Тор: Бог-Инженер

Глава 1. Когда замерзает Гром

Густой туман расступался перед Мьёльниром нехотя.

Тор шёл по обледенелой равнине Нифльхейма, и под его сапогами хрустел иней, которому было больше лет, чем самому Асгарду. Молот в руке гудел низко и недовольно. Молнии в нём любили простор и чистое небо, а здесь не было ни того, ни другого. Здесь было только серое и белое нечто.

Где-то на самой границе восприятия начиналась Гиннунгагап — Первозданная Бездна. То место, где не было ничего ещё до того, как появилось само понятие «ничего». Тор её не видел. Он ощущал её как сквозящий холод, высасывающий тепло жизни из тела.

— Фафнир! — крикнул он, и голос ушёл в туман без отклика. — Я пришёл за тобой!

Туман дрогнул, но это не было движение внутри него. Просто сам туман решил, что больше не будет туманом, и стал чем-то иным — спиной. Длинной, бугристой, покрытой чешуёй цвета старого льда; того льда, что лежит в трещинах ледников и видел падение первых звёзд. Спина продолжалась и продолжалась, и Тор поймал себя на мысли, что ищет, где она кончается, а она всё не кончалась.

Когда проявилась огромная уродливая башка, Тор впервые за поход почувствовал укол сомнения. Интуиция воина говорила ему: отступи.

Голова Фафнира была размером с тронный зал во дворце Асгарда. Глаза как две бездонные впадины, в которых не было зрачков, а был только лёд, и в этом льду что-то медленно двигалось. Когда дракон открыл пасть, Тор увидел, что у него нет языка. Вместо него была лишь пустота. Тёмная, вязкая дыра, в которой чудился отзвук той Бездны, откуда Фафнир пришёл.

— Маленький, — сказал Фафнир.

Его голос не был обычным звуком. Слова звучали сразу внутри черепа, минуя уши.

— Маленький громовой детёныш. Зачем ты пришёл?

— Убить тебя, — ответил Тор. — Ты пожираешь миры.

— Я возвращаю тишину в мироздание. Миры — это шум.

— Тогда я заберу твоё право на это.

Тор отбросил последнюю тень сомнения. Локи рассказал ему о Фафнире вчера вечером в оружейной, небрежно. Хеймдалль, мол, увидел Древнего змея. Он откусывает и жрёт куски от реальности. Отец, мол, собирается посылать карательный отряд — Тора, Сиф, Воинов Трёх, может, и самого Локи. Но что такое ледяной змей для сына Одина? Так, червяк-переросток.

И тогда Тор сказал именно то, что от него ожидалось:

— Я и один справлюсь.

Что-то промелькнуло у Локи на лице, но Тор не разобрал, что именно, да и не стал разбирать. Локи всегда делал что-нибудь лицом, такой уж Локи.

Тор бросил Мьёльнир.

Бой был великолепен. Молот летал и возвращался, летал и возвращался, и каждый удар выбивал из шкуры Фафнира куски льда размером с колесницу. Молнии плясали на чешуе и оставляли чёрные ожоги. Дракон бил хвостом, и от каждого удара вздрагивали горы, а трещины в земле, казалось, раскрывались до самой Бездны, и из этих трещин тянуло таким холодом, что воздух над ними становился твёрдым.

Сын Одина был сокрушающим. Он побеждал.

И в тот момент, когда Мьёльнир в десятый или двадцатый раз вошёл Фафниру в череп между ледяными глазами, Тор понял, что побеждает уже по-настоящему. Дракон оседал. Огромная туша заваливалась на бок медленно, с треском и грохотом.

И тогда Фафнир открыл пасть в последний раз.

Тор стоял слишком близко. Он стоял так, как стоит победитель над поверженным врагом, наслаждаясь. Но в эйфории Тор забыл об одной простой вещи: у умирающего бывает время на последнее предсмертное движение.

Фафнир выдохнул.

Это не было обычное пламя, наоборот, это было отсутствие пламени. Отсутствие тепла, жизни, движения. Из пасти дракона потекло что-то, что не имело ни цвета, ни формы, и Тор не увидел это глазами, а почувствовал всем своим нутром. Холод Настронда. Дыхание берега мёртвых, которое в древних песнях называют «ветром, который сдувает имя».

Удар пришёлся в грудь.

Тор не упал. Он остался стоять, Мьёльнир всё ещё в руке, ноги расставлены, плащ за спиной, но что-то внутри него треснуло. Не кость и не сердце, а то, что у асов называется искрой, и его искра покрылась паутиной трещин, как стекло, в которое бросили камень.

Тор не успел как-то отреагировать или о чём-то подумать. Даже самая простая мысль, вроде «больно» или «холодно», не промелькнула. Было только искреннее удивление. А потом и его не стало.

Лишь чёрное ничто.

Где-то очень далеко, на грани слышимости, Тор различил тонкий звук. Его божественная искра, почти оторвавшаяся от связи с молотом, молнией, гневом и радостью, звучала как надорванная тетива. Искра замерзала. Замерзала в коконе, который Холод Настронда плёл вокруг неё виток за витком.

Тело Тора всё ещё стояло и дышало. Но внутри как будто больше не было самого Тора.

Искра трескалась.

И где-то в бесконечно далёкой пустоте Бездна повернулась и обратила на этот треск своё внимание.

***

В то утро Святослав Громов проснулся раньше будильника. С ним это случалось довольно редко, ведь он спал крепко, но именно сегодня внутри что-то не давало лежать. Никакой тревоги или плохого предчувствия. Просто ощущение, что пора вставать.

Он поднялся, поставил чайник, посмотрел в окно. За окном была обычная для средней полосы весна, которая называется весной только из вежливости: серое небо, серый снег, серый воздух между ними. Реку отсюда не было видно, её закрывал многоэтажный дом, который пятнадцать лет назад строили без его участия и поэтому построили криво, но Святослав всё равно чувствовал реку. Он работал с водой тридцать лет и научился ощущать её спиной, не глядя.

Сегодня вода была плохая. Он это знал, ещё даже не доехав до плотины.

В квартире было тихо. Кот спал на батарее. Жена спала на старом кладбище за городом уже двенадцатый год, и Громов давно привык к пустой половине кровати. Детей у них с женой не получилось, а второй раз он жениться не стал; не видел в этом смысла. Загружал себя работой, которой всегда хватало: отчёты, чертежи, расчёты для области, которые он делал теперь почти бесплатно, потому что его мнение всё ещё иногда спрашивали, и было бы неправильно не дать ответа.

Он выпил чай, стоя у окна. Натянул кофту, потом свитер, потом старую рабочую куртку, на которой левый рукав был протёрт сильнее правого; он тридцать лет снимал перчатки именно левой рукой, всегда. Машина завелась тяжело. Он ехал медленно; апрельский лёд на дорогах коварный, притворяется простым мокрым асфальтом.

На плотине его уже ждал Корнеев.

— Слава, — сказал Корнеев вместо «здравствуйте». — Сброс.

— Большой?

— Средний. Но третий за неделю.

Святослав кивнул. Они пошли смотреть.

