Торг с мертвецами, часть 1 (Криасморский договор - 3)

Пролог

Человек, думающий, что он свободен, подобен

брошенному камню, который думает, что он летит.

Бенедикт Спиноза

— Краденого не берем! — бритоголовый капитан торгового дромона отмахнулся от перстня, что робко протянул ему Гафур. — Совсем ума лишился, раб? Да мне и разговаривать с тобой нельзя! Если Магистратовы ищейки найдут у меня эту цацку, кормить львов пойдем вместе.

Гафур не отступал. Слишком далеко он зашел, чтобы сдаться сейчас, в порту Тартао, когда свобода была так близка. Он добирался сюда на протяжении двух долгих недель, полных голода, усталости и страха. Смерть шла за Гафуром по пятам, дышала в затылок, мерзко кашляла и пахла гноем. Он знал, что, если не уплывет с этого проклятого острова, старуха с холодными пальцами непременно его настигнет. Как и все население Тара.

— Он не краденый. Это плата за десять лет работы.

Капитан глумливо улыбнулся.

— На плантации-то? Совсем меня за идиота держишь? Я знаю, что на юге случился бунт. И, судя по твоей отметине, — он больно ткнул мозолистым пальцем в татуированную щеку Гафура, — ты как раз оттуда, заморыш. Беглец. Преступник. Рабский бунт хуже чумы.

— Так на юге и бушует чума! — воскликнул раб. — Потому и восстали, что хворь выкашивает целые деревни! Ты видел, как умирают чумные? Видел, как лопаются бубоны? Нас бросили там! Даже охранники бежали, а людей оставили ждать смерти. Пожалуйста! — взмолился он, втиснув драгоценный перстень в руку капитана. — Прошу, возьми меня на корабль! Я честно трудился всю жизнь, но не хочу умирать в колодках. Умирать вот так, в корчах от болезни… Буду делать, что скажешь – хоть нужник выгребать, лишь бы убраться отсюда.

Капитан запрокинул бритую голову и громко расхохотался.

— Нужник? Да ты, малец, видать, никогда корабля не видел! Это ж не вилла какая — откуда там нужнику взяться? — Он резко посерьезнел и с силой потянул Гафура в сторону, увидев солдат эннийского Магистрата. Отряды вооруженных воинов прочесывали каждую улицу Тартао. — Шутки в сторону, малец. Кому ты принадлежишь?

— Семье Ишкери.

Капитан тихо присвистнул и задумчиво почесал смуглую шею.

— Скверно. Ишкери славятся жестокостью. И богатством. — Он покрутил в руках перстень: прозрачный камень величиной с мужской ноготь сверкнул на беспощадном полуденном солнце. — Ладно, нравишься ты мне. Люблю целеустремленных ребят, а ты напомнил мне одного хорошего человека. Да и плата достойная... Снимай рубаху.

— Что? — опешил Гафур.

— Раздевайся, говорю. Надо убедиться, что ты не хворый, иначе нам всем крышка. В море бежать некуда, и корабль станет нашей могилой.

Раб покорно кивнул и, спрятавшись за нагромождением бочек, принялся стягивать прохудившуюся в нескольких местах тунику.

— Я осматриваю себя каждое утро! — зло ворчал он. — И за это время не чувствовал слабости. Потому и решил бежать с острова, пока не заболел.

Капитан невозмутимо пожал плечами.

— Пока сам не увижу, на судно не пущу. Повернись-ка спиной и подними руки. — Гафур снова подчинился. — И штаны спускай. Вдруг у тебя в паху бубон засел?

— Прямо здесь? На причале?

С корабля донесся смех, а бритоголовый изверг, казалось, искренне удивился.

— Разве ты не привык ходить голышом? Мне казалось, невольников приучают с детства.

— Я надеялся, что это время закончилось. — Краем глаза Гафур заметил, что за ним исподтишка наблюдала вся команда. А капитан, будь он неладен, несколько раз проверил каждую пядь кожи своего нового знакомого. И лишь затем отстал.

— Ну? — раб начал терять терпение. — Мы договорились?

Капитан почесал блестящую макушку и жестом показал на свой дромон:

— Разрешаю, — он отступил в сторону, пропуская Гафура вперед. — Тебе повезло, малец. Выкидывай, а лучше сожги свои тряпки и поднимайся. Мы скоро выходим: «Арзимат» не терпится попрыгать на волнах.

Беглец опешил.

— Ты назвал корабль именем проклятой богини?

— Она не наша богиня, а до имперских суеверий мне дела нет. Я верую в других богов.

И все же Гафура предернуло.

— Куда идет корабль?

— Такие вопросы, знаешь ли, надо задавать раньше. В Таргос.

— Это на севере?

— Ха, да весь чертов мир находится севернее Тара! — хохотнул капитан. — Мы идем в Гайенху, малец. Там правит красивая женщина и нет рабов. Оттуда рукой подать до империи – солнечный Рикенаар, белокаменный Миссолен... Столичные модницы, небось, заждались наших шелков.

— Если там нет Магистрата и чумы, мне все подходит.

— Угу, — задумчиво кивнул капитан, глядя на удалявшихся солдат. — Как тебя звать?

— Гафур.

— Шевелись, Гафур. Но учти, что прохлаждаться я тебе не дам. Ставлю твой перстень, что уже этим вечером попросишься обратно на сушу. Да только пути назад не будет.

Гафур не спорил: на кону была его судьба. Он молча кивнул и медленно направился к кораблю, что должен был увезти его прямиком в новую жизнь — жизнь, в которой не было места ни страшным хворям жарких земель, ни надзирателям, стегавших спины рабов плетьми, ни хозяевам, что распоряжались жизнями людей, точно жестокие боги.

И, несомненно, там не должно было остаться места для Магистрата, продавшего его, Гафура, в рабство, за долги отца.

Забравшись на борт, он не сразу поймал равновесие и еще долго привыкал к качке, которую чувствовал впервые. Вскоре внутренности настойчиво попросились наружу, и беглец понял, о чем говорил его спаситель — морская болезнь страстно накинулась на самонадеянного новичка. И лишь к вечеру, когда ветер немного утих, уже бывший раб смог перевести дух.

Через три дня, когда «Арзимат» обошла все рифы Тирлазанских островов и приблизилась к вожделенному Таргосийскому заливу, Гафур обнаружил под мышкой первый бубон.

1.1 Турфало

Какое бы дело мы ни затевали, время всегда кажется неподходящим,

и никогда не бывает абсолютно благоприятных обстоятельств.

Никколо Макиавелли

Турфало

Альдор ненавидел сюрпризы — особенно те, что приходилось принимать с улыбкой и благодарностью. Не любил он и поездок на чужбину. Но особую, мало с чем сравнимую, неприязнь Альдор питал к южным баням. Сегодня ему не повезло втройне.

Плотное розовое марево тягуче растеклось над крышами гацонской столицы, куда эрцканцлер Хайлигланда Альдор ден Граувер отправился с дипломатической миссией. Влажный воздух подрагивал, искажал формы зданий и бесцеремонно забирался под высокие своды окутанной горячим паром залы. Тяжелые ароматы драгоценных масел давили на виски и вызывали у хайлигландца лишь дурноту.

— Кому пришло в голову строить бани на высоте птичьего полета? — ворча, Альдор принялся аккуратно спускаться в бассейн с ароматной водой. — И кто додумался сделать такие скользкие ступени?

— Эннийцы, ваша милость, — отозвалась банщица. Несомненно, прекраснейшая из всех гацонских банщиц — другую король Энриге почетному гостю не предложил бы. — Большая часть дворца строилась еще во времена Древней империи. Тогда Гацона была всего лишь отдаленной провинцией… Желаете, чтобы я добавила в воду цветочного масла?

— Благодарю, не стоит.

В руке девушки очутилась целая пригоршня нежных белых цветов, но Альдор предостерег ее:

— Мне по нраву чистая теплая вода. Хайлигландцы привыкли довольствоваться малым. — Он шумно втянул воздух и поморщился, погрузив худосочное тело в немилосердно горячие волны. Еще немного — и можно свариться заживо. — Дальше я справлюсь сам. Передайте его величеству мои благодарности за обжигающе теплый прием.

Банщица усмехнулась, оценив иронию, однако уходить не собиралась. Вместо этого она подошла к высеченному из белоснежного мрамора столу и налила воды в кубок.

— Вы не похожи ни на одного из встреченных мной хайлигландцев, — девушка опустилась на колени у самого борта бассейна и протянула кубок Альдору. — Выпейте, станет легче.

Эрцканцлер насмешливо изогнул бровь.

— А ты не похожа на робкую прислужницу, что боится поднять глаза на господина. Как и на моего дегустатора.

Банщица пожала плечами.

— Выходит, мы оба особенные. И, вероятно, потому нас так ценят наши правители, — улыбнулась она. — Мое имя Гемма, и я здесь для того, чтобы удовлетворить все ваши желания.

— Благодарю.

— Любые желания.

— Тогда сделай несколько глотков из чаши.

— И только?

— Моя фантазия еще может разыграться. Но сначала попробуй то, что мне налила.

На лицо Геммы на миг легла тень возмущения, но все же девушка уверенно поднесла кубок к губам и сделала несколько щедрых глотков. Вода пролилась, стекла по подбородку и прочертила блестящую дорожку на тонкой шее.

— Яда нет, — вытерев рот, констатировала прислужница. — У меня получилось вам угодить?

— Вполне.

Кубок едва не выскользнул из рук Альдора, когда он принял его из рук банщицы. Слишком уж засмотрелся на ее стройное тело. Пропитавшаяся паром туника облепила каждый соблазнительный изгиб, и отвести взгляд от этого зрелища становилось все труднее. Да и лицом девушка была чудо как хороша: крупные и яркие южные черты завораживали правильностью — высокие скулы словно высечены из мрамора. Миндалевидные карие глаза глядели прямо, без страха, а на пухлых губах и раскрасневшихся щеках блестели капельки воды. Несомненно, она знала, какое впечатление производила. Знала и пользовалась этим.

Эту красотку совершенно точно прислали следить за высоким гостем. Вопрос, кто? Сам король Энриге? Кронпринц Умбердо? Или вовсе не гацонцы?

Напившись, Альдор с глухим стуком поставил сосуд на мраморный бортик бассейна. Задубевшие после долгой дороги мышцы наконец-то расслабились. Усталость навалилась тяжелой плитой, его клонило в сон.

— Каково быть правой рукой самого короля? — проворковала Гемма над самым ухом эрцканцлера, ловкие девичьи пальцы принялись разминать плечи. — И не абы какого, а самого Грегора Волдахрда…

— А каково тебе ублажать всех, кого прикажут? Не зная усталости, не имея возможности отказаться…

— Иногда это приятно. Вы, например, очень хороший гость. Ведете себя с достоинством, рук не распускаете и не позволяете себе грубостей.

— Но это в любом случае твой долг — делать что говорят в интересах тех, кому ты служишь. Даже окажись я похотливым грубияном, тебе бы пришлось со мной любезничать. Я занимаюсь тем же, но не в благоухающих розами термах, а в темных кабинетах и холодных дворцовых залах.

— Выходит, высокая политика ничем не отличается от моего ремесла? — усмехнулась банщица.

— Именно. Разница лишь в наказании за ошибку. Если ты крупно облажаешься, тебя повесят. Или изуродуют лицо так, что клиентов искать ты сможешь лишь среди портовых нищих и умрешь от какой-нибудь хвори через год-другой. Мне же, как аристократу, отсекут голову. Но исход один.

— Исход всегда один, ваша милость.

— Однако не стоит стремиться к нему раньше времени.

— И то верно. — Не видя лица Геммы, Альдор все равно понял, что эти слова она проговорила с улыбкой. Мастерица своего дела — старалась поддержать любую беседу, лишь бы получить вожделенное серебро. Некоторым политикам стоило бы поучиться дипломатии у шлюх.

Тем временем Гемма взяла небольшой кусок драгоценного мыла и принялась взбивать сероватую пену. Вышло негусто.

— Вот так, — ворковала она, медленно скользя мочалкой по плечам Альдора. — Наклоните голову вперед, ваша милость.

Он подчинился. Сильные пальцы банщицы поначалу задумчиво скользили и блуждали по его коже, но чуть позже с удивительной точностью отыскивали и разминали самые болезненные места. Когда следовало надавить щедрее, Гемма почти наваливалась на его плечи всем своим небольшим весом, и эрцканцлер улавливал дивный цветочный аромат ее волос.

— Вам нравится?

— Боже, да! — Следовало признать, что ему не хватало такого расслабляющего покоя. Гацонские удовольствия и правда размягчали. — Еще, пожалуйста. Вот здесь чуть сильнее.

— Как вам угодно.

В паху сладко заныло. Видит бог, он делил ложе с женщинами слишком давно, но никогда — с теми, кого по-настоящему хотел. Гемма нравилась ему, но потакать слабостям он не мог. Не сейчас, когда от его визита в Турфало зависело будущее Хайлигланда.

И, кроме того, в Ульцфельде его ждала нелюбимая беременная жена.

— А теперь все остальное, — проговорила банщица и, отложив мыло, принялась развязывать тесемки своего одеяния.

— Это еще зачем? — опешил Альдор.

— Не хочу, чтобы промокло. Хотя…

В следующий миг Гемма опустилась на бортик бассейна и ловко спрыгнула в воду. Мыльные брызги окатили барона по самую макушку.

— Простите, ваша милость. Я такая неуклюжая. — Однако в ее тоне не было ни доли раскаяния.

Альдор фыркнул и откинул прилипшие ко лбу волосы. В глазах щипало. Гемма же, не чувствуя ни капли стыда, двинулась к нему, улыбаясь шально и призывно, наконец-то почувствовав его смущение и осознав свою власть. Теперь банщица играла по хорошо знакомым ей правилам.

Альдор проклинал судьбу. Он верностью заслужил титул, вырвав его из лап куда более влиятельных хайлигландских мужей. Два года правил королевством, покуда настоящий король играл в религиозного фанатика. Денно и нощно защищал своего владыку и построенный им мир от нападок врагов, коих набралось с полматерика. Он, эрцканцлер мятежного Хайлигланда, интриговал, убивал и шпионил во имя родной страны, но сейчас испугался напора красивой шлюхи. Смутился, покраснел до мочек ушей и не знал, куда деть руки, от столь пристального внимания к своей персоне. Сказывались монастырская юность и долгие обеты воздержания. Теперь ему перевалило за тридцать, а должным образом обращаться с дамами он так и не научился. Был слишком занят, поудобнее усаживая Грегора Волдхарда на трон.

— Ты не обязана этого делать, — прохрипел барон, когда девушка почти прижалась к нему. Чертовы цветочные духи, раскрывшие аромат на распаренной коже во всю силу, сводили с ума.

— По моим наблюдениям, самостоятельно намылить спину весьма сложно, — как ни в чем ни бывало сказала Гемма и потянулась за мочалкой.

Альдор не почувствовал — скорее, услышал удар. Серебряный кубок с глухим звоном треснул по черепу. В глазах потемнело, пальцы сорвались с бортика, и он, поскользнувшись на мраморе бассейна, с головой ушел под воду.

Он беспомощно барахтал руками, ноги тщетно искали опору — стоило нащупать пол, как ступни тут же соскальзывали; попытался оттолкнуться и выплыть, но руки Геммы, только что такие ласковые и нежные, немилосердно сдавливали голову и топили, топили, погружали его еще ниже. Альдор открыл глаза и тут же пожалел — всюду мыльная муть, жгло и резало. Вокруг растекалось красное, но боли он не чувствовал, лишь бешено пульсировала кровь в месте удара. В груди горело, воздух заканчивался, а тело слабело. Отчего-то пришла дурацкая эпитафия — эрцканцлер Хайлигладнда утоплен в гацонской бане шлюхой. Смерть, достойная его жизни и деяний.

Гемма давила так сильно, словно была не хрупкой женщиной, но крепким молотобойцем, и хотела не утопить, а раздавить его голову, чтобы та лопнула.

Он нащупал рукой гладкую стену бассейна и, оттолкнувшись, пнул в сторону, где могла стоять шлюха. Давление на голову ослабло, ему померещился то ли вскрик, то ли ругательство, но все заглушал стук собственного сердца в ушах. Он пнул снова, из последних сил, одна рука убийцы сорвалась с его головы, и этого хватило, чтобы освободиться.

Наощупь он нашел бортик, со всей силы вцепился в острую грань и выплыл. Горло и грудь чуть не разорвало от потока воздуха, Альдор жадно глотал спасительный пар и никак не мог надышаться. Он вытер лицо, кое-как разлепил глаза и увидел, что Гемма уже нашарила кубок и надвигалась на него.

— С-стража! — воззвал он, но получилось слишком тихо. — Стража!

— Впервые в жизни промахнулась, представляете? — спокойно молвила женщина, взвесив оружие в руках. — Вас не услышат, стража давно мертва.

— Кто тебя послал?

— У Хайлигланда полно врагов. И все они понимают, что власть короля держится на вас. Лишите Волдхарда его слишком деятельного эрцканцлера, и на троне он просидит недолго.

Он дотронулся до головы и обмяк, надеясь сбить женщину с толку.

— Кто?

— Какая разница? Исход всегда один, ваша милость.

— Представить не можешь, как же ты не вовремя, дорогая, — прохрипел Альдор.

И, дав ей приблизиться на достаточное расстояние, ударил. Гемма поскользнулась и едва не запуталась в так и не снятой тунике. Альдор схватил руку, в которой она сжимала ножку кубка, и со всей силы ударил ею об острый край бортика. Женщина по-звериному взвыла, выронила ношу и свободной рукой вцепилась ему в лицо. Бровь прожгло болью, хлынула кровь.

— Кто тебя послал? — шипел Альдор, стискивая ее шею. Вены вздулись, красивое лицо Геммы начало багроветь.

— Иди к черту!

Она резко отдернула руку и вытащила из прически длинную шпилю и замахнулась. Альдор увернулся, но отпустил руки. Гемма на миг потеряла равновесие и явно больно ударилась спиной о стену бассейна. И снова замахнулась — теперь женщина могла работать только одной рукой, вторая безвольно повисла. Альдор перехватил ее запястье и вывернул. Гемма брыкалась, пинала, волосы метались в воде, как стая бешеных миног.

А затем она оттолкнулась и вонзила шпилю прямо ему в плечо.

— Черт!

Боли он уже не чувствовал, только ярость. Альдор зарычал, кое-как заскользил по дну бассейна и вцепился в волосы мучительницы. Удобные длинные волосы, которыми красотка Гемма, должно быть, так гордилась.

Они-то ее и погубили.

Намотав мокрую шевелюру на кулак, Альдор со всей силой впечатал голову Геммы в мрамор. Она закричала — в который уже раз, ее крики должны были поднять на уши весь этаж, но стража так и не появилась. Он ударил снова и бортик окрасился красным. Гемма тянула к нему руки, царапалась и шипела, но он, не чувствуя уже ничего, продолжал наносить удары до тех пор, пока неудачливая убийца не затихла, а вода в бассейне не стала розовой.

Альдор не сразу понял, что она была мертва. Освободив руку от ее волос, он поднял со дна чашу и кое-как вылез из треклятого бассейна с уже остывшей водой. Голую кожу щипал сквозняк. Эрцканцлер подошел к столику и дрожащими руками налил себе воды. Рана на голове наконец-то разболелась, его тошнило, ноги ослабели. По шее и спине стекала струйка горячей крови — кубок оказался мощным оружием.

Альдор сделал нетвердый шаг и поскользнулся на луже собственной крови, смешанной с водой. Он упал, больно ударившись лопатками, но уже не нашел сил встать. Кубок звякнул рядом и покатился к бассейну. Альдор повернул голову и уставился на тело Геммы — оно плавало на середине лицом вниз, словно красотка старательно разглядывала дно.

— Исход всегда один, дорогая, — прошептал Альдор. — Всегда один.

***

Весть о покушении на эрцканцлера мгновенно разнеслась по дворцу. Стража, дворяне и челядь без устали галдели, сновали туда-сюда, совали нос не в свое дело. Король Энриге приказал увеличить количество стражи втрое, но его гость считал все эти усилия тщетными.

— Ваше величество, я не впервые был свидетелем покушения, хотя роль жертвы мне в новинку. Заговорщики обязательно затаятся, понимая, что шанс повторить попытку представится нескоро. Если, конечно, в этом останется надобность.

Альдора привели в святая святых королевского дворца Турфало — роскошный кабинет Энриге Гацонского. Здесь, в окружении драгоценного цветного стекла, золота и мрамора, принимались решения, с считались даже империя и Энния. Над эрцканцлером суетились монахи-целители: промывали раны, перевязывали, цокали языками и вполголоса читали молитвы. Альдор уловил свое отражение в натертом до зеркального блеска щите, что висел на стене, и поморщился: курчавые каштановые волосы пришлось коротко остричь, а на месте раны — и вовсе выбрить; лицо украшали кровоподтеки, да так, что было трудно угадать в нем изящные черты того самого Альдора. Зато теперь он хоть сколько-нибудь походил на хайлигландца. Только не ростом.

— Не найдется слов, чтобы описать стыд, смущение и злость, что обуревают меня в связи со случившимся, — в свойственной гацонцам высокопарной манере заявил король. Он нервно кружил по кабинету, то и дело бросая обеспокоенные взгляды на гостя. Король даже не успел переодеться, когда тревожные вести нарушили его послеобеденных отдых — так и расхаживал в халате да колпаке, безуспешно силясь пригладить взлохмаченную бородку. — Клянусь святым именем Хранителя, что понятия не имел о заговоре. И не желал его.

— Я верю вашему величеству, — слабо кивнул Альдор, и его голову тут же пронзила игла боли. — Удалось разузнать что-нибудь о банщице?

Король кивнул лысоватому мужчине в темной ливрее с пурпурной вышивкой. Должно быть, он служил в королевской канцелярии. Гацонец шагнул вперед и поклонился:

— Женщина по имени Гемма была родом из Рогеры. Три года служила в дворцовых термах, до этого — примерно столько же в самых роскошных банях Турфало. Там она и приглянулась одному из наших вельмож, который поначалу осыпал ее подарками, а затем, когда страсти поулеглись, но привязанность осталась, устроил на службу во дворец.

— Что за вельможа? — спросил король.

Слуга распахнул огромный гроссбух и принялся старательно водить пальцем по витиеватым строкам.

— Нашел. Гизе Челано, ваша милость. Увы, он скончался в прошлом году от оспы.

— Челано был тихим человеком, — добавил король. — В дуэлях не участвовал, в скандалах имя не марал. А то, что ему приглянулась хорошенькая дева легкого нрава… Так это не редкость. Удивительно, что всего одна.

Альдор кивнул. На этот раз с особой осторожностью.

— У Челано были связи за пределами Гацоны?

— Мы — люди торговли, — рассуждал король. — Даже аристократы. В нашей крови текут золото и вино. Так что неудивительно, что со временем мы обязательно обрастаем весьма разнообразными связями. Мои люди обязательно уточнят, с кем именно Челано водил дружбу. Впрочем, я не припоминаю, чтобы среди его окружения всплывали громкие имена.

Эрцканцлер дернулся, когда игла проколола кожу на брови: монах-целитель принялся зашивать рану.

— Пожалуйста, потерпите, ваша милость, — попросил церковник. — Все скоро закончится.

— И все же я не могу понять, почему покушение совершили именно сейчас и именно здесь, — размышлял Альдор, боясь пошевелиться.

Энриге наконец-то прекратил мельтешить перед глазами и жестом приказал налить себе вина.

— Полагаю, враг не мог дотянуться до вас в Хайлигланде, — сказал он. — Насколько мне известно, король Грегор весьма жестоко расправляется с пойманными шпионами и убийцами.

— О да. Но две луны назад я путешествовал на юг страны, причем с небольшим сопровождением. Перебить нас не составило бы труда. И все же меня не тронули.

— Не знали?

— Вряд ли. Однако на юг Хайлигланда меня вели внутренние нужды страны, а сейчас я приехал в Турфало, чтобы договориться о дате свадьбы вашего сына и леди Рейнхильды. Союз кронпринца Гацоны и сестры короля Хайлигланда — событие, последствия которого будут иметь значение для всего материка. И поскольку покушение совершилось в стенах дворца Турфало, я делаю вывод, что, во-первых, заговорщики пытались очернить вашу репутацию в глазах Хайлигланда, а во-вторых, желали отсрочить наш предполагаемый союз. Убей они меня, королю Грегору пришлось бы принять ответные меры.

— И предполагаемый брак повис бы на волоске, — заключил Энриге.

— Именно. Зная характер Грегора Волдхарда, логично предположить, что помолвку он бы расторг, не вынеся тяжести оскорбления. Итак, кому наименее удобны дружеские отношения Хайлигланда и Гацоны?

Король наградил гостя многозначительным взглядом.

— Империи, разумеется. Миссолен не впервые подсылает убийц к неугодным политикам.

— Это наиболее очевидный вариант.

— И Миссолен, конечно же, станет все отрицать.

— Если в этом вообще замешан Миссолен, — печально улыбнулся Альдор. — Но своей ересью Хайлигланд насолил не столько империи, сколько Эклузуму. Божьи люди такого не забывают, и они уже неоднократно выражали гнев, подсылая к нам убийц. Впрочем, Гацона тоже навлекла на себя их недовольство, согласившись женить кронпринца на сестре еретика.

— Напомню, что мы не поддерживаем ересь короля Грегора, — сухо ответил Энриге.

Монах, орудовавший иглой и ниткой над бровью Альдора, на миг замер. Поймав вопросительный взгляд эрцканцлера, он споватился и молча продолжил.

— Великому наставнику Ладарию достаточно, что вы не объявили Священный поход на земли мятежников, — пояснил Альдор. — А ведь именно этого он мог ожидать от блюстителей истинной веры. И вместо того, чтобы присоединиться к финансовой блокаде Хайлигланда, Гацона едва ли не единственная из цивилизованного мира не только продолжила торговать с нами, но даже увеличила поставки. Впрочем, от двух голодных зим нас это не спасло.

— Именно поэтому Гацона сохраняет нейтралитет. — Энриге одним глотком допил вино. От Альдора не укрылось, что правитель был бледен и начал стремительно стареть. — Чего вы ждете от нас в таких обстоятельствах, достопочтенный эрцканцлер? Моя дочь замужем за канцлером империи, а сын должен жениться на сестре вашего Волдхарда! Оба моих ребенка станут супругами идейных врагов! Гацона оказалась между молотом и наковальней, и единственный способ сохранить порядок в моей собственной стране — любой ценой поддерживать нейтралитет.

— Разумеется, и все же…

Энриге зло сверкнул глазами, и Альдор умолк.

— Именно невмешательство в конфликт Хайлигланда с Эклузумом и империей был обязательным условием союза наших государств. Гацона не отвечает за решения вашего короля и страдать за него не намерена. Помните, что фундамент нашей с вами дружбы — деньги: мы поставляем вам товары по заниженным ценам, а вы, в свою очередь, снижаете торговые пошлины на две трети.

— Все договоренности в силе, ваше величество, — поспешил заверить гость. — Мы понимаем и уважаем вашу позицию.

Деньги деньгами, но Альдор прекрасно помнил, что кронпринц Умбердо Гацонский желал полного объединения двух государств. Не сейчас, даже не через пять лет, но шанс мог ему представиться. И хайлигландка Рейнхильда Волдхард была нужна ему для этого.

Но пока амбициям Умбердо мешали целых два короля и один очень упрямый эрцканцлер.

Монахи закончили и удалились. Как раз вовремя, потому как дальнейший разговор не должен был касаться никого, кроме Энриге и Альдора.

— Я могу попросить оставить нас наедине?

Правитель кивнул. Через несколько мгновений кабинет опустел. Король налил вина в две стеклянные чаши дивной красоты и протянул одну собеседнику. Барон невольно залюбовался игрой свечного пламени на граненых стенках сосуда.

— Что у вас на уме, Граувер? Не томите.

Альдор набрал в легкие побольше воздуха. Пришло время заниматься привычным делом — договариваться, торговаться и вырывать выгоду зубами, если потребуется. Таков его долг, таково его служение. Таков выбор, о котором он все чаще жалел.

— Я клянусь, что со своей стороны приложу все усилия, дабы наш будущий союз не пошатнулся, — начал эрцканцлер. — Случившееся ужасно, но нам повезло. И все же до моего повелителя дойдут ненужные слухи…

Гацонец уставился на Альдора:

— На что вы намекаете?

— В моих силах умолчать о том, что может навредить союзу и приукрасить то, что ему поможет, ваше величество. И я сделаю это почти бескорыстно.

— Почти? — Король насмешливо приподнял бровь.

— Почти. Взамен на обещание обелить вашу репутацию в глазах короля я попрошу об услуге. О, прошу выслушать меня до конца, ведь это ничего не будет вам стоить! — поспешил заверить Альдор. — Сейчас у меня нет поводов молить о помощи, но однажды такой день может настать. И тогда и только тогда, когда отчаяние поглотит меня, я буду рассчитывать на вас. Клянусь, что не стану требовать от вас действий, порочащих ваше или чье-либо доброе имя. — Он вытащил из-под сорочки символ веры — серебряный диск на тонкой цепочке. — Клянусь святым дыханием Хранителя.

Энриге Гацонский выслушал гостя молча, но хмурился тем сильнее, чем слаще становились его речи. Явно размышлял, стоило ли соглашаться.

— Странную игру вы ведете, эрцканцлер. Что мешает мне дать вам клятву и позже отказаться от своих слов?

Альдор невозмутимо пожал плечами.

— Совесть вашего величества. Вы достойный муж, человек старой закалки, выросший во времена, когда столпы веры казались нерушимыми, а клятвы исполнялись до последнего вздоха. Но времена изменились. Привычный вам мир трещит по швам, карта материка рассыпается на осколки, всюду вольнодумцы и еретики, предатели и изменники, ищущие, как бы оторвать себе кусок побогаче, пока великие умы грызутся друг с другом за вещи, которые доказать-то невозможно. И вы, точно одинокий многовековой дуб, выросший посреди поля, пытаетесь устоять под напором этой непредсказуемой стихии, силитесь дать кров и опеку тем, кто нашел приют под раскидистой кроной. — Альдор улыбнулся. — О, я верю вашему величеству, ибо вами движут благородство и долг. Вы способны спланировать великую хитрость, но совесть не позволит вам нарушить уже данное обещание. Благородная черта, что погубила многих хороших людей.

Король молчал. Граувер, чувствуя, что полностью завладел его вниманием, продолжал:

— Я знаю, что новая вера моего короля причиняет вам боль. Знаю и понимаю это, но хочу напомнить, что именно я все эти годы поддерживал союз Хайлигланда и Гацоны. Да, у вас есть обязательства перед империей — ваша дочь замужем за лордом Демосом, а Горелому лорду даже я не рискну перечить открыто. Да, вы не станете переходить дорогу Эклузуму, ибо гнев божьих людей погубит всех нас. Но я никогда не потребую от вас подобного. Все, чего я смею просить — однажды оказать услугу лично мне. Не Хайлигланду, не моему королю, но мне — Альдору ден Грауверу. И взамен клянусь сделать все возможное для укрепления вашего положения.

Энриге опустился в кресло и устало потер глаза. Как же он сдал за эти годы. Волосы значительно поседели и поредели, кожа истончилась и высохла, даже некогда могучие руки стали тоньше, а пальцы загибались крючками. Глядя на короля, Альдор отчего-то подумал, что воспользоваться услугой мог бы и не успеть — казалось, Энриге уже готовился к смерти.

— Хранитель с вами, Альдор ден Граувер, — вздохнув, сказал король и вытащил из-под воротника золотую цепь с усыпанным алмазами диском. — Клянусь оказать вам такую услугу, когда вы того потребуете. Именем Хранителя и всех его вознесшихся детей.

Эрцканцлер поклонился.

— Я никогда не забуду вашей милости.

— Уж надеюсь.

— Также нам нужно вынести решение и о другом, куда более важном, вопросе. — Король устало взглянул на обнаглевшего барона, но жестом велел говорить. — Хотя свадьбу кронпринца назначили на ближайшую осень, в свете новых обстоятельств необходимо ускорить процесс. Иначе можем не успеть.

— Но траур Умбердо…

— Был делом добровольным и давно закончился. Это не повредит ничьей репутации. От лица короля Грегора я настаиваю на том, чтобы свадьба состоялась в День середины весны.

— Через месяц? — опешил гацонец.

Альдор демонстративно обозрел убранство кабинета.

— Уверен, этого хватит на подготовку. Хайлигланд, конечно же, в стороне не останется. Мы бедная, но очень гордая страна. Кое-какие запасы у нас остались.

Король бессильно взмахнул руками и развалился в кресле.

— Это же будущий правитель Гацоны! Даже моя коронация готовилась полгода, а вы хотите сделать деревенские гуляния из королевской свадьбы.

— Уверен, мы успеем обо всем позаботиться. Но вы и так понимаете, что медлить уже нельзя. Не теперь.

