика. Стоит, сколько нужно.

Шамаш-иддин за дверью усмехнулся.

Я помолчал. Старик упрям. Давить бесполезно только хуже. Нужна другая тактика.

— Иддин-Мардук, — сказал я. — Тридцать амфор в день по одному и три десятых сикля это тридцать девять сиклей ежедневно. Каждый день. Не считая выходных в дни храмовых праздников. За месяц больше тысячи сиклей выручки. Почти десять мин серебра.

Старик молчал. Но глаза дрогнули.

— Из них часть уходит на расходы на глину, дрова, аренду, оплату Шамаш-иддину и Ибни-Ададу. Допустим, треть. Тебе остается шесть-семь мин чистыми. За год это семьдесят мин. Больше мины серебра.

Я помолчал.

— Три мины в год стоит обида на Набу-бел-шуну. Точнее обида стоит тебе три мины, потому что без второго горна я найду другого гончара. И те три мины уйдут к нему.

Тишина. Муха жужжала под потолком. Шамаш-иддин перестал улыбаться и смотрел на отца.

Иддин-Мардук долго молчал. Потер больную руку. Потом сказал:

— Три мины, не три мины. Мне не столько достанется, у меня будут большие расходы. И унизительно стоять перед этим шакалом с протянутой рукой.

— Не ты будешь стоять, — ответил я. — Я буду стоять. Это не ты будешь просить. Это будут мои переговоры. Ты мастер и поставщик. Набу-бел-шуну наймододатель. Вам не нужно даже здороваться.

— Мы живем через переулок, — буркнул он. — Каждый день вижу его кислую рожу.

— Тем лучше. Пусть видит, как у тебя дела идут вверх, пока он сидит без заказов.

Иддин-Мардук посмотрел на меня долгим взглядом. Потом на сына. Шамаш-иддин чуть кивнул.

— Ладно, — сказал старик. — Иди, торгуйся. Но я хочу пойти с тобой. Хочу видеть лицо этого шакала, когда к нему придут с деньгами.

Мастерская Набу-бел-шуну занимала тесный двор через переулок, через два десятка шагов. Стена из старого необожженного кирпича. Ворота деревянные, перекошенные, висят на одной кожаной петле. На пороге кошка, рыжая, с оборванным ухом, смотрела на нас с выражением глубокого презрения.

Вторая кошка сидела на крыше. Третья на куче битой керамики у стены. Воняло мокрой глиной, кошачьей мочой и чем-то кислым, видимо, прогорклым маслом для ламп.

Горн стоял в центре двора, остывший, с серым пеплом на решетке. Давно его не разжигали. Рядом гончарный круг, покрытый пылью. Несколько готовых горшков у стены кривоватых, с неровным обжигом. Товар второго сорта, ниже среднего.

Сам Набу-бел-шуну сидел на пороге дома, скребя ногти костяной палочкой. Тощий старик, сутулый, с длинным лицом и желтоватой кожей. Борода редкая, с проплешинами. Ногти на руках длинные, желтые и загнутые. Глаза водянистые и бегающие. Тунику носил давно нестиранную, с пятнами глины и жира.

Увидел нас. Иддина-Мардука первым. Глаза расширились, потом сузились.

— Иддин, — произнес он. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Двадцать лет тишины, и вдруг пожаловал. Кто-то умер?

— Пока нет, — ответил Иддин-Мардук. Лицо недовольное, будто он жевал неспелый гранат.

Я шагнул вперед.

— Мир тебе, мастер Набу-бел-шуну. Меня зовут Белуму, я торговец. Пришел по делу.

Он перевел водянистые глаза на меня. Оценил тунику, браслет и сандалии. Потом снова поглядел на Иддина. Потом снова на меня.

— По делу, — повторил он. — Какому?

— Хочу нанять горн, — сказал я. — И инструменты. Гончарный круг, лопатки, формы. Мне нужно расширить производство. У тебя горн стоит без дела.

Набу-бел-шуну переспросил:

— Нанять горн?

— Нанять горн, — подтвердил я.

— Нанять горн, — повторил он в третий раз. Какая у него скверная привычка все переспрашивать. Иддин-Мардук за моей спиной шумно вздохнул.

— Да, — сказал я терпеливо. — Горн. Нанять. Ежемесячная оплата серебром.

Набу-бел-шуну почесал подбородок. Ноготь скрежетнул по редким волосам бороды.

— И кто будет работать?