Плотина стояла на реке, которая в эти дни вела себя как подросток; то ленивая, то взрывная. Зима копила снег в верховьях, весна его быстро отдавала, и каждый сброс воды означал, что где-то ниже по течению лёд ещё казался крепким снаружи, но вода под ним уже не та. Громов знал свою реку наизусть. Он знал, где течение ускоряется или замедляется, где под видимым льдом лежат полыньи, которых не должно быть, но они есть.

Он составил для области карту таких мест восемь лет назад. Карту приняли к сведению. Знаки расставили в двух точках из одиннадцати, а на остальные не хватило бюджета, и потом про неё тихо забыли.

— Сегодня будет тёплый день, — сказал он Корнееву, глядя на небо. — К полудню до пяти градусов. Лёд на излучинах поплывёт.

— Думаешь, надо людей предупредить?

— Думаю, надо. Я заеду в школу по дороге обратно.

Они проработали до трёх. Святослав осмотрел шлюзы, сверил журналы, спокойно выписал Корнееву замечание и поехал обратно. По дороге он действительно заглянул в школу, нашёл завуча, попросил передать классным руководителям, чтобы дети сегодня и завтра не выходили на лёд. Завуч покивала. Святослав увидел по её лицу, что она передаст это в третью очередь, после чего-то более срочного, и что на самом деле никто никому ничего не скажет.

Он вышел из школы и пошёл к машине, которая стояла у реки.

Громов услышал крик. Он не был похож на визг или плач, это был короткий, удивлённый звук, который издаёт ребёнок, когда у него случилось что-то непонятное. Святослав, столько лет работавший с водой, понял всё за полсекунды: голос пришёл с реки и больше не повторился.

Он побежал к берегу быстро насколько мог.

На льду было четверо детей.

— Где? — крикнул Святослав.

Они показали. Полынья была небольшая, примерно метр на полтора, и это была та самая полынья, которую он отметил в своей карте восемь лет назад. Точка номер семь. Излучина, ускоренное течение, тонкий лёд, уносит под лёд за тридцать-сорок секунд.

— Уходите на берег. Бегом. По своим следам.

Они побежали. Святослав знал, что детям можно бежать; они весят меньше тридцати-сорока килограмм, и для них этот лёд как твёрдая земля. А вот для него, ста двадцати килограммов в одежде, — уже нет. Он мог пройти там, где они пробежали, но только медленно, ползком, распределяя вес. Иначе нельзя.

Громов сбросил куртку и шапку. Ботинки снимать не стал, каждая секунда на счету, и расшнуровывать ботинки — это минута, которой нет. Ботинки утянут вниз, но их можно попытаться сбросить уже в воде. Он лёг на лёд и пополз.

Лёд под ним стонал. Это был глухой, короткий звук, который Святослав слышал в своей жизни много раз и не любил никогда. Он дополз до полыньи и заглянул в неё.

Подо льдом было суматошное движение. Не очень глубоко, в полуметре от поверхности виднелась куртка ребёнка. Святослав опустил руку в воду — холод ударил по запястью так, что мышцы сжались сами, без приказа, — и поймал капюшон. Он тянул осторожно. Если рвануть неаккуратно, куртка может соскользнуть, и тогда ребёнок уйдёт под лёд уже насовсем.

Голова мальчика появилась над водой. Глаза были открыты, рот тоже, и Громов увидел, что мальчик ещё в сознании, ещё борется, смотрит на него и верит, что взрослый сейчас всё исправит.

— Держись за край, — сказал Святослав. — Я тебя вытащу. Сейчас.

Он перехватил мальчика подмышками и выдернул его из воды одним слитным движением; у Святослава всегда была сила, он был крупный мужчина и в свои пятьдесят пять не растерял её. Он толкнул мальчика по льду, плашмя, в ту сторону, откуда они пришли.

— Ползи. По следам. До берега не вставай.

Мальчик пополз.

И в эту секунду лёд под Святославом подломился.

Это было предсказуемо. Лёд, который выдержал его на пути сюда, теперь, размокнув от тепла его тела, вес уже не держал. Он провалился сразу по грудь, и вода накрыла его также, как накрывает дверь, захлопнутая ветром: одним резким движением, без предупреждения.

Холод не принес боль. Холод ошеломлял. Он заходил в тело со всех сторон одновременно, и Святослав почувствовал, как мышцы груди начинают сводить от того, что тело пытается сжаться вокруг сердца, защитить его, и не справляется.

Громов попробовал выбраться. Локти на лёд, рывок, подтянуться. Лёд обломился. Ещё раз — обломился ещё дальше. Святослав работал спокойно, методично, как привык работать в плохих ситуациях, но он уже знал: обломится ещё два раза, и он перестанет чувствовать кисти. А потом течение.

Где-то далеко, на берегу, кричали.

Он успел оглянуться один раз; мальчик дополз до твёрдого льда, кто-то из взрослых уже тянул его дальше.

Потом течение взяло его за ноги и потянуло.

Святослав сопротивлялся до последней секунды, он не переставал, но сопротивляться было уже нечем. Сердце сбоило. Лёгкие обожгло, когда он, не желая того, вдохнул воду. Сознание начало гаснуть слоями, сначала ушёл слух, потом зрение по краям, потом ощущение собственных рук.

И в самом конце, когда не осталась ни одной мысли, Святослав ощущал только незавершённость. Что-то такое, что он начал и не успел докончить; и Громов сам не помнил уже, что именно, потому что в голове больше не было места для конкретики, было только одно это ощущение: не до конца.

И с этим ощущением Святослав Громов умер в холодной апрельской воде на излучине реки, точка номер семь по его собственной карте.

В этот миг, по ту сторону всего, что человек способен помыслить, дрогнули корни огромного Древа. Девять миров на одно короткое мгновение замерли в странном созвучии — как замирает воздух перед тем, что должно случиться.

Святослав об этом уже не узнал.

Глава 2. Слияние

Иггдрасиль, Мировое Древо, не является деревом в обычном значении, как дуб или ясень. Это образ, принятый в Девяти мирах для удобства, потому что асы, ваны, альвы, гномы, все они мыслили в образах, и образ дерева был самым близким. На самом деле Иггдрасиль — это структура, в которой миры расположены не в пространстве, а в отношениях. Каждый мир висит на своей ветви, и ветви не пересекаются почти никогда; между ними всегда есть та толща, та плотная серая ткань, которую асы зовут Узором, а гномы — Кожей; и которую человек, если бы случайно её увидел, назвал бы, скорее всего, тишиной.

Узор крепок. Через него ничего не проходит просто так. Это правило держится с тех пор, как Один и его братья выстроили миры из тела Имира, и это правило не какой-то запрет, а просто свойство Узора.

Но раз в долгий-долгий срок — раз во столько-то тысяч земных лет, что в Девяти мирах для этого даже нет числа, есть только слово — миры идут по своим орбитам так, что их ветви на короткое время сближаются. Не пересекаются. Просто становятся ближе. И тогда Узор между ними истончается.

Это явление в Асгарде называли по-разному. Старшие асы говорили Сопряжение. Ваны говорили Схождение. Гномы вообще никак не говорили, они в эти периоды просто запирали свои кузни и пережидали, потому что ковать в Сопряжение было опасно: металл мог лечь не туда. Один знал об этом явлении больше всех и не любил его обсуждать. Хеймдалль чувствовал его, но не мог точно сказать, когда оно начнётся; Сопряжение было одним из очень немногих явлений, на которое его взгляд работал плохо.