— Граувер, вы меня убиваете…

— Ваше величество убивает слабое сердце. Я же за всю свою жизнь убил лишь двоих, в чем до сих пор раскаиваюсь.

Энриге сдался:

— Господь с вами, я согласен. Свадьба состоится через месяц, начнем же подготовку немедленно. Двору объявим завтра.

Альдор с готовностью кивнул.

— Я хотел бы сообщить эту новость леди Рейнхильде лично.

— Увы, это невозможно. Она, как вам уже известно, гостит в Виенце. До вольного города пять дней пути. Четыре — если очень поторопитесь. Но у вас, полагаю, этого времени нет.

— Ваше величество, как всегда, правы.

— Ничего, думаю, наша невеста это переживет. Виенца — подходящее место, чтобы быть застигнутой врасплох новостями о свадьбе. Там обитают лучшие ювелиры портные.

Альдору ничего не оставалось, кроме как смиренно согласиться. Энриге был прав: забота о свадьбе с хайлигландской стороны полностью ложилась на его плечи, а раз так, то единственное путешествие, которое он мог себе позволить — в Эллисдор, к Грегору.

Эрцканцлер натянул фальшивую улыбку и выразительно глянул на расписной ларец с крупной суммой, что ранее доставили королю. Значительную часть этих денег Альдор вытряс из собственной ульцфельдской казны.

— Она не должна ни в чем нуждаться, — напомнил он.

— Разумеется, — согласился гацонец. — А сейчас, когда мы обо всем договорились, пожалуйста, отдохните и напишите нашей невесте. Ей будет приятнее узнать эти новости от вас, все же вы ей не чужой человек. — Что-то кольнуло Альдора под дых, когда он услышал эти слова. Неужели старый проходимец догадывался? — Успокойте ее. Видит бог, моему сыну нужна жена с нервами, подобными канатам, а не дерганная малахольная девица. Другая с Умбердо не сдюжит.

— Почту за честь. Отправлю гонца сегодня же.

Альдор поклонился, стараясь не выдать волнения. В конце концов, он тащился через всю страну не только затем, чтобы просиживать зад в гацонских кабинетах. Он невыносимо, бесконечно и мучительно скучал по Рейнхильде Волдхард. Ради того, чтобы снова ее увидеть, Альдор согласился бы не только пережить покушение, но и пару раз самому проломить себе голову.

Теперь им предстояло увидеться лишь в день ее свадьбы.

Ну почему, почему она уехала из Турфало на дюжину дней раньше?

1.2 Сифарес

Рассветные лучи пролились на шероховатый пол древней залы. Тайный эмиссар Симуз Джеридас отложил свиток с очередным доносом, потушил часть свечей и, рухнув на скамью, спрятал лицо в ладонях.

Жаркое эннийское утро началось с новостей о провале.

— Будь оно все проклято. — Симуз потянулся за водой и чертыхнулся. Кувшин давно опустел, а избавить от жажды было некому: слуг сюда не пускали.

На его памяти подобного безумия еще не случалось. Весь материк, казалось, сошел с ума. Неожиданные союзы вчерашних врагов, безумные намерения возгордившихся правителей, моровые поветрия, мракобесие всех сортов – каждый день беспокоил известиями одно другого хуже. Шпионские доносы приходили отовсюду: новостей было столько, что служители Эмиссариата не успевали их проверять, а почтенные Магистры не спешили выделять людей в помощь. Боялись за сохранность тайн, что обсуждались в этих древних стенах.

Магистрат продолжал успешно править Эннией лишь потому, что не экономил на шпионах и не оставлял следов. Потому ни сам Симуз, ни его должность, ни люди, с которыми он работал, ни даже этот зал официально не существовали.

— Что же тебя погубило, Геммалия? — размышлял он. — На чем ты прокололась?

То, чем в последние месяцы занимался Эмиссариат, уже начинало походить на гадание. Бесплодным попыткам связать друг с другом множество событий не было конца. Стремясь разобраться в происходящем, Симуз добровольно заточил себя в стенах этого зала, но значимых результатов так и не достиг. А теперь лишился еще одного опытного лазутчика.

Следовало признать, хайлигландец оказался им не по зубам. Но единственный способ все исправить был слишком рискованным. Господин бы не одобрил.

— Интересно, только мы его недооценили? — Вынужденное затворничество накладывало отпечаток, и Симуз завел привычку разговаривать с картой материка. Мозаичное панно тончайшей работы занимало всю стену и пестрело отметками, что ежедневно оставляли эмиссары. Рядом с каждым городом шелестел на сквозняке целый ворох прикрепленных воском лент. Сомнительные сделки, взаимовыгодные браки, тайные сговоры, убийства, подкупы – вот что таили узкие полосы желтой ткани. И над всем этим, подобно вознесшемуся на небеса богу, возвышался Симуз – обычно для этого приходилось пользоваться лестницей – и пытался угадать следующий шаг каждого из своих многочисленных подопечных. Подопечных, которые, к счастью, понятия не имели о его существовании.

Кроме одной. Но и она молчала.

— Эти хайлигдандцы вечно оказываются не теми, кем кажутся, да? — Эмиссар аккуратно прикрепил донос к точке, отмечавшей столицу Гацоны. — А Гемма подвела всех нас.

Впервые за почти полтора десятка лет Симуз был готов признать, что не справился с обязанностями. Он уже не помнил, когда покидал здание Эмиссариата больше, чем на пару часов, и навещал Десари. Величайшая ирония его жизни — день за днем расшибаться в лепешку ради немощной дочери, но так и не находить возможности ее увидеть. И лишь мертвым богам было ведомо, как Симузу все это надоело.

Сейчас он переводил дух в одиночестве, снова сидя на жесткой лавке, но знал, что уже совсем скоро зал наполнится шорохом мягких туфель, а шепот множества голосов на всех известных материку языках не утихнет до самого заката. Если утихнет.

— Я начинаю переживать за тебя, мальчик мой.

Эмиссар медленно повернул голову и, подавив вздох разочарования, поднялся, чтобы с почтением поприветствовать вошедшего. Магистр Эсмий Флавиес – самый влиятельный сукин сын всея Эннии, – бодро шагал к заваленному доносами столу.

— Доброго дня, господин. — Симуз поклонился, исподлобья разглядывая подол длинной туники гостя. Эсмий годился ему в отцы, но седина, морщины и напускная немощность главы Дома Флавиес частенько шутили с недругами злую шутку.

— Сколько дней ты не выходил из кабинета? — В голосе Магистра сквозила забота, но Симуз знал, что она была фальшивой. Этот человек ненавидел его, ненавидел истово и бескомпромиссно, и чувство это было взаимным. У обоих имелись на то веские причины, и все же оба были достаточно мудры, чтобы поступиться личными счетами ради дела. Они нуждались друг в друге, и этот зацементированный ненавистью союз продержался уже больше десяти лет. — Когда ты в последний раз спал?

— Не помню, — честно ответил эмиссар и поскреб медную щетину. Подбородок мучительно чесался. — Пожалуй, дня три назад — хвала лунному песку и прочим затейливым снадобьям. Чем могу служить?

— Сегодня отправишься ночевать домой. Вымоешься и выспишься как следует. — Эсмий подошел к карте и ласково погладил ленты с доносами возле столицы Гацоны – рядом с Турфало не осталось свободного места. — Ты уже знаешь, верно?

— Конечно.

— Крайне несвоевременная оплошность.

— Согласен.

— Я всегда ценил тебя за гибкий ум и способность действовать в рискованных обстоятельствах, и теперь мне все это понадобится. Особенно теперь.

Эмиссар сдержанно кивнул.

— Что я должен делать?

Магистр отступил на несколько шагов и замер, с гордостью взирая на карту.

— Подойди сюда, — потребовал он и взял со стола длинную резную указку. — Взгляни на наше творение. Прекрасно, верно? Настоящее произведение шпионского искусства.

— Жаль, оценить почти некому.

— Гацона, солнечная Гацона… — тихо пропел Эсмий, и кончик указки коснулся столицы заморского королевства. — Ты ведь бывал в Турфало, Симуз?

Эмиссар хорошо помнил то задание: избавиться от одного влиятельного гацонского купца, решившего помешать развитию Бельтерианского банка. Тогда Энния была заинтересована в тихой уступке со стороны Гацоны.

— Восемь лет назад, — уточнил он. — Уверен, с тех пор немногое изменилось: шумные праздники, показная набожность и возмутительно прекрасное вино.

— И прекрасные шлюхи.

— Мертвые, господин. Действовать так грубо больше нельзя: эрцканцлер не идиот. Я хорошо знал, на что способна Геммалия — мы ведь несколько раз работали вместе. Поверьте, Граувера либо спасло чудо, либо…

— Хватит об этом, Симуз. Важно, что теперь свадьба состоится.

— Если мы не избавим кронпринца от невесты, конечно.

Эсмий Флавиес с деланным возмущением уставился на него:

— Мальчик мой, мы же не звери! Хотя признаю, что это решило бы нашу задачу. Впрочем, проблема для нас не в женитьбе напыщенного фанфарона и скромной, но благородной, девушке. Проблема в том, кто этот брак организовал.

— Мы можеи подготовить покушение на эрцканцлера во время свадьбы, но я не...

— Отставить, — приказал Магистр. — Альдор ден Граувер хорошо умеет выискивать скрытые подтексты. Думаю, он понял наш намек.

— Но не отступится, — добавил Симуз.

— Разумеется. И раз его предприятие почти что увенчалось успехом, нам стоит подумать, какую выгоду можно из него извлечь. Разве тебя не интригует возможная встреча двух непримиримых врагов? Король Хайлигланда и канцлер империи в одном зале – только представь себе!

О, Симуз хорошо представлял, чем могла закончиться эта встреча, стоило одной из сторон потерять контроль.

— Вы опасаетесь за здоровье племянника?

— За Демоса-то? — усмехнулся Магистр. — Он умный мальчик. Пожалуй, слишком умен для страны, которой служит. Да и его кузен Грегор куда сообразительнее, нежели хочет казаться. — Эсмий снова уставился на карту. — Они обменяются остротами, позубоскалят друг у друга за спиной, возможно, поначалу откажутся сидеть рядом на пиру, но после сдадутся, дабы соблюсти приличия… И все время, сидя в разных концах роскошного стола они будут сверлить друг друга взглядами, полными ненависти и презрения. Прямо как мы с тобой, когда не говорим о деле. — Симуз дернулся, как от пощечины. Указка скользнула по территории Хайлиланда и, в один миг преодолев синюю мозаику Лутинского моря, остановилась подле имперской столицы. — Но беда обоих — и своенравного Грегора, и умницы Демоса, в том, что, глядя друг на друга, оба смотрят не туда.

Эмиссар обреченно вздохнул и поднял глаза на маленькое окруженное горами государство, разделявшее империю и Хайлигланд на суше. Он понял, к чему вел Эсмий.

— Сообщений из Ваг Рана давно нет, господин.

Магистр выудил из-за пазухи узкую тканую ленту.

— Ночью прибыл человек из Рантай-Толла. — Он протянул послание эмиссару. — Не благодари.

Симуз поднес испещренную знакомым шифром ленту к свету. Прочитав короткий донос, он нарочито бережно разгладил ткань. Но на душе его было неспокойно.

— Что думаешь? — спросил Магистр.

— Наш старый друг Данш совершает все ошибки, которые мы от него ожидали. В его руках сосредоточено слишком много власти, которой он пользуется практически единолично. Немудрено, что среди вагранийцев, привыкших к правлению аж одиннадцати советников, начались волнения. — Симуз ненадолго задумался. — Все случилось быстрее, чем мы рассчитывали, и это мне не нравится. Невозможно предсказать исход.

Эмиссар невольно поежился, вспомнив, каким образом советник — или Шано, как их называли в Ваг Ране — Заливар нар Данш прорубил себе путь к власти. Столько благородной крови в один день не проливалось уже очень давно. Настоящая трагедия в духе поэтов Древней империи, и Симуз видел то побоище собственными глазами. А еще он отлично помнил, чем Данш отплатил своим сообщникам — их обезображенные тела, выставленные на главной площади Рантай-Толла долго пугали ворон и горожан, а сам Симуз едва унес ноги. Даже вернувшись в Эннию, он то и дело оглядывался, ища за спиной отряд седовласых воинов, вооруженных отравленными клинками и стрелами.

— Шано Данш принадлежит к той редкой категории политиков, которых я не переношу на дух, — медленно проговорил Эсмий. — Он идеалист. Падение его власти – лишь вопрос времени, ибо он обрел ее вопиюще грубым путем. Если в Ваг Ране действительно начались волнения, нам следует воспользоваться ситуацией. Время пришло.

Плечи эмиссара дернулись, по спине пробежал холодок.

— Простите, господин, но…

— Возможно, ты считаешь, что мы не готовы действовать, но уверяю тебя, это не так. — Магистр понимающе улыбнулся. — Ваг Ран всегда был занозой в заднице у всего материка. И все же до того, как Данш перебил почти всех неугодных советников, поведение вагранийцев было более-менее предсказуемым. Теперь, когда к власти пришел этот одержимый сумасбродными идеями колдун, общение с Ваг Раном превратилось в пьяный танец на плохо закрепленном висячем мосту, перекинутом над кишащим крокодилами прудом. Кто знает, что наш друг учудит в следующий момент? Если раньше он был возможной проблемой, то сейчас становится угрозой.

В голове Симуза окончательно сложилась картина задуманного господином.

— Вы желаете взять Ваг Ран под протекторат Эннии, — утверждал, но не вопрошал он.

Эсмий слабо улыбнулся.

— Это слишком громкое заявление. В Магистрате ожидают, что наше тихое вмешательство в политическую жизнь Ваг Рана приведет к формальному союзу государств. Торжественное подписание очередного Вечного мира, парочка выгодных торговых договоров, сильное эннийское представительство в Рантай-Толле… Ты знаешь, как это делается. Данш с его непредсказуемостью нам в этом не помощник. Но милостью богов в Ваг Ране и за его пределами еще остались потомки Первых Шано, способные повести за собой людей. И, хвала мертвым богам, они гостят в моем доме.

— Империя и Эклузум непременно отреагирурют на это. Хайлигланд и рунды... Господин, я прошу вас еще раз подумать прежде, чем... — почти взмолился Симуз, но Магистр заставил его замолчать одним лишь взглядом.

— Я думал об этом последние тридцать лет. — Увидев недоумение на лице бывшего шпиона, он усмехнулся. — Энния не была бы Эннией, кабы полагалась только на эмисссаров. Даже на таких преданных, как ты.

Усилием воли Симуз заставил себя молчать. Они оба знали, на чем держалась его преданность все эти годы. Десари была больна, и лишь возможности Эсмия позволяли обеспечить ей должный уход.

Магистр направился к выходу.

— Будут распоряжения для меня? — тихо спросил эмиссар, в тысячный раз желая этому ублюдку провалиться в самый кошмарный ад.

Помедлив в дверях, Эсмий обернулся и бросил последний восхищенный взгляд на мозаичную карту: выложенные драгоценными камнями города искрились на солнце.

— Отправляйся домой и приведи себя в порядок, а после займись поисками нашей гостьи: она снова сбежала. Впрочем, и далеко уйти точно не могла. Разыщи и дай этой вагранийской ведьме понять, что если она снова откажется от нашего гостеприимства, я прикажу посадить ее на цепь.

Створки резных дверей захлопнулись, и Симуз устало опустился на скамью. Этого еще не хватало. В который раз? Пятый? Шестой? Почему она раз за разом подрывала их доверие? Чего ей не хватало?

Эсмий Флавиес оказывался прав во многом, но особенно — в том, что нрав у Артанны нар Толл был сквернее, чем у сотни разъяренных тигриц.

— Раз, два, три, четыре, пять — Медяк идет тебя искать, — шепнул Симуз и полез в карман за очередной щепоткой лунного песка.

***

— Дава-а-ай! Бей ее!

Артанна так и не научилась достойно изъясняться по эннийски, но глаза у нее оставались на месте. Трудно было не заметить, что иноязычную белиберду кричали, тыкая на нее пальцами. Да и смысл угадывался легче легкого: в этом месте говорили и думали лишь об одном.

Она молча изучала шеренгу бойцов, выстроившихся вдоль слабо освещенной стены просторного барака. Все просто: сейчас она будет кого-то бить, а этот кто-то попытается побить ее. Ничего нового и ничего личного, просто здесь так делались деньги.

А деньги Артанне нар Толл были ой как нужны. Без них из Эннии ей не выбраться.

Круг, образованный потными человеческими телами, расширился. Позади нее выкрикивали ставки, звенели монетами, хлебали забродившее кисловатое пойло в глиняных кувшинчиках, что продавалось на каждой портовой улице. На Артанну ставили немногие. И ошибались.

Еще пяток боев — и можно делать ноги из Сифареса. В какую сторону, она пока не задумывалась: во всем грешном мире не осталось места, где ей были бы рады. Все, кого Артанна знала, либо погибли, либо считали погибшей ее, либо сделали все, чтобы загнать ее в могилу. Исключением оставался Сифарес — здесь ее хотя бы не пытались убить, но эннийское гостеприимство, окутанное неисповедимыми замыслами Магистра, начинало утомлять. Умел Эсмий Флавиес нагнать туману. Но что бы ни замыслил этот эннийский хрен, Артанна не желала становиться его пешкой.

Следовало бежать как можно дальше. Но черта с два она сможет сделать это без денег. На корабль ее не возьмут даже драить палубу, к каравану без взноса тоже не прибиться, а уходить в одиночку, да еще пешком, нечего и пытаться — стража давно предупреждена, все городские ворота надежно охраняются. Артанна знала, что в этот раз ей не уйти. И в следующий. Ничего, она просто готовила почву для побега. Однажды у нее получится обмануть их всех.

А пока следовало просто драться. Кого бы ни выставили против нее, он должен поцеловать землю, иначе вся затея лишится смысла.

— Ну, кто выйдет? — рявкнул распорядитель боев.

Бойцы возле стены зашевелились. Кто-то презрительно отмахнулся — дескать, с бабой драться — себя не уважать. Другие изучающе разглядывали Артанну и прикидывали шансы. Совсем уж безобидной она не казалась: высокая как дерево и сухая как щепка. Опытные бойцы знали, что таких жилистых ребят легко разжевать не получится. Впрочем, всегда находились те, кому было все равно, с кем драться. Трое бойцов выступили вперед, выражая готовность помахать кулаками. Артанна не шелохнулась. Ей было плевать.

Сломанный во время одного из неудачных побегов нос мучительно чесался под шарфом, что пришлось намотать вокруг головы, скрывая чрезмерно выразительные черты лица и седые волосы. Но, увы, Артанну всегда выдавал рост. Выдаст и сейчас. Джерт, сукин он кот, обязательно ее найдет. После первого побега, когда Артанна прошлялась по Сифаресу добрых пять дней, но так и не смогла покинуть город, Магистр посылал за ней именно Медяка — больно уж хорошо у него получалось отыскивать беглецов. Медяк справлялся за день-другой.

Артанна не сомневалась, что и в этот раз он доберется до нее к закату. Но черта с два она облегчит ему задачу.

— Хессо! — вызвал распорядитель.

В круг вошел невысокий, но очень крепкий молодой мужчина с умными темными глазами и бронзовой кожей. Коренной энниец, настоящий силач по местным меркам. Артанна была выше на целую голову, но вдвое уже в плечах.

Вагранийка подала руку в знак приветствия — насмерть здесь не бились, лишь зарабатывали деньги, а потому старались соблюдать приличия и почем зря бойцов не калечили. Хессо, или как его там звали, ответил крепким пожатием и с любопытством уставился на шрамы, покрывавшие руку соперницы от запястья до самого плеча.

— Война? — коротко спросил он.

— Многие войны, — отозвалась Артанна на ломаном эннийском.

— Ветеран?

В тех местах, где она воевала, такого понятия не существовало. Но Артанна приблизительно понимала, что оно означает — воин, отслуживший положенный срок, вышедший в отставку с почетом. Исполнивший долг перед страной. Ее же, можно сказать, в отставку отправили насильно. Наемники до отставки обычно не доживают. За редким исключением. Артанне еще повезло.

— Вроде того.

— Расходитесь! — прокричал распорядитель под нараставший гам, и образованный зеваками круг снова расширился.

Хессо отступил на несколько шагов, темные глаза прищурились, силясь уловить каждое движение соперницы. Артанна надежнее закатала рукава. Внутри нее разлилось тепло, тело и разум охватило спокойствие. Такое часто происходило с ней во время драки. Ведь, по большому счету, влезать в драку было единственным, что Артанна нар Толл умела делать хорошо.

Сбоку пролаяли команду сходиться. Противники одновременно закружили, не спуская глаз друг с друга. Хессо явно не вчера родился — держался собранно, бездумно в атаку не лез и явно пытался думать. Редкое явление для местной швали. Он почти ей нравился.

— Че такие робкие? Деритесь уже!

Оба не послушали. Хессо чуть ускорил движение, но все еще не атаковал. Выбирал, куда нанести первый удар. Артанна, наоборот, замедлилась, подпуская его ближе к себе.

— Покажи ей!

— Задай жару! Ну же!

Пялясь на Артанну, он не заметил, что слишком близко подошел к краю круга. Кто-то толкнул эннийца в плечо, Хессо всего на миг отвлекся, шаг сбился, равновесие сместилось. Артанне этого хватило. В этот момент она поблагодарила небеса за то, что уродилась здоровенной. И того идиота, что толкнул эннийца в центр круга.

Хессо правильно делал, лишний раз не сокращая дистанцию между ними. Конечности Артанны были ощутимо длиннее. Теперь он попал прямо ей под удар.

Артанна выбросила вперед руку — кулак угодил прямиком в челюсть. Голова Хессо откинулась назад, но мужик, следовало отдать ему должное, быстро пришел в себя и ушел в сторону. Люди в круге зароптали. Энниец укоризненно взглянул на Артанну — воспользовалась моментом слабости, но она лишь пожала плечами и продолжила кружить. Честный бой или нет, но для победителя все это не будет иметь значения.

Энниец понимал, что она сможет держать его на безопасном для себя расстоянии до тех пор, пока не устанет или не потеряет бдительность. Возможно, он был сильнее, но этой силе еще предстояло до нее дотянуться. И все же Артанна подпустила его ближе. В этом сраном городе для нее и так было немного радости, а хорошая взбучка и крепкий тумак заставляли кровь бурлить. Даже если этот Хессо убьет ее, жалеть она не станет. Лучше так — на импровизированной арене, от рук бойца, защищаясь и нападая, чем от тоски в золотых хоромах Магистра. Здесь Артанна хотя бы чувствовала себя в своей тарелке: в провонявшем потом и кровью бараке все было просто и понятно. А Эсмий полтора года просто пудрил ей мозги, суля едва ли не алмазные горы, но на деле просто держал в плену не пойми зачем. И она сбегала от него раз за разом не потому, что с ней дурно обращались, но, скорее, от скуки.

Хессо напал. Хитрый сукин сын нанес два отвлекающих удара, но третий угодил прямиком в печень. Артанна согнулась от резкой боли, в глазах поплыли круги, толпа радостно взвыла. Почти чудом она заметила кулак возле лица и едва успела развернуть корпус, а затем перехватила его руку своими обеими — у запястья и чуть выше локтя. Сила, что Хессо вложил в удар, теперь помогала Артанне. Этого хватило, чтобы поменять направление удара — Хессо уже не мог остановиться, и надавив на захваченную руку, Артанна устремила нападающего на пыльный земляной пол.

Оба рухнули, взметнув столб песка и мелкого мусора. Хессо — лицом в землю, а сама Артанна навалилась сверху, обхватив противника коленями и все еще удерживая больно вывернутую руку. Шевельнется — взвоет от боли. Шевельнется резко или сильно — попрощается с суставом.

Хессо это понимал и не дергался. Круг ревел.

Хвала одному латанийскому монаху, однажды показавшему ей эту хитрость. Латанийцы вообще любили драться без оружия — ум и хладнокровие превращали тело противника в рычаг. Белобрысые латанийские снобы творили с этими рычагами чудеса.

— Признешь поражение — уйдешь с целыми руками, — наклонившись к самому уху Хессо, обратилась Артанна. — Потом могу научить, ежели еще встретимся.

Хессо прикрыл глаза в знак согласия, и поднял свободную, но беспомощную ладонь, чтобы знаком отказаться от борьбы. В круге разочарованно бранились, а распорядитель боев сгреб очередную кучу меди.

Мигом позже на противоположной стороне барака распахнулись двери.

Увидев знакомый силуэт, Артанна выругалась. С каждым разом Медяк находил ее все быстрее. Пора было менять тактику.

Но перед тем, как подняться и отпустить Хессо, женщина незаметно кивнула распорядителю — они договорились еще во время первого ее побега, что все заработанное Артанной он будет держать у себя в обмен на половину ее чистого дохода. Лучше, чем ничего. Лишь бы сдержал слово.

— Привет, Джерт, — проговорила Артанна, стряхивая пыль со штанов. — Или Симуз. Или как тебя там, шустрый ты хрен. Совсем не даешь старушке повеселиться.

***

— Тебе это когда-нибудь надоест? — устало спросил Медяк. Артанна отметила, что эмиссар выглядел ещё паршивее, чем она сама — даром что пришлось ночевать в бедняцком районе подле выгребной ямы. Положение Симуза позволяло спать на перине, есть с серебряных тарелок и носить шелка. Видать, в этом его Эмиссариате настали горячие деньки.

Все прошло как обычно: по приказу Джерта Артанну ловко скрутили стражники, при появлении которых зеваки бросились врассыпную. Боев Магистрат не запрещал, однако поглазеть и поучаствовать в портовых увеселениях частенько собирались люди, имевшие проблемы с законом. У Артанны с местным законом проблем не было, как и смысла сопротивляться, поэтому она спокойно дала взять себя под стражу.

— Мне надоело ни хрена не делать, — огрызнулась она, позволяя вести себя по пыльной улице. Завидев стражу, люди жались к стенам, потому по городу конвой двигался быстро. — А загадочный мешок дерьма, под дудку которого ты пляшешь, так и не дал ответов ни на один из моих вопросов.

— Если тебе приспичило подраться, могла бы просто сказать об этом слугам. Во дворце полно воинов, готовых задать тебе трепку. Ты бесишь всех, даже меня. Особенно меня.

— Это потому, что мы с тобой давно знакомы, — пожала плечами вагранийка.

— Сдается мне, ты зажралась, Артанна нар Толл, — мрачно произнес Медяк. — Зажралась и потеряла берега. Не многовато ли капризов для одной бесполезной наемницы, живущей в роскоши, недоступной большинству людей?

— Полезна я или нет, решал твой хозяин.

— Он не мой хозяин, — отрезал Медяк.

— И все же ты бросаешься угождать, едва Эсмий пошевелит пальчиком, — усмехнулась Артанна. — Вот и сейчас поперся искать меня явно не по своей воле. И бесишься оттого, что пришлось отрываться от своих шпионских делишек, чтобы гоняться за мной по всему Сифаресу. И все же напомню, что я в Эннию не рвалась. Ты привез меня сюда обманом по его приказу. А раз Эсмий велел доставить меня к нему, значит, я зачем-то ему понадобилась. Беда в том, что за полтора года он ни разу не упомянул, зачем. Мне просто надоело болтаться в неизвестности.

Медяк наградил ее тяжелым взглядом.

— Если в том бараке тебе отшибли память, мне не сложно напомнить, что ты жива лишь потому, что Магистру приспичило держать тебя в Сифаресе. Не прикажи он мне тогда отправиться за тобой, ты была бы уже трижды мертва.

— Как же мне с тобой повезло, — едко улыбнулась Артанна. — И что б я без тебя делала, золото ты мое?

Джерт вскинул руку, и конвой остановился. Шпион уставился на Артанну немигающим взглядом. Ей было хорошо известно, что он значил: шутки по-настоящему закончились. С этого момента Медяк — тот Медяк или Джерт, которого она знала, который вытащил ее из дерьма, сыпал шуточками и, пусть и по капле, выдавливал из себя что-то человечное, — сдох. А на его место пришел Симуз — воплощение всего самого темного, что сидело в этом человеке.

Проблема Артанны была в том, что она так и не смогла привыкнуть к тому новому Медяку. Вернувшись на родину, он снял личину весельчака и стал тем, в ком нуждался его господин. Эсмию человечные весельчаки, даже если они умели резать глотки, были не нужны. Интересно, чего же он в таком случае ожидал от самой Артанны?

— Плюйся ядом, пока можешь, — пршелестел Медяк. — Это был последний раз, когда ты сбегала, клянусь. Господин терпелив, но ты умудрилась вывести из себя даже его, а он — самый невозмутимый старый хрыч, которого я знаю. Если ты не согласишься играть по его правилам, придется держать тебя взаперти. И на этот раз сбежать не выйдет.

— Правила? — Артанна рявкнула так громко, что босой мальчишка, мимо которого они проходили, расплакался. — Что это за правила такие, а, Медяк? Хоть бы кто-нибудь сказал что-то путное, а то лишь держите взаперти да помалкиваете. Чего вы от меня хотите? На каких условиях? И в каком долгу ты перед этим Магистром, если так пресмыкаешься перед ним?

Медяк глядел на нее, не проронив ни слова. На улице стояла невыносимая жара, но вагранийку пробил озноб. Ей бы научиться вовремя прикусывать язык, да все было недосуг.

— О, мы заговорили об условиях, — холодно улыбнулся Симуз. — Ты жива, относительно здорова, в безопасности и наслаждаешься гостеприимстовм влиятельнейшего человека в Эннии. Чего еще тебе не хватает?

На этот раз следовало аккуратнее выбирать выражения.

— Прости, что я наговорила лишнего. Я не знаю, что тебя с ним связывает и прошу прощения. — Медяк удивленно приподнял бровь и жестом поторопил Артанну. — Мне нужны ответы. Почему я здесь? Почему ты привез меня сюда именно в тот момент, а не в любой другой? Почему Эсмий держит меня взаперти, не давая ни вольной жизни, ни дерьмовой смерти? Почему лжет и недоговаривает? Зачем ему все это, наконец? Неужели после всего, через что я прошла, а ты знаешь, через что, я не заслуживаю хотя бы простых ответов?

Медяк не сводил с нее внимательного взгляда, а саму Артанну не покидало ощущение, что именно сейчас, именно в этот раз, она получила последнюю попытку договориться. Не с Эсмием, а с тем Медяком, с которым они когда-то даже могли подружиться. Черт возьми, он оказался единственным человеком в этой стране, с которым у нее было хоть что-то общее. Сложись обстоятельства по-другому, возможно, они бы смогли бы...

— Что, если я дам их тебе? — после долгого молчания спросил Симуз.

— Я перестану трепать тебе нервы.

— Мертвые боги, я согласен! — взвыл Джерт. Артанна не сдержала улыбку. Это было так похоже на того Медяка, с которым они два года назад переругивались в эллисдорских казармах. С тех пор произошло столько всего, что, казалось, прошла вечность. Медяк посерьезнел, его прищуренные глаза вновь смотрели холодно, но теперь Артанне почудилось в них понимание. — Хорошо, вот мое предложение. Не Магистра, а мое. На материке кое-что происходит, и я пока не знаю, насколько это важно и коснется ли тебя. Не высовывайся и будь паинькой несколько дней, пока я не пойму, что к чему. Идем.

— Грегор?

— Данш.

Теперь уже Артанна остановилась так резко, что один из солдатов едва не налетел на нее.

— Что он сделал?

— Много всего. Вопрос не в том, что он натворил, а в последствиях — для него и всех нас. Вот тебе первый ответ, Артанна нар Толл. Считай это задатком.

Они долго шли молча. Жара, к которой вагранийка тоже так и не смогла привыкнуть, давила на голову. Соленый воздух пах рыбой и тухлыми водорослями. Зато в мареве чудо как хорошо смотрелись толстые башенки дворца Флавиесов. Золото, лазурь, изразцы — роскошная у нее тюрьма, что ни говори.

Остаток пути они проделали в полном молчании. И лишь после того, как, миновав парадную лестницу и сад с кипарисами, они прошли в здание с черного хода, покивали уже хорошо знакомой Артанне страже и вошли в спасительную прохладу маленького зала, она опять все испортила.

— Несколько дней, Медяк, — сказала вагранийка. — Несколько дней. Если до новой луны Эсмий не посвятит меня в свои планы относительно моего места в них, клянусь, я найду, чем его огорчить. Жить мне особо незачем, а смелость с ней расстаться я в себе уж как-нибудь найду. Ты знаешь, я на диво изобретательна, когда дело касается членовредитльства. Господин не погладит тебя по головке, если узнает, что его драгоценная гостья отдала богам душу, а ты не успел ей помешать.

Джерт даже не взглянул на нее. Лишь печально вздохнул и обратился к одному из солдат:

— Пожалуйста, свяжите нашу гостью и сопроводите в ее прежние покои. И немедленно позовите апотекария.