— Мой мастер. Ибни-Адад, подмастерье. Ты в производство не вмешиваешься. Только предоставляешь горн, круг и инструменты.

— Ибни-Адад… — он прищурился. — Это не внук ли Иддина?

— Он самый, — ответил я.

Набу-бел-шуну посмотрел на Иддина. Улыбка расползлась по тонким губам, медленная, ядовитая.

— Значит, великий мастер Иддин-Мардук не может справиться сам и пришел ко мне. Ко мне, к вору и лжецу, как он любит говорить.

— Это я пришел к тебе, — перебил я, прежде чем Иддин успел открыть рот. — Не Иддин. Это мое дело,. Иддин здесь как советник.

— Советник, — Набу-бел-шуну хихикнул. Тонкий, неприятный звук. Кошка на пороге тоже, казалось, усмехнулась. — Хорошее слово. На большее он и не годится.

— Перейдем к делу. — сказал я. — Пять сиклей в месяц за горн и инструменты. Найм на три месяца, с возможностью продления.

— Пять? — он переспросил. — Пять?

— Пять.

Он покачал головой.

— Семь. Горн хороший, я его перекладывал два года назад. Кирпич огнеупорный, из Дильмуна. Круг это бронзовая ось, а не деревянная. Инструменты полный комплект.

Я посмотрел на горн. Кирпич неплохой, это правда. Но два года это не два месяца. Кладка местами растрескалась, раствор высох, в паре мест видны щели. Круг стоял на бронзовой оси, это преимущество, деревянные расшатываются быстрее. Но сам круг запылен, ось, наверное, сухая, нужно смазать маслом.

— Горн требует ремонта, — сказал я. — Щели в кладке. Если обжигать ежедневно, через месяц потрескается серьезно. Кто ремонтирует?

Набу-бел-шуну моргнул.

— Ну… это можно обсудить.

— Обсуждаю, — кивнул я. — Шесть сиклей в месяц. Но все ремонтные работы — за твой счет. Если горн треснет, ты его чинишь. Инструмент сломается, ты заменяешь. Мой мастер работает, ты обеспечиваешь исправность оборудования. Согласен?

Он снова почесал подбородок. Глаза забегали, торопливо считал в уме.

— Шесть с ремонтом… — пробормотал он. — А если он сломает мне горн?

— Ибни-Адад обученный подмастерье, — сказал я. — Три года уже работает. Горн не сломает. Но если повредит по неосторожности, компенсирую из прибыли.

— Из чьей прибыли?

— Из моей. — Я посмотрел ему в глаза. — Шесть сиклей. Ремонт за тобой. Начинаем завтра.

Набу-бел-шуну посмотрел на Иддина, ища что-то в лице старого врага. Иддин-Мардук стоял молча, лицо каменное, руки за спиной. Ни злости, ни просьбы, ни унижения. Стена.

— Ладно, — сказал Набу-бел-шуну. — Шесть. С ремонтом. Но оплата вперед, за первый месяц. Сейчас.

Я отсчитал шесть сиклей. Положил ему на ладонь. Желтые пальцы сомкнулись на серебре.

— Договор заключим через писца? — спросил он.

— Завтра утром, — кивнул я. — Пришлю писца с табличкой. Две копии, тебе и мне. С печатями.

Он кивнул. Мы развернулись.

Глава 15. Поручитель

Молча шли обратно через переулок. Иддин-Мардук не смотрел на меня. Кошка провожала нас взглядом с порога.

У ворот мастерской старик остановился. Помолчал. Потом сказал:

— Неплохо. Хуже, чем мог бы я.

Я посмотрел на него.

— Если бы ты мог это сделать, ты бы и пошел.

Он фыркнул. Почти улыбнулся. Почти.

— Шамаш-иддин! — крикнул он во двор. — Буди Ибни-Адада. С завтрашнего дня он работает через переулок. Отдельно.

Шамаш-иддин выглянул из-за стены.

— У шакала?

— У шакала, — подтвердил Иддин-Мардук. — За шесть сиклей шакал станет нашей домашней скотинкой. Буди мальчишку.

Вечер. Солнце село за стены, оставив на небе широкую полосу, оранжевую снизу, лиловую сверху. Зиккурат Этеменанки потемнел, золотое святилище на вершине поймало последний отблеск и погасло. Канал Арахту дымился легким туманом. Факелы зажигались у дверей.