В тот год, который на Мидгарде назывался 1800-м, произошло Малое Сопряжение; всего лишь три ветви Иггдрасиля сошлись особенно близко. Нифльхейм. Тот Мидгард, в котором жил Святослав Громов. И, ниже их обоих, корнями уходя в само основание Древа, Гиннунгагап, Первозданная Бездна, та самая пустота, из которой когда-то всё началось и в которую, по мнению самых мрачных провидцев, всё однажды вернётся.

Сопряжение длилось мгновения. По меркам Девяти миров — секунда. По меркам Узора — эпоху, в которую можно было вместить очень многое.

И в эту эпоху, длиною в одну секунду, два события произошли одновременно.

В Нифльхейме умирающий Фафнир выдохнул Холод Настронда, и этот выдох ударил по живой искре аса. Искра не была разрушена, её было слишком много для того, чтобы Фафнир её разрушил, искра тысячелетнего Тора была плотной, тяжёлой, полной собственной жизни, но она треснула. По всему объёму, тонкой паутиной, как трескается кристалл, в который ударили киркой. Трещины эти не были дырами; внутри искры по-прежнему был Тор, весь, целиком, со всем своим гневом, гордостью, любовью к матери, тысячелетней памятью пиров и битв. Просто между всем этим теперь шли холодные швы. Сквозь швы тянуло пустотой. Пустота заходила внутрь искры медленно, но её там становилось всё больше, и через какое-то небольшое время эти трещины должны были встретиться, сомкнуться в единую сеть, и искра бы рассыпалась.

Тор не был мёртв, но он рассыпался.

В Мидгарде в это же время тонул человек. Один человек из миллионов, умирающих в эту секунду по всем мирам; и в обычное время никто не заметил бы его смерти. Но в это мгновение, именно в это Малое Сопряжение, три обстоятельства совпали так, как совпадают зубцы в очень точном замке.

Первое: человек умирал в холодной воде. Тот же холод, что и у Фафнира. Резонанс по веществу.

Второе: человек умирал, спасая чужую жизнь ценой своей. Та же логика самопожертвования, что и в любой древней истории про асов, идущих в одиночку на дракона. Резонанс по поступку.

Третье, главное: человек умирал с ощущением незавершённого. Не с покоем или с примирением. Воля его в момент смерти была направлена вперёд, за саму смерть, в то, что он не успел докончить. Эта воля по асгардским меркам была невелика; крошечная, человеческая, конечная, но именно её малость и сделала возможным то, что произошло дальше.

Душа Святослава Громова, выброшенная из мёртвого тела той самой остаточной волей — не до конца — была втянута в прокол, который Холод Настронда оставил в Узоре. Она прошла сквозь толщу между мирами как невесомый пар, как мелкий песок, как то, что само по себе не имеет направления или намерения. Святослав в этот момент уже ничего не воспринимал. Он умер. Его тело осталось под весенним льдом, и Корнеев его действительно искал в тот день, и нашёл, и сидел в кабинете один со стаканом, потому что так было положено. Но то, что было Святославом помимо тела, то, что инженер старой школы назвал бы, морщась от непривычного слова, «душой», это нечто было уже не там.

Оно было в шве. А потом оно нашло искру.

Тут важно сказать, чем это не было.

Это не было подселение. Святослав не вошёл в тело Тора как второй жилец в чужой дом. Это не было замещение. Святослав не вытолкнул Тора из его собственной искры и не занял его место. Тор был слишком большой, чтобы его можно было вытолкнуть. К тому же Тора нечем было замещать; искра жила, пусть и треснутая, и пустого сосуда, в который мог бы войти новый хозяин, в этот момент не было.

Это было другое, более редкое явление, и в Девяти мирах не имеющее общего названия. Но в гномьих кузнях, если бы гномы об этом говорили, оно называлось бы спайкой. Когда у заготовки идёт трещина, мастер не выбрасывает её и не ставит заплатку; он находит другой металл, родственный по составу, и впаивает его в трещину; и оба металла, расплавляясь по краям, становятся одним. Шов после такой спайки иногда заметен, иногда нет; но это уже не два металла, это один, с новой структурой и иногда с новыми свойствами.

Душа Святослава была родственным металлом. Конечно не такой же; она была намного меньше, проще, человеческая, но близкой: тоже искра, тоже воля, тоже что-то живое. И когда её втянуло в трещины искры Тора, она пошла именно туда, куда была впору. По швам. Тонким слоем по всем разломам сразу. Холод, который до этого медленно пожирал Тора через трещины, встретил в трещинах вещество — и остановился. Душа Святослава не была сильнее Холода Настронда; она была неизмеримо слабее. Но Холоду больше нечего было пожирать: трещины были заполнены.

Это и спасло Тора. Не сила, не воля, не магия Асгарда, а то, что в нужный момент в нужное место попал кусок очень маленького, но правильного по природе вещества.

Дальше произошло то, что должно было произойти с любой спайкой, два вещества начали сплавляться. Сначала по краям, потом глубже. Искра Тора, тысячелетняя, плотная, живая, потянулась к чужой материи и стала её обтекать, впитывать, делать своей. Это был не сознательный процесс, ведь Тор спал, Тор был в стазисе, Тор ничего об этом не знал, просто это было свойство искры аса. Искра аса по природе своей поглощает родственное. За тысячу лет искра Тора уже поглотила в себя многое: память предков, отголоски сил, оставленных на полях битв. Святослав был для этой искры не чужим явлением, а ещё одним вкладом, странным по происхождению, но не по сути.

Сплавление шло восемь дней, пока тело Тора лежало без сознания.

К концу этих восьми дней внутри искры было следующее.

Тор, весь, целиком, со всей своей памятью и природой. Никуда не исчезнувший. Не разделённый на части. Не отодвинутый в сторону.

И растворённое в нём, неотличимое от него по составу, как соль растворена в воде, тонкое присутствие чего-то иного. Не личности. Не имени. Не голоса в голове. А манеры мышления: способность останавливаться перед действием и считать. Способность взглянуть на собственный поступок со стороны и оценить его трезво. Способность слышать сомнение и не давить его. Способность задавать себе вопрос зачем.

И поверх этого куски памяти. Не воспоминания Святослава Громова о нём самом; те ушли вместе с человеком, который умер в реке. Но то, что Святослав знал о мире: формулы, факты, образы, чертежи, сюжеты прочитанных книг, фрагменты фильмов и чужих историй, услышанных по дороге, всё это осталось. Оно легло в память Тора как отдельный пласт; без объяснения, откуда взялось, но с полной уверенностью, что это его память.

Сюда же лёг целиком, без потерь, пласт совсем особенный. Истории про существ, которых Святослав называл «Мстителями». Лица, имена, события, последовательность. Тор знал теперь их так, как знал собственную родню, но не помня, откуда. Просто знал.

И сейчас, на восьмой день, когда целители Асгарда уже решили, что душа Тора, видимо, ушла насовсем, и стояли молча, ожидая распоряжения Всеотца, тело на ложе сделало вдох глубже обычного. Глаза Тора открылись.