Она попыталась вырваться — одному двинула связанными руками промеж глаз, второму — треснула по колену, но на том все и закончилось. Спустя несколько мгновений ее, все еще отчаянно сопротивлявшуюся, потащили наверх. Медяк шел следом, позволяя страже делать свою работу. Свою он уже выполнил.

— Апотекарий-то зачем? — рявкнула Артанна, когда ее бросили на ковер со вкусом обставленной комнаты.

— Не хочу, чтобы ты натворила глупостей, пока я буду искать для тебя ответы, — признался Медяк и кивком головы поприветствовал вошедшего старика. — Окурите эту женщину самым приятным дурманом и держите в таком состоянии, пока я не прикажу привести ее в порядок. Для ее же безопасности. Магистру я доложу сам.

Артанна зло сплюнула на драгоценный рикенаарский ковер.

— Сукин же ты сын, Медяк.

— Симуз, дорогая. Пожалуйста, зови меня в этом дворце по имени. У Эмиссариата настали сложные дни, и черта с два я позволю путать наши карты еще и тебе.

Апотекарий выудил из принесенного ларца изящный флакон с розоватыми кристаллами. Симуз одобрительно кивнул.

— Отличный выбор, мастер. — Он присел на корточки возле онемевшей Артанны. — Добро пожаловать в рай. Признаться, я тебе отчасти завидую.

1.3 Турфало

Даже на репетиции свадьбы кронпринц Умбердо был ослепителен.

Первый красавец южной Гацоны вырядился столь щегольски, что затмил само солнце: расшитый драгоценными камнями дублет отбрасывал на стены Святилища мириады бликов, роскошная тиара сверкала, заставляя окружающих болезненно щуриться. Напомаженные темные волосы гацонца мягкими волнами спускались по плечам и подчеркивали изящные черты лица, а унизанные перстнями тонкие пальцы порхали в воздухе, когда Умбердо щедро раздавал приветствия воображаемым гостям. Ожидая предполагаемую невесту у алтаря, он выглядел счастливейшим человеком на свете. Безбожно лгал, разумеется.

— Фазан ряженый, — пробормотал Альдор и промокнул выступившую на лбу испарину надушенным платочком.

Он ненавидел этого высокомерного болвана со всей страстью, на какую только был способен. Если что и доставляло ему удовольствие в последний год, то лишь неизменные фантазии о смерти кронпринца.

Прекрасное бледное лицо под толщей воды; сомкнутые на посиневшей шее скрюченные пальцы, ядовитая розовая пена в уголках перекошенного рта; удивление, застывшее в остекленевших глазах, и алая-алая кровь на вышитом полусотней мастериц дублете – таким и только таким Умбердо Гацонский нравился Альдору. Всякий вор заслуживал кары, но вор, отнявший последнего друга, по мнению эрцканцлера, мог рассчитывать лишь на мучительную смерть. Умбердо же пошел дальше, отняв не просто верного товарища, но женщину, которую Альдор любил всем сердцем.

Хуже всего было то, что он лично хлопотал об этом браке. Хайлигланд уже вторую осень страдал от неурожая, вымирали целые деревни, армия поредела втрое, а казна опустела еще в первый голодный год – все ушло на закупку хлеба. Хлеба, который втридорога продавала им Гацона, пользуясь изоляцией соседей от цивилизованного мира. И теперь, когда на севере начали голодать даже лорды, Рейнхильда Хайлигландская отдавалась этому кретину Умбердо за обоз с зерном.

Альдор лгал, хитрил и даже убивал ради короля, настроившего против себя весь материк. Он принимал решения, действовал и нес ответственность за ошибки – все во благо Хайлигланда. Но еще никогда он не предавал тех, кого любил. И, что было еще тяжелее, Рейнхильда ни разу не обвинила его, а лишь безропотно покорилась судьбе и воле брата-короля. Лучше бы она его ненавидела.

У алтаря все были заняты делом: церковные служки в шестой раз натирали до блеска золоченую утварь, священники репетировали торжественные молитвы, люди распорядителя носились с пурпурными стягами королевского Дома Аро и сине-голубыми флагами Волдхардов, споря, в каком порядке их надлежало развесить. Эта суета длилась уже третий день и до смерти наскучила Альдору. Грегор послал его вперед себя — приготовить все к приему хайлигландской свиты, а сам намеревался прибыть лишь за пару дней до церемонии. Рейнхильда задержалась в Виенце и тоже не спешила на собственную свадьбу. Других друзей при гацонском дворе у Альдора не было.

Поглазеть на репетицию собрались богатые зеваки из низшего сословия, щедро пробашлявшие страже за право приобщиться к недоступной роскоши. Во время церемонии их все равно не пропустят дальше Соборной площади, а так хоть что-то увидят.

Альдор пытался отвлечься от мрачных дум, по привычке блуждая взглядом по огромному церковному залу. Вскоре увидел богато, но со вкусом одетую темноволосую даму — редкое явление для местной купчихи. Если гацонки выбирали шелк, то непременно яркий. Бусы — обязательно из сверкающих стекляшек. Башмачки — из атласа и парчи. Эта же незнакомка несла статус богачки как должное — зачем выставлять напоказ то, что и так всем известно? Лица ее было не разглядеть – мешала полупрозрачная вуаль, нежным облаком клубившаяся вокруг чела. Подле дамы, опираясь на трость с массивным серебряным набалдашником, на самом краю скамьи сидел болезненно худой мужчина, но дурацкая вуаль не позволяла рассмотреть и его. Несколько раз пара перешептывалась, обменивалась кивками, до Альдора даже долетали смешки. Наконец, незнакомка повернула голову, и на одно мгновение Альдору удалось хорошо рассмотреть ее спутника.

— Проклятье…

Темные волосы, болезненный вид, характерный крючковатый нос, обезображенные ожогами руки и половина некогда благообразного лица. Ошибки быть не могло.

Над репетицией потешался сам канцлер империи Демос из Дома Деватон. Герцог Бельтерианский, племянник усопшего императора Маргия, кузен Грегора и человек, которого король Хайлигланда величал не иначе, как своим врагом. А той незнакомкой, несомненно, была его жена Виттория — ненавистная сестрица кронпринца Умбердо.

Альдор не ожидал, что приглашение, посланное лишь из вежливости, найдет столь живой отклик. Демос должен был понимать, что его здесь не ждали, но все же прибыл. И прибыл на неделю раньше положенного срока.

Зачем?

Глаза Демоса и Альдора встретились. Горелый лорд – так имперского канцлера называли в народе – почтительно кивнул и растянул губы в безобразной улыбке.

Мгновением позже Виттория что-то шепнула ему на ухо, и супруги спешно покинули скамью. Окруженные охраной – по движениям этих людей Альдор понял, что разряженный эскорт Демоса состоял сплошь из хорошо обученных телохранителей – герцог и герцогиня Бельтерианские скрылись в темноте ниши огромного собора.

— Ганс, — хрипло подозвал слугу эрцканцлер.

— Ваша милость?

Верный помощник торопливо поправил ливрею и бросил тревожный взгляд на побледневшее лицо Альдора. Справившись с эмоциями, Граувер наклонился к самому уху Ганса:

— Ты видел человека с обожженным лицом?

— Да, господин. Бельтерианский негоциант Фуа.

— Болваны! Это герцог Бельтерианский.

Глаза слуги округлились.

— Быть может, распорядитель что-то напутал? — виновато пробормотал он.

— Не знаю, куда смотрел распорядитель, но только что я видел не какого-то торгаша, а самого Демоса Деватона. — Эрцканцлер перешел на тихий шепот. — Найди способ передать ему, что я хочу увидеться наедине. Скажи, у меня есть предложение. Но осторожно. Об этом никто не должен знать.

— Будет исполнено.

— Никто…

— Я не подведу, ваша милость.

Альдор молча кивнул. В верности Ганса сомневаться не приходилось, но осмотрительность никогда не была лишней, особенно в центре змеиного клубка, именуемого Гацоной.

— И еще кое-что, — вспомнил эрцканцлер. — После того, как передашь весточку Деватону, ступай к секретарю Энриге и организуй мне приватную встречу с его величеством. За ним должок, и, кажется, я придумал, какую выгоду можно извлечь из этого обстоятельства.

— Непременно.

Слуга поклонился и вскоре затерялся среди многочисленных колонн. Альдор мрачно улыбнулся своим мыслям. Он рисковал всем: собственной головой, репутацией и бог знает чем еще. Если хоть кому-то станет известно о его замысле…

Зато, быть может, Альдор ден Граувер войдет в летописи как человек, спасший материк от бессмысленной кровавой религиозной войны. Стоило попытаться.

***

«Дрянная девчонка!» — в очередной раз Демос обругал жену за сумасбродство, но при этом все никак не мог стереть глумливой улыбки с лица.

В душном чулане, куда его тайком затащила Виттория, пахло свечным воском и было очень тесно. Впрочем, супругу это обстоятельство не остановило, а, наоборот, казалось, лишь раззадорило. Едва за ними закрылась резная дверца, четырехпалая рука женщины накрыла вспотевшую ладонь герцога.

— Сейчас, — взмолилась она, прижавшись губами к его изуродованному уху.

— И прямо здесь?

«Хлебом не корми дай рискнуть и нарушить все приличия. Угораздило же меня жениться на южанке».

— Да, — горячее дыхание гацонки обжигало бугристую кожу на щеке Демоса, пока она подталкивала его к стене. — Кстати, нас заметили.

— Не так уж мы и прятались. Да и окажись Граувер слепцом, я бы сам отправил ему весточку, чтобы...

Виттория не дала ему закончить – не отводя взгляда от его глаз, она прижала руку мужа к глубокому вырезу на груди:

— Сейчас. Я хочу.

— Это безрассудно.

— Неужто ты против! — Виттория на миг отстранилась, но ловкие пальцы тут же скользнули вниз, к промежности, не дав Демосу перевести дух. — От меня не скроешь.

«Не то чтобы я пытался… Да и зачем? Желание дамы – закон!»

Демос уронил ставшую бесполезной трость, серебряный набалдашник глухо тюкнул о стену. Виттория торопливо ерзала, пытаясь справиться с многочисленными юбками. Сбоку что-то хрустнуло.

— Дурацкая мода, — в сердцах прошипела она и вздрогнула, ощутив прикосновение руки Демоса к внутренней стороне бедра.

— В следующий раз оденься поудобнее, — он стащил с головы жены ажурное покрывало и зарылся носом в благоухающие волосы. — Или выбери другое место.

«Почему она продолжает меня желать? Почему вообще желает?» — Демос в который раз задавался этим вопросом, но отмел размышления прочь. — «Она не притворяется. Или все же… Нет, проклятая паранойя, этого ты мне не испортишь».

— Знала, что оценишь, — Виттория сладострастно улыбнулась, обхватив его воспрявшую плоть.

Низ живота свело от возбуждения.

— Бога ради, помолчи!

— Ты же сам…

Демос закатил глаза и заткнул Витторию поцелуем. На его памяти это было единственное средство заставить ее замолчать. Интимная близость по одной лишь Хранителю известной причине открывала в супруге канцлера неуместный ораторский пыл.

«Сама напросилась. Никакой пощады!»

Виттория его раззадорила. Отчего-то ей это всегда удавалось. Демос не останавливался – уже не мог. Не теперь, когда в его изуродованных руках изнемогала от страсти женщина, которую он любил всем сердцем. Самая восхитительная женщина на свете, которая уже больше года безуспешно пыталась зачать ему наследника. С каждым разом ее попытки становились все отчаяннее и безумнее.

— Боже… — всхлипнула Виттория, прижавшись к нему всем телом. Демос сделал толчок – настолько глубоко, как мог, и тело жены отозвалось судорогой.

В дверь постучали.

— Ваша светлость…

Демос с усилием остановился. Виттория подавила обиженный стон и вцепилась обеими руками в резной выступ, чтобы не упасть.

«Если это не касается судьбы всей империи, клянусь, я убью его».

— Что? — прорычал герцог.

Энниец Ихраз, служивший демосу телохранителем, деликатно кашлянул.

— К вам посланник. От эрцканцлера Хайлигланда.

Виттория подняла на Демоса понимающий взгляд. Его плоть напряглась – он ведь так и не вышел.

— Пусть ждет, — принял решение Горелый лорд и снова прижал жену к стене. — Не терплю незаконченных дел.

Когда все закончилось, Демос быстро подтянул штаны, застегнул все пряжки и, расправив полы камзола, поднял трость. Виттория заговорщически ему подмигнула и чмокнула в обожженную щеку:

— Иди, — она оглядела свой несколько потрепанный наряд и тяжело вздохнула. — Похоже, я здесь надолго.

«Скорее небеса падут, чем дражайший кузен Грегор Волдхард соизволит меня поприветствовать. Мы же враги — так он считает. Значит, этот посыльный — личная инициатива эрцканцлера. Что же он надумал?»

Демос открыл дверь и, перенеся вес на трость, неуклюже вывалился из чулана. Стараниями Виттории, проявившей непомерное рвение в заботе о его здоровье, он давно перестал хромать, но тщательно скрывал это от окружающих.

«Они привыкли к уродливому калеке. Хотят видеть слабака, что выглядит, как немощный старик, хотя ему нет и сорока. Что ж, так даже проще. Будет чем удивить».

Посланник – молодой хайлигландец с широким простоватым лицом – склонился в столь глубоком поклоне, что едва не поцеловал каменные плиты пола.

— Ваша светлость…

— Кто ты? — Демос поймал встревоженный взгляд телохранителя. Ихраз не подпускал людей к господину ближе, чем на пять шагов.

— Слуга барона Альдора ден Граувера, эрцканцлера Хайлиглан…

— Это я и так понял. У тебя есть имя?

— Ганс, ваша светлость, — не поднимая головы отозвался посыльный.

— Разогни спину, Ганс, — приказал Деватон. — У меня жутко болит шея, когда наклоняю голову. А я привык смотреть людям в глаза во время разговора. Уважь калеку, встань нормально.

Посланник удивленно моргнул, но тут же принял строго вертикальное положение — хоть угол измеряй. Горелый лорд прошаркал до толстой колонны, привалился к ней с деланным облегчением и сделал жест, понятный лишь его людям. Ихраз кивнул. Наряженные богачами охранники отступили к завешенной плотной тканью арке, за которой проходила репетиция, но Демос спиной чувствовал его внимательный взгляд. Малейшее движение, хоть один неожиданный шажок — и от этого хайлигландского бедолаги останется лишь мокрое место. Ганс шумно сглотнул — вероятно, осознавал положение..

— Ну же, не бойся, — Горелый лорд растянул губы в неприятной улыбке. — С чем ты пожаловал?

Слуга зачем-то снова поклонился.

— Эрцканцлер ищет встречи с вашей светлостью.

— Зачем?

— Увы, мне известно немного. Его милость лишь просил передать вам, что это очень важно. Господин всерьез рискует, отправляя меня к вам.

«Еще бы. Если мой взбалмошный кузен-еретик узнает, что Граувер имеет со мной хоть какие-то дела за его спиной, у Хайлигланда вскоре будет новый эрцканцлер. И если пугливый, словно лань, барон Альдор все же решился на столь опасный шаг… Черт, это интригует».

— Больше он ничего не сказал?

— Увы, нет, ваша светлость.

Демос покрутил трость в руках, как делал всегда, когда размышлял. Наконец он принял решение:

— Я выслушаю его. Передай эрцканцлеру, чтобы пришел к фонтану Гинтаре Тальдорской, что в западной части королевского парка. Ровно в полночь. Один. Его жизни ничто не будет угрожать, мои люди об этом позаботятся. — Ганс кивнул настолько ретиво, что шапочка съехала набок. Со стороны чулана послышался шорох и, как показалось Демосу, тихая брань. — Теперь ступай и сделай так, чтобы о моем присутствии не знали еще пару дней.

— Как будет угодно вашей светлости.

«Моей светлости было угодно остаться дома, а не болтаться неделями на корабле».

Посыльный залился краской и спешно удалился, испуганно озираясь по сторонам. Деватон подозвал Ихраза:

— Этой ночью нам предстоит прогуляться.

— Опасно, господин. Город плохо нам знаком, мест для схрона немного. Вы уверены, что стоит соглашаться?

Горелый лорд пожал плечами.

— Значит постарайся, чтобы я выжил после этой встречи. Радует лишь то, что мы с моим собеседником рискуем в равной мере. Одно наше неосторожное слово — и Грегор снесет его умную башку с плеч. Я ожидаю, что он не станет глупить.

— Разумно, — Ихраз склонил голову в знак покорности. — Я подготовлю все для прогулки.

Демос же обратил взор на толстую свечу в стенной нише и усилием воли заставил тонкий огонек вытянуться на добрый локоть — неестественно, невозможно для обычного пламени. А затем, подойдя к ней, нежно прикоснулся к теплому воску.

— Ну же…

Через несколько мгновений то, что еще недавно было толстобокой желтой свечой, расплылось и стекло на пол прозрачной лужицей. Встретившись с прохладой камней, воск тут же застыл, а темная нить фитиля изогнулась причудливой закорючкой.

«Он рискует, несомненно. Знает, что рискую и я. Правда, Граувер, понятия не имеет о том, что охрана давно мне не нужна».

Ихраз мягко тронул Демоса за плечо — жест, который мог позволить себе только человек его положения. Слишком много пережитого связывало бывшего раба-телохранителя с господином.

— Лучше воздержаться от… фокусов, господин. Здесь всюду глаза и уши.

— Как пойдет, друг мой, — пожал плечами Демос. — Как пойдет… Если понадобится, мы выжжем слишком любопытные глаза.

1.4 Сифарес

Симуз, хоть и мог назвать Сифарес домом, эннийскую столицу все же не любил. Хорошие воспоминания об этом месте он мог пересчитать по пальцам одной руки.

Эннийский Магистрат отхватил самые богатые южные обломки Древней империи, но радовали они разве что самих Магистров да приближенных к власти вельмож. Золотые купола, лазурные изразцы, мраморные статуи и спасительная прохлада садов народу не достались. Безмятежность старых белокаменных городов была лживой: улицы замирали на время буйства полуденного солнца, не имевшего власти лишь в порту — там бойко торговали в любое время. А под покровом ночи, когда воздух более не обжигал легкие, из руин древних канализаций и подземных ходов вылезали толпы озлобленных людей. Воры, убийцы, насильники. Таких здесь называли Ночным народом.

Симуз шел через Альбухапу — старый, как прах первых людей, бедняцкий квартал. Сотни лет назад, когда Сифарес еще не разросся до крупнейшего города на материке, Альбухапа была всего лишь деревенькой, знаменитой тем, что местные жители чудесно отбеливали ткани. Теперь прежнее селение разрослось до городского квартала, зажатого меж рядами новых крепостных стен, лазаретом для черни и крупнейшим в Эннии подпольным рынком.

Симуз торопливо выбирался отсюда, стараясь не дышать. Смрад гнили и безнадежности долго преследовал даже после того, как эмиссар покинул окрестности городской лечебницы. Симуз шел без остановок, надежно пряча за пазухой приобретение. Фигурка котенка, вырезанная из цельного куска аметиста, приятно холодила тело. Десари должно было понравиться, она всегда любила кошек. Симуз слабо верил в то, что красиво выделанный самоцвет поможет дочери справиться с недугом. Но лекарь попросил достать целебный аметист, Эсмий настойчиво поддержал его просьбу — и Симуз достал. Сам. Пусть хоть что-то для нее сделает он, а не Магистр. Благо давнее знакомство с Ночными людьми позволяло достать что угодно, даже ценный тирийский самоцвет с севера Таргоса. Фигурка, с учетом расходов на поиск, стоила больше его месячного жалования. Вряд ли поможет Десари справиться с кошмарами, но лишь бы не навредила.

Светало. Город начал преображаться. Едва тонкая полоска света показалась над кромкой моря, Ночные люди принялись спешно сворачивать лотки с награбленным и запрещенным товаром. Эмиссар незаметно кивнул знакомому торговцу лунным песком, тот знаком выразил уважение, а через мгновение плотнее запахнул ветхий плащ и исчез в темноте переулка. Симуз быстро миновал Альбухапу, вышел на широкий проспект, прямой линией вспоровший нижние районы города, перешел по широкому каменному мосту через впадавшую в залив реку и наконец-то добрался до фешенебельной части Сифареса. Столица строилась, следуя простой логике древних: чем выше селится человек, тем он знатнее. Путь Симуза лежал на самый верх.

В последнее время возможность прогуляться выпадала все реже, но сейчас ему было необходимо проветрить голову. Слишком много всего завертелось, слишком много вопросов и загадок. Даже он, проведший всю жизнь в поисках неочевидных связей, в нынешние времена терялся и чувствовал себя беспомощным. Много раз, глядя на мозаичную карту с доносами, Симуз сводил множество линий, просеивал события и выцеживал логику, как старатель на приисках вымывает песок в поисках золотого самородка. И каждый раз чувствовал, что упускает нечто важное. В мире происходило нечто, чего он не мог понять и объяснить. И едва ли это понимал сам Эсмий, самоуверенно полагавшийся лишь на собственные силы.

Симузу все явственнее казалось, что Эмиссариат не учел еще одного или даже нескольких игроков, интересы которых простирались за пределы политической возни на материке. Но то было лишь ощущение, чувство. Он ничего не мог доказать.

Пока эмиссар добирался до дворца Флавиесов по множеству улиц и лестниц, уже окончательно рассвело. Воздух стал тяжелее, солнце начинало припекать. Симуз остановился возле увитой диким виноградом стены и снял плащ — скоро станет так жарко, что он сопреет в одной лишь тунике. Аметистового котенка он убрал в поясную сумку, саблю снял с перевязи и приготовился сдать, как только войдет в дом Эсмия.

В очередной раз Симуз обругал себя за трусость: вместо того, чтобы всерьез задуматься о том, какое будущее ждет Десари с ее недугом, он даже в мыслях сбегал как можно дальше. Думал о чем угодно, лишь бы не позволять воображению рисовать картины ее мучений. Следовало столкнуться с бедой, посмотреть в глаза ужасу, попытаться бороться за ее жизнь до конца или смириться с неизбежным, когда все средства кончатся. Быть может, даже позволить лекарю дать ей милосердное избавление.

Каждый раз, когда Симуз думал об этом, земля уходила из-под ног.

Стража расступилась, узнав хорошо знакомого гостя. Эмиссар вручил саблю подоспевшим слугам.

— Я хочу видеть дочь, — обратился он к бритому наголо старому рабу в нарядной тунике, заправлявшему у Магистра хозяйством. Щека старца настолько сморщилась, что даже клеймо с вензелем Дома Флавиес стало неразборчивым.

— Да, меня предупредили. Пойдемте.

— Я знаю дорогу, — напомнил Симуз.

На непроницаемом лице почтенного раба не дрогнул ни единый мускул, в глазах читалась лишь вековая усталость.

— Боюсь, я вынужден настаивать на сопровождении, — уважительно, но твердо возразил он, но затем смягчился. — Не стоит гневать хозяина по пустякам.

Понятно. Эсмий приказал глаз с него не спускать. Снова указывает Симузу на его место. Окажется полезным — увидит дочь. Допустит промах — его снова выбросят из ее жизни на неопределенный срок. При других обстоятельствах Симуз бы уже давно придушил старого интригана. Но не мог: лишь возможности Эсмия позволяли девочке жить нормально. А друзей у Десари и без того было немного.

— Разумеется, — согласился Симуз. — Прошу, ведите.

Десари жила как принцесса. Собственные многокомнатные покои, расписанные красочными фресками, роскошный вид на усеянную кораблями бухту из ажурных окон, толпа слуг, кухарок, лекарей и воспитателей, готовых расшибиться в лепешку по первому приказу Магистра, унять очередной приступ, ночами караулить ее беспокойный сон, кормить с ложечки и читать сказки на всех известных миру языках. Симуз, конечно же, никогда бы не смог дать ей подобного. Но он очень любил Десари — так, как не любил даже ее мать. Порой ему казалось, что все человеческое в нем живо лишь до тех пор, пока жива дочь. Отними ее навсегда — и держать себя в руках смысла не будет. От него ничего не останется.

Старик знаком велел Симузу ждать у входа в покои дочери, а сам ловко скользнул внутрь. Ожидание показалось вечностью. Время всегда текло медленно, а терпение непривычно быстро заканчивалось, когда дело касалось редких свиданий с Десари. Наконец, из приоткрытой двери высунулась дряхлая рука и поманила эмиссара внутрь.

— Девочка спит, — прошептал старик. — Лекарь дал ей крепкого сонного отвара на ночь. Постарайтесь не будить бедняжку.

Никакого сочувствия в его тоне, однако, не было. Симуз молча кивнул и прошел в богато обставленную спальню с восхитительной росписью на потолке. Возле кровати расположилась сиделка — дородная женщина с темной кожей, выразительными глазами и рыхлыми руками. Ее звали Эфой, и Симуз знал, что Десари была к ней очень привязана. Эфа наградила эмиссара печальным взглядом, кивнула на ворох подушек, в которых утопала девочка, и жестом попросила не шуметь. Симуз молча дал понять, что хотел остаться с дочерью наедине. Рабыня нахмурилась, привстала и внимательно осмотрела вход в покои и лишь затем вышла в соседнюю комнату.

"Мало времени" — знаком подсказала она. — "Следят".

— Спасибо, — одними губами произнес эмиссар и аккуратно, боясь потревожить беспокойный сон, опустился на колени возле постели дочери. Пахло сладостью и деревом — рядом с кроватью в золоченой лампе курились целебные смолы.

Десари подросла, но так и не окрепла. Еще немного, и из нескладной девчонки превратится в симпатичную хрупкую девушку. Чем старше она становилась, тем больше материнских черт находил в ней Симуз. Те же темные вьющиеся волосы, только у Десари они отливали медью — наследство рыжеволосого отца. Темные глаза Верении, но разрез — Симузов, канеданский. Характерный нос с горбинкой, правда, достался ей от матери. Невысокая для своих лет, совсем худенькая и беспомощная. Зато дерзость, любопытство и упрямство Десари унаследовала от обоих родителей. Если бы не их упрямство тогда, тринадцать лет назад, сейчас все могло быть совсем иначе.

— Здравствуй, милая, — не издав ни звука, сказал Симуз, глядя на спящую дочь. Высокий лоб уже прорезала морщина — слишком часто это детское лицо искажалось гримасой муки. Но сейчас ее сон был тих.

Он бесшумно вытащил аметистового котенка из сумки и положил на подушки в изголовье. Если сила этого камня хоть немного поможет унять ее кошмары, Симуз был готов взять кирку и единолично выдолбить весь Тирийский хребет, чтобы добыть столько самоцветов, сколько потребуется для исцеления. Но чутье подсказывало, что он просто притащил ей милую безделушку, не больше.

Десари распахнула глаза. Симуз проклял себя за то, что случайно разбудил ее.

— Папа! — дочь несколько раз моргнула, отгоняя остатки сна. — Ты пришел! Я знала!

Она попыталась сесть и потянула руки, чтобы обнять его.

— Привет, синичка. — Эмиссар помог ей подняться и зарылся носом в спутанные волосы, на миг забыв обо всем. Как же он по ней скучал. Тонкие ручки дочери обнимали на удивление крепко. Возможно, ей все-таки стало немного лучше. — Как ты себя чувствуешь?

— Мастер Алой приготовил новый отвар. Уже несколько дней дает его на ночь. Я сплю крепче.

— Но сны все еще мучают тебя?

Десари отстранилась и кивнула.

— Да. Но они стали… Другими. Не такими, как раньше.

— Лучше или хуже?

— Нет, не так. Просто теперь другие. Не могу привыкнуть.

— Потом расскажешь, милая, — Симуз потянулся за котенком и вложил каменную статуэтку в руку дочери, — Смотри, кто у тебя теперь есть.

Десари тут же принялась вертеть фигурку котенка в руках.

— Какой красивый! Я бы хотела такого живого, но котята фиолетовыми не бывают… А жаль. Спасибо, папа!

— Постарайся держать его рядом с собой, хорошо?

— Хорошо. — Улыбка Десари потухла, когда она взглянула на отца. — Ты так редко приходишь, а я очень тоскую. Почему ты не заберешь меня домой?

— Я тоже тоскую, милая. Жаль, что нам нечасто удается встретиться, но пока тебе лучше оставаться здесь. Быть может позже, когда тебе станет легче… Но еще не время.

— Тогда приходи чаще! — капризно заворчала девочка. — А лучше вообще не уходи!

У Симуза застрял ком в горле.

— Обязательно, — прошептал он. — Когда-нибудь.

Если Эсмий разрешит.

Десари продолжала любоваться аметистовым котенком. Симуз легонько тронул ее за локоть.

— Хочешь пить?

— Не хочу. — Взгляд девочки стал задумчивым и не по-детски серьезным. — Давай расскажу новый сон?

— Конечно. С удовольствием послушаю.

— Я еще никому не говорила. Даже мастеру Алою, хотя он всегда спрашивает, что я вижу. Хотела, чтобы ты первым узнал.

Под ложечкой засосало от смеси тревоги и гордости. У Симуза почти отняли Десари, но дочь все равно находила способ показать, насколько он ей важен. Как и ее мать когда-то.

— Рассказывай, синичка.

Девочка нахмурилась, подбирая слова.

— Мне трудно объяснить так, чтобы ты понял, но постарайся, ладно?

— Хорошо, родная.

— Так вот… Раньше мне снились страшные вещи. Жуткие места, голоса в темноте. Я видела, как я иду куда-то по черному-черному коридору… Ничего не видно, даже стен. Только голоса. Они звали меня, шептали, налетали со всех сторон… Говорили не ходить туда, но если я останавливалась, то они начинали кричать… Слишком громко, и я ничего…

Десари задрожала, и Симуз сграбастал ее в объятия.

— Все хорошо, я здесь, я здесь, — повторял он. — Если не хочешь…

— Нет! Слушай дальше!

Упрямством она точно пошла в мать: если что решила, то не отступится, даже зная, что будет из-за этого страдать. Однажды это уже сгубило Верению. Теперь тот же характер опасно проявлялся и у ее дочери.

— Раньше эти сны были про меня, — справившись с дрожью, проговорила Десари. Наморщив лоб и опустив брови, она до боли напоминала мать. — А теперь они про других людей. Даже незнакомцев. Это странно, пап.

— Что ты видишь теперь? Они все такие же страшные?

— Иногда вижу тебя. Это хорошие сны, но в них ты всегда усталый и грустный. Я как будто сижу у тебя на плече, как птичка, но ты не замечаешь. Я даже всегда кричу тебе, но ты не слышишь… — Сильнее прижавшись к отцу, девочка продолжила. — Порой я вижу Эфу и даже мастера Алоя, но чаще – всяких незнакомцев, говорящих на чужих языках. Ничего не могу разобрать, и все они тоже меня замечают… Зато я все вижу, словно смотрю чужими глазами. Словно я – это они.

Симуз старался смотреть на нее ласково и ничем не выдать беспокойства, но по позвоночнику пробежал холодок.

— Почему ты так решила? — со всем спокойствием, на которое был способен, спросил он.

Десари безмятежно улыбнулась:

— Стала наблюдать и запоминать. Как ты учил меня когда-то — если видишь что-то странное, но не знаешь, почему оно происходит, обращай внимание на все, что этому предшествовало.

— Это не я учил, а мы вместе читали Гордиана.

— Я все запомнила! И из Гордиана, и из снов. В общем… Как бы так сказать… Я заметила, что когда я долго не выхожу из покоев и вижу тех, кого знаю, тогда они мне и снятся в этих новых снах. Если это мастер Алой, то вижу склянки, порошки, горелки и весы… Каких-то ребятишек, на которых он прикрикивает, но не наказывает. Если я — Эфа, то вокруг тесная каморка, в которой всегда пахнет воском и цветами из сада, или сам сад. И пирожки! Иногда что-то похожее на кухню… Но если я куда-то выхожу — например, в сад или брожу по дому, встречаясь с разными людьми, то потом часто вижу сны, где я — как будто эти чужие люди. Я вижу много мест, в которых точно никогда не бывала…

Симуз не на шутку занервничал. Что-то ныло в затылке тупой болью — давний признак дурного предчувствия.

— А еще сегодня я видела тебя, — добавила девочка. — Ночью.

— Прости?

— Я говорю, что видела тебя сегодня. Ты шел по темным улицам, вокруг было много неприятных людей, горели тусклые фонари… И котенка этого я, кажется, тоже видела.

— Хранитель милостивый, — выдохнул Симуз и крепче прижал Десари к груди. — Ты точно никому не говорила об этом? Уверена?

— Ну во сне я вроде не разговариваю…

Эмиссар отстранился и внимательно посмотрел в глаза дочери. Она стерла веселую гримасу с лица, едва заметила, что отец был серьезен.

— Сделай для меня кое-что, пожалуйста, — попросил эмиссар. — Очень тебя прошу, никому не рассказывай об этих странных снах. Ни Алою, ни Эфе, никому.

— Даже дедушке?

Симуз сглотнул ком.