Я шел в квартал, где обитали храмовые писцы. Район тихий, чистый, улицы шире, чем на рынке. Дома побольше, двухэтажные, с внутренними дворами. Запах жареного мяса и благовоний. Здесь жили люди, умеющие читать и писать, каста не самая богатая, но уважаемая. Писцы вели учет для храмов, торговцев и чиновников. Записывали контракты, составляли жалобы, оформляли долговые расписки. Без них не заключалась ни одна серьезная сделка.

При каждой крупной писцовой школе работала лавка, нечто среднее между нотариальной конторой и канцелярским магазином. Там можно заказать табличку, скопировать документ, заверить печатью.

Лавку при школе Эдубба я нашел по запаху. Мокрая глина, свежая и сырая, десятки табличек сохли на стеллажах у входа. Рядом корзины с тростниковыми палочками-стилусами и горшки с водой для замешивания глины. Тростниковый навес, лампа из обожженной глины, темно-коричневая, в форме ладони, держалась на пальцах, фитиль горел в центре раскрытой ладони. Красивая работа.

За столом молодой человек. Лет двадцати пяти, худой, бледный, с узким лицом и длинными пальцами, перепачканными глиной. Борода еще не густая, скорее щетина с претензией. Глаза умные, живые, но усталые. Перед ним недописанная табличка, стилус в руке.

Бел-ибни. Младший писец.

Я знал о нем от Белуму, точнее, от памяти Белуму. Обрывочные, нечеткие воспоминания. Мальчик из соседнего квартала в Сиппаре, учились вместе у мастера Ану-ах-иддина. Бел-ибни закончил обучение, уехал в Вавилон, устроился при школе Эдубба. Писал таблички, переписывал договоры, мечтал о должности при храме. Не друг, но знакомый. Достаточно для начала.

— Мир тебе, Бел-ибни, — сказал я, входя под навес.

Он поднял глаза. Нахмурился. Вгляделся в меня.

— Белуму? — спросил он неуверенно. — Белуму из Сиппара?

— Он самый.

— Ты… — он моргнул. — Мардук великий. Сколько лет прошло? Пять? Шесть?

— Около того, — ответил я уклончиво. Память Белуму подсказывала, что они не виделись давно, но точных сроков не давала. — Я теперь в Вавилоне. Торгую. Керамика, амфоры.

— Торгуешь, — он окинул меня взглядом. Желтая туника, браслет, сандалии. — Неплохо выглядишь. Для парня, который обучался на писца.

— Это отдельная история, — ответил я. — Могу я угостить тебя пивом? За старое знакомство.

Он посмотрел на недописанную табличку. Потом на лампу, фитиль потрескивал, масло кончалось. Рабочий день закончен.

— Пиво… — он сложил стилус на стол. — Почему нет. Только не в той забегаловке у канала, в прошлый раз я там отравился.

— В приличном месте, — заверил я.

Мы зашли в таверну через два переулка. Маленькая, чистая, с глиняным полом и тремя столами. Хозяйка, пожилая женщина с повязкой на голове, принесла два кувшина пива и миску обжаренного нута с кунжутом. Пиво ячменное, густое, чуть теплое, с привкусом фиников. Нут хрустел на зубах.

Бел-ибни пил жадно. Видимо, младшим писцам платили не густо.

— Ну, — сказал он, вытирая губы. — Рассказывай. Зачем пришел? Не думаю, что ради моей красоты.

Прямой. Хорошо. С прямыми людьми проще.

— Слышал кое-что о храме Эсагила, — сказал я. — О поставках масла. Набу-шум-лишир ищет нового поставщика. Прежний зажрался.

Бел-ибни насторожился. Поставил кувшин.

— Откуда слышал?

— Люди болтают, — ответил я. — В бане, на рынке. Но мне нужны подробности. Не слухи, а конкретные обстоятельства. Когда будет контракт, как подать заявку, какие условия.

Бел-ибни молчал. Вертел кувшин в руках. Пальцы нервно постукивали по глиняной стенке.

— Белуму, — сказал он наконец. — Я младший писец. Я переписываю хозяйственные таблички и чищу стилусы. Информация о храмовых контрактах не моего ума дело.

— Брось, ты видишь таблички, — сказал я. — Читаешь. Переписываешь. Храмовые закупки проходят через школу Эдубба, писцы оформляют контракты. Ты не можешь не знать хотя бы общие правила.

Он покосился по сторонам. Таверна полупустая. Пожилая пара в углу, трое рабочих у стойки. Никто не слушал.

— Подлей пива, — попросил он.