Это были его глаза. Светлые, голубые, с особенным небесным оттенком. Хеймдалль на Биврёсте в эту секунду повернул голову и не увидел ничего, чего не видел бы раньше: искра сына Одина горела как всегда плотно и ровно. Один в своих покоях поднял взгляд от Гунгнира и почувствовал то же самое: его сын вернулся.

Они оба были правы.

И оба они немного — самую малость, на величину человеческого вздоха посреди тысячелетнего дыхания, — ошибались.

***

Первое, что увидел Тор, был потолок.

Это был знакомый потолок. Высокие тёмные балки, переплетённые рунами, между балками синева, и в синеве плавали медленные искры, которые в палатах целителей всегда жили под потолком, как мошкара над летним прудом. Тор знал этот потолок тысячу лет. Он лежал под ним мальчишкой после неудачного полёта на молодом пегасе, юношей после первой раны от тролля, воином после десятка походов. Потолок был свой.

И всё же что-то было иначе.

Не в потолке — в нём. Раньше Тор жил только внутри своих мыслей. Сейчас же между ним и его мыслями появилось маленькое, ровное расстояние, в один вдох, не больше, но в этом расстоянии умещалось целое движение. Можно было посмотреть на собственную мысль прежде, чем додумать её до конца, или отложить её, а можно было спросить себя: зачем.

Это было странно, но не было чужим. Это по-прежнему были мысли Тора, сына Одина, только теперь они шли медленнее и видели сами себя.

Он не успел задержаться на этом, как рядом ахнули.

— Очнулся, — сказал женский голос, дрожа на грани шёпота и крика. — Госпожа!

Тор медленно повернул голову.

Фригга сидела у его ложа на низкой скамье, и было видно, что она сидит здесь долго: волосы убраны не так аккуратно, как обычно, на коленях лежит шитьё, к которому она давно не прикасалась. Её лицо было бледное, с тонкими тенями под глазами, которые появляются у матерей от долгих бессонных ночей. Когда она увидела, что Тор смотрит на неё осмысленно, что-то в её позе почти сделало то движение, которое в других асах называется «сорваться»; но Фригга была королевой Асгарда и не позволила себе сорваться полностью. Она только зажала рот ладонью и закрыла глаза.

— Мама, — сказал Тор.

Голос вышел хриплый, он не говорил восемь дней.

Фригга открыла глаза и наклонилась к нему, положила ладонь ему на лоб старым, привычным движением, которым она проверяла температуру у двух мальчиков всю их жизнь. Ладонь была тёплая. Тор закрыл глаза. Восемь дней для аса меньше, чем зевок; восемь дней кряду Тор мог ходить в походы, пировать, драться и не успеть заметить, как они прошли. Но сейчас он впервые подумал, что у этих восьми дней был и другой счёт. Для матери, сидевшей с шитьём на коленях, они были долгими.

Раньше он бы об этом не подумал. Просто обрадовался бы, что мать рядом.

Сейчас он подумал. И ему стало жаль её, тихой, взрослой жалостью, в которой нет покровительства, а есть только понимание чужой ноши.

— Один в покоях, — сказала Фригга в сторону, и Тор понял, что обращается она не к нему, а к слугам. — Скажите Всеотцу, что сын открыл глаза. Бегом.

Слуги, которых Тор сначала не заметил, заметались. Двери открывались и закрывались. Целители, до этого стоявшие у дальней стены, подошли и склонились, и старший, седой, с длинными пальцами, взял Тора за запястье и держал так какое-то время, прислушиваясь к тому, что у бога течёт в жилах.

— Жив, — сказал старший целитель тихо. — Целиком.

Тор отметил это «целиком». А до этого как было? Но ощущения совпадали, в нём действительно что-то изменилось совсем недавно, может, прямо в момент, когда он открыл глаза. Душа, треснувшая в Нифльхейме, ещё ныла; это была не боль в теле, а что-то более глубокое и менее знакомое, глухое неудобство в самой сердцевине. Под правой рукой, у самого края ложа, лежал Мьёльнир. От молота шло ровное, привычное гудение, и это гудение сейчас вливалось в него медленно, как лекарственный отвар через жилу. Тор понял, что без молота он бы возможно ещё не очнулся.

Он чуть пошевелил пальцами на рукояти. Молот ответил коротким благодарным гулом.

Двери открылись, и вошёл отец.

Один не торопился. Неторопливость была одной из тех его свойств, которые с возрастом превратились в стиль. На нём была повседневная синяя одежда, без доспехов, без копья; он шёл к сыну, а не на совет. Его единственный глаз смотрел на Тора прямо. Чёрная повязка на месте второго смотрела, как казалось Тору всю жизнь, ещё прямее.

Один остановился у ложа.

Он молчал долго. Потом сказал:

— Сын.

— Отец.

Один на него посмотрел. Тем самым внутренним взором Всеотца, которым отец видел искры и нити судьбы. Тор не пытался ничего прятать, да и прятать ему было нечего. Память про странных людей в странных одеждах и всё прочее, пришедшее непонятно откуда, лежала в нём так, как лежит всё остальное, что он знал, без отдельной полки и без отдельной двери. Один смотрел секунду, может, две.

Потом убрал взгляд.

В единственном живом глазу Всеотца проступило облегчение, не отцовское, которое он редко позволял себе напоказ, а королевское.

— Тор вернулся, — сказал Один Фригге. И, не глядя на целителей, чуть громче: — Благодарю вас. Можете идти.

Целители ушли быстро.

Один сел на вторую скамью, у изножья ложа. Сел тяжело, и Тор впервые за долгое время заметил, что отец стар; не дряхлый как смертные, но в нём накопилось слишком много. Много сделанного, много решённого, много того, чего никто, кроме него, не знал.

— Что ты помнишь? — спросил Один.

— Я помню Фафнира, — сказал Тор медленно. — Я помню, как он умирал. И его последний выдох. А потом — холод. Долго.

— Долго, — повторил Один. — Тебя нашли друзья. Ты уже знаешь, сколько ты лежал?

— Восемь дней.

Один кивнул. У отца сейчас, понял Тор, было готово много вопросов. И сейчас он отказывался от всех. Сын только что открыл глаза. Сыну нужно лежать.

Это тоже было свойство Одина, которое Тор раньше принимал как должное, а сейчас увидел отдельно: знать, когда говорить, и знать, когда отложить. Отец молчал не из равнодушия. Отец молчал из любви, переведённой на язык государственного мужа.

— Локи был со мной? — спросил Тор сам.

Родители переглянулись. Это был очень короткий взгляд, но Тор его заметил, раньше бы не заметил, а теперь заметил, и понял из него больше, чем в нём было сказано вслух.

— Все восемь дней, — сказала Фригга. — Сидел в углу. Ни с кем не разговаривал. Я приносила ему еду, он не ел. Уговаривала отдохнуть — не уходил.

— А сейчас?

Мать чуть помедлила.

— Он только что вышел.

Тор кивнул. И понял он сразу несколько вещей. Брат знал, что Тора к дракону отправил именно он. Локи восемь дней не уходил из палаты. Он ушёл как раз перед тем, как Тор открыл глаза, а это значит, далеко не ушёл, скорее всего, никуда и не ушёл вовсе, просто не хочет показываться при отце и матери. И судя по тому, как Один и Фригга переглянулись, они оба это тоже знают, и оба этого не говорят.