— Особенно дедушке.

— Почему?

— Это будет нашей маленькой тайной. Не будем волновать… дедушку. Пока что. Вдруг это ничего не значит? Но если это и вправду что-то особенное, то я обещаю, что выясню, почему тебе снятся такие чудные сны. Договорились?

— Хорошо, — глухо отозвалась Десари. — Договорились. Никому не скажу, пока ты не разрешишь.

— Спасибо, родная. Ты у меня мудрая не по годам.

— Дедушка тоже так говорит, — улыбнулась девочка. — А вот и он. Дедушка Эсмий! — она радостно помахала рукой вошедшему Магистру. — Папа пришел меня навестить!

Лицо старого эннийца просияло.

— Вижу, радость моя, вижу. Здравствуй, Симуз.

Едва Флавиес повернулся к эмиссару, его улыбка тут же погасла. Симуз знал, что каждый взгляд на Десари причинял Магистру боль — словно тот глядел на призрак умершей при родах дочери. Верения дерзнула полюбить не того человека, и теперь у главы великого Дома не осталось ничего, кроме скорби, ненависти к Симузу и внучки-бастарда, о существовании которой старательно умалчивали.

— О, я вижу, отец принес тебе подарок, — он повертел в руках фигурку котенка, любуясь изящной резьбой. — Тебе нравится?

— Еще бы! Я очень рада. А можно мне потом завести живую кошечку?

— Если мастер Алой убедится, что это не повредит твоему здоровью, то непременно, — добродушно улыбнулся Эсмий. — Хоть десяток! А эту фигурку держи всегда при себе, пусть котенок тебя охраняет. Но сейчас, боюсь, вам пора заканчивать беседу. Тебе, девочка моя, нужно подкрепиться, а твоего отца ждут дела на службе. — Десари погрустнела и крепче сжала руку эмиссара. — Но не волнуйся, совсем скоро вы увидитесь вновь. Обещаю.

— И я обещаю, — шепнула она на ухо Симузу и высвободилась из объятий.

— И я.

Эмиссар встал, улыбнулся дочери на прощание и, поклонившись Магистру, заторопился к выходу. Эфа с тревогой взглянула на него, но он жестом показал, что все в порядке.

Ни хрена оно на самом деле не было в порядке. Если Десари в действительности видела такие сны, это многое объясняло и означало лишь одно. Каким-то чудом в роду Флавиес, где уже шесть поколений не рождались магусы, растет маленькая провидица. Демос не в счет — он не может считаться наследником Магистра. А никаких потомков, кроме незаконнорожденной Десари, у Эсмия нет.

Если предположение об ее даре подтвердится, и старый интриган узнает об этом, Симуз потеряет дочь навсегда.

2.1 Турфало

Стены храма содрогались от грохота музыки и шума толпы.

Альдор почувствовал приближение Рейнхильды задолго до того, как в залитом солнцем проеме показалась свадебная процессия. Исполинские двери Святилища распахнули настежь. Зароптали почетные гости, заохали дамы. Где-то под высокими сводами жалобно скулил ветер, а тяжелый дым благовоний клубился меж скамьями и создавал ощущение нереальности происходящего. Альдор и в действительности не верил, что вся эта церемония — дело его рук. Не верил до последнего, до того момента, пока окончательно не осознал, что пути назад уже нет.

Правители Гацоны ждали у алтаря. Увидев невесту, кронпринц встрепенулся, откашлялся, рассеянно пригладил волосы и зачем-то поправил на плечах тяжелую золотую цепь с огромным рубином – настолько большим, что им можно было убить. Певчие подобрались и набрали в легкие побольше воздуха, готовые затянуть торжественный гимн.

Эрцканцлер не шелохнулся.

— Рейнхильда Хайлигландская! — прогремел герольд.

Там, за стенами храма, толпа неистово ревела, но в Святилище воцарилась благоговейная тишина. Вечно невозмутимые братья-протекторы с почтением склоняли головы и прикасались к церемониальному оружию, когда высокородная хайлигландка проходила мимо них. На несколько долгих мгновений всеобщее внимание было приковано к Рейнхильде, и Умбердо, словно из ревности, нарочито медленно выступил ей навстречу. Его величество Энриге резко развернулся, едва не проткнув глаз замешкавшегося сына зубцом короны. Альдор пожалел, что этого не случилось — вот была бы умора. Интересно, осознавал ли король, с каким нетерпением наследник ждал его смерти?

Невесту — высокую и статную — вел к алтарю сам Грегор Волдхард. Рейнхильду не считали красавицей и вечно находили в ее внешности недостатки: то плечи слишком широки, то лицо простовато, а уж характер и вовсе называли твердым, как стены ее родного Эллисдора. Но стоило лишь единожды заглянуть в ее пронзительные голубые глаза – и тот, кому было суждено, терялся в них навеки. Альдор ден Граувер пропал уже много лет назад. Для него леди Рейни, как ее ласково величали при эллисдорском дворе, навсегда осталась прекраснейшей женщиной на свете с хрустальным смехом и душой чище, чем благодать небесная. Он много лет любил Рейнхильду, но ни разу с ней не объяснился. Возможно, и к лучшему. Даже став эрцканцлером и получив титул барона, Альдор ее не заслуживал. Особенно после всего, что сделал по воле ее брата.

Супруга Альдора, навязанная королем леди Батильда, присутствовала здесь же. Баронесса Ульцфельдская то и дело прикладывала пухлую ручку к заметно округлившемуся животу и глуповато улыбалась. Хвала богам, ее не волновало ничего, кроме рождения будущего наследника да вышивки гобеленов в стенах родного замка. С тех пор, как Батильда понесла, значимость Альдора — человека, что браком спас ее от неласковой участи дочери изменника — заметно снизилась в ее глазах. Риск кары миновал, через несколько месяцев Ульцфельд должен был праздновать появление на свет будущего барона, и сам Альдор вызывал у молодой жены интереса не больше, чем псовая охота. Батильда, к слову, ненавидела запах псины.

Альдор никогда не позволял себе грубости в адрес супруги, но, черт возьми, как же его порой бесила ее тупая улыбочка — одинаково неуместная в любых обстоятельствах. Ее писклявый голосок и заискивающий взгляд, которым она неизменно смотрела на него, если замечала, что он за ней наблюдал. Ее девичьи округлости, с течением времени превратившиеся из очаровательной пухлоты в дородные формы чревоугодницы. Все в Батильде, что по первости Альдор находил если не прекрасным, но милым, все это за какие-то пару лет опостылело ему настолько, что хотелось выть.

Рядом с этой женщиной Альдора держали лишь долг да осознание, что она носит под сердцем его дитя. Наверное, его. Он редко навещал супругу в Ульцфельде.

Батильда поймала взгляд супруга, с деланной радостью помахала ему рукой, и Альдор, вымученно улыбнувшись, уставился на Рейнхильду. Каждое мгновение, что он смотрел на нее, вызывало у него муку. И все же он заставлял себя продолжать. И лишь позже осознал, что таким образом прощался с мечтой.

Гацонские аристократки исподтишка обменивались неодобрительными взглядами: простой наряд невесты казался им недостойным облачения кронпринца. Светло-голубое платье без единой оборки смотрелось на фоне этого праздника так же уместно, как булыжник в сокровищнице. Из всех украшений Рейнхильда надела лишь гладкий серебряный диск на тонкой цепочке – символ веры. Такой аскезой невеста была обязана новым порядкам, что установил на родине ее брат-еретик, и порядки эти порицали роскошь в любом проявлении. Впрочем, всеобщий отказ хайлигландцев от излишеств был продиктован не только религиозными нововведениями, но и опирался на банальную нужду: почти все драгоценности Волдхарды обменяли на хлеб. Грегор продал бы гацонцам и собственную корону, будь она золотой. Но королевский венец, выкованный из меча поверженного врага, гацонцев не интересовал.

Хайлигландцы приблизились к алтарю. Зазвучали церковные гимны – стройный хор воспевал Хранителя, и эти звуки возносились вверх, к узким витражным окнам Святилища. Когда священник принялся читать молитву, будущие супруги опустились на колени, и на их головы упало белое покрывало, Альдор не выдержал и отвернулся. Так и не смог заставить себя смотреть на церемонию. Слабак. Чертов слабак!

— Как же хорош король! — перешептывались благородные дамы подле Альдора. Правитель Хайлигланда, будь он трижды еретиком, все равно произвел на них впечатление. Высокий и крепкий, точно дуб, Грегор двигался с грацией, свойственной умелым воинам. На выделявшейся суровой красотой лице играла легкая улыбка, яркие синие глаза лучились счастьем. Не знай Альдор Грегора с юности, с легкостью мог бы поверить, что молодой король радовался церемонии как дитя. — И как у одних родителей могли получиться такие разные дети?

— Ах, а ведь он все еще холост…

Альдор тяжело вздохнул, устав от квохтанья разряженных куриц, что уже шепотом планировали отправить дочерей к хайлигландскому двору – теперь-то в холодном Эллисдоре гацонцев прибавится. Благородные дамы не знали, что сердце Грегора давно было занято. Грегор Волдхард жил войной. Лишь ее он любил и желал, о ней грезил и, к счастью для материка, все никак не мог развязать.

У южных красавиц не было шансов. Зато у Альдора оставались все шансы отправиться на плаху за все, что он задумал, если Грегор узнает об этом раньше времени.

Волдхард проявил истинные чувства лишь единожды — когда встретился глазами с самым нежеланным гостем церемонии. Канцлер империи Демос из Дома Деватон с достоинством поклонился королю Хайлигланда. Оба не проронили ни слова, и лишь эрцканцлер заметил, как всего на миг глаза Грегора превратились в лед. Альдор хорошо знал этот взгляд. Так смотрел Грегор, приказывая колесовать изменников. Так он глядел на всех, кого считал помехой. Этот ледяной взгляд означал лишь одно: что бы себе ни думали имперцы да Эклузум, Грегор все еще считал их врагами.

А он, Альдор ден Граувер, заключил с этими врагами сделку.

***

Свадебный пир грозил затянуться до конца месяца – меньшего от короля Энриге Альдор и не ожидал. Неуемная страсть гацонцев к роскоши на этот раз приняла поистине немыслимые масштабы. Армия поваров и слуг потчевала гостей сотнями изысканных блюд, тончайшие вина в буквально лились рекой: в одном из многочисленных залов дворца установили фонтан со знаменитым тируджийским розовым — то был подарок от знаменитой гацонской семьи виноделов. Праздничные столы ломились от яств, сверкала начищенная посуда, полыхали печи и камины, а съехавшиеся со всех концов материка музыканты и актеры не давали гостям скучать. Аристократы и вельможи танцевали, поэты декламировали стихи, менестрели слагали песни — веселье длилось днями и ночами. Даже суровые церковники, которых на празднество пригласил сам Энриге, нет-нет да притрагивались к окороку, жареным каплунам и коварным напиткам. Иные чревоугодники засыпали прямо возле столов: за постоянными сменами блюд было легко потерять счет времени. А вскоре гостей ожидало другое грандиозное развлечение — королевская охота.

— Ты совсем не ешь! — крепкий удар по плечу, что Грегор с его комплекцией считал дружеским хлопком, едва не снес эрцканцлера со скамьи. — Пост окончен. Неужели тебе не по вкусу гацонская стряпня? Погляди на него. Да одним этим поросенком можно три дня кормить целую семью!

Альдор взглянул на огромную тушу, источавшую дивный аромат пряностей, и потянулся за кубком.

— С меня, пожалуй, хватит на сегодня, — безмятежно улыбнувшись, ответил он. — Еще немного, и я лопну. С вином, впрочем, тоже пора заканчивать: опьяняет, как страсть.

Грегор понимающе кивнул.

— Это все старые монастырские привычки. Ты всегда мало ел. — Он опустился на скамью рядом с Альдором, отчего та закачалась, и уставился на барона немигающим взглядом. — Скажи мне, дорогой друг, неужели ты и правда думал, что я не узнаю?

Альдор похолодел и застыл с поднесенной ко рту чашей.

— О чем? — силясь не выдать напряжения, спросил он.

— За последние годы ты здорово поднаторел в интригах и тайнах, барон Ульцфельд. Все, что ты делал, было ради блага страны. Похвальная верность. И все же я не ожидал, что у тебя появятся от меня тайны. Даже не знаю, что теперь и думать.

Альдор взглянул на короля. Лицо Грегора оставалось непроницаемым. По спине эрцканцлера пробежал липкий холодок.

— Ради всего святого, Грегор, что ты имеешь в виду?

— Рейнхильда. Ты всерьез думал, что я не узнаю?

Что-то в груди Альдора лопнуло, и он обмяк. Слава богу, Грегор говорил не о Демосе. Но как король, черт его дери, узнал о его чувствах к леди Рейни? Ведь он никогда и никому не говорил об этом. Даже на исповеди.

— Какого ответа ты от меня ждешь? — Сейчас каждое слово следовало выбирать с осторожностью.

— Никакого, — ответил Грегор. — Брак Рейнхильды — наша общая затея. Она была обещана Умбердо много лет назад. И все же ты превысил полномочия, Альдор ден Граувер.

— Я не…

Взглядом король заставил Альдора замолчать.

— Тебе не следовало отдавать ей в приданое деньги из Ульцфельдской казны. Ты хотя бы мог предупредить меня заранее, чтобы я не чувствовал себя идиотом! Каково мне, по-твоему, было сначала узнать, во сколько обошлась вся эта церемония, — он обвел рукой богато украшенный зал, — а затем увидеть на бумагах, что я, оказывается, ничего не должен Гацоне?

Альдор едва не сполз на пол от облегчения. Мертвые боги, как же он испугался! Чего ему стоило сохранять спокойствие, он и сам не представлял. До сих пор не понимал, откуда в нем взялись силы сохранять внешнее спокойствие. Неужели зачерствел и привык?

— Свадьбе следовало состояться. Любой ценой, — только и ответил барон. — Я просто сделал все, что было в моих силах.

— Я благодарен тебе, друг, — Грегор тронул Альдора за больное плечо. — Ты сделал для меня столько, что никаких титулов и земель не хватит, дабы отблагодарить тебя. И все же впредь посвящай меня в свои планы. Я не болванчик на троне Хайлигланда. Я — истинный правитель и защитник этой страны. И я должен знать обо всем.

Альдор подавил невеселый смешок. Когда-то у них уже был подобный разговор, да только тогда темнил не Альдор, а сам Грегор, и его эрцканцлер обращался к нему с такой же просьбой. Тогда правитель тоже принял решение единолично, не посоветовавшись ни с кем из помощников. Последствия этого решения весь Хайлигланд ощущал на себе и по сей день. Но что позволено владыке, не дозволяется его слугам. Альдор помнил о своем месте.

— Прости, мой король, — склонил голову барон. — Я виноват перед тобой и понесу наказание, если пожелаешь меня покарать.

— Прощаю. — Внезапно Грегор улыбнулся совершенно искренне, почти по-мальчишески. Альдор уже и забыл, как резко король менял настроение. — Прощаю и благодарю тебя — как моего друга и верного слугу государства. Ты многому научился за эти годы, многого достиг. Но самое главное — ты перестал бояться принимать важные решения и нести за них ответственность. Что бы ни думали о тебе наши вельможи, как бы ни сплетничали за спиной… Однажды они поймут, почему я тебя возвысил. И, полагаю, поймут очень скоро. Те, кто пытались тебя убить, осознали это раньше.

Альдор, прогнав остатки тревоги, уставился на друга:

— Мне стоит усилить охрану?

— Лишним не будет, — пожал плечами Грегор. — Но сейчас нам ничто не угрожает: враги не станут марать руки на священном празднестве. И все же я советую держать при себе хотя бы кинжал. Мало ли что?

Альдор печально усмехнулся. Зачем ему оружие, если он все равно не умеет с ним обращаться? Всего дважды, когда он убивал, ему удалось сделать это голыми руками. И оба раза ему помог случай.

Грегору с его великаньей силой оружие было не нужно, Альдору — бесполезно.

— Я приму меры, спасибо.

Король Энриге снова объявил танцы, громыхнула музыка, и гости принялись строиться в пары. Благородные дамы охотно пользовались возможностью продемонстрировать богатые наряды, а мужи — повнимательнее рассмотреть девиц на выданье.

— Пойдешь плясать? — спросил Грегор. — Твоя жена наверняка ждет приглашения.

Эрцканцлер покачал головой.

— Увы. Она очень печется о здоровье ребенка и боится танцевать, — проговорил он, глядя на Батильду, страстно поглощавшую мясной пирог. — Я тоже не буду. Устал.

— А я, пожалуй, все же приглашу сестрицу.

Грегор направился к новобрачным. Рейнхильда и Умбердо восседали за усыпанным цветами столом на возвышении. Слева от молодой жены расселись знатные хайлигландские родственники, справа от Умбердо — гацонские. На гацонской половине расположились и гости из империи. Контраст уродливой внешности канцлера Демоса и жгучей красоты его супруги Виттории притягивали взгляды и слуг, и аристократов. Прочих гостей рассадили за двумя рядами длинных столов у самых стен огромного зала. Пространство в центре предназначалось для представлений и танцев.

Альдор молча наблюдал, как Грегор поднялся к столу новобрачных, церемонно поклонился и протянул сестре руку, приглашая танцевать. Рейнхильда вопросительно взглянула на Умбердо, тот кивнул, и она, взяв приняв приглашение, изящно спустилась к гостям. Увидев пару хайигландцев, танцующие расступились, а музыканты заиграли другую мелодию.

Пришло время действовать. Танец должен был продлиться недолго, и у Альдора оставалось мало времени.

Барон встретился взглядом с правителем гацоны. Энриге, извинившись перед гостями, покинул зал. Леди Виттория на миг отвлеклась от беседы с одной из дам и едва заметно кивнула Альдору. Он не ожидал, что Деватон посвятит в свои планы супругу. Впрочем, наверняка он сделал это неспрсоста — о Виттории говаривали всякое, но никто не ставил под сомнение ее незабываемую красоту и острый ум. Ее супругу, должно быть, очень повезло. Барон заметил, что место самого канцлера империи пустовало.

Итак, все было готово. Оставался черед Альдора. Если все сорвется, ему не жить.

Он перехватил Грегора, когда тот, вернув сестру новоиспеченному мужу, спускался, чтобы выйти на воздух. Жестом Альдор приказал охране оставить их.

— Нужно поговорить наедине.

— Едва ли сейчас это получится, — рассмеялся король. — Всюду люди. Боже, до этого я видел столько знати лишь единожды, на похоронах императора Маргия! Но сейчас все они хотя бы веселятся, а не кривят лица в напускной скорби.

— Поверь, радость многих здесь фальшива, — ответил эрцканцлер. — Этим браком довольны не все. Я знаю место, где можно спокойно побеседовать. Пойдем.

— Опять темнишь, Альдор. О чем ты хочешь говорить?

— О будущем.

Он повел Волдхарда по длинному коридору, соединявшему публичную часть дворца и закрытую, королевскую.

— Уверен, что нам позволят войти сюда без сопровождения? — весело спросил Грегор. Альдор отметил, что он явно переусердствовал с тируджийским вином. Восхитительный напиток, как оказалось, смог победить даже стойкого и всегда знавшего меру исполина. Барон давно не видел друга таким открытым. И тем больнее он переживал необходимость напрочь испортить ему вечер.

— Ты король Хайлиланда, а я — твой эрцканцлер. Думаю, гацонцы как-нибудь переживут.

— Помнишь, как мы воровали яйца из курятника во время поста? — спросил Грегор, пока они петляли по коридору. Редкие слуги, что попадались им на пути, тут же сгибались в поклоне до земли и не смели задавать вопросов.

— Помню, как мне прилетело от наставника Уллия, — проворчал Альдор. — Вы-то с Лензом и Хенриком тогда смылись, а я не смог перелезть через забор, за что и получил. За всех четверых. Так отходили палкой, что спина и зад потом дюжину дней болели. Даже молиться приходилось стоя.

— Но мы же тогда отомстили за тебя! Смазали медом страницы его самого унылого манускрипта!

Грегор раскатисто захохотал, и Альдор сам не заметил, как улыбка поползла к ушам. Под ложечкой засосало, а в груди заныла щемящая тоска. Милостивый боже, Грегор Волдхард, тогда еще брат Грегор, был его единственным другом. Благородным, наивным, стойким — самым достойным слугой Хранителя из всех учеников Ордена. Во что же его превратила власть? В кого они оба превратились после того, как их перемололи жернова войны? И смогут ли они когда-нибудь вернуться к прежней жизни? Спокойной и понятной, где не будет места кровопролитию, интригам и обману.

Альдор знал, что этому не бывать. Не теперь, не после всего, что сделано и что предстоит совершить. Но отчего-то продолжал надеяться, что однажды шанс еще представится. Глупо. Следовало положить надежду в тот же ларец, куда он отправил мечту о Рейнхильде.

— Пришли, — тихо сказал он, остановившись возле инкрустированной ценным деревом двери. Замка не было.

— Что это за место?

— Малая библиотека его величества.

— О, ну в это время здесь точно никого не встретишь, — усмехнулся Грегор. — Жаль, я не прихватил с собой кувшин того прекрасного вина.

Альдор потянул позолоченное кольцо двери на себя и пропустил короля вперед.

— Вижу, на свечах здесь экономят, — задумчиво протянул Волдхард, едва не врезавшись в выступ. Было темно, и лишь пара свечей в настенном канделябре освещали кусок стены. — Видать, весь воск утащили в Большую залу, но как по мне…

Альдор запер дверь на засов. Тени в углу зашевелились, по полу потянуло сквозняком. Грегор замолчал и резко остановился. Он напряженно озирался по сторонам, превратившись в сгусток напряжения. Но ничего не мог увидеть.

— Итак, вы пожаловали, — из темного угла донесся мелодичный, но усталый голос короля Энриге. — Это очень хорошо. Думаю, можно начинать.

— Альдор, что все это значит? — в голосе Грегора сквозил металл. — Объясни немедленно.

Еще одна тень шевельнулась и подошла ближе. Альдор узнал обожженное лицо канцлера Демоса и отступил на несколько шагов, уперевшись спиной в дверь. Грегор сделал шаг навстречу врагу — бесстрашно, как всегда. Словно испуг и вовсе был ему неведом.

— Позвольте мне ответить за вашего приближенного, — вкрадчиво произнес урод.

— Заткнись! — Волдхард двинулся на Демоса, но тот, улыбнувшись, покачал головой. Альдор не понял, как это произошло, но от стены отделилась тень, и всего через долю мгновения между Грегором и Демосом блеснула сталь.

— Прошу, ваше величество, не подходите ближе, — произнес эннийский телохранитель Демоса на безупречном имперском. Он держал обнаженную саблю на уровне глаз короля. — Не стоит делать глупостей.

Грегор обернулся к Альдору:

— Что ты наделал? Что ты, черт возьми, задумал? Неужели...

Откуда-то — Альдор сам не понимал, откуда — к нему пришли силы. От отлип от двери и шагнул к своему королю.

— Прости, друг, так нужно. Если бы у меня был хоть малейший шанс сделать это иначе, клянусь, я бы смог. Видит бог, я старался, но ты не желал меня слушать. С тех пор, как в твоей голове засела идея Священного похода, только это имело для тебя значение. На самом деле ты не смотришь по сторонам. Ты видишь, что происходит вокруг, но ничего с этим не делаешь. Наш народ страдает. Все, кто поклялся нам в верности годами ранее, стали роптать. Все из-за нашей новой веры. Из-за конфликта с Эклузумом. А ты не замечаешь этого.

Глаза короля налились яростью.

— Как ты смеешь? — проревел он.

— О, я смею, Грегор из Дома Волдхард. — Альдору снова пришлось шагнуть назад. — Ты сделал меня эрцканцлером. Ты заставил меня поклясться служить родной государству до последней капли крови. Любыми средствами добиваться его благополучия. И я добиваюсь. Все это я делаю ради нашей страны.

Грегор с холодным спокойствием повернулся к Демосу:

— Хорошо спланировано, господа. Но знайте: меня будет очень трудно убить.

***

«Соблазн избавиться от тебя прямо сейчас велик, не спорю, — размышлял Демос, неторопливо разглядывая кузена. — Но это будет глупо».

Демос приказал телохранителю отступить. Ихраз долю секунды сомневался, но затем покорно убрал ятаган в ножны и, что-то коротко сказав господину по-эннийски, шагнул в тень.

— Никто не собирается убивать ваше величество, клянусь, — примирительно улыбнулся Демос и подал Грегору руку для приветствия. Хайлигландец не ответил. — Я здесь для того, чтобы говорить, а не размахивать кулаками. В конце концов, вся эта мистерия была задумана лишь затем, чтобы наш разговор состоялся. Боюсь, попроси я напрямую, вы бы отказались.

— Что мешает мне отказаться сейчас? — В голосе Волдхардка сквозило презрение. — Вы всерьез думаете, что я испугаюсь одного вооруженного эннийца?

«О, я еще смогу тебя удивить».

— Нет причин для беспокойства. Более того, сейчас я попрошу оставить нас наедине. — Горелый лорд снова криво улыбнулся, разведя руки в стороны. — Я наслышан о том, что ваш нрав горяч, а рука тяжела, дражайший кузен. Но все же я здесь и готов протянуть руку мира.

— Напрасно. Нам не о чем разговаривать, лорд Демос.

«Да-да, все было сказано очень давно, мы с Эклузумом — твои злейшие враги и прочее... Эта сказочка тянется годами. Ну придумай уже что-нибудь новое!»

— Тогда просто выслушайте меня. Эрцканцлер и его величество сильно рисковали, устраивая эту встречу, — Демос встретился взглядом с Энриге, тот пожал плечами. — Проявите уважение. Ставки слишком высоки для игры в оскорбленную невинность.

Грегор метнул полный холодной ярости взгляд на Альдора.

«Грауверу конец. Интересно, сумеет ли он выкрутиться?»

— Присутствие эрцканцлера больше не потребуется, — ледяным тоном проговорил Грегор. — Как и слуг.

— Разумеется. Господа, прошу, оставьте нас.

Энриге тоже не пожелал остаться и первым направился к двери. Следом шел Альдор — напоследок они с Грегором обменялись тяжелыми взглядами. Ихраз плотно закрыл дверь и, как было уговорено ранее, остался сторожить снаружи.

«Зачем я это делаю? Ради чего? Он не отступится, не изменит решения, не пойдет навстречу. Волдхард — чужой человек с чуждыми мне ценностями, и у меня нет ни единой причины симпатизировать ему. Но я не могу оставить все как есть. Не успокоюсь, пока не смогу честно сказать себе: ты, Демос Деватон, сделал все, что мог. И все же почему я продолжаю пытаться спасти то, что давно обречено?»

— Вина? — стараясь не выдать напряжения в голосе, спросил Демос и жестом предложил Грегору сесть.

Волдхард, наоборот, эмоций не скрывал: раздраженно барабанил пальцами по бляшке украшенного серебром пояса и то и дело озирался по сторонам, словно в любой момент ожидал нападения. Демос не мог его винить.

— К черту церемонии! — рявкнул хайлигландец. — Чего ты от меня хочешь?

— Терпение. Прошу, сядь.

Грегор устало опустился в кресло и вытянул длинные ноги.

— Я жду, — сухо ответил он.

Демос пристально разглядывал кузена из-под полуопущенных век. Они не виделись почти два года, и это время изменило молодого Волдхарда. Неуловимо, но заметно. Тогда, в столице, когда они впервые близко столкнулись на похоронах императора, Грегор был другим. Тогда они ещё не называли себя врагами. Не было интриг, подлогов, покушений. Демос не замечал жесткости в глазах кузена, голос тогда еще герцога Хайлигландского звучал мягче и веселее. Грегор был воином, но воином благородным. Говорил о чести и долге с таким пылом, что его словам хотелось верить. И многие поверили. Возможно, зря. На поверку Грегор Волдхард оказался не так прост, и все, кто ему доверились, дорого заплатили за это знание.

«Говорят, ересь сделала тебя другим человеком. Но ересь ли? Не была ли она средством достижения цели? Замысловатым, но эффективным инструментом в твоих умелых руках? Ты обманул нас всех. Перевернул наш мир с ног на голову. Больше ничего не будет по-прежнему. И тебе этого не простят».

— Брак леди Рейнхильды тебя не спасет, — без церемоний заявил Демос. — Это угроза Хайлигланду, а не выход. Ты и сам это понимаешь, верно?

Грегор промолчал, но жестом поторопил кузена. Демос же спешить не собирался.

«Возможно, это последний раз, когда мы можем поговорить спокойно. И раз он согласился меня выслушать, быть может, у всей этой затеи есть смысл?»

— Ты не женат, у тебя нет наследников, — продолжил Демос, устроившись в кресле поудобнее. — При этом продолжаешь проводить настолько смелую политику, словно у тебя с десяток отпрысков-мальчиков, и все умницы. Теперь ты отдалил от себя сестру — отдал ее будущему королю земель, с которыми граничит твой Хайлигланд. Как думаешь, кто унаследует это игрушечное королевство, случись тебе ненароком погибнуть?

— Хайлигланд был королевством, пока не вошел в Криасморский договор. Я лишь вернул все к истокам. И, возвращаясь к вопросу, который ты затронул, я все еще жив, как видишь. Я могу за себя постоять.

«Самоуверенный идиот. Тебе слишком долго везло».

Демос устал вглядываться в окутанное тенями лицо кузена и переставил подсвечник на столик, что из разделял. Грегор сидел, не шелохнувшись, словно обратился в камень. У Демоса, наоборот, зудели руки что-то делать, но он был вынужден положить их на стол, демонстрируя собеседнику чистоту намерений.

«Волнуюсь? Как неожиданно. Впрочем, чем меньше родственников у меня остается, тем сильнее я начинаю ими дорожить. Даже если эти родственники — конченные кретины».

— Итак, ты стал королем, — сказал канцлер. — Хорошо. Откровенно говоря, мне все равно, какой титул ты носишь. Хочешь заменить герцогский венец на корону — пожалуйста, сути это не меняет. Я даже готов закрыть глаза на твои безумные церковные реформы. Канцлер империи, коим я являюсь — человек светский и далек от духовного пути настолько, насколько это вообще возможно. — Демос на миг умолк, поймав взгляд кузена. — Но ты, Грегор Волдхард, сделал непростительную ошибку, расторгнув Криасморский договор и поссорившись с Эклузумом. Все, что сейчас происходит с Хайлигландом — месть Великого наставника. Ладарий не успокоится, пока не уничтожит тебя и всех, кто поддержал твою… реформацию. Уничтожит показательно, в пример всем потомкам, что могут попытаться дерзнуть, ибо ты своими действиями заставил людей сомневаться в его величии и власти. Ладарий не отстпупится, знай это. Слишком поздно. И все же я могу кое-что тебе предложить...

— Великий наставник Ладарий — лицемерный интриган, превративший веру в средство заработка, — отрезал Грегор. — А Эклузум, его маленькое церковное княжество, стал олицетворением двуличия и порока! Средоточием лжецов в рясах, что безнаказанно воруют и обманывают всех, кто им доверился. Они даже основали собственный банк. Банк в церкви! — Король распалялся все сильнее. — Где, любезный кузен, в какой главе Священной книги сказано, что слуги божьи должны брать мзду с простых людей и заниматься ростовщичеством? А индульгенции? Где сказано хоть слово про искупление грехов серебром?

Демос пожал плечами.

— Нигде. В Священной книге много о чем не сказано. Например, там нет ни слова о Священных походах… — он многозначительно улыбнулся, глядя прямо в глаза Грегору. Тот помрачнел. — А ведь ты уже который год намереваешься собрать войско и обрушить праведный гнев на тех, кого называешь лицемерами и мздоимцами в сутанах. Но о чем ты не подумал, или подумал, но пренебрег этим, так это о том, какие страдания твой Священный поход принесет мирным жителям империи. Людям, которые ничем не провинились перед тобой и богом, но которые окажутся на пути у твоей армии. Что с ними станет? — спросил Демос, сделав глоток вина. — Мы с тобой прекрасно понимаем, какая участь ожидает невинных имперцев, реши вы со своим новым другом-рудом вторгнуться на наши земли. Грабеж, насилие, мучительные пытки и смерть в огне, если кому-нибудь из твоих безумных жрецов привидится какой-нибудь дурной знак. Этого ли желает твой бог, Грегор Волдхард? Страданий невинных душ ради твоей мести? Не это ли проявление гордыни, которую так осуждал Последний сын божий?

Правитель Хайлигланда устало усмехнулся.

— Мой бог? Разве и не твой тоже, кузен? На все его воля. Если Священный поход угоден Хранителю, он состоится.

«Если тебе что и втемяшилось в голову, ничем оттуда не вытащить. Интересно, все Волдхарды такие упрямые, или с Рейнхильдой все же можно договориться?»

— Как бы то ни было, пока Священный поход нужен тебе и только тебе.

— Спорить не буду, — кивнул Грегор и впервые притронулся к кувшину с вином.