Я махнул хозяйке. Она принесла еще кувшин. Бел-ибни сделал долгий глоток. Потом заговорил, тихо, быстро, глядя в стол.

— Контракт на масло для храмовых светильников переходит раз в год. В месяц Ташриту. Это… — он прикинул, — через четыре месяца. Новый поставщик подает заявку через храмового управляющего, не напрямую к жрецу. Нужно предоставить образцы масла, кунжутного, первого отжима, без примесей. Храм проверяет качество. Если масло хорошее, назначают цену. Обычно храм платит ниже рынка, но зато объемы огромные и платит исправно, задержек не бывает.

— Сколько масла в год? — спросил я.

— Много. Сотни мин. Светильники горят круглосуточно, залы огромные, праздники каждый месяц. Точных цифр не скажу, не мой уровень.

— Что еще нужно для заявки?

Он помолчал. Допил пиво. Облизнул губы.

— Поручитель, — сказал он. — Это главное. Новый поставщик должен предоставить поручителя из числа уважаемых людей. Торговца с репутацией, землевладельца, чиновника. Кого-то, чье имя известно в городе. Поручитель ручается за надежность поставщика. Если поставщик сорвет контракт, поручитель платит штраф. Из собственных средств.

— Штраф большой?

— Достаточный, чтобы ни один уважаемый человек не поручился за незнакомца.

Вот оно что. Замкнутый круг. Чтобы получить контракт, нужен поручитель. Чтобы найти поручителя, нужно имя. Чтобы заработать имя, нужны контракты. Классическая ловушка.

В прошлой жизни то же самое. Чтобы получить кредит, нужна кредитная история. Чтобы завести кредитную историю, нужен кредит.

— А если поручитель храмовый чиновник? — спросил я.

Бел-ибни поморщился.

— Возможно. Но какой чиновник поручится за мелкого торговца амфорами?

— Набу-шум-ишкун, — сказал я. — Надсмотрщик северной стройки. Я поставил ему сто амфор для водоснабжения. Он остался доволен.

Бел-ибни покачал головой.

— Надсмотрщик не чиновник. Мелкая сошка. Для храма нужен кто-то серьезнее. Торговец из гильдии, староста квартала. Кто-то с печатью и весом.

Я замолчал. Пил пиво, думал.

Четыре месяца до нового выбора. Четыре месяца, чтобы заработать имя, достаточное для поручительства. Четыре месяца, и пятьсот сиклей в месяц от амфор, если производство выйдет на полную мощность.

Но пятьсот сиклей это не громкое имя. Деньги и репутация разные валюты. Первую можно заработать за неделю. Вторую за месяцы. Иногда за годы.

Нужно ускорить процесс. Нужны связи. Нужен выход на людей с печатями и весом.

— Спасибо, Бел-ибни, — сказал я. — Ты сильно помог.

Он пожал плечами.

— Ничего особенного я тебе не сказал. Общие сведения. Любой писец при Эсагиле расскажет то же самое.

— Любой расскажет, но не каждому, — возразил я. — Ты рассказал мне. Это ценно.

Я положил на стол четверть сикля сверх оплаты за пиво. Он посмотрел на серебро. Потом на меня.

— Это за что? — спросил он настороженно.

— За сведения, — ответил я. — И за будущую нашу дружбу. Если мне понадобится сведения, храмовые закупки, сроки контрактов, имена чиновников, то я приду к тебе. Ты скажешь, что знаешь. Я заплачу. Все честно.

Бел-ибни колебался. Взял серебро, повертел в пальцах. Положил обратно.

— Не нужно, — сказал он. — Мы знакомы давно. Хватит и того, что ты угостил меня. — Потом добавил: — Но если станешь богатым и тебе понадобится грамотный писец для дела… вспомни обо мне. В школе Эдубба платят три сикля в месяц. Я стою больше.

— Запомню, — кивнул я. — Слово.

Он кивнул. Встал, одернул тунику. Ушел в сумерки, худая фигура, бледное лицо, перепачканные глиной пальцы.

Я остался один за столом. Допил пиво. Посмотрел в пустой кувшин.

Осталось одно. Самое сложное.

Имя.

В Вавилоне без имени ты никто. Ходячий мешок серебра, которое любой может отнять. Торговец без печати, без гильдии, без покровителя. Тень на стене, исчезающая с первым лучом солнца.

Мне нужен человек, готовый поставить свою репутацию рядом с моим именем. Не за деньги, за деньги любой подпишет, а потом предаст. За выгоду. За долгосрочную, осязаемую, растущую выгоду.