— Я хотел бы немного полежать один, — сказал Тор. — Если можно. Я очень устал.

Это была правда, и это была неправда. Он действительно устал, но дело было не в этом. Тору нужно было подумать, впервые в жизни по-настоящему.

Один поднялся.

— Отдыхай, сын.

Он положил ладонь Тору на плечо. Ладонь была тяжёлая, и Тор вдруг почувствовал в этой тяжести нечто, чего раньше не замечал: отец боялся его потерять.

Тор посмотрел отцу в живой глаз, и на секунду — короткую, неловкую, для него самого почти стыдную — у него в горле сделалось тесно. Раньше он бы этой тесноты не заметил. Сейчас заметил, удержал в себе, не дал ей выйти ни в голос, ни в лицо, и только подумал: ты, оказывается, и так умеешь любить. Я не знал.

— Отдыхай, — повторил Один, и убрав руку, пошёл к двери.

Фригга задержалась. Наклонилась, поцеловала сына в лоб и тоже ушла, тихо прикрыв дверь.

Тор остался один.

Он лежал и смотрел в потолок. Душа ныла. В голове было непривычно просторно.

Он начал перебирать.

Память про Фафнира была вся. Свежая, холодная, неприятная, но своя. Память про оружейную, в которой брат рассказал ему о ледяном змее, тоже была, и теперь он смотрел на неё иначе: видел ту улыбку, которой тогда не разглядел, видел свою собственную самоуверенность, видел, как именно его вели к решению пойти одному.

Тор тихо, сам себе, хмыкнул.

Он стал перебирать дальше.

Память о матери, об отце, о Биврёсте, о Сиф, о Воинах Трёх. Всё было на месте, всё своё, всё знакомое.

Но он нашёл кое-что новое.

Там, в той области памяти, которой раньше у него не было, а теперь была, лежал отдельный пласт. Чужой. Не неприятно чужой, а просто незнакомого происхождения.

Тор осторожно заглянул в этот пласт.

Там были истории.

Истории о людях со странными именами и в странных одеждах. Человек в красно-синем с паутиной. Человек в железной броне, летающий, разговорчивый, с насмешливой ухмылкой. Зелёный великан, в которого превращался худой учёный. Девушка с рыжими волосами и пистолетом. И он сам. Не нынешний; иной, старше, с длинной бородой, с одним глазом, в доспехе незнакомой работы. Брат. Тоже иной. С зелёным жезлом.

И — мама, которой уже не стало.

Тор подержал увиденное в голове. Оно ничему в нём не противоречило, оно просто было, как бывает в голове любое усвоенное знание. Он не помнил, чтобы его учили. Он не помнил, чтобы это видел. Но он это знал.

Это могли быть только вещие сны.

Сны приходили к асам, не часто, не ко всем, но приходили; это знал каждый ребёнок Асгарда. Один в молодости висел девять ночей на Иггдрасиле и принёс оттуда руны и предзнания. Фригга видела рождение детей за годы до того, как они родились. Сам Тор раз или два видел во сне битвы, которые потом случались. Это было одно из свойств народа асов — иногда видеть.

Но Тор знал и другое, то, чему его учили старшие, когда он был ещё мал и хвастался первым своим увиденным сном, как трофеем. Старший наставник тогда выслушал его и сказал терпеливо, без сурового тона, но и без поблажки: сны асов не одинаковы. Бывают вещие, те, что говорят о том, что будет. Бывают пророческие, те, что говорят о том, что должно произойти, если ничего не менять. Бывают предупреждающие, те, что показывают исход, чтобы его избежать. А бывают ложные, те, что показывают то, чего не будет никогда, или то, что хотел бы увидеть кто-то третий, не сновидец. Различить их между собой удавалось редко даже Одину, и Один поэтому всегда говорил про свои сны: я видел вариант.

Тор с тех пор это запомнил. Сейчас вспомнил.

Значит, перед ним был вариант. Может быть, тот, который сбудется. Может быть, тот, который ещё можно изменить. Может быть, тот, который ему попросту показали без всякого смысла, потому что треснутая душа могла пропустить через себя что угодно, в том числе и то, что не имеет к будущему никакого отношения.

Хорошо это или плохо Тор сейчас не знал. Зато он знал, что с этим делать на ближайший вечер: ничего. Лежать. Думать. Не суетиться.

И заодно отметил, что впервые в жизни не побежал ни к отцу, ни к матери, ни к брату рассказывать о виденном. Раньше у Тора не было привычки держать свои сны при себе. Сейчас почему-то была. Потому что сон, в котором брат сидит с зелёным жезлом на чужом троне, такой сон не показывают всем подряд, не разобравшись.

Он закрыл глаза. В палате было пусто — почти.

Тор слушал воздух и магию. Раньше он так не умел.

Магия в палате была не такой, какая бывает в по-настоящему пустой комнате. Тор чувствовал небольшое колебание пространства у дальней стены, там, где никого не должно было быть.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

— Выходи, — сказал он негромко. — Я знаю, что ты там.

Глава 3. Прости, брат

Воздух у дальней стены дрогнул, пространство свернулось, и Локи стал виден.

Он не шагнул из тени, не появился во вспышке зелёного света; он просто перестал прятаться. Локи стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, в тёмно-зелёной домашней тунике без единой застёжки на виду. Волосы лежали на плечах не как у принца на приёме, а как у того, кому восемь дней было не до зеркала. Глаза смотрели тяжело, но не от слёз, Локи не плакал давно, а от той долгой неподвижности взгляда, которую держат восемь дней подряд в одной точке.

— Давно ты здесь? — спросил Тор.

— С самого начала, — сказал Локи.

Обычный голос Локи всегда чем-нибудь играл: оттенком насмешки, оттенком превосходства, оттенком той особой брезгливости, с какой умные говорят с не очень умными. Сейчас в голосе ничего не играло. Голос был тихий и ровный, как натянутая нить.

— Тогда почему ты прятался?

— Потому что я прячусь, — сказал Локи просто. — Это то, что я делаю.

Тор подумал и согласился. Локи иногда прятался даже там, где прятаться не нужно было, потому что для Локи не прятаться означало перестать быть собой.

Локи отлепился от косяка и подошёл, не близко, на ту дистанцию, с которой можно говорить, но нельзя протянуть руку. Сел на скамью в ногах у Тора, на ту самую, где недавно сидел Один, и положил руки на колени. Руки были тонкие, длинные, спокойные; только под кожей у запястья медленно билась тёмная жила, и эта жила выдавала то, чего лицо Локи выдавать не собиралось.

Какое-то время оба молчали.

— Прости меня, — сказал наконец Локи.

Слова дались ему с явным усилием, было похоже, что он повторял их про себя долго, но так и не нашёл удобной интонации. Он сказал их ровно, без театральности, и это было ещё хуже, чем если бы он сказал их с ней: Тор бы понял и привычно посмеялся, а ровный тон было нечем парировать.

— Я не хотел, чтобы ты погиб, — продолжил Локи, глядя не в глаза, а куда-то в район его правого плеча. — Я знал, что это Фафнир, и кто он такой. Я знал, что в одиночку с ним не справится никто из нас, никто моложе отца. Именно поэтому я тебе о нём и сказал.

Тор слушал.