— Зачем? Когда трон империи пустовал, а император Креспий ещё не родился, я мог понять твои стремления. Мы с тобой были лишь претендентами…

Глаза Волдхарда в один миг превратились в лед.

— Я перестал им быть по милости церкви, которую ты так защищаешь.

«О, так значит ты всерьез собирался бороться за трон? Интересно».

— Ты начал мешать Эклузуму, и от тебя избавились законным образом, — объяснил Демос, не сводя глаз с кузена. — Буду откровенен: о троне империи я не мечтал и не желал взваливать на себя это бремя. Но Ладарий решил поставить на меня — и то лишь потому, что знал меня дольше. Поначалу все шло гладко, но затем я проявил характер там, где не следовало. Много раз. — Он не смог удержать печальной улыбки, вспомнив всех, кого потерял в этой борьбе. — Церковники поняли, что управлять мной не получится. От меня тоже попытались избавиться, но не вышло. И тогда я еще не знал, что императрица родила наследника.

— Горелый лорд не знал? — удивился Волдхард. — Верится с трудом. Неужто твои шпионы не так хороши, как о них болтают?

«Вот она, репутация!»

Демос разочарованно покачал головой и откинулся на спинку кресла. Разговор затянулся, тело начало затекать.

— Мои руки короче, чем может показаться, — пояснил он. — К сожалению, я слишком поздно понял, какую игру затеял Эклузум. Они умело скрыли беременность императрицы и хорошо отвлекли нас от неё. Ладарию требовался повод столкнуть нас лбами. Нас с тобой, — Демос указал пальцем на Грегора. — И ему это удалось лучше, чем следовало ожидать. Но вряд ли Великий наставник предполагал, к чему приведет твоя обида на церковников. Мне и моим близким здорово досталось в мясорубке, которую устроил Ладарий, и все же я вдоволь повеселился, глядя на его растерянность, просочились новости о твоей ереси.

— Реформах.

— Как угодно.

— Ты ведь тоже не жалуешь Эклузум, — заметил Грегор. — Почему же тогда продолжаешь защищать?

— Мне плевать на Эклузум, но я защищаю страну. При других обстоятельствах я бы отдал Ладария и всех причастных тебе на растерзание. Однако церковь слишком крепко вплетена в имперскую власть, и отсечь просто так я ее не могу. Эклузум находится на территории столицы. Это центр паломничества, сердце веры подданных всей империи. Символ величия бога, если тебе угодно. Я обязан его защищать, даже если искренне считаю Ладария последним сукиным сыном. Это мой народ, и я поклялся ему служить.

— И что ты предлагаешь?

— План, который может спасти твой Хайлигланд. Прошу, выслушай его и не делай поспешных выводов. Все, что меня заботит — безопасность страны. Откажись от Священного похода на империю. Оставайся дома, носи любые титулы, води дружбу хоть с варварами, хоть с вагранийцами! Продолжай реформировать церковь на своих землях, но, прошу, не угрожай нам. С Ладарием я как-нибудь решу проблему, благо он мешает и мне. Я даже буду хлопотать в Малом совете о том, чтобы Хайлигланд приняли обратно в Криасморский договор. Это снова откроет для вас торговые пути и облегчит жизнь твоему народу. Прекратится голод, вы перестанете зависеть от хлеба Гацоны и военной помощи рундов… Все, что от тебя требуется — отказаться от бессмысленного Священного похода.

Грегор внимательно слушал, и Демосу показалось, что местами молодой король даже кивал некоторым словам, очевидно, считая их здравыми.

«Если у меня получится хотя бы заставить его задуматься…»

— Нет, — отмел все надежды Волдхард. — Прости, этому не бывать.

Демос обмяк в кресле.

— Не хочешь или не можешь? — продолжал спрашивать он, уже зная, что ничего не добьется. Грегора было невозможно шантажировать, бесполезно взывать к любви и долгу. Если он решил, то пойдет до конца. — Зачем тебе проливать кровь тысяч достойных мужей и жен ради мести всего нескольким церковникам? Неужели ты не видишь смысла в моих словах?

— Твое предложение разумно, но если я соглашусь на него, Хайлигланд потеряет все, за что я сражаюсь. — Грегор сокрушенно покачал головой и сделал молодецкий глоток прямо из кувшина. — Слишком поздно, Демос. Дело даже не в борьбе за корону империи: я готов признать младенца на троне. Ты понимаешь, почему я объявил Священный поход? Понимаешь на самом деле?

— Тебя оскорбили.

— Не только меня. Мою страну. Моих людей. Сколько раз мы проливали кровь в войнах с рундами? Сколько раз Криасмор нам помог? Ни разу. Что мы получили от этого союза? Ничего хорошего, кроме новых налогов и повинностей. Вы всегда использовали Хайлигланд, но тогда, после смерти Маргия, вы все выставили нас деревенскими дурачками, использовали меня и выгнали прочь. Довольно, Демос! Хватит унижений. Мы скорее будем голодать, чем снова унижаться перед Эклузумом, — не сдержавшись, Грегор опустил кулак на стол. Кувшинчик подпрыгнул с жалобным звоном, свечные огоньки затрепетали. — Мы не пойдем на попятную. Гацонские товары дороги, рунды — кровожадны и вероломны. Но лучше они, чем вы. Я не могу быть слабым. Больше не могу позволить себе быть мягкосердечным и миролюбивым. И не могу забрать данное слово. Слишком поздно, кузен, — прошептал он. — Время упущено. Назад дороги нет.

«Не могу его винить. Грегор действительно оказался зажат в тиски. И слишком дорожит всем, чего добился».

Демос понимающе кивнул.

— Благодарю за откровенность. Я не хочу быть тебе врагом, Грегор Волдхард. И никогда им не был. Соперником — да, но не врагом. Помни об этом и знай, что если однажды ты переменишь решение, я сделаю все, чтобы достичь мира.

Грегор залпом допил остатки вина и поднялся, едва не задев макушкой низкий свод потолка.

— Я понимаю тебя, кузен, — удивительно мягко проговорил он. — Ты служишь стране всеми средствами, как это делает и мой эрцканцлер. Порой эти методы причиняют мне боль, порой вам приходится идти на обман, но я понимаю искренность ваших намерений. Вы оба пытаетесь вернуть мир, пролив как можно меньше крови. Достойная цель. Но этому не бывать, пока существует Эклузум. Ты прекрасно понимаешь, что конец этой битвы наступит только когда падет либо власть Ладария, либо моя.

— Подумай ещё.

— Я не изменю решения, — отрезал Волдхард. — Ответь, почему ты не убил меня сейчас, когда была возможность?

«Потому что Ладарий лишил меня обоих братьев. Заставил человека, которому я доверял больше всех, предать меня. Очернил мое имя. Стравил с кузеном и расшатал империю. О, я жажду дожить и увидеть своими глазами, как его церковная империя рухнет под натиском новых идей, что проникнут на наши земли, словно заморский сорняк. Проникнут, пустят корни, укрепятся и разрастутся, точно мокрица на грядке. Я хочу видеть падение власти этого старого ублюдка, его беспомощность и слабость. Я хочу станцевать на его костях и сжечь их до углей! Но пройдёт ещё много времени, прежде чем все это произойдёт. И пока ты, Грегор Волдхард, нужен мне живым. Я не хочу убивать тебя хотя бы потому, что это принесет радость Эклузуму».

— Потому что ты мне не враг, — только и ответил Демос. — Кто знает, чем все это закончится?

— Войной.

— Значит, война.

— Да, — глухо отозвался Грегор, напоследок заглянув в глаза Демосу. Что он силился там увидеть? — Я не люблю убивать, Демос. Я столько раз это делал, что от кровопролития меня тошнит больше, чем ты можешь себе представить. Но я не идиот и знаю, как можно изменить мир. Кровью и сталью. Только так. Я ценю твою попытку решить все миром.

— Дай знать, если обстоятельства изменятся.

— Не изменятся. — Грегор направился к двери, но на миг задержался и напоследок коротко кивнул Демосу. — Прощай, кузен. Да смилуется над тобой Хранитель.

«Время покажет».

2.2 Сифарес

Артанну окружало мутное небытие.

Эннийский дурман оказался на редкость забористой дрянью. Густой дым курящихся кристаллов обволакивал сознание, путал мысли, туманил взор плотной пеленой. Малейшая попытка пошевелиться отдавалась тяжестью, словно ко всем членам приковали по гире. Мысли ворочались медленно и рассеивались так стремительно, что Артанна мгновенно забывала, о чем думала.

Она понятия не имела, сколько времени провела в этом состоянии, но каким-то образом понимала, что рядом с ней постоянно кто-то находился. Сквозь сладкий бред она чувствовала, как ее поили, иногда кормили какой-то мерзостью, а затем снова подсовывали под нос лампу с курящимся дурманом.

Поначалу ей это даже нравилось: густой дым уносил прочь кошмары и воспоминания, погружал в благостное забытье, где стиралась грань между настоящим и грезами. В этом сладком мороке не было лиц и голосов погибших по ее вине людей. Никто не звал ее, не обвинял, не смотрел с укоризной. Никто не спрашивал, зачем она покинула ставший родным Гивой и поступила на службу к Грегору, желая исполнить старую клятву. Никто не напоминал, чего эта клятва стоила самой Артанне и всему ее отряду. В этом бесконечном тумане было спокойно и уютно, но лишь пока дурман действовал в полную силу. Ибо когда морок отступал, кошмары и воспоминания обо всем пережитом наяву наваливались скопом. Гремели упреки покойников, звенела сталь, стонали раненые… Она раз за разом слышала их всех. И никуда не могла от них деться.

Но громче всех выла совесть. Ослабленный дурманом разум уже не мог сопротивляться, и чувство вины за сотни разрушенных жизней пожирало ее заживо снова и снова. Затем, измученная, она ненадолго проваливалась в спасительный мрак, но вскоре пытка повторялась и длилась до тех пор, пока апотекарий, или кто там следил за ее пленом, не подкидывал новых кристаллов в лампу.

Знал ли Медяк, на что обрек ее, когда приказал держать одурманенной днями напролет? Или то была кара за дерзость? Если так, лучше бы он просто посадил ее на цепь или приказал отсыпать десяток плетей у позорного столба — боль и унижение вытерпеть куда проще, чем сражаться с собственными демонами. Она всегда им проигрывала.

Артанна почувствовала, что воздух снова стал легче — дым рассеивался, новых кристаллов не жгли. Туман перед глазами побледнел, но она не чувствовала облегчения: сейчас начнется самое страшное, и она снова не сможет сопротивляться тому, что вылезет из глубин сознания.

Ее затошнило. Артанна попыталась перевернуться на другой бок, отчего-то боясь испачкать драгоценный ковер. Из последних сил она цеплялась за реальность, заставляя пальцы впиваться в тканую материю, а легкие — дышать.

— Как… запущено, — звучал где-то вдалеке знакомый голос, но Артанна не могла понять, чей. И был ли он вообще реальным? — Боюсь… переборщили… Следовало… Будет недоволен.

Она скрючилась в спазме, когда пустой желудок исторгнул желчь. Кто-то тут же подхватил ее, поднес к лицу мокрую тряпку и бережно держал, пока она не перестала корчиться.

— Возвращайте, — прозвучало сквозь туман, но Артанна снова не смогла разобрать и половины фразы. Глаза слипались от вечной слабости, руки отяжелели. Ее прошиб холодный пот. — Нужна...

Миг спустя ей сунули ей под нос какую-то склянку.

Тело отозвалось первым. В нос ударил неописуемо отвратительный запах — стой Артанна на ногах, ее бы сшибло на пол, а так тело лишь против воли выгнулось дугой. Глаза распахнулись и едва не вылезли из орбит, она шумно вдохнула и мучительно закашлялась. В груди горело, мышцы свело судорогой, а в голову словно воткнули стальную иглу. Из глаз покатились крупные слезы — не то от боли, не то от осознания собственной беспомощности.

— Мать... вашу, — захрипела Артанна и уставилась в расписной потолок. Пелена дурмана окончательно рассеялась, но шевелиться все еще совсем не хотелось. — Сволочи...

— Тише, тише, — успокаивал ее знакомый голос, теплая сухая рука нежно, почти по-отечески, гладила по голове. — Скоро пройдет. Потерпи.

— М-медяк?

— Симуз, дорогая. Симуз.

Эмиссар помог Артанне сесть. Она отметила, что выглядел он куда лучше, чем в их прошлую встречу, да и приоделся богато: небесно-голубая шелковая туника с золотой вышивкой выгодно оттеняла медь волос. На загорелых руках красовались дорогие браслеты с разноцветными камнями. Джерт даже в кои то веки выскоблил лицо и приятно пах. Но глубокие тени под вечно прищуренными глазами никуда не делись.

— Воды, — попросила Артанна. Безмолвная темнокожая служанка с готовностью передала ей кубок. Позади рабыни у стола копался в склянках апотекарий.

Вагранийка сделала несколько глотков и снова закашлялась. Голова все еще мучительно болела. Медяк разжал пальцы узницы и отставил кубок в сторону.

— Как самочувствие?

— Угадай.

— Понимаю. Ничего, сейчас мы приведем тебя в порядок.

— А ты куда собрался? — спросила Артанна. — Вырядился, как на свадьбу.

Эмиссар пожал плечами.

— Может и на свадьбу. Понятия не имею, что на уме у Магистра. Кстати, для тебя он тоже кое-что приготовил. — Артанна удивленно взглянула на него. — Нам выбирать не приходится.

— Да знаю я! Лучше скажи, что с нашим уговором?

— Кое-что выяснил. Но меньше, чем ожидал. Не беспокойся, я помню о своих обещаниях.

Апотекарий нарочито медленно собирал принадлежности. Симуз жестом поторопил его. Наконец, когда мастер удалился, а служанка отошла подальше, Артанна притянула эмиссара к себе и спросила на ухо:

— Меня разбудили по приказу Эсмия?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю. — Он тяжело вздохнул в ответ на ее усмешку. — Неужели ты думаешь, что мне ведомы все его тайны?

— Надеялась.

— Увы. Сегодня утром Магистр приказал привести тебя в чувство. Единственное, что мне известно — вечером состоится важная встреча. Во дворце кого-то ждут, но не официально. Секретность — параноидальная. Всюду Золотые перья — элита гвардии Магистрата. Даже я не могу и шагу ступить, не нарвавшись на кого-то из них. Но если Эсмию ты там понадобилась, мое дело — привести тебя в чувство и доставить куда он скажет.

— Какая честь, охренеть можно! Ваше эмиссарское величество соизволили снизойти.

— Не паясничай. На этот раз все серьезно. Наряд, что Эсмий прислал для тебя, вагранийский. И драгоценности почти королевские, из личной сокровищницы Магистра.

Артанна откинулась на подушки, не сводя пристального взгляда с Джерта. Голова наконец-то заработала. Она была рада в кои то веки пошевелить мозгами — боялась, что дурман напрочь лишил ее способности мыслить.

— Я должна произвести впечатление, — заключила вагранийка. — Видимо, он хочет представить меня как главу Дома Толл.

— Других причин не вижу.

— Не нравится мне это, Медяк. Не понимаю, на что ему там сдался ты.

— Я его эмиссар. Сама знаешь, что это значит.

— Хотела бы не знать.

Симуз легонько пихнул ее в бок:

— Расслабься, Толл. Мы доставили друг другу кучу проблем, но я все же тебе не враг. Просто выполняю свою работу.

— Дерьмовая у тебя дерьмовая работенка.

— Я ее не выбирал.

Он посмотрел на нее так, что Артанна не решилась задавать вопросы. Не сейчас. Она уже все испортила один раз, когда вынудила его запереть ее и одурманить. Если нужно, Симуз пойдет на это снова, а может и на что похуже. Что у него было на уме на самом деле, Артанна даже не представляла, но все же верила ему. В конце концов, в Сифаресе она не могла доверять никому, кроме Медяка.

Темнокожая служанка вернулась в компании нескольких рабынь и обратилась к Эмиссару по-эннийски. Артанна не смогла разобрать, о чем она говорила. Симуз кивнул и, встав, помог вагранийке подняться на ноги. Конечности все еще плохо слушались, и ему пришлось поддерживать узницу, пока та не поймала равновесие.

— Они забирают тебя в термы, — сказал он. — Будь умницей и не усложняй мне жизнь.

— Если мне не нальют вина, даже не надейся, — ответила Артанна и нетвердым шагом направилась к женщинам. — Закончим с этим поскорее.

***

Эсмий любил пощеголять богатством и древностью рода, из которого происходил. Порой стремление Магистра продемонстрировать величие Дома Флавиес казалось Симузу излишним, а местами и вовсе неуместным. То, что для Десари выделили многокомнатные покои, эмиссар объяснял кровным родством и желанием Эсмия держать внучку как можно ближе к себе. Но он долго не мог понять, зачем вагранийской наемнице выделили апартаменты, достойные герцогини.

Симуз расположился в гостиной, ожидая, когда рабыни закончат с приготовлениями Артанны. Эсмий приказал ему лично привести вагранийку на встречу и не брать сопровождающих. Таинственность происходящего и правда казалась беспрецедентной даже для такого загадочного козла, как Эсмий Флавиес. Убивая время, Симуз размышлял о событиях последних дней.

Кое-что он начал понимать лишь сейчас. Артанна всегда была нужна Эсмию живой: когда Магистр отправлял за ней эмиссара, задачу он поставил четко — любой ценой, любыми средствами доставить ее в Сифарес в целости. А вместе с ней и браслет Шано, дающий право заседать в правящем совете Ваг Рана. Симуз справился, но после прибытия в Эннию их с Артанной пути ожидаемо разошлись. До недавнего времени Магистр не посвящал помощника в свои планы и утаивал слишком многое, чтобы предугадывать его мотивы.

И все же сейчас мозаика начала складываться. Флавиесы издавна занимались в Магистрате внешней политикой, и Симуз связывал активность Эсмия с последними событиями в Ваг Ране. Влиятельные эннийцы и раньше проявляли ненавязчивый, но стойкий интерес к вагранийским чудесам, но все никак не могли подступиться к закрытому государству. Сейчас, когда власть в Ваг Ране единолично захватил Заливар нар Данш, а его правление породило волнения в народе, появился шанс воспользоваться неразберихой.

Но все в Магистрате осознавали, что вагранийцы — народ замкнутый, вспыльчивый и недоверчивый до абсурда. А раз так, то не подпустят подданных Эннии и на полет стрелы к сколь-нибудь важным тайнам. И уж тем более к Двери, будоражившей умы эннийских магусов столетиями. Поэтому Магистрату требовался не просто свой человек в Ваг Ране и даже не обычный ваграниец, но кто-то, чье имя было бы на слуху у всех. Кто-то, кто сможет противостоять Даншу. Кто-то, за кем пойдут все недовольные, озлобленные и жаждущие мести люди. Судя по доносам, таких с каждым днем становилось все больше.

Кто-то вроде Артанны нар Толл, чей древний и уважаемый Дом оклеветал и уничтожил Данш.

История Артанны вписывалась в этот замысел идеально: наследница могущественного рода, потомок первых Шано. Фхетуш — человек, неподвластный колдовскому воздействию и способный открыть Дверь. Единственная из Толлов, кому не только удалось спастись от Данша дважды, но и нарушить его планы. Не без помощи Симуза, разумеется, но о том вагранийцам знать не следовало. Кроме того, у Артанны имелся железный мотив для мести не только за семью, но и за свой наемный отряд, костяк которого вырезал вагранийский узурпатор.

С кем бы Эсмий ни назначил встречу, Симуз был уверен: Артанну представят как главу Дома Толл, полноправную Шано и живую свидетельницу злодеяний Данша. Не разыграть такую соблазнительную карту Магистрат, конечно же, не мог. Все прошло как по нотам и означало лишь одно — битва за Ваг Ран уже началась. Вопрос в том, какую роль должен сыграть в ней сам Симуз.

Из глубины покоев доносились тихие разговоры служанок, шорохи ткани, редкие, но незабываемые ругательства Артанны на пяти языках. Наконец, шум приблизился. Эмиссар встал, готовясь встречать узницу. Хотя могла ли она теперь ею называться?

Первой вышла старшая рабыня: по сложившейся на юге Эннии традиции мастер должен был лично представлять свою работу на суд заказчика. Темнокожая женщина поклонилась и отступила в сторону, пропуская Артанну.

— Мы сделали все возможное, хотя никогда не видели, как одеваются вагранийцы. Только по рассказам, — обратилась рабыня по-эннийски. — Но эти шрамы… На госпоже их столько, что все невозможно скрыть. Мы пытались, но… Простите, господин. Если что-то неправильно, мы тут же...

— Все в порядке, — рассеянно отозвался эмиссар и снял с пояса кошель. — Магистр благодарит вас за великолепную работу. Раздели награду с помощницами.

— Спасибо, господин! — рабыня бухнулась на колени и подползла к нему, роняя слезы. Должно быть, она была родом с Тара: там хозяева слуг не баловали, а многие и вовсе не считали их за людей. Эсмий же, следовало отдать ему должное, относился с уважением к любому труду и щедро платил даже рабам. Потому многие продолжали служить ему даже после того, как выкупали свободу. — Спасибо! Спасибо!

Симуз поднял причитавшую женщину на ноги, не сводя глаз с итога ее многочасовой работы. То, что он увидел, действительно его потрясло.

Это была не Артанна. Не та Артанна нар Толл, с которой он познакомился в Гивое, за которой проследовал в Эллисдор, которую дважды спас в Ваг Ране и привез в Эннию. Не та обаятельная пьяница, с которой они в шутку бились на ножах и дрались в кабаке с хайлигладской солдатней. Не та сломленная потерей войска и предательством друга женщина, что умирала у него на руках в вагранийском лесу.

И это было красиво.

Перед ним стоял другой человек, если ее вообще можно было назвать человеком. Все черты внешности, что выдавали в ней вагранийку, служанки выделили и подчеркнули: резкие скулы выпирали на все еще молодом треугольном лице, подбородок выглядел еще острее, чем обычно. Раскосые вагранийские глаза подвели черной краской так, что разрез казался почти кошачьим, а бледно-серая радужка смотрелась жутковато. Длинные седые волосы выпрямили и убрали в безупречно гладкий высокий хвост, голову вместо обруча охватывала тонкая серебряная цепочка, к которой крепились подвески с прозрачными кристаллами. Мочки ушей, губы и верхние фаланги пальцев посеребрили.

Слишком высокая для женщины, Артанна смотрелась еще выше. Обычно на ее тощем теле любая одежда висела мешком, сейчас же под него подогнали каждую пядь ткани. Узкое верхнее платье из плотного черного атласа стягивало талию и бедра, разрез на подоле открывал взору нижнюю юбку из легкого серого шелка. Стоячий воротник переходил в глубокий вырез, демонстрировавший несколько старых шрамов на груди — напоминание о плене в Рундкаре. Черный шлейф с серебристой вышивкой по канту тянулся на добрых три шага. Рукавов у платья не было — искромсанные шрамами руки Артанны создавали зловещий контраст с изящным нарядом.

Так она и должна была выглядеть, если Эсмий действительно задумал то, о чем догадывался Симуз. Грамотный ход. Такое зрелище впечатлит и отвлечет кого угодно от истинного замысла Магистра.

— Доволен? — спросила она.

— Весьма эффектно. Никогда не видел подобного.

Жестом он отослал рабынь, напоследок еще раз поблагодарив за отличную работу.

— Неудивительно. Это церемониальное облачение ваграниской знати, — сухо сказала Артанна. — Что бы ты обо мне ни думал, я не идиотка, Симуз Джеридас. Как только увидела наряд, сразу сообразила к чему идет дело. Эсмий намерен заявить о моих правах Шано публично.

Она говорила с холодным спокойствием и держалась отстраненно. Это давалось ей так естественно, словно она провела большую часть жизни не в казармах, а на родине, в залах Валг дун Шано с другими советниками. Артанна даже говорила иначе. Прежние нервозность и порывистость движений куда-то испарились. Симуз понятия не имел, что она была способна на подобную перемену.

А еще он понял, что запомнит ее такой навсегда. И раз впечатлило даже его, то и остальных проймет.

— Я пришел к тому же выводу, — кивнул эмиссар. — Что думаешь?

— Сыграю роль, которую он мне дал. По крайней мере, теперь становится понятно, зачем я ему понадобилась. Пойдем.

— Погоди. Не хватает одной мелочи, — Симуз вытащил из поясного кошеля браслет с синим камнем. Тем самым, который так удачно выкрал до того, как до Артанны добрался Данш. — Ювелир сделал для твоей семейной реликвии новую оправу. Дай руку.

Артанна удивленно приподняла бровь и ничего не сказала, лишь позволила застегнуть браслет на левом запястье.

— Теперь ты готова. И, прошу, веди себя прилично.

— Я умею держаться в обществе, — отозвалась Артанна. — Просто редко выпадала возможность. Спасибо, Симуз. И еще кое-что. — Она расправила шлейф и взглянула эмиссару в глаза. — Рабыни солгали. Тот, кто шил это одеяние, прекрасно знал, что делал. Здесь каждый стежок выполнен так, как нужно. Откуда эннийцам знать такие детали вагранийского быта?

***

Симуз провел Артанну тайным ходом, что соединял разрозненные постройки дворцового комплекса Флавиесов. Сотню лет назад среди эннийской знати было модно выносить некоторые залы и помещения отдельно от основного здания. В одно из таких они и следовали. Эсмий скромно называл его Ажурной беседкой, хотя беседовать и закусывать там могли одновременно человек шестьдесят — настолько она была велика.

Когда они добрались до места встречи, небо над Сифаресом уже потемнело. Стража молча расступилась перед эмиссаром и его спутницей, убедившись, что оба были безоружны.

— Идем?

— Да, — кивнула вагранийка. Симуз распахнул резные двери. В нос ударила смесь благовоний, масла для ламп, воска и фруктового вина. Они очутились в маленькой зале, где их встретили безмолвные слуги. Из глубины беседки доносились голоса — несколько мужчин о чем-то спорили по-эннийски, звенели бокалы. Кто-то смеялся.

— Кажется, начали без нас, — заметила Артанна.

Симуз узнал одного из слуг. Раб-евнух входил в свиту Эсмия.

— Здравствуй, Аллар, — поприветствовал эмиссар. — Нас ждут?

Раб поклонился.

— Давно. Прошу, идите за мной.

Симуз попустил Артанну вперед. Он шел, оглядываясь по сторонам, хотя понимал, что здесь точно мог чувствовать себя в безопасности. Блики сотни свечей отражались в витражный стёклах, выполненных по гацонской моде. Громадные окна занимали все пространство от пола до потолка. Артанна же смотрела прямо перед собой, словно не замечала окружавшей ее красоты. Что-то в ней переменилось, и переменилось слишком быстро. Видеть ее сдержанной и учтивой было чертовски непривычно.

Раб остановился в начале залы, подал знак другому слуге и отошел в сторону. Людей, впрочем, здесь было немного, зато каких! Симуз насчитал всех семерых Магистров — самому молодому было не меньше сорока. Гости словно соревновались друг с другом в богатстве нарядов: даже на мужчинах драгоценностей было столько, что хватило бы выкупить небольшое королевство. За длинным низким столом прислуживали две темнокожие рабыни неземной красоты. У девушек, должно быть, отсутствовали языки либо они были немы: другую прислугу на такие встречи не брали. По характеру блюд и отсутствию лишних свидетелей эмиссар убедился, что сбор Магистров в действительности был тайным. В беседке оставили лишь все необходимое.

Эсмий повернулся к вошедшим и просиял:

— Наконец-то! — он поднялся с подушек и направился к ним. — Мы уже заждались.

Разговоры смолкли. Артанна не шелохнулась даже когда за ее спиной закрылись двери.

— Почтенные Магистры! Верные слуги нашей необъятной родины! — сыпал любезностями Эсмий, приближаясь к вагранийке. Симуз видел, как заходили желваки на ее лице, но она не проронила ни слова, лишь еще выше вздернула подбородок. — Сегодня я заявил, что пора действовать, и все вы меня поддержали. Эннии нужен Ваг Ран, а Ваг Рану — Энния. В дни своей молодости я вел переговоры с одним вагранийским Шано. Признаюсь, этот советник меня покорил: прогрессивные взгляды, мудрость, прозорливость — черты, которые его народ редко демонстрирует чужакам. Мы вели увлекательную переписку, и я даже имел честь принимать его в Эннии. Никогда не встречал столь открытого вагранийца, клянусь! Пожалуй, нас даже можно было назвать друзьями. Советник многое рассказал мне о Ваг Ране и заставил иначе посмотреть на этот недружелюбный и закрытый народ. Поверьте, у нас гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Именно тогда, чуть больше тридцати лет назад, я понял, что Эннии стоит во что бы то ни стало наладить отношения с Ваг Раном. И с тех пор работал над этим.

Эсмий взял Артанну за руку и подвел к столу. На Симуза он даже не взглянул.

— Того советника звали Шано Гириштан нар Толл, и я до сих пор скорблю о его гибели. Все вы знаете, что произошло с его Домом.

Магистры согласно кивнули. Эсмий взглянул на Артанну и тепло улыбнулся, словно действительно вспоминал что-то хорошее. Может и вспоминал — не был же он таким сукиным сыном с самого рождения.

— И все же Гириштан не был бы собой, сдавшись так просто, — продолжал энниец. — Они убили его сына Валгиша, но никто из заговорщиков и помыслить не мог, что Гириштан успеет передать титул главы Дома дочери. Ее списали ее со счетов, когда отправили в Хайлигланд. И они просчитались. У Дома Толл есть полноправный лидер и наследник.

— Так это она? — спросил Магистр в вышитой жемчугом алой тунике и указал длинным пальцем на Артанну. Энчах — самый молодой род Магистрата. Но Симуз знал эту семью как одну из самых деятельных. И помнил, что с Домом Флавиес они дружбы не водили.

— Перед вами Шано Артанна Шуллит Одиша Ихирра нар Толл, единственная дочь и преемница Гириштана нар Толла. За ней охотились заговорщики, убившие ее отца, и она выжила. Спустя тридцать лет Заливар нар Данш, захвативший власть в Рантай-Толле, обманом взял ее в плен, желая использовать своих целях. Она бежала и выжила. Шано Артанна видела бесчинства, на которые способен этот тиран. И, что важнее всего, она поведала нам, зачем он устроил все это. Данш хочет открыть Дверь. — Магистры удивленно уставились на Эсмия. — Должен заметить, ему это почти удалось. К счастью, теперь он не сможет этого сделать. До тех пор, пока мы не позволим.

Артанна понимающе улыбнулась и украдкой тронула браслет. Она все понимала, осознавала свое положение и знала, что полностью зависима от Эннии. И все же безропотно согласилась играть роль, уготованную ей Эсмием. Симуза не покидало беспокойство. Такое поведение настолько не вписывалось в характер бывшей наемницы, что сейчас пугало. Не могла же она и вправду так внезапно обрести благоразумие? Неприятное предчувствие холодной змеей пробежало меж лопаток.

— Она умеет говорить? — спросил другой Магистр, бесстыдно рассматривая шрамы на груди женщины.

— Она умеет говорить на нескольких языках, но, к сожалению, мало практиковалась в эннийском, — обворожительно улыбнувшись, ответила Артанна. — Готовы дать мне пару уроков?

Магистр одобрительно хмыкнул, но до ответа не снизошел.

— Итак, я хочу, чтобы госпожа Толл возглавила грядущие перемены в Ваг Ране, — заключил Флавиес. — Не просто возглавила, но стала их символом. Душой, если вам угодно. Рассказ о ее трагедии разорвет людские сердца, а воля к победе — зажжет их. Я не знаю никого, кто подошел бы на эту роль лучше, чем она. Скажите, Шано Артанна, — обратился он к ней, — на что вы готовы, чтобы отомстить Даншу за все горести, что он вам причинил?

Вагранийка ответила не сразу. Пристально посмотрела советникам в глаза, встретилась взглядом с каждым, и не всякий этот взгляд выдержал. Для них, даже не сомневавшихся в собственном величии, она была экзотикой. Таинственной фигурой на чужой игральной доске, а потому не беспокоила, но лишь развлекала. Артанна кивнула своим мыслям и, наконец, взглянула на Симуза. Он понял, что она догадывалась о том, кем для них являлась. Сотница часто действовала на эмоциях, поддавалась порывам чувств. Но она не была дурой.

— На все, уважаемые Магистры, — сказала она по-эннийски. — У кровной мести в Ваг Ране нет ни срока давности, ни границ. Вы и представить не можете, насколько далеко она может зайти.

Сыграла великолепно. Даже Эсмий принял ответ как должное.

— Почему же? Я прекрасно осведомлен о серьезности вагранийцев в вопросах личных счетов.

— Итак, когда начнем? — спросила единственная женщина-Магистр. Дариния из рода Фикха — самая богатая и несносная старая перечница, какую знавал Симуз. Но с этой всегда можно было договориться. Вопрос стоял лишь в цене.