Такого человека я пока не знал.

Но четыре месяца большой срок. А Вавилон это город, где знакомства заводятся быстрее, чем остывает хлеб.

Я вышел из таверны. Ночь упала на город, черная, теплая, звездная. Факелы горели у дверей. Ночной сторож прошел мимо, стуча палкой.

Всю ночь я думал, даже во сне. И наутро знал, как быть.

Точнее, знал, кого хочу попросить первым. Логика простая, это Шамаш-шум-укин.

Крупнейший из трех покупателей. Поставщик царского дворца. Имя, известное на рынке. Печать, признаваемая храмовыми писцами. И я продаю ему пятнадцать амфор каждый день, у нас деловые связи, доверие, общий интерес.

Пришел к нему вечером, когда рынок затих, после того, как провернул все сделки с амфорами. Солнце село за стену Имгур-Энлиль, тени вытянулись до канала. Торговцы сворачивались, убирали товар, считали выручку, отгоняли бездомных собак от прилавков.

Лавка Шамаш-шум-укина занимала угловое место на площади, выгодная позиция, видно с трех сторон. Пифосы с вином, вкопанные в землю, накрыты тяжелыми деревянными крышками с глиняными замазками по краям, герметично, чтобы вино не выдыхалось за ночь. Раб, молодой парень с бритой головой и шрамом на левой щеке, убирал бронзовые весы в кожаный чехол, протирал мерные кувшины тряпкой.

Сам здоровяк сидел на каменной скамье у стены, ноги вытянуты, руки скрещены на широкой груди. Пил воду из глиняной кружки. Борода влажная, плеснул на лицо, смывая дневную пыль. Туника расстегнута на груди, видна массивная шея, загорелая, с толстыми жилами.

— Белуму, — сказал он, не двигаясь. — Поздно для амфор. Приходи утром.

— Не за амфорами, — ответил я и сел напротив на перевернутый ящик. — У меня к тебе важный разговор.

Он чуть приподнял бровь. Жестом отослал раба, тот исчез за пифосами.

— Говори.

Я коротко изложил суть. Контракт на масло для Эсагилы. Месяц Ташриту. Нужен поручитель, человек с именем и печатью. Объем сотни мин масла в год. Прибыль серьезная.

Шамаш-шум-укин слушал, не перебивая. Лицо каменное, глаза неподвижные. Когда я закончил, он допил воду. Поставил кружку на скамью. Вытер бороду тыльной стороной ладони.

— Поручитель, — произнес он. — За мелкого торговца амфорами. Перед храмом Мардука.

— За поставщика масла, — поправил я. — Амфоры только начало. Масло следующий шаг.

— Шаг, — он усмехнулся. Тихо, одними губами. — А если ты споткнешься? Сорвешь контракт? Моя печать стоит под документом, штраф платить мне. Моим же серебром.

— Не сорву, — сказал я. — У меня есть выход на производителей масла. Цена ниже рыночной. Качество первого отжима.

— Есть или будет?

Молчание. Он поймал меня. Выхода на производителей пока не существовало. Только намерение. Здоровяк торговал двадцать лет, намерения и реальность для него различались, как вода и вино.

— Будет, — сказал я честно. — До Ташриту четыре месяца. Достаточно, чтобы наладить поставку.

Он кивнул.

— Мои условия, — сказал Шамаш-шум-укин. — Четверть от каждой поставки в храм. И приоритетные поставки амфор по текущей цене еще год. Без пересмотра.

Четверть.

Я прикинул в уме. Если масло покупать по восемнадцать сиклей за мину, продавать храму по двадцать два, то маржа четыре сикля. Четверть от поставки, не от маржи, от суммы, это пять с половиной сиклей с каждой мины. Больше, чем вся прибыль. Работать в убыток.

— Четверть это грабеж, — сказал я спокойно. — При таких условиях мне выгоднее не заключать контракт вовсе.

Он пожал плечами. Массивные, широкие, как ярмо у быка.

— Пятая часть, — предложил я. — И амфоры по текущей цене на полгода, не год.

Шамаш-шум-укин не шевельнулся. Сидел, скрестив руки. Смотрел на меня сверху вниз, даже сидя он оставался выше, тяжелее, основательнее.

— Четверть, — повторил он. Тем же тоном. Ни одна мышца на лице не дрогнула. — Моя печать стоит столько же. Я рискую репутацией перед храмом. Двадцать лет строил эту репутацию. Ты предлагаешь мне рискнуть за пятую часть от сделки мелкого торговца? Несерьезно.