— Я рассчитывал на простое, — продолжал Локи. — Любой здравый ас, услышав то, что я тебе сказал, дошёл бы до края Нифльхейма, увидел бы змея, прикинул бы свои силы и вернулся. С пустыми руками, без славы, может быть, даже с тенью на лице. И тогда впервые за тысячу лет был бы пир, на котором славили бы не тебя, а того, кто вернулся бы потом, во главе отряда, и закончил бы то, что ты не смог в одиночку. Я планировал, что славить будут меня. — Локи помолчал. — Ты был бы посрамлён, но я не желал твоей смерти.

— И где ты ошибся? — спросил Тор тихо.

Локи поднял на него взгляд, в котором проступило редкое для Локи, настоящее, не приправленное иронией недоумение перед собственным просчётом.

— Я ошибся в одном, — сказал Локи. — В тебе. Я заложил в расчёт здравого аса, а ты, брат, увидев Фафнира, не отступил. Ты бросился в атаку. Я тысячу лет знаю тебя и всё равно просчитался. Я думал, что даже у тебя, хоть немного, но есть страх. Я полагался на то, что, когда ты увидишь такого противника, ты уйдёшь. Но страха в тебе не оказалось. Я просчитался не в драконе, а в твоей реакции на него.

Тор молчал.

Ему нужно было время, чтобы уложить всё в голове. Раньше он бы просто кинул обвинение, зашумел, и они бы разошлись в ссоре. Но сейчас он видел всё иначе. Локи говорил правду. Тор действительно увидел Фафнира и бросился. Локи действительно полагался на разум, которого у Тора в тот день не нашлось. Обижаться на это было всё равно, что обижаться на воду за то, что она мокрая.

— Ты прав, — сказал Тор просто.

Локи моргнул.

— Что?

— Ты прав, — повторил Тор. — Ты рассчитал верно. На любого здравого аса. На меня не сработало, потому что в тот день я здравым не был. И это моя вина. Не твоя.

Локи смотрел на него прямо. В первый раз с тех пор, как сел.

— Тор, — сказал он осторожно, — я знаю, что ты сейчас лежишь больной и тебе тяжело. Я могу понять, что ты сейчас… великодушен. Это пройдёт. И завтра ты вспомнишь, что это я подвёл тебя к одиночному выходу. И тогда тебе будет неприятно вспоминать, как ты сейчас меня простил. Не делай этого. Я не нуждаюсь.

— Брат, — сказал Тор, и в одном этом слове он постарался уложить всё, что не сказал в их прежнюю тысячу лет, — нуждаешься. И я тоже нуждаюсь.

— В чём? — спросил Локи тихо.

— В том, чтобы сказать тебе ещё одно.

Локи ждал.

Тор подбирал слова. Этих слов у него раньше не водились, он впервые проговаривал их в уме, и они выходили медленные, неуклюжие, без блеска, но он понимал, что блеска тут и не нужно.

— И ты прости меня, я был тебе плохим братом, — сказал Тор.

Локи сидел неподвижно.

— Что.

— Я был тебе плохим братом, — повторил Тор. — Я тысячу лет принимал твоё присутствие как воздух. Я смеялся над твоими выдумками так, как смеются над неуклюжим — снисходительно. Я зазывал тебя в походы, в которых ты был мне полезен, и не звал в те, в которых ты был бы мне обузой, и ни разу не подумал, как это выглядит со стороны. Я благодарил тебя громко за помощь и не благодарил тихо за то, что ты вообще рядом. Я считал, что мы равны, потому что я тебя люблю, и не замечал, что любить и видеть — это два разных дела, и второе мне всегда давалось хуже. — Он перевёл дыхание. — Я не знаю, кем ты станешь, брат, когда выберешь свой путь. Я надеюсь тем, кем захочешь сам. Но если ты станешь не тем, кем мог бы, часть вины будет моя. Я беру её на себя сейчас, при тебе, чтобы потом не отвертеться.

Локи сидел и смотрел.

Это было удивительное лицо в эту минуту — Тор такого лица у брата ни разу не видел. Локи всегда умел делать лица: насмешливое, скучающее, оскорблённое, удивлённое, восхищённое. Все они были просто маски. Их можно было снять и сменить. Сейчас на Локи не было маски.

— Тор, — сказал Локи.

И снова замолчал.

Потом сделал то, что Тор от него меньше всего ждал. Локи встал, обошёл скамью, подошёл к самому ложу и вгляделся Тору в лицо. Тор спокойно дал на себя смотреть. Прятать было нечего.

— Покажи, — сказал Локи.

— Что показать?

— Душу.

В Асгарде «показать душу» не было выражением. Это было короткое действие, простое, доступное любому асу из правящего дома, потому что они обучались этому в детстве, как обучались этикету и счёту. Это было движение воли: чуть-чуть приоткрыться изнутри, дать другому посмотреть, не залезая. Просили об этом редко, всё же это было довольно интимно, но и отказывали в этом тоже редко, потому что отказ означал, что есть, что скрывать.

Тор приоткрылся.

Локи смотрел молча. Дольше, чем нужно для проверки. Потом отступил на полшага и сказал очень тихо, как говорят сами с собой:

— Изменилась.

— Изменилась, — согласился Тор.

— Но не сильно.

— Не знаю, насколько. Изнутри всегда видится иначе.

— Что с ней произошло?

Тор подумал.

Он мог сказать: «дыхание Фафнира». Это была бы правда, и эта правда была бы достаточная, ни Локи, ни кто-либо ещё в Асгарде не мог проверить её глубже. Но он сказал иначе. Он сказал то, что ощущал по-настоящему, и сказал это так, как умел теперь говорить:

— Я заглянул туда, куда не следовало смотреть незрелому. Я вернулся. И да, изменилась. Дыхание смерти меняет даже асов, брат. Я не тот, что был восемь дней назад. Не настолько, чтобы ты меня не узнал. Но настолько, чтобы заметить.

Локи смотрел на него ещё секунду. Потом медленно кивнул.

— Я заметил, — сказал он. — С первого слова, которое ты произнёс матери. Ты сказал «мама» так, как ты не говорил ей со своих семидесяти лет.

Тор не помнил, что сказал «мама» как-то особенно. Он просто сказал. Но в Локи было то редкое свойство, которое в нём годами развивали лесть и хитрость: он слышал интонации точнее, чем большинство.

— И теперь? — спросил Локи. — Что теперь, Тор?

— Теперь я лежу, — сказал Тор. — И собираюсь лежать ещё какое-то время. Целитель сказал, что тело цело. Он не сказал ничего про душу. Но я тебе скажу: душа болит. И поэтому я буду лежать. И пока я лежу, у меня будет много времени думать. Я давно не думал, брат. Я тысячу лет жил, не задумываясь. Это упущение. Я его исправлю.

Локи слушал.

— А когда я встану, — продолжил Тор, — я не пойду на пир. И на следующий пир не пойду. И, может быть, через один тоже. Пиры мне больше не интересны. Не потому, что я разочаровался в радостях, радости у меня, надеюсь, ещё впереди, а потому, что я слишком много времени потратил на пустяки. Это надо как-то выровнять.

— Ты говоришь, как отец, — заметил Локи.