— О, мы уже начали, дорогая Дариния, — ответил Эсмий. — В Ваг Ране ведутся приготовления, менестрели начали разносить песни о Деве Толлов, люди ропщут… Осталось всего несколько лун до того, как наступит подходящий момент.

Слуги обновили вино в высоких стеклянных бокалах, и Эсмий поднял свой:

— Запомните этот день, друзья. То, к чему мы шли столько лет, скоро случится. Ликуйте, купцы, ибо грядут новые возможности. Возрадуйтесь, магусы, ибо тайна Двери скоро откроется нам. — Симуз видел, как дрогнула рука Артанны. Тонкая ножка бокала едва не треснула под ее пальцами — до того сильно вагранийка ее сжала. — Но пока я хочу познакомить вас еще кое с кем.

Симуз напрягся. По позвоночнику снова пробежали знакомые холодные искры — мерзкое предчувствие чего-то тревожного. Он бросил короткий взгляд на Артанну — она хорошо скрыла удивление, но тоже инстинктивно собралась, готовясь защищаться.

— Как я уже говорил, Гириштан нар Толл не был бы собой, кабы не предусмотрел трагичного итога. Госпожу Артанну он вовремя отправил в Хайлигланд, чем спас ей жизнь. Сына он уберечь не успел, зато позаботился о том, чтобы молодая супруга Валгиша вовремя отправилась в Эннию.

С другого входа в зал вошли двое: красивая вагранийка немного старше Артанны и совсем молодой юноша — он даже не успел полностью поседеть, что в Ваг Ране считалось признаком незрелости.

Артанна переменилась в лице и охнула. Симуз с тревогой смотрел на нее, а Сотница не могла оторвать глаз от женщины.

— Мертвые боги! Рошана… — сдавленно произнесла она. — Ты жива.

Эсмий зачем-то захлопал в ладоши, и Магистры подхватили его дурацкую инициативу. Артанна сорвалась с места и бросилась к вагранийке, желая обнять. Та отстранилась.

— Здравствуй, Артанна, — тепла в ее голосе не было и в помине.

— В чем дело? — Сотница перевела взгляд на юношу. — Это...

Рошана не ответила. Эсмий подошел к ним и обнял ее за плечи.

— Мы договорились, что Рошана проведет некоторое время в Сифаресе, пока страсти в Ваг Ране не улягутся, — пояснил он. — Но прибыла она к нам с ребенком под сердцем, даже Гириштан и Валгиш не знали об этом обстоятельстве. Но вскоре до нас дошли вести, что возвращаться Рошане стало некуда. Когда пришел срок, она родила сына, а я предоставил им кров — все это время они жили в моей резиденции в Даджирате. Познакомьтесь, это юный племянник Артанны и сын ее брата Валгиша Фештан нар Толл. — Артанна застыла, не смея проронить ни слова. Симуз видел, как она побледнела. — Мы скрывали его существование тридцать три года и теперь рады представить миру. Очень интересный молодой человек. Я ожидаю, что он сыграет важную роль в грядущих событиях.

Симуз ощутил прилив ярости. Так вот что утаивал этот старый хрыч. Выходило, что он задумал вагранийскую авантюру еще тридцать лет назад. Тридцать лет подготовки, сбора сведений, воспитания чужих отпрысков и слежки по всему материку. И лишь сейчас обстоятельства сошлись нужным образом.

Самой опасной чертой Эсмия было поистине безграничное терпение. Старый паук тихо плел свою паутину и глядел на десятилетия вперед. Он умел выжидать годами. И, черт возьми, всегда получал желаемое. Симуз давно усвоил это на собственной шкуре и внезапно осознал, что всерьез тревожился за Сотницу.

Теперь ей не выкарабкаться. Как и этому племяннику. Все давно решено за них.

Артанна все же справилась с эмоциями и, выдавив из себя улыбку, протянула руку юноше:

— Здравствуй, Фештан. Ты безумно похож на отца. Я уже не надеялась встретить кого-то из семьи и очень рада знакомству.

Вместо ответа он задрал голову повыше и, на миг поколебавшись, плюнул Артанне в лицо. Но промахнулся — слюна попала ей на воротник. В зале снова повисла гробовая тишина.

— Шлюха! — крикнул он и демонстративно зашагал прочь из зала.

Рошана охнула, бросила испуганный взгляд на Эсмия и, не дождавшись реакции, молча вышла следом за юнцом.

— Кто, говорите, занимался его воспитанием? — обратилась Сотница к Флавиесу.

Магистры глумливо захихикали и начали перешептываться. Эсмий не изменился в лице, но его уши слегка порозовели. Он пожал плечами:

— Увы, Фештан все же еще слишком молод, а юности свойственны глупые поступки. До недавнего времени он и вовсе не знал о вашем существовании, Шано Артанна. Полагаю, ему понадобится время смириться с тем, что он не единственный наследник Дома Толл, а ваша биография… несколько необычна для женщины его народа. Впрочем, вы еще не раз сможете поговорить: с этого дня госпожа Рошана с сыном будут снова жить в моем дворце.

Он бросил ледяной взгляд вслед матери грубияна. Магистры, наблюдавшие за сценой, явно наслаждались происходящим.

— Поздравляю со счастливым воссоединением, Шано Артанна, — обратилась к ней Магистресса Дариния. — Видят боги, вам понадобится все присутствие духа еще до того, как ваши ноги ступят на родную землю. Искренне желаю вам удачи. Нам, женщинам, иногда приходится напоминать мужчинам, что их власть не так незыблема, как им кажется. А если вам потребуется помощь в воспитании сопляка, обращайтесь. — Магистресса перевела взгляд на Симуза и ядовито улыбнулась. — У Эсмия всегда были большие пробелы в вопросах семейного воспитания.

В кои то веки эмиссар согласился с этой стервой. Фештан нар Толл грозил стать проблемой, не успев связать и двух слов.

2.3 Миссолен

Миссолен встретил Демоса мерзким ливнем и промозглым ветром. Впервые за многие годы весна в империи выдалась настолько отвратительная, что даже городские крысы не шуровали по улицам бедняцких кварталов. Зато окружающая действительность идеально отражала настроение канцлера.

— Никак не могу привыкнуть к этой погоде, — ворчала Виттория, кутаясь в накидку с меховой опушкой. Их с Демосом экипаж вплотную подъехал к парадной лестнице резиденции Деватонов, но супруги никак не могли собраться с духом, чтобы выйти под дождь. По крыше монотонно долбили тяжелые капли, и канцлер почти не слышал голоса жены из-за шума воды. — То стужа, то жара, то дождь недели напролет… В Гацоне было куда лучше. Проклятый город…

— Бывает и хуже. В том же Эллисдоре, к примеру, такая погода стоит даже летом.

— О, величайшее утешение, — съязвила Виттория. — Бедняжка Грегор. Хорошо хоть, Рейнхильда наконец-то выбралась из того каменного мешка, что они гордо зовут замком.

Демос пожал плечами.

— Выбралась из одного, но сразу же попала в другой.

«Едва ли ей от этого легче».

Он знал, что Виттория и Рейнхильда если и не были подругами, то сохранили теплые отношения даже после мятежа Грегора. Несколько раз Демос перехватывал их переписку, но ничего нового и полезного для себя не нашел. Обычные разговоры знатных дам о быте, священных праздниках и размере милостыни.

«Удивительно, но у леди Рейнхильды прекрасный поэтичный слог. Читать одно удовольствие, даже если она описывает ужасы голодной зимы».

— Пора отдаться во власть стихии, — вздохнула Виттория и постучала оконному стеклышку. Слуги тут же открыли дверцы с обеих сторон. Промокший до нитки Ихраз подал Демосу трость.

Канцлер спустился первым и заботливо поправил съехавший с головы супруги капюшон, когда та сошла со ступеней экипажа.

— Где леди Эльтиния? — спросил он подошедшего мажордома. Слуги несли конструкцию, похожую на небольшой шатер. Но опоздали: к этому моменту Демос промок до исподнего, а капюшон Виттории насквозь пропитался влагой.

Управляющий поклонился.

— Ваша мать в Зале Поминовения, ваша светлость. Она проводит там почти все время с тех пор, как… — Он умолк, поймав неодобрительный взгляд Виттории. — С возвращением, господа. Как прошла дорога?

«Будь проклято Лутинское море весной! В сомнениях, тяжких думах, штормах и беспокойстве — вот как она прошла».

Демос вымученно улыбнулся:

— Могло быть и лучше, благодарю. Пожалуйста, сейчас же позаботьтесь о леди Виттории, — попросил он. — Не хватало еще, чтобы она подхватила лихорадку.

— Непременно, — поклонился мажордом и сделал это настолько изящно, словно жуткий ветер не трепал полы его камзола. — Госпожа, прошу, следуйте за мной. Купальня уже готова и ужин...

Виттория отмахнулась от него, словно от назойливого овода, и взглянула на Демоса.

— А ты?

— Обязательно присоединюсь к тебе, но чуть позже. Нужно поговорить с матерью. Не волнуйся, я не простужусь.

«Даже если буду при смерти, ты всегда вытащишь меня. Жена-целительница — дар, на который я не смел и рассчитывать. Жаль лишь, что говорить об этом даре опасно даже там, где нет ушей церковников».

Виттория укоризненно покачала головой и поджала губы.

— Не задерживайся, — сказала она и последовала за мажордомом. Слуги уже вовсю разбирали многочисленный скарб, привезенный Деватонами из путешествия.

— Конечно, — проговорил он ей вслед и смахнул плюхнувшуюся на лоб каплю.

«Знакомый взгляд. Когда вернусь, получу по самую макушку. Она будет ворчать и журить за беспечность, клясться, что больше не станет меня лечить, если я не задумаюсь о здоровье… Боги, как же приятно знать, что о тебе кто-то заботится».

И все же Демос отчетливо помнил, как эта прекрасная во всех отношениях женщина без доли сомнения всадила вилку в шею покушавшегося на него человека. В Виттории Аро-Деватон текла горячая гацонская кровь, и забывать об этом было опасно. Даже ее супругу.

Шум дождя заглушал все тихие звуки, но Демос спиной почувствовал, как Ихраз сдвинулся с места.

— Пойдем, — приказал он телохранителю, и вместе они двинулись к небольшой домовой часовне, прижавшейся к огромному крылу имения. Мраморная крошка неприятно хрустела под сапогами, пока Демос торопливо шел по дорожке. — Есть новости?

— Множество, полагаю. Пока вы будете беседовать с матерью, мастер Юн предоставит мне отчет.

— Славно. Пусть и со мной поделится.

— Я ему не доверяю.

— Только Юну или всем людям Арчеллы?

Ихраз помедлил с ответом.

— Мастер Арчелла работает с нами за деньги, — наконец пояснил он. — Если кто-то предложит им больше…

Демос резко остановился и уставился на эннийцу прямо в глаза:

— Полтора года назад тебе тоже кое-что предложили, и ты меня предал, хотя ни разу не давал повода сомневаться в тебе все двадцать лет, что служил мне. Ты хорошо помнишь, чем все тогда закончилось, верно? — Ихраз опустил глаза. — Лахель была верна нам обоим, и то, что с ней случилось, произошло по твоей вине. Тогда погибло много тех, кто не заслуживал смерти. И многие из тех, кто заслужил кары, остались безнаказанными и сохранили власть. Заруби себе на носу, Ихраз: если человек захочет предать, он найдет способ это сделать. Ни деньги, ни страх, ни любовь его не удержат. — Энниец обреченно кивнул. — Я простил тебя. Дал второй шанс, ибо ты совершил ошибку и заплатил за нее сполна. Теперь я жду не просто службы. Я жду, что ты будешь видеть на несколько шагов вперед. И ошибок более не потерплю. Тебе ясно?

— Да, господин.

— Не смей обвинять тех, с кем работаешь, не имея на руках доказательств. Но если найдешь их, не утаивай.

— Я понял вас. Простите, господин.

«Надеюсь, после всего, что тогда случилось, у тебя появились особые причины сохранять мне верность и впредь».

— Поживем — увидим, — холодно ответил Демос. Они подошли ко входу в домовое Святилище, канцлер потянул мокрое кованое кольцо двери на себя. — Юна проводи в мои покои. Хочу лично выслушать все, что он скажет. А сейчас позаботься о том, чтобы нам с матерью не мешали.

«Ибо разбираться с многочисленными родственниками куда сложнее, чем играть в политику».

***

В этот час Святилище пустовало. Демос увидел лишь одного служку, старательно вычищавшего воск из подсвечников. Стекла в огромных витражных окнах потускнели: лишенные солнечного света, они не отбрасывали бликов на ряды скамей и каменный пол. Мраморная статуя Последнего сына Хранителя Гилленая наполовину скрылась во тьме алтарной ниши. Воздух застыл, всюду стояла тишина. Казалось, бог покинул это место.

«Если вообще когда-нибудь его посещал».

Служка встрепенулся, отвлекся от подсвечников и поклонился канцлеру, когда тот проходил мимо. Демос едва склонил голову в ответ и направился к богато украшенной резьбой и позолотой двери — входу в Зал Поминовения.

Вместе с Учением о Пути и верой в Хранителя латанийцы принесли на материк множество традиций, перекочевавших в быт местных жителей. Многие из новых обычаев касалась отношения к мертвым. Раньше на материке было принято хоронить покойников в земле. Прощание сопровождалось множеством обрядов, тризной, принесением клятв. На могилах высаживали деревья, кустарники или цветы, посвященные многочисленным богам-покровителям — считалось, что дух усопшего перейдет в растение и станет молчаливым стражем родной земли.

Латанийцы со своим Хранителем изменили все.

Светловолосые красавцы, прибывшие с острова Латандаль, принесли не только нового бога, но и новый порядок. В их распоряжении не было бескрайних просторов, они не могли позволить себе растрачивать земли на рощи для умерших собратьев, а потому своих покойников сжигали и верили, что их души после смерти отправлялись на небеса в Хрустальный чертог. А раз так, то зачем возиться с бесполезной телесной оболочкой? Развей прах по ветру в красивом месте да надейся когда-нибудь встретиться с покойником на небе, ибо важна лишь душа. Для жителей материка такой подход оказался еще и практичным, поскольку своевременное сожжение трупов останавливало распространение болезней.

«И все же наиболее полезной оказалась сама идея веры в единого бога. Больше контроля, меньше выбора. Но осознавали ли латанийцы, во что мы превратим их философию? Могли ли они предугадать, что из их простого учения вырастет Эклузум, чье влияние будет соперничать с властью императоров и королей? И прибыли бы они сюда, зная, насколько мы извратим их Путь?»

Как бы то ни было, в империи сжигали покойников уже много столетий. Однако древние обычаи смешались с новыми традициями и образовали довольно занятный сплав. Здесь было принято оставлять прах на память. По этой причине в имении Деватонов и появился Зал Поминовения.

Прах усопшего члена семьи делили на несколько частей и отправляли в города, с которыми тот был связан. У Деватонов таких было три: имение в Миссолене, родовой замок в Амеллоне, столице Бельтерианского герцогства, и замок Вилатан в одноименном графстве.

Часть пепла, оставшегося от Ренара, отправили в Амеллон, другую — в Эклузум, ибо младший брат Демоса был братом Ордена, а оставшееся леди Эльтиния приказала разместить в Миссоленской резиденции.

«Ибо Ренар родился в Амеллоне, служил в Эклузуме и погиб здесь же, в Миссолене. От моей собственной руки. Прошло полтора года, но она все еще не желает меня видеть. И вряд ли снова захочет».

После смерти младшего сына леди Эльтиния, самая яркая звезда Миссоленского двора, замкнулась в себе и отстранилась от светской жизни. Год, как и было положено, она носила строжайший траур, но даже по окончании этого срока не пожелала снять обета. Пиры и званые ужины в имении Девтонов прекратились. Умолкла музыка. Опустели сады. Демос не любил пышных торжеств, что Эльтиния устраивала с неуемной энергичностью, но сейчас, когда имение на долгие месяцы погрузилось в оцепенение, чувствовал, что ему не хватало тех ненавистных шума и суеты.

Вдовствующая герцогиня, потратившая столько лет на укрепление власти Дома Деватон, более не интересовалась ни политикой, ни богатством, ни блеском. Практически все время она проводила в Зале Поминовения или в оранжерее. Любимые розы остались едва ли не единственной ее земной радостью.

Спускаясь по широкой каменной лестнице, Демос размышлял, что скажет матери, но так и не додумался ни до чего путного. Раз за разом он пытался с ней поговорить, объясниться, рассказать, почему был вынужден это сделать. Но она не слышала его, лишь глубже погружалась в тоску и скорбь. И все же он не оставлял попыток.

«Я не надеюсь на прощение. Сам себя никогда не прощу за то, что сделал. Но хочу, чтобы она вернулась к нам — ко всем, кого оставила, став затворницей. Весь Дом в опасности, пока на троне сидит младенец, Эклузум играет в политику, а Грегор Волдхард водит опасную дружбу с рундами. Она нам нужна. Если со мной что-то случится, главой Дома станет Линдр. И он не справится или натворит таких дел, что погубит всех. Что мне же сделать, чтобы вернуть ее?»

Лестница вывела его в длинный вытянутый зал: вдоль стен располагались ниши с прахом и статуями предков-бельтерианцев. Мать стояла почти в самом конце этого коридора, неподвижно разглядывая мраморную фигуру Ренара. Демос поднял трость, чтобы та не цокала по влажным каменным плитам подземелья, и, стараясь не издавать ни звука, проследовал к Эльтинии. Света отчаянно не хватало, и канцлер пожалел, что не захватил лампу. Кое-где свечи догорели, и некоторые ниши полностью погрузились во мрак. Бородатые герцоги, графы, бароны, вооруженные мечами, плугами и даже весами взирали на него с полным безразличием. Тускло блестели серебряные диски на их каменных шеях. Пахло гарью, сыростью и тоской.

Эльтния не издала ни звука и даже не пошевелилась, когда он подошел — так и стояла, запрокинув голову и разглядывая лицо младшего сына, черты которого придали камню с удивительной точностью. Брата изобразили воином Ордена — в парадном доспехе Эклузума, с церемониальным мечом в руках. Скульптор проработал каждую деталь так искусно, что казалось, в следующее мгновение статуя оживет, вздохнет полной грудью и ловко спрыгнет с постамента.

От этого было еще горше.

— Энриге Гацонский шлет тебе любовь и множество даров, — тихо проговорил Демос, поравнявшись с матерью. — Здравствуй, матушка. Как ты себя чувствуешь?

Эльтиния не ответила. Казалось, мать и вовсе его не слышала.

Она постарела. Вся тяжесть возраста, с которым она успешно боролась и который так долго скрывала, навалилась на нее так резко, что едва не раздавила. На некогда завораживавшем хищной эннийской красотой лице прорезались глубокие борозды морщин, тело отощало и болезненно высохло, руки дрожали. Вся она словно сгорбилась, уменьшилась, сломалась. И черный цвет строгого одеяния лишь подчеркивал эти изменения.

«Она не хочет выходить из башни скорби, что сама для себя возвела. А я не могу ее заставить».

— Ответь мне что-нибудь, пожалуйста, — взмолился Демос и легко тронул мать за локоть.

Она отшатнулась от него как от огня и метнула полный ярости взгляд.

— Не смей ко мне прикасаться!

Демос отступил назад и развел руки в примирительном жесте:

— Как пожелаешь.

Эльтиния потянулась за лучиной и принялась нарочито медленно зажигать новые свечи в ногах статуи. Черная траурная вуаль съехала с ее головы, обнажив растрепанные седые волосы.

«Она совсем перестала следить за собой. Даже не тратит время на прическу».

Это было немыслимо. Даже когда умер отец Демоса, вдовствующая герцогиня носила траур с таким изяществом, что ее нарядам и уборам завидовали столичные модницы. Всем своим видом она показывала, что даже смерть главы Дома не способна ее сломить.

«И все же даже у такой эннийской змеи, как она, нашлось слабое место».

— Я довольно ясно дала понять, что больше не хочу тебя видеть, — не отрываясь от своего занятия, проговорила мать. — Зачем ты пришел?

«Еще раз попытаться».

— Поговорить. Мне...

— Ты убил собственного брата, Демос, — отрезала Эльтиния. — Ренара! Самого достойного из всех вас. Моего мальчика… — Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. — Нам больше не о чем разговаривать.

— Матушка, пожалуйста, выс…

Нервным взмахом руки она заставила его умолкнуть.

— Я пробуду в Миссолене еще несколько лун до Дня Поминовения, а затем удалюсь в Амеллон или вовсе в Сифарес. Перед моим отъездом мы попрощаемся, как того требуют приличия, чтобы не породить ненужных слухов при дворе. А сейчас убирайся! Оставь меня в покое...

Демос взял лучину и зажег свечи возле начавшей темнеть от времени статуи отца — прах Ренара водрузили рядом с ним.

— Мне нужна твоя помощь, мама. Не прощение, не понимание. Наш Дом в опасности, и я не уверен, что смогу в одиночку защитить всех вас.

Она повернула к нему лицо. Ему почудилось, что в глубине ее ввалившихся глаз мелькнула искра интереса.

«Показалось, конечно же. Ей все равно. Уже давно».

— В Турфало я говорил с Грегором Волдхардом, — торопливо заговорил канцлер, боясь, что она в любой момент потеряет интерес. — Он намерен идти на нас войной и не отступится. Совет регентов не считает его серьезным противником и ошибается. Эклузум видит угрозу лишь в ереси, но не хочет видеть армии рундов за спиной Хайлигланда. Все они не осознают до конца, что случится, если Волдхард вторгнется в империю.

— Ты сам заварил эту кашу, и с чего я должна тебе помогать?

«Как избирательно у тебя работает память! Вероятно, скорбь ее отшибла. Именно ты передала мне донос, что послужил поводом отлучить Грегора от церкви. Этот камушек вызвал лавину, которая едва не снесла всех нас. А теперь ты внезапно забыла о своей роли?»

— С того, что мы все еще семья, — сухо ответил Демос и счистил воск с пальца. — Единственное, что у нас осталось — мы сами. Ренара больше нет, да и будь он жив, это мало что бы изменило: он принадлежал Ордену и дал обет безбрачия. Виттория никак не может понести, и я начинаю сомневаться, что сможет, но разводиться с ней не стану. Поэтому единственное наше наследие — Линдр и его потомство. Он тупица и болван, но с крепким семенем. Я прошу тебя присмотреть за ними.

Эльтиния равнодушно пожала плечами и задула лучину.

— За ними успешно присматривают люди, которых ты приставил к детям Линдра.

— Я не хочу его запугивать. Я хочу добиться его верности. Это сможешь сделать только ты.

— То есть теперь ты хочешь подружиться с братом? Одного убил, второго запугал, а нынче желаешь заручиться его преданностью?

«Братья имеют свойство заканчиваться. Если, конечно, твоя высохшая утроба не сотворит чудо».

— Именно так, матушка.

Эльтиния отошла от статуи и подняла глаза на канцлера. Он не смог прочитать, что значил ее взгляд.

— Я не могу понять одного, Демос, — тихо проговорила она. — Наш Дом предали оба брата — и Линдр, и Ренар. Так почему ты оставил в живых одного, но убил другого?

Демос печально улыбнулся.

— Линдр не умеет думать своей головой и легко попадает под чужое влияние. Стоило оставить его без присмотра, как над ним тут же закружились церковники. Но едва мы раскрыли его интригу и пригрозили наказанием, братец тут же сделался шелковым. Он безобиден, мама. Линдр точно теленок, которого можно вести на поводке куда захочется. С Ренаром все было иначе. — Он прикоснулся к холодному мрамору статуи. — Даже после вступления в Орден у него был выбор: предупредить нас об угрозе или присоединиться к заговору Ладария. Он выбрал последнее и использовал свое имя и связи в Эннии, чтобы подставить меня в интересах Великого наставника. Его действия стравили меня с Грегором, вынудили защищаться, и все это вылилось в негласную войну кузенов. Ренар знал, что Изара носила сына императора. Знал, но ни словом не обмолвился, не дал ни единого знака, чтобы я мог предотвратить конфликт с Хайлигландом! Если бы я знал раньше…

— Он предлагал тебе спасение.

— Спасение? — прошипел Демос. — Знаешь, как звучало это спасение? Смерть или изгнание всего нашего Дома без возможности вернуться в земли Криасморского договора до шестого колена, если я признаю вину. Не одного меня, а всех нас — тебя, Линдра с детьми, Витторию… — Он начал задыхаться от волнения и обилия свечного дыма. — И все почему? Потому что в моей крови течет колдовская кровь. Твоя, мама! Эннийская! Лишь за это он был готов лишить нас всего. Я не мог позволить это Эклузуму, — прошептал он. — Не мог допустить, чтобы вы…. Вас…

Эльтиния не выдержала. Эхо ее сдавленных рыданий прокатилось под арочными сводами низкого потолка. Демос рухнул на колени и прижался щекой к рукам матери.

— Мне нет прощения, знаю, и я не смею его просить, — шептал он, позволяя слезам течь по обожженному лицу. — Мне предстоит жить с этим и гореть вечно за то, что я сделал и еще сделаю. Я убийца, интриган и политик. Но я Деватон, мама. — Он поднял на нее глаза и, к своему облегчению, не увидел в них той необузданной ненависти, с которой она на него глядела. — Я всегда защищал и буду защищать всех вас. Даже от самих себя. Даже кровью, сталью и огнем. Я просто не могу иначе.

Тело матери содрогнулось, она вырвала руки из хватки Демоса и торопливо вытерла лицо краем вуали.

— Не унижайся, сын. Не оправдывайся. Не ищи прощения. Как бы ни было больно это признавать, ты действительно унаследовал все черты наших кровей — и бельтерианских, и эннийских. И главой Дома стал не только по праву рождения. А потому встань и более никогда, слышишь, никогда не смей показывать слабости даже предо мной.

Демос молча поднялся, опираясь на трость.

— Ренар предал нас и заслужил наказание, — продолжила Эльтиния. — Как герцогиня и старшая женщина Дома, я это понимаю. Но как мать, никогда этого тебе не прощу. — Она подняла полные слез глаза на статую. — И все же мое предназначение, как женщины Деватон и твоей матери, помогать тебе. Я тоже проявила слабость, покорилась горю, отдалась скорби без остатка и на время забыла, что враги всюду. Это было ошибкой. — Она поправила вуаль и разгладила складки на юбке. — Я помогу тебе, но не ради тебя и твоей политики, но ради внуков — ныне живущих и будущих. Они не заслужили наказания за грехи идиотов-отцов.

«Уже что-то».

У Демоса защемило сердце. То ли от облегчения, то ли от предвкушения грядущих опасностей.

— Спасибо, матушка, — он потянулся было к ней, но понял, что еще рано навязываться. Сегодня и так произошло слишком много важного.

Эльтиния ласково прикоснулась к сжимавшей меч руке каменного Ренара и повернула голову к Демосу:

— После всего, что случилось с нами за эти годы, все, что я могу сейчас — постараться, чтобы гибель Ренара не оказалась напрасной.

— Разумеется, — с готовностью согласился канцлер.

«Меньше всего я хочу узнать, что он погиб зря»

— Но если ты не убережешь Линдра, клянусь, я сама убью тебя.

3.1 Эллисдор

Грегор Волдхард обид не прощал и не забывал. Альдор знал, что ему еще аукнется выходка в Турфало, и его не спасут ни многолетняя дружба, ни высокое положение при дворе, ни сам Хранитель со всем вознесшимся в Хрустальный чертог святым потомством. Если король захочет от кого-нибудь избавиться, он найдет способ.

Они провели в Гацоне несколько шумных дней, а затем, сердечно распрощавшись с Рейнхильдой, отправились в долгое путешествие обратно в Эллисдор. Все это время эрцканцлер жил в ожидании наказания.

Но кары не последовало.

На людях Грегор держался как ни в чем ни бывало: иногда шутил, порой гневался, усердно молился и выходил в народ. Альдор заметил, что настроение толпы переменилось: люди, что некогда обожали и были готовы пролить кровь за молодого короля, ныне все чаще молчали. Все реже барон видел улыбки и смеющиеся лица, когда Грегор выходил к черни. Кое-где народ роптал и даже писал прошения: юг Хайлигланда лишился возможности торговать с имперцами и терпел бедствия. Но король был непреклонен в решении отправиться в Священный поход.

Всю дорогу от Ульцфельда, где Альдор оставил захворавшую супругу на попечение домочадцев, они с Грегором обсуждали лишь дела. Казалось, их дружба иссякла окончательно. Эрцканцлер убедился в этом, когда, вернувшись в Эллисдор не получил традиционного приглашения отужинать в компании короля. Ни в первый вечер, ни в последующие.

Он понимал: теперь все будет иначе, и единственное, что спасет его голову от расставания с туловищем — поистине безукоризненная служба. На какое-то время. Но стоит допустить ошибку, и гнев Грегора обрушится на него со всей неукротимой мощью.

Альдор думал об этом, медленно шагая по улицам Нижнего города. Заседание в ратуше закончилось, и он решил пройтись до замка пешком. Охрана держалась на почтительном расстоянии, дабы не мешать его размышлениям, а верный Ганс шел впереди, разгоняя замешкавшихся горожан.

В кои то веки распогодилось: рынок шумел пуще обычного, наряженные люди высыпали на улицы и самозабвенно торговались, музыканты и бродячие актеры развлекали зевак на площадях. Для карманников, должно быть, такой день был истинным праздником.

Выстроенный из темного камня и промасленного дерева Нижний город нежился под лучами долгожданного северного солнца. Воздух пропитался запахами свежесваренного пива, смолы, сена и каши с кореньями, что торговцы продавали прямо на улице, а из открытых настежь окон таверн тянуло незабываемым ароматом знаменитой крепкой настойки.

Здесь, в Эллисдоре, народ пострадал от реформ короля меньше прочих хайлигландцев. Именно в столице самопровозглашенного королевства люди продолжали искренне любить и поддерживать Грегора. Зауважали они и Альдора, однако для того, чтобы завоевать их доверие, потребовалось два года. Два года непрерывной работы, уловок, договоров и бесконечных разъездов по стране.

— Доброго дня вашей милости! — коробейник с кульками жареных орехов ловко отскочил в сторону и умудрился поклониться, не рассыпав товар. — Не желаете ли жареной лещины? Прекрасные орешки! Прошлогодние и крупные, как слезы Гилленая!

— Не богохульствуй, — ответил эрцканцлер и кивнул на возвышавшееся над площадью Святилище. — Бог видит все.

— Конечно, ваша милость. Именно так — видит все. — Коробейник уставился на эрцканцлера немигающим взглядом светлых, словно рыбьих, глаз. Только сейчас Альдор рассмотрел уродливый шрам на его лице, тянувшийся от уха до губы. — И наши благие дела, и грехи, что мы тщательно скрываем. Наступит день, когда Хранитель и святые дети его осудят каждого по деяниям их. И кто знает, окажетесь ли вы в Хрустальном чертоге в вечном блаженстве или будете гореть в муках под пытками демонов Арзимат?

Ганса перекосило от возмущения, и слуга выступил вперед:

— Как ты смеешь говорить с милордом эрцканцлером в таком тоне? Смерд проклятый!

Альдор жестом остановил его.

— Тихо, Ганс. Все в порядке. — Он жестом успокоил ощетинившуюся стражу. Вокруг них начали собираться горожане, с интересом наблюдавшие за развернувшейся сценой.

— Но ваша милость… Это непочтительно! — не унимался слуга.

— Господь всех рассудит в свое время, — отмахнулся Альдор и обратил взор на коробейника. — Так за что же мне, по-твоему, гореть в муках?

Торговец, понимая, что привлек лишнее внимание, стушевался.

— Ходят всякие слухи, ваша милость. Но, уверен, они ничего не стоят!

— О чем же говорят люди? Поделись, не бойся.

Барон знаком приказал Гансу разогнать зевак и подошел ближе.

— Что же они говорят? Должно быть, нечто очень важное, раз ты дерзнул ерничать на глазах у всего города. Так поделись со мной, будь любезен.

Альдор видел, что коробейник начал всерьез бояться. Зачем он вообще привлек его внимание? Зачем говорил неподобающие речи? Неужели то было предупреждение?

Он стал параноиком, и с годами это лишь усиливалось. Чем глубже Альдор погружался в политику, тем сильнее становился и его собственный страх.

— Я жду, — холодно улыбнулся он.

Коробейник бросил тревожный взгляд на окруживших его гвардейцев и вцепился в свой лоток так отчаянно, что костяшки пальцев побелели.

— Толкуют, что матушка его величества… Что она…

— Ну же!

— Что она не сама тогда выбросилась с башни, — дрожащими губами прошептал торговец. — Дескать, погубили ее… Али имперцы, чтобы наказать короля. Али сам король… — он осекся. — Простите, ваша милость! Язык мой поганый и уши гадские! Вечно слушаю сварливых баб на базаре, а они уж такого напридумывают… Им бы лишь посплетничать!

— Значит вот оно что, — спокойно улыбнулся эрцканцлер. — Хочешь, я расскажу, как все было?