— Пятая часть от крупной сделки серьезные деньги, — возразил я. — При объеме двести мин в год…

— Я знаю, сколько это, — перебил он. — Считать умею не хуже тебя. Четверть. Это не обсуждается.

Тишина. Раб за пифосами звякнул кувшином. Собака пробежала по площади, цокая когтями по кирпичу.

Я посмотрел на здоровяка. Лицо спокойное и уверенное. Он не блефует. Не торгуется. Просто озвучил цену и ждет. Он привык, что люди приходят к нему, а не он к людям. Поставщик дворца. У него есть имя. Печать. Вес.

В прошлой жизни таких называли «привратники». Сидят у входа и берут мзду за проход. Не производят ничего, не рискуют ничем, кроме формальной подписи. Но без них не войдешь.

Вопрос в том, единственные ли это ворота.

Я встал.

— Благодарю за уделенное время, Шамаш-шум-укин, — сказал я. — Но четверть не мой случай. Найду другого.

Он смотрел на меня снизу вверх. Впервые за все наши встречи, снизу вверх. Не потому что я стал выше, а потому что он сидел, а я стоял. Маленькая деталь, но она что-то изменила в его глазах.

— Найдешь? — переспросил он, и в голосе послышалось что-то другое. Не насмешка. Не угроза. Легкое удивление. Торговец амфорами отказался от предложения поставщика дворца. Такое случалось нечасто.

— Амфоры завтра утром, как обычно, — добавил я. — Пятнадцать штук. Деловые отношения остаются отдельно.

— Отдельно, — кивнул он. — Завтра утром.

Я развернулся и ушел. Спина прямая, шаг ровный. Не оглядывался.

На углу площади, где свет факела не доставал, остановился. Выдохнул. Руки чуть дрожали, не от страха, от адреналина. Только что я отказался от единственного известного мне поручителя. Красивый жест, но жестами масло в Эсагилу не поставишь.

Нужен план Б.

Бел-ибни все еще сидел в лавке при школе Эдубба, один, при масляном светильнике. Поздний час, улица пуста, школа закрыта. Только этот полуночник трудился над табличками.

Стол, глиняная плита на кирпичных подпорках, завален сырыми заготовками. Стопка необожженных табличек справа, стопка готовых слева. Стилусы в глиняном стакане, как тростниковые палочки в пенале. Горшочек с водой, тряпка, скребок для исправления ошибок. Рабочее место человека, привыкшего работать много и получать мало.

Пальцы Бел-ибни в засохшем шламе, серой глине, забившейся под ногти и в складки кожи. Лицо бледное от усталости. Светильник мигал, масло на исходе, фитиль потрескивал, огонек дергался, выбрасывая короткие тени на стену.

— Поздновато для визитов, — сказал он, не отрываясь от таблички.

— Ты тоже поздновато сидишь тут для работы, — ответил я, садясь на скамью у входа.

— Десять контрактов на покупку зерна. К утру. — Он макнул стилус в воду, выдавил строчку клинописи. — Если не закончу, мастер Шаррукин вычтет полсикля из месячной платы.

— Полсикля из трех, — сказал я. — Шестая часть дохода за одну ночь переработки. Щедрый человек, этот Шаррукин.

— Мардук его благослови, — пробормотал Бел-ибни без выражения.

Я подождал, пока он закончит строчку. Потом изложил ситуацию. Рассказал про беседу с Шамаш-шум-укином. О том, как он потребовал четверть. И как я отказал ему.

Бел-ибни отложил стилус. Посмотрел на меня.

— Четверть, — повторил он.

— Четверть.

— И ты отказался.

— Отказался.

Он потер подбородок. Шлам хрустнул под пальцами.

— Правильно, — сказал он. — Четверть это не поручительство. Это доля в твоей торговле. За одну печать на глине. Он тебя проверял.

— На что?

— На жадность, — ответил Бел-ибни. — Или на отчаяние. Если бы согласился, он бы знал, что ты слабый, можно давить дальше. В следующий раз попросил бы треть. Потом половину. Потом забрал бы весь контракт.

Логика понятная. Я не подумал об этом в тот момент, но писец прав. Первая уступка всегда приглашение ко второй.

— Мне нужен поручитель, — сказал я. — Не грабитель. Человек, готовый поставить печать за фиксированную плату. Без доли, без долгосрочных обязательств. Знаешь такого?