— Я говорю, как тот, кто восемь дней пролежал, и за эти восемь дней что-то понял.

— Восемь дней мало, чтобы что-то понять.

— Восьми мгновений хватает, если они правильные.

Локи помолчал. Потом сел обратно на скамью, на этот раз ближе, чем сидел до этого, не на самый край, и сказал:

— Хорошо. Допустим. Допустим, ты теперь тот, кто думает. Это будет любопытно. Я подожду и посмотрю.

— Подожди, — согласился Тор.

— Но я тебе скажу одну вещь, брат, — сказал Локи, и в голосе у него впервые за разговор проскользнул прежний оттенок, тонкий, насмешливый. — Если ты через месяц снова станешь прежним, громким, самоуверенным, тупым, я тебе об этом разговоре напомню. С удовольствием. И с подробностями. Ты сейчас наговорил такого, что мне хватит на сто лет хороших шуток. Имей в виду.

— Хорошо, — сказал Тор. И, помолчав, добавил: — И, если я стану прежним — напоминай. Это будет твоя половина работы. А моя — не становиться.

Локи поднял брови.

Это было то самое выражение, которое у него означало искреннее удивление, он редко его носил, потому что считал, что искреннее удивление принцу не идёт. Сейчас он не торопился его снимать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились.

Они посидели ещё немного молча.

— Я пойду, — сказал Локи. — Тебе надо спать.

— Давай.

Локи поднялся. Дошёл до двери. У двери остановился, не оборачиваясь, и сказал:

— Я рад, что ты жив, брат.

И не дожидаясь ответа, вышел.

Дверь за ним закрылась тихо.

Тор лежал, глядя в потолок, и думал о том, что в этих тихо закрытых дверях за последний час было больше любви, чем в тысяче распахнутых, через которые он, Тор, входил с шумом и хохотом всю свою жизнь. Это была медленная мысль и по его прежним меркам скучная. Тору она нравилась.

Он закрыл глаза.

***

В то самое время, когда Локи выходил из палаты целителей и тихо прикрывал за собой дверь, в другом конце дворца Один сидел на Хлидскьяльве.

Хлидскьяльв был не совсем троном, хотя и выглядел как трон. Хлидскьяльв был местом, с которого Всеотец видел Девять миров одновременно, и из этого свойства следовало остальное: его высокая спинка, неудобные подлокотники, расположение в самой дальней палате, куда не пускали никого, кроме одного из живущих. Один сидел на нём редко и недолго. Сейчас он сидел на нём третий час.

Но смотрел он не на Девять миров. Девять миров пусть идут своими путями, у них были свои дни и свои заботы. Один смотрел на одну палату, на одно ложе и на одну скамью у этого ложа.

И слушал.

Слышать Хлидскьяльв тоже умел, в тех местах, где Всеотец ставил особые знаки, и палата целителей была одним из таких мест. Он слышал каждое слово сыновей, и то, что между словами.

Когда Локи сказал «прости меня», Один не пошевелился.

Когда Локи объяснил свой расчёт про здравого аса, про Фафнира, про то, как ошибся в брате, Один едва заметно склонил голову, признавая в чужом рассуждении точность.

Когда Тор сказал «ты прав», Один впервые за три часа моргнул.

Это не было ожидаемо от Тора.

Один знал своих сыновей лучше, чем себя, это была привилегия и проклятие отца, который умел видеть искры. Тор, которого Один знал больше тысячи лет, не сказал бы «ты прав» в подобном разговоре; он бы шумел, обижался, обвинял или великодушно прощал, но не признавал бы за младшим братом точности расчёта.

Один сидел и слушал дальше.

Когда Тор сказал «я был тебе плохим братом», Всеотец очень медленно, глубоко, вдохнул, как будто внутри у него сдвинулось что-то старое и тяжёлое в сторону облегчения. Один не плакал, но в этом вдохе было то, что у других асов выходит со слезами.

Когда Локи попросил «покажи душу», Один на секунду напрягся. Он уже смотрел на сына своим внутренним зрением, и не нашёл в его искре ничего постороннего. Искра была плотная и целая; швы на ней были, да, но швы были внутренние, заросшие, и сквозь них просвечивало то же, что и сквозь остальное, сам Тор. Но Локи умел смотреть на вещи по-другому, не как все.

Локи не насторожился, он сказал «изменилась». Один уже знал это.

Когда сыновья распрощались и Локи вышел, Всеотец долго не двигался. Потом сказал не громко:

— Достаточно.

Знак в палате целителей погас, Хлидскьяльв перестал слышать. Один тяжело поднялся с трона и пошёл к жене.

Фригга была в малых покоях, в которых она работала, когда не хотела, чтобы её видели. На столе лежало шитьё, к которому она снова не прикасалась. У окна стояла ваза с поздними северными цветами, Один не знал, кто их принёс и когда, но они были свежие. Фригга сидела у окна и смотрела во двор, и Один сразу увидел по её плечам, что она плакала — не сейчас, чуть раньше, но уже взяла себя в руки.

Он подошёл и положил ладонь ей на плечо.

— Слышала? — спросил он тихо.

— Слышала.

У супруги Всеотца были свои способы знать всё. Они не обсуждали этих способов, они просто ими пользовались, и оба уважали способы друг друга.

— И что думаешь? — спросил он.

Фригга повернула к нему лицо. Глаза у неё были сухие. Но в самом краю глаз лежала тонкая ясная радость, какую матери всю жизнь учатся прятать, потому что эту радость нельзя показывать явно, слишком она хрупкая.

— Он сказал брату «прости меня», — сказала она. — Тор в первый раз сказал брату «прости меня», Один. За тысячу лет.

— Я заметил.

— И Локи… — Она подбирала слова. — Локи не пошутил в ответ. Он мог. Он умеет. Но не стал.

— И это я заметил.

— Что с ним, Один? — спросила Фригга. — Что с нашим старшим?

Один молчал.

Он знал многое, чего Фригге не говорил, но не от недоверия, а от старой привычки нести ношу в одиночку, потому что он Всеотец и так нужно. Но сейчас он сказал жене правду.

— Душа его задета, — сказал он. — Но не повреждена. Холод Настронда не отпускает свою добычу совсем; он всегда что-то забирает. С Тора он забрал кусок беспечности. Думаю, тот самый кусок, на котором держалась его глупость. Бездна вообще иногда забирает у нас не то, чего нам жаль, а то, без чего мы лучше. — Он помолчал. — Это наш Тор. Он же, и немного не он.

— Ты этому рад? — тихо спросила Фригга.

— Я удивлён, — сказал Один честно. — А радоваться буду, когда пойму, надолго ли это, и куда оно его ведёт.

Фригга кивнула.

— А Локи? — спросила она ещё тише.

Один помолчал дольше.

— У Локи, — сказал он наконец, — впервые за долгое время есть брат, который видит его. Это очень опасно для Локи.

— Опасно? — Фригга удивилась.

— Опасно, — повторил Один. — Локи привык, что его не видят. На этом он построил себя. Теперь ему надо будет учиться быть видимым. Это тяжелее, чем кажется.

Фригга положила свою ладонь поверх его.

— Тогда мы будем смотреть за ними внимательней.

— Будем, — согласился Один.