Коробейник громко сглотнул и робко закивал.

— Как тебя зовут?

— Хильг, ваша милость.

— Слушай же, Хильг. — Альдор положил руку на плечо торговцу, и тот вздрогнул. — Сестра Идонея была прекрасной женщиной, и наш король очень любил ее. Но, к сожалению, господь не даровал этой женщине сил справиться с испытаниями, что выпали на ее долю. Ее душевное здоровье было подорвано, и ничто более не могло сделать ее счастливой: ни любовь короля, ни обожание народа, ни вера в Хранителя. Ее душевная болезнь длилась очень долго, но никто не мог ей помочь… Она сделал это сама, едва осталась одна. Ты не можешь представить, как горевал его величество.

— Простите, ваша милость, я…

Альдор не дал ему договорить.

— Он оплакивал ее так, что полы в замковом святилище не высыхали дюжину дней! Он человек, Хильг! Избранный богом, благословленный небесами, но ему знакомо горе. Думай об этом каждый раз, когда услышишь нечестивые наветы! Вспоминай мои слова и скорби вместе с нами.

Барон отдернул руку, осознав, что вцепился в плечо несчастного коробейника как коршун. Торговец едва не бухнулся на колени, но один из гвардейцев вовремя его удержал.

— Не позволяй слухам запятнать честь своего правителя и его союзников, — закончил он.

— Да, ваша милость! Я больше никогда…

— Какие у тебя самые вкусные?

Хильг непонимающе заморгал, но вскоре сообразил, что эрцканцлер спрашивал об орехах.

— А, вот эти, ваша милость. В меду которые. Прошу, угощайтесь!

Альдор знаком приказал Гансу расплатиться. Слуга выудил мелкую серебряную монету из кошеля, бросил на лоток и протянул кулек господину.

— А теперь ступай торговать, Хильг. Солнце не вечно, а у тебя полно работы.

Когда они оставили позади торговца и горстку зевак, а гвардейцы отстали, Ганс пристально посмотрел на Альдора:

— Вот, значит, как это было.

— Ты знаешь, как.

— Я не был рядом, когда все случилось, ваша милость.

Альдор резко остановился. Орехи вылетели из кулька и начали медленно утопать в еще не высохшей уличной грязи.

— Я бы не сделал тупицу своим помощником, — сказал барон. — Это запретная тема в Эллисдоре, и я не советую тебе ее поднимать.

— Разумеется, господин.

Он не сводил пристального взгляда со слуги. Паренек был умен, и умен настолько, чтобы помалкивать когда следовало. В конце концов, случись что, его светлая голова полетит следом за господской.

— И насчет этого коробейника, Хильга… Пусть сегодняшней ночью он станет гостем в замке. Но пригласите его тихо и не причиняя вреда: незачем калечить глупца лишь потому, что он глупец. Нам просто нужно узнать, откуда идут слухи.

— Как пожелаете, — Ганс поклонился. — Я передам приказ начальнику стражи.

— Благодарю.

Эрцканцлер и зашагал к высокому каменному мосту, что соединял Нижний город с взгромоздившимся на горе Эллисдорским замком. Легкий ветер игриво трепал флаги с гербом Волдхардов, над крышами башен носились стаи ласточек. Неприступные стены сверкали слюдяными прожилками на идеально подогнанных друг к другу темных камнях и, вопреки обыкновению, выглядели не так мрачно. Волны полноводной Лалль весело облизывали закованный в дерево торговый причал, где жались друг другу лодки и легкие речные корабли. И надо всем Нижним городом возвышалась высокая колокольня Святилища, напоминая о неусыпном бдении Хранителя.

— Ты часто молишься, Ганс? — спросил Альдор, глядя на украшенный серебряным диском шпиль. В лучах яркого солнца он сиял столь ярко, что невозможно было и взглянуть на него без боли в глазах.

— Реже, чем подобает праведнику, ваша милость.

Альдор печально улыбнулся. Он взошел на мост и остановился, положив руки на древние каменные перила.

— Я молюсь каждый день. Утром, перед обедом и глубокой ночью. Я прошу у него прощения за все, что совершил. Но сколько бы я ни пытался отмолить грехи, сколько бы ни помогал беднякам, как бы ни старался уравновесить дурные дела благими, легче не становится.

— Я верю, что он, — Ганс указал на шпиль Святилища, — нас слышит. Всегда и всюду.

— Но он не отвечает мне. Возможно, я не заслужил его внимания. И это справедливая кара. Я о многом жалею, Ганс. И многое хотел бы исправить, но время ушло. Все, что я могу сейчас — попытаться жить достойно. Но мне часто кажется, что я блуждаю в темноте.

— Вы достойный человек, ваша милость. Куда порядочнее многих, хотя и служба у вас не сахар. Чем выше стоишь, тем страшнее падать, — пожал плечами слуга. — Быть может, вы просто не замечаете божьих знаков?

— Кто знает...

До ушей Альдора донесся шум — толпа горожан рассыпалась, костеря на чем свет стоит несшегося прямо к замку всадника. Альдор в очередной раз проклял ослабевшее с возрастом зрение.

— Ганс, кто это?

Молодой слуга ловко вскочил на парапет — ветер едва не сорвал с его головы голубую шапочку с пером — и прищурился. Спустя мгновение, он осенил себя священным знаменем Хранителя.

— Ваша милость...

— Ну же! Не томи! Кто это?

— Гонец из Рундкара.

— Тоже мне новость, — проворчал барон, удивившись бледности Ганса. — Гонцы от союзников прибывают каждый день.

— Не такие. Сейчас вы сами увидите.

Спустя несколько мгновений мимо них пронесся одетый в меха и кожу северянин на гнедом коне. На бедре шлепали украшенные ножны меча, за спину закинут рундский круглый щит, а к отороченной белым мехом шапке был прикреплен хвост снежной лисицы — опознавательный знак личного гонца вождя Магнуса Огнебородого. И лишь когда всадник оставил их позади, Альдор понял, что так взволновало обычно невозмутимого Ганса.

Гонец был облачен в пронзительно-алый плащ.

Знак войны.

***

— Надо было видеть лицо командира стражи, — тараторил Ганс, едва поспевая за Альдором. — Шварценберг чуть в штаны не наложил, едва увидел красный плащ гонца!

Эрцканцлер на миг остановился посреди длинного темного коридора, подтянул украшенный искусной вышивкой пояс и пригладил растрепавшиеся волосы. До того, как на него напала та гацонская стерва, он мог гордиться шевелюрой. Но каштановые вихры пришлось обрезать, и сейчас волосы торчали во все стороны, превращая Альдора в неряху. Пробившееся сквозь мутные стекла солнце позолотило первую седину на висках.

На этой службе Альдор начал стареть.

— Мы все испугались, чего греха таить, — проговорил он, задумчиво глядя в узенькое окошко. Отсюда можно было рассмотреть часть обширного замкового двора. Ничего интересного, впрочем, там уже не происходило: всех важных гостей собрали в тронном зале, а на улице остались разве что дружинники Магнуса.

Хорошая новость — эрцканцлера все же пригласили на эту аудиенцию. Плохая — он понятия не имел, чего от нее ожидать.

— Все готово?

— Да, милорд.

— И как они?

— Рунды? Да как всегда: мрачны, холодны, немногословны. Даже сам Огнебородый так и не сказал, зачем они прибыли.

— Где король? — нетерпеливо оборвал слугу Альдор.

— Ушел за леди Истерд. Решил лично привести ее к отцу. Все же с их последней встречи прошел почти год.

— И это означает, что Магнус задаст очередной неудобный вопрос относительно положения своей дочери. Она гостит в Эллисдоре уже очень долго, но Грегор так и не определился с намерениями.

Ганс фыркнул.

— Всем прекрасно известно, каковы они…

Альдор понимал, что слуга не решился бы обсуждать столь деликатный вопрос в легкомысленном тоне, не будь они близки. И все же эрцканцлера это отчего-то разозлило.

— Ой ли? — передразнил слугу он. — Грегор Волдхард и его мотивы для тебя что открытая книга? Если так, я сию же минуту пойду просить его величество даровать должность главы канцелярии тебе.

Ганс смущенно потупился.

— Простите, господин. Я говорил, не подумав.

— Держи язык за зубами, мой тебе совет. И не распространяйся о том, что дружен со мной, если хочешь выжить. — Поймав перепуганный взгляд слуги, Альдор пожал плечами. — Даже у эрцканцлеров бывают трудные времена.

Юноша лишь молча кивнул и поправил заломившееся перо на шапочке. К этому моменту они вышли из коридора к лестнице, что вела в тронный зал.

— Для меня будут распоряжения, господин?

Альдор коснулся шрама, оставленного гацонкой. Отметина уже не болела, но жутко чесалась, особенно когда потела под шапероном.

— Ты же изучал рундское наречие?

— Но не особенно преуспел. Говорю скверно.

— Говорить и не требуется. Ступай во двор и слушай, о чем северяне толкуют между собой. Магнус не стал бы вождем кланов, кабы всегда говорил о своих намерениях открыто даже союзникам. Сейчас нам может пригодиться любое вскользь брошенное слово.

— Сделаю, господин, — слуга поклонился. — Удачи.

Ганс ушел, а Альдор принялся спускаться по боковому пролету, внимательно разглядывая собравшихся. Солнце уже зашло, и зал погрузился в привычный для вечера полумрак. Трон пустовал, но в огромной пасти камина неистовстовал огонь, в десятке канделябров рыдали толстые свечи, и вечный замковый сквозняк трепал их слабое пламя. Безмолвные слуги внесли угощение и растаяли в темноте закоулков, словно их здесь и не было.

К негодованию Альдора, обсуждение уже началось. Рундское посольство расположилось за длинным столом: сам Магнус Огнебородый с таким же рыжеволосым младшим сыном и советник Ойвинд Долгий язык. Самый влиятельный болтун Рундкара отчего-то не пожелал сесть и его длинный крючковатый нос выглядывал из-за широкой спины вождя. Ойвинд опирался на резной посох с деланной немощностью, но Альдор отчего-то чувствовал, что этот древний старец уложит его на обе лопатки, едва представится возможность.

Несколько облаченных в дорогие одежды воинов — разумеется, безоружных — держались ближе к закрытым резным дверям и застыли, точно изваяния. У каждого из рослых северян красовался браслет с огненного цвета яшмой — символ личной преданности вождю. Собственная гвардия. Войско в войске. Ближе к Магнусу были только его многочисленные дети.

По другую сторону на устланных коврами лавках расселись хайлигландцы: сам Грегор в стальной короне, одетая уже по местной моде рыжеволосая красавица Истерд, похожий на гору командующий армией Урста и близкий друг короля Кивер ден Ланге, известный добряк. Неприятным сюрпризом для Альдора стало присутствие графа Ламонта Эккехарда. Впрочем, у дальнего родственника короля были веские причины для встречи с рундами: его младший сын Райнер все еще оставался заложником в рундском Вевельстаде. Нашлось место и для брата Аристида — человека, сподвигшего Грегора на ересь. По мнению Альдора, именно этот скромный монах с благообразным лицом представлял истинную опасность даже за пределами страны. Недаром за ним охотился весь Эклузум.

— Как принцесса, говорю, — гудел Магнус Огнебородый, глядя выцветшими узкими глазами на дочь. Толстые пальцы вождя задумчиво перебирали многочисленные косички бороды. Истерд, облаченная в платье из хорошо выкрашенной алой шерсти, молча взирала на отца с ледяным спокойствием. — А драгоценности? Что это на шее? Рубины? Не помню, чтобы дарил тебе такие! Мне-то не жаль, лишь бы толк был. А какой толк моим землям от того, что ты только и наряжаешься в разноцветные тряпки да прохлаждаешься в гостях? Год и еще половина прошли — и что?

Он говорил по-рундски, но Альдор понял большую часть его речей. Король поспешил вмешаться:

— Драгоценности — подарок Хайлигланда. Знак моей доброй воли и попытка завоевать расположение нашей гостьи. — Грегор широко улыбнулся, демонстрируя воплощенное дружелюбие. — Замечу, что леди Истерд далеко не сразу согласилась их принять.

— Она вообще не должна была их принимать! — рявкнул Магнус. — Или ей следовало хотя бы предупредить меня, что она получила столь дорогой подарок от самого короля. У нас принято приносить ответные дары, а она своим молчанием выставила меня олухом!

Давен попытался остановить его:

— Отец, прошу...

— Молчать! Я приехал с пустыми руками и опозорил наш клан.

Король безмятежно улыбнулся, словно гнев Магнуса ничего не значил.

— Отнюдь, — ласково, как успокаивают капризное дитя, проговорил он. — Леди Истерд уже принесла мне подарок, ценность которого невозможно измерить ни золотом, ни самоцветами. Я берегу этот дар как свою жизнь.

Рунды, подозревая неладное, изумленно уставились на Грегора, но он лишь кивнул Истерд, прося ее пояснить. Дочь вождя откинула толстую рыжую косу за спину и поднялась со скамьи.

— Я подарила вождю хайлигландцев Гнев Хратты, отец, — молвила она, глядя, впрочем, не на Магнуса, но на возмужавшего младшего брата.

Магнус застыл с открытым ртом. Альдор физически почуял гнев северянина. Вождь, до того просто ворчавший, нынче побагровел от возмущения. Да и Давен, хоть выглядел куда безобиднее отца, превратился в комок напряжения.

— Ты отдала ему топор своей матери? — переспросил Магнус. — Реликвию всей семьи? Я не ослышался?

— Да, отец. Я так решила.

— Прекрасный подарок, — согласился Грегор. — Я не смел и мечтать, что однажды получу в дар столь ценное оружие. Теперь ваша дочь учит меня обращаться с ним. И чем больше я познаю это искусство, тем сильнее убеждаюсь в необходимости поддерживать мир между нашими народами.

Магнус, казалось, не слышал слов короля. Он продолжал пристально глядеть на дочь. Альдор заметил, как задрожали его руки.

— Ты хорошо подумала?

— Я тверда в своем решении.

Хайлигландцы непонимающе переглядывались, а рунды все как один побледнели, взирая на дочь вождя с суеверным ужасом.

— Как бы то ни было, брать назад данное слово уже поздно, — Огнебородый обреченно кивнул. — Что ж, Истерд, ты сделала выбор. Так тому и быть.

Последние слова прозвучали из уст вождя, словно приговор. Альдор, наблюдавший за его сыном, отметил, что тот помрачнел как туча.

— Могу я узнать, о чем вы говорите? — Грегор с интересом наблюдал за беседой, но до поры не вмешивался, понимая, что сейчас в семье северян происходило нечто очень важное.

Магнус, крякнув, потянулся за чаркой.

— Прикажи налить всем чего покрепче, твое величество. Видят духи, повод есть. — Он залпом опрокинул в себя вино с пряностями и со звоном опустил чарку на столешницу, жестом попросив у слуг добавки. — Как ты уже знаешь, вождь Грегор, женщины у нас во всем равны мужчинам. Наши жены ходят с нами в походы, дерутся на равных, завоевывают трофеи и помогают строить корабли. Даже могут управлять селениями, если их изберут на всеобщем сходе. Словом, воля жены ничем не отличается от воли мужа…

Рунд сделал глоток, и его сын, воспользовавшись паузой, треснул кулаком по столу.

— Моя сестра согласилась стать твоей женой, вождь хайлигландцев! — крикнул он. — В нашем клане, если женщина дарит мужчине оружие своей матери, она так предлагает ему брак. И теперь ты...

Магнус отвесил Давену затрещину, и юноша умолк.

— Цыплята раскудахтались поперед петуха. — Он изучающе уставился на Грегора, как в день, когда они впервые встретились. — Но Давен прав: своим подарком Истерд изъявила волю стать твоей женой. А ты, приняв ее дар, согласился.

Альдор вздрогнул. Грегор медленно перевел взгляд на брата Аристида:

— Почему вы не сказали мне раньше?

— У разных кланов различные обычаи… Я часто бывал в Рундкаре, но не мог знать всего…

Король разочарованно отмахнулся.

— Вижу, для тебя это новость, вождь Грегор. — Магнус служил руки на могучей груди. В уголках губ северянина затаилась улыбка. Альдору показалось, что он был доволен. — По нашим обычаям муж может отказаться от предложения жены, но для нее это позор. И тогда женщина либо покидает место, где жила, либо смывает позор кровью того, кто ей отказал. Будь Истерд простой женой нашего клана, так оно бы и вышло. Но она — моя дочь. А ты — король. И здесь нельзя говорить ни о тихом уходе, ни о поединке.

— Позволь мне говорить, — вмешался до того молчавший Ойвинд. Получив согласие, старик заговорил. — Истерд принцесса и есть, если смотреть по вашим обычаям. Она приняла решение без благословления отца, но от этого сила его не меняется. И потому теперь у тебя, вождь Грегор, два пути…

Грегор жестом оборвал старца.

— Я прекрасно понимаю, какие. Либо я беру леди Истерд в жены, либо мы снова воюем. Да только не нужно нагонять мраку, дорогие гости. Для меня будет честью взять в жены дочь самого Магнуса Огнебородого и таким образом укрепить мир. Нечего здесь думать, — король украдкой поймал взгляд рундской девы и широко улыбнулся. — Знай я раньше, что означает ее дар, уже давно сам бы отправил сватов в Вевельстад.

Все присутствующие — и рунды, и хайлигландцы — с облегчением выдохнули.

— Так мы готовим свадьбу? — помедлив, спросил Долгий язык.

Магнус пожал плечами и пригубил остывшее вино.

— Выходит, так, — сказал он. — Что ж, боги нас благословили.

— Однако есть одна сложность, — вмешался брат Аристид, нисколько не смутившись гневного взгляда короля. — Леди Истерд — язычница. Король Хайлигланда не может взять в жены иноверку. Этого не допустят ни наши законы, ни народ. Королевой может стать только женщина, принявшая Путь и Хранителя. Насколько мне известно, леди Истерд сменить веру не рвется.

— Если вы убедили принять новую веру целую страну, то, полагаю, сможете рассказать о Пути и одной умной женщине, — процедил король. — Хватит об этом на сегодня.

Монах пропустил иронию мимо ушей.

— Как пожелает ваше величество.

Альдор заметил, с какой силой дочь вождя сжала серебряную ножу чарки, когда украдкой взглянула на Аристида. Видит бог, этот монах с почти сверхъестественным даром убеждения не нравится не только ему. Было приятно встретить единомышленницу.

— Нет нужды торопиться, — сказал Магнус. — Условия обсудим позже. Свадьба — новость приятная, но приехал я не ради нее.

Грегор распорядился налить всем еще вина. Сидевший с краю Кивер ден Ланге знаком отослал слуг и под одобрительными взглядами рундов лично занялся кувшином.

— Гонец был в военном облачении, и мы уж грешным делом подумали, что ты задумал разорвать наш союз, — сказал Грегор. — Так что же случилось?

— Бунт в Рундкаре. Западные кланы схлестнулись с восточными. Дело для нас обычное, но не на этот раз. Я приехал, чтобы просить твоей помощи.

Грегор Волдхард удивленно вскинул брови. Альдор понимал: чего бы ни попросили рунды, теперь-то король точно не сможет отказаться. Удачный расклад для Магнуса, непредсказуемый — для Хайлигланда. Он поймал себя на том, что внимательно разглядывал красивое, но суровое лицо Истерд, силясь понять, не подстроила ли она сегодняшнее событие специально. Эта рыжеволосая дева была загадочна, как ночной лес.

— Какая именно помощь тебе требуется? — вопрос Грегора отвлек Альдора от размышлений.

— Военная, какая еще! — пророкотал рунд. — С остальным сам справляюсь.

— Рассказывай все без утайки. Теперь мы почти родственники, и я хочу понимать, как могу помочь.

Магнус довольно хмыкнул и взялся за полную чарку.

— Рундкар — земля большая, как ты знаешь, — начал он. — На западе кланы объединились под моими знаменами, а на востоке обитают племена, которые даже мы считаем дикими. Это вы их называете рундами, потому что вам так проще нас запомнить, а на деле зовутся они мецами. Вообще другой народ, мало чем на нас похожий. Язык, нравы, обычаи — все у них иное. И женщины у них красивее и хозяйственнее, может оттого, что не воюют... Но я отвлекся. После того, как давным-давно вагранийцы нас всех потрепали да горами отгородились, мецы ушли восточнее, за леса и болота. Именно они теперь и пьют кровь имперцев на границах с Освендисом.

Грегор задумчиво постучал отросшим ногтем по столешнице.

— Про мецев я слышал, но думал, что так называется один из твоих кланов.

— Не клан они, а вовсе другой народ! В том и беда. Власти централизованной, как нас с вами, там нет. Племена грызутся друг с другом за пушнину да пашни, коих, ясное дело, на севере мало. Но леса у них богаты живностью и ягодами, а реки — рыбой. И потому мы начали их завоевывать.

— Успешно?

— Это как сказать... Воевать они толком не умеют, но бунтовать горазды. Приходишь, бряцаешь оружием — они тебе кланяются да улыбаются. Чуть отвернулся — засадят копье в спину с такой же улыбочкой. — Магнус развел руки в стороны, едва не задев кубок сына. — Вот и в этот раз прибыл ко мне ставленник наш из одного мецского поселения. Один выжил, да и сам едва ноги унес. Говорит, опять всех наших перебили, кишки по деревьям развесили и дань платить отказались. Это плохо, твое величество. Ибо путь в империю по суше лежит через земли мецев. И ежели интерес к походу на империю у нас с тобой обоюдный, но мне думается, что и бунтовщиков усмирять нужно сообща.

— Справедливо, — согласился Грегор. — Меньше всего я хочу получить копьем в спину, проходя через их леса. Так чего хочет этот народ?

— Хотят быть со всеми на равных. Как это слово… Независимости! Выбирать своего вождя, торговать с нами как союзники, а не захваченные.

— Так дай им это.

— Внутри племен мецев раскол, сами меж собой договориться не могут, — пояснил Долгий язык. — Одни хотят объединиться с нами, другие — наоборот, считают нас великим злом. И ничего не изменится, пока они сами не объединятся да не выберут вождя, с которым можно будет вести дела. Либо пока им кто-нибудь не поможет...

— И чего ты хочешь от нас, вождь рундов? — спросил король. — Чтобы мы пришли на их земли и вырезали всех неугодных?

Магнус покачал головой.

— Проку не будет. Этим летом будет Великий сход. Раз в три года на пару дюжин дней собирается весь север — племена и кланы ведут переговоры, объявляют войны, заключают мир и решают судьбы. Там-то мецы и будут. И я хочу, чтобы ты, король, тоже прибыл туда, да с войском — пусть мецы увидят, что союзники у нас сильные. А если переговоры пойдут не так, то и мечи твои пригодятся…

Грегор внимательно дослушал Магнуса, и внезапно широко улыбнулся, да только от этого оскала на сердце у Альдора стало тяжело. Глаза короля оставались холодными. Как всегда.

— Так и скажи, что на этом Великом сходе объединить их нужно под твоим началом. Здесь собрались политики, нас такими намерениями не удивишь и не напугаешь, мой Огнебородый друг. У севера должен быть один правитель. Тебе от этого будет хорошо, да и мне спокойнее. Так ведь?

— Так-то оно так…

— Могу ли я задать вопрос вождю? — тихо спросил брат Аристид.

— Говори, монах.

— Правильно ли я помню, что Великий сход проходит близ Эксенгора?

— Верно, монах, — кивнул Магнус, явно польщенный знаниями чужака. — У истока Сиры, рядом с горами Фадир и Норнфья. Это священное место для всего севера, ибо там обитают духи — посланники богов. Даже природа там другая: воды не замерзают, а озера настолько горячи, что в любое время года от них исходит пар. Мы собираемся там в период Салстодира — праздника середины лета.

Брат Аристид с благодарностью склонил голову и более не проронил ни слова.

— Путь неблизкий, — прикинул Ланге. — Пока соберем войска, пока дойдем до границы… А какие дороги севернее Тронка, мне неведомо…

— Большой воин говорит дело, — согласился Долгий язык. — Времени на раздумья почти нет, ваше величество.

Грегор сидел, не шелохнувшись.

— Я понимаю, — бесцветным голосом проговорил он, и Альдор понял: сейчас король напряженно размышлял.

Магнус поднялся и поднял чарку:

— Мы разобьем лагерь на поле возле реки и будем ждать твоего решения, вождь Грегор. Времени и у меня немного, но на несколько дней смогу задержаться в Эллисдоре. Об Истерд, — он метнул суровый взгляд на дочь, — поговорим позже. И я хочу встретиться с ней наедине в своем лагере, если ты позволишь.

— Конечно.

— На том все, мой союзник. Благодарю за гостеприимство. — Магнус допил вино и проворчал что-то по рундски, пролив немного на подбородок. Рубиновая жидкость стекла по длинное бороде на живот. — Но не тяни с решением. Я не буду ждать вечно.

3.2 Сифарес

Знакомство с эннийской саблей далось Артанне тяжело. Руки, привыкшие к тяжелым мечам и щитам северян, никак не могли приспособиться к свистящей легкости южной стали. Хайлигландское оружие требовало от бойца силы и выносливости: один удар — одна отнятая жизнь. Эннийское же превращало бой в завораживающий танец, а само фехтование — больше, чем в искусство смерти. Только ты, противник и звон металла. И лишь от тебя зависит, чем окончится бой.

Воин, с которым тренировалась Артанна, был чертовски хорош. Он играючи положил бы на лопатки даже Медяка, а уж Симуз был одним из лучших фехтовальщиков на материке. Раб-рикенаарец, ниже вагранийки почти на голову, но, тонкий и гибкий, точно травинка, во сто крат превосходил ее ловкостью. Его звали Хашилем, и он был единственным, кто заставил Артанну настолько остро почувствовать себя ничтожеством.

Каждый день на вставала перед рассветом и, умывшись, выходила на балкон, откуда открывался роскошный вид на Сифарес. Попивая кафу — популярный среди эннийской знати густой горький напиток черного цвета — она наблюдала, как город начинал лениво ворочаться, готовясь встретить новый жаркий день. Затем за ней приходил Хашиль и провожал вниз, где в одном из многочисленных внутренних двориков Эсмий приказал устроить для нее тренировочную площадку. Там рикенаарец гонял ее много часов, пока солнце не начинало выжигать воздух. А вечерами, сразу после заката, Хашиль снова давал ей крепкую взбучку, но уже при свете факелов. Это длилось днями на пролет, и в этой безжалостной рутине Артанна потеряла счет времени.

Мышцы, лишенные тренировки больше года, поначалу отзывались лишь болью. Артанна чувствовала себя деревянной и старой — ни силы в членах, ни гибкости, ни быстрой реакции. Это раздражало и злило, но в конечном итоге именно злость, раздражение и осознание собственной никчемности раз за разом заставляли ее подниматься и атаковать Хашиля.

Однако он неизменно побеждал. Пока что.

Сталь просвистела возле самой ее щеки. Артанна инстинктивно отшатнулась, перенесла вес на левую ногу и отбила удар. Мгновением позже она ощутила острую боль ниже колена, нога подкосилась, и вагранийка рухнула на песок, успев вскинуть оружие для защиты. Но Хашиль уже оказался за ее спиной. Артанна вздрогнула, ощутив прикосновение металла к разгоряченной шее.

— Думаешь только об оружии, — сказал рикенаарец, опустив саблю. — Но оружие воина — не только сталь. Руки, ноги, голова — там крепкая кость. Все идет в ход. Ты постоянно об этом забываешь.

— Когда-то помнила и пользовалась. Но ты слишком быстрый.

— Скорость спасает жизнь, вагранийская госпожа.

— Не поспоришь.

Хашиль никогда не спрашивал, было ли ей больно, и Артанне это нравилось. Незачем распускать нюни и жалеть себя. Она потратила достаточно времени на скорбь, воспоминания, планирование мести и мысли о побеге незнамо куда. Все это было пустым. А на деле вышло так, что, лелея жалость к себе, она потеряла свою суть. Перестала быть бойцом. Разучилась, черт возьми, драться и стала слабой. Встреча с Хашилем оказалось горьким лекарством, открывшим ей глаза на то, в кого она превратилась. Воистину говорили, что бой с умным противником ставит мозги на место. И потому вагранийка билась, не жалея себя и пытаясь настигнуть упущенное.

Артанна поднялась, поморщилась, потирая ударенное колено, отряхнулась, и в очередной раз взвесила в руках саблю, поразившись ее легкости.

— Как перо, — она пыталась говорить по-эннийский, отчего ее фразы всегда звучали сухо и рублено. — Не могу приспособиться.

Хашиль улыбнулся:

— Много ли весит твоя рука?

Артанна пожала плечами.

— Для меня — немного.

— Такое оружие должно быть продолжением твоей руки, а потому незачем делать его тяжелым. — Он подошел к разложенным на длинном узком столе клинкам и поднял традиционный хайлигландский меч. — Ты привыкла к другому. Взгляни — он тяжелый, его не затачивают как следует, потому что он предназначен для иного. Там, на севере, люди носят на себе много стали, и нужно оружие, что пробьет их защиту. Но здесь и там, куда тебе предстоит отправиться, воины защищаются иначе. Воюют иначе. Живут иначе.

— Кожа, металлические пластины, да, — кивнула Артанна и, промокнув взмокший от пота лоб краем туники, потянулась за кувшином с водой.

— И у них есть конница. С мечами северян долго верхом не сразишься.

Вагранийка сделала несколько жадных глотков, вытерла испачканный подбородок тыльной стороной ладони, отчего размазала грязь еще сильнее, поставила кувшин на стол и обратила взор на разложенные клинки.

— Значит, меня все же отправят обратно в Ваг Ран, — помолчав, сказала она.

— Хозяин мне этого не говорил. Но, думаю, ты верно все понимаешь, госпожа.

— Ты упоминал конницу, Хашиль. Но насколько мне известно, в Ваг Ране кавалерии почти нет.

— Пока что.

— Сдается мне, ты чего-то не договариваешь.

Рикенаарец повернул к ней голову, и в его узких карих глазах она прочитала тоску.

— Мое дело — тебя тренировать. Все прочее — забота тех, кто правит миром. Я лишь выполняю приказы и делаю это хорошо. А потому хватит отдыхать, госпожа. Берись за оружие и на этот раз помни, что можешь пользоваться не только им.

Артанна взяла саблю и покорно вышла в центр дворика. Хашиль аккуратно положил хайлигландский клинок на место и взялся за привычное оружие. Его сабля, должно быть, стоила целое состояние. Никсарская сталь, лучшая на всем материке, пела смертельную песнь и была гибкой настолько, что можно было обернуть клинок вокруг талии. Хашиль носил клеймо раба на щеке, но Артанна догадывалась, что он давно выкупил свободу. Он казался немного старше Симуза, но вряд ли разменял пятый десяток. На его жилистой смуглой руке красовался обручальный браслет, и отчего-то Артанна задалась вопросом, обучает ли он своих детей смертельному ремеслу, если таковые у него есть?

И, будь у нее свои дети, стала бы она учить их убивать?

Они осторожно сблизились. Артанна превратилась в сгусток напряжения, а Хашиль, наоборот, выглядел безмятежным. Она знала, что это впечатление обманчиво, что его поведение — правильно и что ей стоило бы перенять его манеру. Но не могла. Осознание того, насколько она была слабее, не давало покоя и мешало сосредоточиться.

Хашиль ждал. Он редко атаковал первым, но если уж и бросался в бой, то битва заканчивалась, не успев начаться. Артанна медлила, силясь предугадать его реакцию на запланированный удар. Наконец, она отбросила сомнения и ринулась навстречу очередному поражению. В том, что она снова наестся песка, сомневаться не приходилось. Ее задачей было с каждым днем держаться против Хашиля все дольше.

Рикенаарец отбил удар, шагнул в сторону, и очертив дугу в воздухе, ударил на уровне живота Артанны. Вагранийка встретила его клинок своим, отскочила назад и провернула кисть, пытаясь направить саблю Хашиля в землю. Не вышло — он отступил назад, увеличив расстояние, и Артанна, перенеся вес вперед, едва не потеряла равновесие.

— Черт! — она взвыла, когда эфес противника с силой ударил ее по кисти, но сабли не выронила.

— Хорошо, — сказал Хашиль. — Гораздо лучше.

А в следующее мгновение он обрушил на нее сразу несколько ударов — один за другим они сменялись, не давая Артанне времени контратаковать. Отбивая один, она тут же отскакивала в сторону или назад, защищаясь от следующего. Ни о каком нападении речи и не было — ей оставалось только пытаться устоять на ногах.

Хашиль шагнул вперед. Вагранийка проследила за его взглядом и поняла, что он хотел нанести удар в правое плечо. Она повернулась, вскинула саблю, готовясь встретить выпад, но в последний момент рикенаарец почти незаметно повернул кисть, и удар пришелся справа-налево. Клинок вспорол тунику на плече вагранийки и оставил тонкую царапину.

— Проклятье.

Ложный удар. Когда-то и она делала такие. Но это было очень-очень давно.

Откуда-то сверху донесся заливистый смех. Артанна и Хашиль одновременно вскинули головы на звук. Увидев гостей, вагранийка нахмурилась.

На втором ярусе атриума, опираясь на каменные перила аркадной галереи, стоял племянник Артанны. Должно быть, он наблюдал за тренировкой достаточно долго, и очередное поражение тетки, несомненно, вызвало у него радость. С чего Фештан ее так невзлюбил, она так от него и не добилась: несколько раз Артанна пыталась поговорить с новообретенным родственником, но наталкивалась лишь на отчуждение. В конечном итоге она оставила попытки и сосредоточилась на занятиях с Хашилем, а Фештан предпочитал проводить время в обществе матери и Эсмия.

— Кажется, на сегодня бой окончен, — сказал рикенаарец, опустив оружие. — Думаю, с тобой хотят поговорить.

— Это вряд ли, — сухо ответила Артанна, но саблю все же отложила и, задрав голову повыше, обратилась к Фештану. — Желаешь размять кости, племянник?

Веселье сошло с лица молодого вагранийца, едва он заметил холодный блеск камня Шано на браслете Артанны.

— Спускайся, раз пришел. Думаю, нам есть о чем потолковать.

— От тебя, небось, воняет, как от ломовой лошади, — Фештан скорчил гримасу, но направился к лестнице и через некоторое время спустился во двор. Солнце начало припекать, и стены атриума резали глаза яркой белизной.

— Оставлю вас наедине, — сказал Хашиль и коротко кивнул на прощание. — Сегодня было гораздо лучше. Ты хорошо справляешься, госпожа.

— До вечера. — Артанна подошла к столу с оружием и поманила к себе Фештана. — Иди-ка сюда. Тебя учили фехтовать?

Племянник оскорбился. Отчего-то он всегда являл собой оскорбленное достоинство, оказавшись в ее обществе.

— Разумеется!

— Тогда бери, — она указала на запасную саблю. — Если тебя так развеселили мои ошибки во время боя, полагаю, тебе есть чему меня научить. А я никогда не отказываюсь от возможности узнать что-то новое.

— У тебя кровь, — он указал на царапину.

— Я дралась с ранами много хуже. Давай, снимай лишнее — и вперед.

Фештан оглянулся по сторонам, ища поддержки, но во всем атриуме не было никого, кроме них с Артанной. Галереи пустовали. Его тетка, пересобрала растрепавшиеся волосы в хвост и прислонилась к столу.

— Ну?

— Хочешь преподать мне урок? — огрызнулся юноша, стягивая халат. Он остался в одной подпоясанной тунике.

— Кто-то же должен. Очевидно, матушка не особенно заботилась о твоем воспитании.

— Я получил достойное образование, — ответил он по-вагранийски.

Артанна рассмеялась.

— О да. Выучил язык и историю страны, в которой тебя никто не ждет. Небось, рос с мечтой вернуться в земли, которых никогда не видел, по ночам видел сны о справедливом возмездии и представлял себя тем самым освободителем, что однажды с триумфом ступит на вагранийские скалы? Ты поэтому меня ненавидишь, Фештан? За то, что бремя Шано досталось мне?

Племянник взял саблю и направился к Артанне.

— Я презираю тебя. Ты — наследница нашего Дома. Ты — потомок Первых Шано. В нас течет древняя кровь, наше имя ассоциируется у людей с могуществом и властью. Веками мы вершили судьбы и правили целой страной. А что ты? Посмотри на себя! — рявкнул он, выставив оружие перед собой. — Кем ты стала? Что ты делала все эти годы? Как жила? Трахалась с западным лордом вне брака и даже не скрывала этого! Присягнула ему на верность. Ты, почти что королева, поклялась умереть за чужака! Приняла их веру. Попала в плен к рундам… Рундам, будь они прокляты! Да тебе следовало перегрызть собственные вены и умереть, лишь бы не достаться им. Хотя тебе стоило сделать это гораздо раньше, чтобы избежать позора или хотя бы смыть его. — Он говорил, нанося безобидные для Артанны удары, а она лишь позволяла ему атаковать. Пусть выговорится и в пылу боя скажет все, что хранит на уме. — Ты — позор Дома Толл, тетушка, вот за что я тебя презираю и ненавижу. Вся твоя жизнь, все поступки, все твои мужчины и пороки — грязь и позор. Так тебе было этого мало, и ты ударилась в наемники. Наемники! ты стала простолюдинкой. Ты опозорила всех нас.

Он замахнулся — яростно, но неумело, и Артанна, как могла аккуратно, отбила его удар.

— Вот, значит, как, — парировав еще один выпад, ответила она. — Тогда слушай, Фештан. Слушай внимательно, ибо я скажу все это лишь единожды.

— Мне не нужны твои оправдания.

— Это не оправдания. Ты, дорогой мой племянник, понятия не имеешь, что творилось и продолжает твориться в Ваг Ране и на всем материке. Ты вырос вдали от дома под опекой озлобленной потерей матери, которая, конечно же, вбила в твою молодую башку сказочки о величии Дома, власти и благородстве Шано. — Они скрестили клинки, и Фештан навалился на свой всем телом, не давая Артанне маневрировать. Она приблизила к нему лицо и печально улыбнулась. — В отличие от тебя, я на родине побывала, и не раз. В Шано нет благородства, и ничем они не отличаются от правящей верхушки любого другого государства. Убивают ради собственных интересов, уничтожают целые семьи ради сумасшедших идей и жертвуют сотнями невинных жизней в угоду сомнительному благу. Нет благородства в древних стенах Валг дун Шано. Нет власти в Шано Оддэ с тех пор, как им правит Заливар нар Данш. И яиц у народа не осталось, чтобы его свергнуть. И даже мы с тобой, малыш Феш, всего лишь инструмент в руках людей, которые обладают истинным могуществом. Не строй иллюзий, мальчик. Ты ничего не решаешь и, находясь под крылом этого эннийца, никогда и не будешь.

Артанна с силой надавила, заставив клинки опуститься к земле, и освободила свою саблю.

— Что до меня, то твои прощение и понимание мне не нужны. Был бы ты постарше да посмышленее, наверняка бы понял, что вся моя жизнь — это попытка выжить. Легко говорить о смерти ради чести, о позоре, легко клеймить других, когда всю свою недолгую жизнь ты провел во дворцах с золочеными куполами, ел на серебре, и прислуживала тебе целая толпа слуг. Легко размышлять о благородстве, когда самый твой благородный поступок — раздача милостыни уличным нищим. Когда ни единой монеты ты сам не заработал.

— Ты…

— Когда я покинула Ваг Ран, мне не было и восемнадцати лет. С того момента я только и делала, что выживала. Много всего было, поверь. Но выживание — всегда дело грязное и часто — позорное. Но, как видишь, я преуспела, ибо я здесь стою перед тобой. — Она сплюнула на песок и вскинула саблю. Следовало признать. малец вывел ее из себя. — Нет чести в том, чтобы быть любовницей женатого человека, говоришь? — Удар. Фештан испуганно отскочил. — У твоих отца и деда были любовницы. — Она снова ударила. — Плен у рундов — позор? — Она рубила воздух перед самым его носом, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ранить молодого идиота. — Позор — всадить нож в спину другу, а это — жизнь. Простолюдинкой стала, говоришь? — зло выплюнула Артанна, рубя воздух. — Эти простолюдины были моей семьей. Единственной семьей, о которой я знала. И я любила их. А теперь их нет, и я никогда не смогу их вернуть.

— Эй, я…

— Теперь ты — моя семья, Фештан. И, должна признать, пока я разочарована.

— Я тоже не в восторге.

Она перехватила эфес обратным хватом и ткнула набалдашником юноше в грудь. Он не удержал равновесия и плюхнулся на песок, выронив оружие. Артанна подошла, воткнула его саблю в песок и протянула руку, чтобы помочь подняться.

— Прежде чем судить людей, посмотри на настоящий мир вокруг себя, — сказала она. — Ты хочешь быть правителем, и однажды наверняка им станешь. Но стань ты им прямо сейчас, прожил бы недолго. Судя по тому, что задумал Эсмий, нам придется отправиться в Ваг Ран. Вместе. И не просто прибыть на все готовое, но сражаться за право вернуть отнятое. У меня свои мотивы, и меня интересует лишь один человек. Я согласилась на условия нашего покровителя потому, что это мой шанс отомстить Даншу. Я предлагаю тебе свою помощь — знания, умения, меч. И предложу лишь сегодня.

Фештан с сомнением глядел на протянутую руку. Царапина, судя по всему, оказалась не настолько безобидной, потому как ладонь Артанны дрожала, а некогда белая туника хорошенько пропиталась кровью.

— Я подумаю, — наконец сказал он и принял помощь. Вагранийка тихо крякнула, поставив его на ноги.

— Как ты умудрился вырасти таким хамом? — отложив меч, спросила она.

— Воспитан в лучших традициях вагранийской знати.

Артанна протерла сабли и положила на стол. Выругалась, оглядев испачканную тунику и, пошевелив плечом, поморщилась.

— Больно? — спросил Фештан. — Может, промыть?

— Естественно. Кстати, фехтовальщик из тебя дерьмовый. На твоем месте я бы взяла несколько уроков у мастера Хашиля. Иначе можешь и не дожить до вступления в права Шано.

— Ага.

— Чего призадумался?

— О том, что ты сказала.

— Ну, думай хорошенько. Я тебе не враг, Феш. Но и помогать тому, кто вытирает о меня ноги, не стану. Если решишь, что все же нуждаешься во мне, приходи вечером. Потолкуем.

Оставив Фештана во дворике, Артанна направилась в купальню, по дороге ругая себя за то, что поддалась эмоциям и едва не ранила мальца.

Однако те же вечером, возвращаясь с поздней тренировки, она увидела Фештана у дверей своих покоев.

***

— Что-нибудь чувствуешь, Зот?

Симуз призвал все терпение, чтобы не прерывать гостя раньше времени, но все же не выдержал. Дурацкий вопрос невыносимо зудел и вертелся на языке с того самого момента, как он провел магуса Зотикуса в покои дочери.

— Погоди. Я же толком ее не видел! Дай хоть поговорить с девочкой.

Десари откинула одеяло и удивленно уставилась на вошедших. Сифарес окутала ночь, и покои девочки освещались лишь несколькими свечами. На прикроватном столике поблескивали глаза аметистового котенка.

— Папа? — неуверенно спросила она и огляделась по сторонам. Слуг не было, тишина в комнате прерывалась отголосками городского шума. — А где все?

Симуз слабо улыбнулся.

— Здравствуй, синичка. Все ушли, чтобы нам не мешать. Я хочу тебя кое с кем познакомить. — Он указал на гостя. — Это Зотикус, он целитель. Нужно, чтобы он осмотрел тебя.

Десари мельком взглянула на незнакомца, зачем-то пригладила взлохмаченные волосы и робко улыбнулась.

— Как скажешь папа. Но…

— Что, милая?

Она нахмурила лоб, явно задумавшись о чем-то серьезном, но выглядела при этом настолько очаровательно, что у Симуза защемило сердце. Никогда, никогда ему не будет достаточно времени, что он проводит с ней. Всегда будет не хватать, всегда захочется еще… Лишь бы Зот сказал, что он был не прав и что все его домыслы насчет унаследованного дара — ошибка. Для всякого эннийца обладание подобным талантом означало неминуемое возвышение, но плата за него ложилась тяжелым бременем. Простолюдин с даром переставал принадлежать себе, терял связь с семьей и лишался возможности жить как прежде. Когда дар проявился у Симуза, он был рад отказаться от прошлого. Ступил на новый путь с присущим молодости пылом, еще не осознавая, к чему это приведет. И лишь потом, годы спустя, горько пожалел о своем выборе. С Десари все было иначе. Разумеется, Эсмий сделает все для того, чтобы внучка не потеряла связи с семьей. Наоборот, если дар девочки окажется выдающимся, именно Десари станет центром семьи Флавиес. Но найдется ли тогда в ней место самому Симузу?

Он часто боялся признаться себе в том, что его не столько страшила мысль о даре дочери, что может полностью изменить ее жизнь, сколько о том, что в этой новой жизни Десари не захочет видеть его рядом с собой. Словно тень, Симуз тащил за Десари все постыдное, все порочное, все, что могло повредить репутации будущей наследницы Эсмия. Даже если Магистр признает ее официально, знающие люди раскопают правду о происхождении девочки. Узнают об ее отце и его деяниях. И обязательно воспользуются полученными сведениями для борьбы за власть в Магистрате.

Если выяснится, что у Десари дар, Симуз станет для нее помехой, а его неумелая отеческая любовь — обузой. И эмиссар прекрасно понимал, чем все это для него закончится. Вопрос лишь в том, кто отдаст приказ.

— Пап! Папа!

Он оторвался от размышлений лишь когда Десари почти закричала.

— Папа! Что с тобой?

— Прости, синичка. — Симуз потер глаза, сгоняя мрачное наваждение. — Просто задумался. О чем ты хотела спросить?

— Помнишь, ты говорил о нашем маленьком секрете? Об этом тоже не нужно никому рассказывать? Ну, что вы сегодня пришли…

Зот выразительно взглянул на эмиссара, но ничего не сказал.

— Верно, — согласился Симуз. — Пока не нужно.

Девочка сосредоточенно кивнула, украдкой разглядывая гостя.

— Хорошо. Что я должна делать?

— Ничего, юная госпожа, — отозвался целитель. — Я просто задам несколько вопросов и осмотрю вас.

Десари пожала плечами.

— Тогда я готова.

Симуз жестом поторопил гостя:

— Времени мало.

Он выжидал подходящего момента несколько недель. Следовало сделать все в тайне, а для этого потребовалось дождаться, когда Эсмий с драгоценными вагранийцами отбудут на очередной прием в Магистрат, слуги разбредутся по своим делам, а смена стражи окажется дюже невнимательной. Немало подсобила и Эфа — темнокожая кормилица, привязавшаяся к Десари слишком сильно, помогла повести Зотикуса незаметно и сейчас караулила снаружи покоев.

И все же Симуз чрезмерно рисковал. Зотикус знал об этом, как и о том, что мог навлечь на себя гнев Магистра, узнай Эсмий о его визите. Но за Зотом тянулся давний должок, и отчего-то Симузу казалось, что магус был рад возможности наконец-то от него избавиться. Мало кого прельщала перспектива быть обязанным эмиссару. Даже колдуна. И особенно — колдуна из Ночных людей.

Десари села на кровати, подобрав ноги, и с любопытством уставилась на гостя. Зот вопросительно взглянул на Симуза, и тот кивнул, разрешая подойти ближе.

— Так вы — настоящий магус? — спросила девочка. Ее голос звучал хрипло — должно быть, она дремала перед их появлением. Симуз болезненно поморщился: все его нутро противилось мысли, что дочь может провести жизнь под опекой колдунов или, если не научится контролировать способности, и вовсе взаперти. — Но вы не похожи на магуса. Те, которых я видела, были совсем другими.

Зот улыбнулся и заговорщически ей подмигнул, а затем, словно извиняясь, развел руки в стороны.

— Я не совсем магус, юная госпожа. Магусами могут называться те, кто состоит в Магуссерии. Я же просто целитель, хотя знаю и умею немало. И все же не могу позволить себе дорогих одежд, как те, кто служат Магистрату.

Симуз откашлялся. Все он мог, этот Зотикус, но был достаточно благоразумен, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ночной люд щедро платил даже простым врачам, штопавшим раны. А уж целитель с даром мог заламывать и вовсе немыслимые цены за спасение жизни. Впрочем, Зот, хоть и водился с темными личностями, сам законченной сволочью не был и на чужом несчастье не наживался — для этого существовали любовные зелья, сонные капли и свечи с дурманом. Потому он и обрел множество друзей в разных закоулках города. Симуз подозревал, что для Зота были открыты двери и в имениях побогаче.

Давно, когда Симуз только поступил на службу в Эмиссариат и по первости занимался лишь мелкими делами внутри Сифареса, познакомился с Зотом. Тогда он еще не взял это дурацкое имя, которое наверняка взял из какого-то древнеэннийского предания. Встреча состоялась при весьма неприятных обстоятельствах, и любой хороший эмиссар на месте Симуза сдал бы целителя-самородка в Магистрат со всеми потрохами, дабы тот провел жизнь под контролем Магуссерии, ибо всякий одаренный необъяснимым талантом житель Эннии принадлежал не себе, но государству и тем, кто им управляет. Зоту такая судьба оптимизма не внушала, и Симуз ему помог.

Зотикус добрых дел не забывал.

— Мало времени, — напомнил эмиссар.

Зот покачал головой и откинул прилипшие ко лбу темные волосы.

— Не торопи меня. Пожалуйста. Я кое-что чувствую.

Он был довольно молод и слишком высок для коренного эннийца. Да и черты лица целителя были непривычно правильными для выходца из низов. Очевидно, кто-то из его предков согрешил с благородными: эннийская знать происходила из другой народности, что некогда пришла на эти земли и захватила весь полуостров. Это могло объяснить и дар, которым обладал Зот: долгое время Магистрат состоял сплошь из магусов, и лишь в последние столетия количество благословенных среди эннийской элиты сильно сократилось.

— Не мешаю. — Симуз принялся задергивать тяжелые шторы. Руки отчаянно чесались, а неведение лишало покоя. Ему нужно было делать хоть что-нибудь, лишь бы занять себя в этом мучительном ожидании.

Целитель скинул видавший лучшие времена плащ и подошел к девочке.

— Не бойтесь, юная госпожа, — мягко сказал он. — Больно не будет.

— Так вы станете меня лечить? Вместо мастера Алоя?

— Пока не могу сказать, — глухо отозвался целитель, сосредоточенный на своих мыслях. — Сначала нужно понять, что у вас за недуг. И недуг ли это...

Он сел на самый краешек кровати Десари и принялся выкладывать на столик содержимое сумки. Девочка следила за каждым его движением, затаив дыхание. Зот достал несколько склянок с разноцветными порошками, выпуклое увеличительное стекло и несколько отполированных шариков из разных пород драгоценных камней.

— Можно посмотреть? — спросила Десари и, получив утвердительный ответ, потянулась к шарикам. — Зачем вам все это?

— Разные камни обладают разными целебными свойствами. У вас уже есть котенок из аметиста — он успокаивает обладателя и дарует ему спокойный сон.

Девочка фыркнула.

— Не так уж и дарует. Если честно, ничего не изменилось с тех пор, как папа его принес. — Она осеклась и виновато взглянула на Симуза. — Ой, прости… Но я как просыпалась по ночам, так и просыпаюсь. И все же котенок очень мне нравится. И он напоминает о тебе.

— Расскажите мне о своих видениях и снах, юная госпожа, — попросил Зот.

Десари посмотрела на отца, словно хотела убедиться, что ей разрешено говорить.

— Все хорошо, синичка. Расскажи Зоту все, что видела, особенно за последнее время.

— Хорошо. — Она набрала в легкие побольше воздуха и начала рассказ. — Я уже не первый год их вижу, но в последнее время они случаются все чаще...

По мере того, как она говорила, описывая в подробностях свои сны и то, что им предшествовало, целитель все пуще мрачнел. Иногда он задавал уточняющие вопросы, но преимущественно молча внимал — из Десари получилась хорошая рассказчица. Как бы Симуз не относился к тому, что по приказу Эсмия учителя и наставники не давали девочке покоя, это дало плоды: соображала она отлично и усваивала знания на лету. Она уже говорила как аристократка, держалась с достоинством высокородной госпожи и, если бы не ее сомнительное происхождение, через несколько лет могла бы считаться одной из самых прелестных невест среди эннийской знати.

— Значит, вы видели отца в ту ночь, когда он гулял по Нижнему городу? — переспросил Зот.

— Я видела не его. Я видела все его глазами, — уточнила Десари. — И не только отца… И недавно я заметила кое-какую странность.

— Кого еще ты видела? — спросил эмиссар.

— В нашем доме живет семья вагранийцев. Не знаю точно, но вроде какие-то знатные люди.

Симуз кивнул:

— Верно, это важные гости Магистра.

— Так вот, их трое: юноша, довольно красивый, — девочка смутилась и, как показалось Симузу, даже покраснела, — его мать и еще одна женщина — самая странная из них. Носит мужское платье и оружие.

— Да, это Толлы: Фештан и его мать Рошана, а женщина с оружием — тетка Фештана Артанна. Ты знакома с ними?

— С юношей и его матерью мы пару раз встречались в саду, когда мне разрешали гулять. И я видела их здесь несколько лет назад — они хорошо мне запомнились, потому что до этого я никогда не встречала вагранийцев, и их внешность меня удивила. Как я поняла, они живут в другом городе, но порой сюда приезжают. С той, другой вагранийкой, мы виделись во дворце, но никогда не заговаривали. Она выглядела очень грустной, грубо со всеми разговаривала, и я не решилась к ней подойти.

Симуз хмыкнул.

— Правильно сделала. Она не самая приятная собеседница.

— Обычно, когда какие-то люди врезаются мне в память, потом я обязательно вижу из в своих снах — то, что они делают, куда идут, с кем говорят… Тогда, давно, когда я увидела тех вагранийцев, позже видела их и в своих снах. Юноша, тогда еще мальчик, допоздна сидел над книгами, написанными на непонятном языке, и знания очень трудно ему давались — я чувствовала, что он был в отчаянии и даже плакал от беспомощности и злости. И матушку его я тоже видела — она делала вышивку на их с сыном одеждах. Очень красивую! Я чувствовала, что ее это успокаивало. Поэтому, когда я увидела третью вагранийку, была уверена, что обязательно увижу сон и про нее. Но этого не случилось.

— Быть может, прошло мало времени? — предположил Зот.

— Год прошел! — пискнула Десари. — Обычно я вижу сны о людях всего через несколько дней. Больше того, иногда у меня получалось увидеть сон про того, кого захочу. А тут, как я ни старалась, сколько ни пыталась пробраться в сон про ту… Атану?

— Артанну, — поправил Симуз. — Не вышло, так ведь?

— Ни в какую. Я много раз пыталась, честное слово. Уж очень было интересно, понять, почему она всегда такая печальная. Но как только я закрывала глаза и тянулась к ней, передо мной словно возникала невидимая стена. И с этим ничего нельзя было сделать.

По лицу эмиссара пробежала судорога.

— Проклятье.

Зот забеспокоился.

— В чем дело?

— Женщина, о которой говорит моя дочь — фхетуш, — пояснил эмиссар. — Так вагранийцы называют тех немногих, кто неподвластен никакому колдовскому воздействию. На них не работает никакая магия — ни разрушительная, ни целительная. Они просто не замечают ее и проходят сквозь любое колдовство, как нож сквозь воду. Они словно…

— Словно отгорожены от всего мира невидимой стеной, так? — добавил Зотикус, повторяя слова Десари. — Подозреваю, такие люди очень несчастны. Согласно теории великого магуса Ихиса, всякий предмет в нашем мире в той или иной степени подвергается воздействию эфира или магии, если угодно. Согласно Ихису, каждый человек связан с эфиром в той или иной степени. Тех, у кого эта связь выражена сильнее, мы называем магусами. Большинство же людей способны лишь реагировать на вибрации этих эфиров и поддаваться их воздейстию. Но есть и те, кто по каким-то причинам не подвластен этому закону.

— А еще это наследуется, — добавил Симуз. — Толлы, например, потомственные фхетуши, хотя, как и магусы, в последние столетия они рождались все реже.

— Как бы то ни было, — подумав, заключил Зот, — это наблюдение молодой госпожи окончательно убедило меня в том, что она наделена чувствительностью к эфиру куда больше прочих. Провидец может узреть душу всякого, кроме фхетуша. В какой-то степени нам очень повезло, что ей удалось встретиться со столь редким человеком, зато теперь сомнений быть не может. — Он повернулся к Десари и вложил прозрачный шарик в ее ладонь. — Вы никогда не сможете узнать, почему та женщина так печальна. Но она же помогла нам понять, что с вами происходит. Вы — будущий магус, молодая госпожа. Полагаю, через некоторое время ваш дар окончательно проявит себя, и вы станете провидицей. Редкий дар. Ценный дар. Дар, что более прочих требует от владельца мудрости, ибо, оказавшись не в тех руках, может многим навредить.

Словно подтверждая слова Зотикуса, шар вспыхнул в руке девочки, и она, вскрикнув, уронила его на кровать. Симуз молча сполз по стене и прислонился затылком к прохладной неровности мозаичного изразца. Он знал, в глубине души все понимал и знал — сам обладал хоть и скромным, но все же талантом отводить людям глаза и порой мог чувствовать таких же, как он сам. Симуз лишь боялся признаться себе и пытался найти лазейки, чтобы не встречаться с этой правдой лицом к лицу. Не вышло. Зот повидал многих одаренных людей и ошибиться не мог.

Десари потрясенно хлопала глазами, не в силах заговорить.

— Ты подтвердил мои опасения, — севшим голосом проговорил эмиссар. — Что ждет ее дальше? Она будет так страдать всю жизнь?

Десари пришла в себя и тронула целителя за руку.

— Так я магус? Это правда? Но что же мне теперь делать?

Зот вымученно улыбнулся, стараясь не показать своего волнения девочке.

— Простите за нескромный вопрос, молодая госпожа, но у вас уже начались лунные дни? То есть кровь, которая…

— Я знаю, что это. Эфа мне рассказывала, — перебила его Десари. — Нет, еще не начались. Эфа говорит, мне еще рано. Это важно?

— Ко всем женщинам они приходят в разное время, и здесь пока не о чем переживать. Однако, как правило, дар проявляет себя в полной мере после того, как человеческое тело более-менее сформируется. У женщин это часто происходит после появления лунных дней. Сейчас вы еще не созрели, а ваше тело еще не до конца понимает, что с ним происходит, и борется с даром, поскольку он, полагаю, слишком силен. Придется потерпеть некоторое время, затем будет всплеск силы — и здесь необходимо, чтобы рядом был кто-то, кто сможет вам помочь, а после начнется долгий путь по обузданию собственных способностей, обретению власти над ними и… Выбору, как их применять.

Симуз отлип от стены и подошел ближе.

— Значит, Десари предстоит еще несколько лет мучений? Но с каждым разом все хуже, и она…

— Мне и правда очень плохо, но мастер Алой готовит отвары, — тихо проговорила девочка. — Иногда они помогают. Но редко.

Целитель покачал головой.

— Буду откровенен: толку от них будет немного. Отвары и прочие целебные порошки лишь немного успокаивают тело, но ваш дар — способность разума, а может и вовсе что-то высшее. Никто точно не понимает, каким законам подчиняется эфир. Даже магусы лишь пользуются своими возможностями, но остаются в полном неведении относительно их истинного происхождения. Как ни тяжело это признавать, от отваров лекаря легче вам не станет. Однако…

Зот резко замолчал, когда в дверь покоев постучали. Это была Эфа — три коротких удара, небольшой промежуток, снова три коротких удара.

«Кто-то идет».

Эфа вошла в покои и с удивительной для ее полноты грацией пролавировала меж резными стульями и коваными торшерами.

— Уходите, — бросила она по-эннийски. — Быстрее. Хозяин вернулся.

Десари обменялась с отцом короткими взглядами и принялась помогать Зоту собирать разбросанные шарики.

— Спасибо, Эфа, — эмиссар вложил в ее ладонь мешочек с деньгами, но она даже не взглянула на плату и с неожиданным презрением оттолкнула его руку.

— Девочка страдает — вот почему я тебе помогаю. Живее, я проведу вас ходом для слуг.

Зот уже застегивал сумку, когда Симуз наклонился, чтобы обнять дочь.

— Наш маленький секрет, помнишь? — шепнул он ей на ухо.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас. У меня есть мысли, как тебе помочь, но пока — никому ни слова, хорошо?

— Хорошо. Мне страшно, папа.

Он обнял ее еще крепче и зарылся носом в спутанные волосы.

— Мне тоже. Очень. Но я придумаю, как тебе помочь. Обязательно. Дай мне немного времени и постарайся не волноваться.

— Только не пропадай надолго. — Она чмокнула его в щеку и поморщилась, уколовшись о щетину. — И побрейся!

— Как пожелаете, моя юная госпожа.

Он нехотя выпустил ее из объятий и, взмахнув рукой на прощание, поспешил за Эфой. Десари незаметно вытащила из-под одеяла шарик из прозрачного камня, который не успела положить в сумку целителя. Он слабо светился.

***

— Веселое приключение ты мне устроил! — Зотикус оперся о неровную стену, пытаясь выровнять дыхание. Беготня по подземельям магистерского дворца выбила из него дух, а необходимость перемахнуть через высокий забор и вовсе лишила сил. — Вот уж не думал, что снова придется заниматься подобным. А ведь стал уважаемым человеком, купил два этажа в приличном районе, чтобы заниматься практикой… И вот, пожалуйста, все как в молодости, когда мы только познакомились...

Симуз по привычке огляделся в поисках погони, но не заметил никого. Они молча спустились по затененной стороне лестницы, попетляли по нескольким узким переулкам спящего города и наконец оказались на пороге района, в котором обитал Зот.

— Ты осознаешь, свидетелем чего сегодня стал? — спросил Симуз, затолкав его в крохотный дворик с колодцем. Здесь царила настолько густая тишина, что приходилось говорить шепотом.

— Я не идиот, — отозвался целитель. — Идиоты живут недолго.

— Болтливые умники — тоже.

— Не буду спрашивать, почему дочь такого босяка, как ты, вдруг поселилась во дворце самой могущественной задницы в Эннии. Ты ведь даже не энниец…

— Выводы сделай сам. А лучше — даже не пытайся об этом размышлять.

— Понял, не дурак. Так мы в расчете?

— Считай, что да. И еще кое-что.... — Симуз подошел к колодцу и опустил привязанный кувшин, чтобы зачерпнуть немного воды. — Пить будешь?

— Давай. До сих пор грудь горит после пробежки, что ты мне устроил.

Эмиссар протянул скользкий от влаги кувшин целителю. Он сбросил сумку на землю и взялся было за ручку, когда Симуз резко ударил его под дых, дернул на себя, и, развернувшись, толкнул к колодцу. Кувшин грохнулся на траву и чудом не разбился — хвала мягким кочкам. Эмиссар свесил Зота над бездонной дырой колодца, удерживая лишь за пояс — одно неосторожное движение — и магус полетит вниз.

— Так и знал, — прохрипел Зот. — А ведь я к тебе хорошо относился и рискнул шкурой ради твоей дочурки.

Симуз встряхнул целителя и свесил ниже.

— Заткнись и слушай внимательно, — тихо рыкнул он. — После всего, что ты сегодня узнал, я должен тебя убить. Любой человек в здравом рассудке должен это сделать. Но я не хочу.

— Не представляешь, как я рад это слышать, — сдавленно хихикнул Зот. — Счастье-то какое!

— Сейчас я отпущу тебя, и каждый снова заживет своей жизнью. Ты отдал мне долг, и я уважаю это. Но я буду следить за тобой, за тем, что ты говоришь и делаешь. И если я узнаю, что ты хоть кому-то намекнул о том, где был и что видел, пожалеешь, что сегодня не утоп в колодце. Понял?

— Черт тебя дери, Сим… Я и не собирался…

— Не отсвечивай. Не попадайся. Молчи.

— Разумеется, чтоб тебя! А теперь верни меня, пожалуйста, на твердую землю. Больно уж ноги по ней соскучились.

Эмиссар рывком поставил его на ноги и оттолкнул прочь от колодца. Зот рухнул на четвереньки и медленно поднялся.

— Последний вопрос. Как облегчить ее страдания, пока тело не примет дар?

— Покой и смирение, — откашлявшись, сказал целитель. — Только так.

— Это не работает. Над ней и так трясутся, как над хрустальной вазой.

Зот подхватил сумку и, отряхнув ее от пыли, повесил через плечо.

— Знаешь, что-то после этого едва не случившегося купания у меня испортилось настроение, — сказал он. — Поэтому я дам тебе лишь одну подсказку, а об остальном думай сам — целее буду.

— Как ей помочь? Отвечай!

— Не что, а кто. А теперь отпусти меня и проваливай в свой Эмиссариат. Надеюсь, мы действительно в расчете.

— Если захочу найти тебя, найду.

— Еще бы, с такой талантливой дочуркой-то. Прощай, Сим. И спасибо, что не убил. Признаться, когда я понял, во что вляпался, мысленно попрощался с жизнью.

— От живого тебя больше толку, — отмахнулся эмиссар. — Постарайся, чтобы я не пожалел о своем решении.

— О, поверь, я постараюсь, чтобы ты и вовсе забыл о моем существовании. Прощай, Сим. И удачи. Вам с девочкой она пригодится.

Зот расправил плащ на худых плечах, повернулся и медленно побрел прочь. Симуз поднял кувшин, вытер его рукавом и зачерпнул немного воды.

— Не что, а кто. Вот, значит, как… Воистину, у небес своеобразное чувство юмора.