Они постояли так молча. За окном шёл асгардский долгий день. Где-то внизу, во дворе, перекликались стражники, меняясь по расписанию. В палате целителей спал Тор, и спал тяжело, как спят выздоравливающие, и Мьёльнир под его рукой гудел низко и ровно, и душа у Тора болела теперь немного меньше.

А в коридоре, ближе к воротам, в одной из малых ниш, у самого окна стоял Локи. Он стоял там, потому что ему сейчас не хотелось ни в свои покои, ни в библиотеку, ни на воздух, и он, не зная, что с собой делать, остановился у первой попавшейся ниши и стоял. Он смотрел во двор, ничего, в общем, не видя, и думал об одном.

О том, что брат, оказывается, может видеть. Что брат, оказывается, видел. И что теперь ему, Локи, со всем этим делать.

Ничего удобного на этот счёт у него не было.

Он постоял так ещё немного. Потом сказал, не вслух, а про себя, тем особым внутренним голосом, которым Локи разговаривал с собой, когда никто не слышал, и слышать было не положено:

«Хорошо, брат. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.»

И пошёл в свои покои.

Глава 4. Друзья

На следующее утро, ещё до того, как Тор успел доесть принесённый Фриггой завтрак, в дверь палаты постучали. Стук был громкий, в три удара, рукоятью чего-то тяжёлого, и Тор узнал его без труда: так стучал в двери Фандрал, когда Фандралу не терпелось.

— Войдите, — сказал Тор.

Дверь распахнулась шире, чем нужно.

Они вошли все четверо сразу, первой Сиф, как всегда; за ней Фандрал, длинноногий, безупречно одетый; за Фандралом Хогун, молча, как и ходил Хогун; и последним Вольштагг, рыжебородый, занявший своим телом почти всю оставшуюся ширину дверного проёма.

Они остановились у порога все четверо одновременно, словно их остановила одна и та же невидимая ладонь, и стояли так, глядя на Тора, секунду. Может быть, две.

Это была хорошая секунда. Тор её запомнил.

— Целители нас девять дней не пускали, — сказал Фандрал с порога, и в голосе у него было одновременно негодование и облегчение. — Девять дней, Тор. Девять. Сиф один раз попыталась прорваться силой, я тебе клянусь, я видел это собственными глазами, она почти прошла, её остановили четверо, и эти четверо до сих пор хромают. Вольштагг переговорил с дежурным целителем так, что он потом полдня пил тёплое молоко единорога и держался за сердце. Хогун просто стоял у двери. Молча. Двое суток подряд. Они в итоге его обходили, чтобы попасть в кладовую с травами.

— Стоял, — подтвердил Хогун.

— Это мама, — сказал Тор. — Я уже понял. Она велела никого не пускать. Целители при Фригге дрожат сильнее, чем при отце.

— Дрожат, — подтвердил Хогун.

— Королева Асгарда, — сказал Фандрал торжественно, — самая страшная женщина Девяти миров после Сиф.

— После, — уточнила Сиф.

Они подошли ближе. Сиф села на скамью у изножья ложа, она не знала, что на этой скамье вчера сидел Локи, и тем естественнее это вышло. Фандрал придвинул себе второй стул. Вольштагг встал у стены, он редко садился, потому что не любил вставать. Хогун встал рядом с Вольштаггом и ничего не делал; стоять было его естественным положением.

— Целитель сказал, ты будешь лежать ещё неделю, — сказала Сиф деловито.

— Сказал.

— И Всеотец это подтвердил.

— Подтвердил.

— Значит, лежишь. — Она положила руки на колени. — Хорошо. Тогда мы будем приходить сюда.

— Каждый день? — спросил Тор.

— А что нам ещё делать? — удивился Фандрал. — Войн нету, Фафнир мёртв, в Девяти мирах относительное затишье. Тренироваться без тебя скучно. Пировать без тебя скучно. Мы вчера попробовали собраться у меня, так кое-кто не выдержал и предложил тост за твоё выздоровление. Я тебе не скажу, кто. Хогун не любит, когда о нём рассказывают.

— Не любит, — подтвердил Хогун.

Тор хмыкнул и в этом его коротком хмыке было тихое мужское довольство, которое редко выходит наружу, но греет дольше, чем громогласный хохот.

Он смотрел на них и думал, впервые так осознанно, что это его асы. Не свита, не дружина при принце, просто эти четверо. И что они девять дней пытались прорваться сюда силой и подкупом; и что обо всём этом по-настоящему сказать вслух было нельзя. Но знали все, просто этого никто не говорил.

— Я должен вам кое-что сказать, — начал Тор.

Фандрал посмотрел на него со внезапной серьёзностью, у Фандрала это умение всегда было, и обычно его недооценивали.

— Сразу плохое или сначала хорошее? — спросил Фандрал.

— Ни плохое, ни хорошее.

— Слушаем.

Тор подбирал слова. Он не подбирал их вчера для Локи, там слова приходили сами, потому что разговор с братом сам тянул их из него; здесь надо было обдумать. Говорить с друзьями и говорить с братом — две разные вещи.

— Когда я встану, — сказал Тор, — мне не нужны пиры. Они мне больше не интересны.

Фандрал открыл рот.

Закрыл.

Открыл снова.

— Подожди, — сказал он. — Подожди. Тор. Ты что говоришь?

— Что слышишь.

— Ты говоришь, что не пойдёшь на пир.

— Говорю.

— Это знак, — сказал Фандрал, обращаясь не к Тору, а в потолок. — Это предзнаменование. Хеймдалль сейчас, наверное, на Биврёсте упал. Где-то в Йотунхейме великан подавился пивом.

— Подавился, — подтвердил Хогун без выражения.

— Объясни, — сказала Сиф.

Она сидела очень прямо. На её лице сейчас не было того весёлого недоумения, которое было у Фандрала. Сиф всегда слушала иначе, чем Воины Трёх.

— Я пошёл на Фафнира один, — сказал Тор. — Я не позвал вас, а должен был. Я пошёл за славой, а нашёл едва не смерть. Восемь дней, что я лежал, мать сидела с шитьём и не могла к нему притронуться, отец не отдавал распоряжений, брат не уходил из палаты, а вы четверо ехали через Нифльхейм с головой того змея, который чуть меня не упокоил. Это не повод для пира. Это повод подумать.

— О чём? — спросил Вольштагг.

— Как жить дальше, чтобы не повторять.

Молчание.

— Ладно, — сказал Фандрал наконец. — Ладно. Допустим. Но один вопрос я тебе задам, Тор, и ты на него ответь честно.

— Спрашивай.

— А мы? Нам то теперь что делать? Мы привыкли к тебе шумному и лихому. Мы при тебе шумном были на своих местах. Если ты теперь молча сидишь и думаешь, нам что, тоже сидеть и думать? Я не умею, Тор. Я пробовал. Не выходит.

Тор посмотрел на него.

И сказал спокойно, без пафоса, как говорят соратникам у костра, где лишних слов не нужно:

— Вы — мои друзья. Это не изменилось. Я не собираюсь с вами расставаться, Фандрал. Просто больше я не буду таскать вас за собой по дури. Подвиги ради славы я, оказывается, перерос. На дело, конечно, позову, и мы пойдём. И я с вами пойду на дело туда, куда позовёт любой из вас. Если у Хогуна что-то на родине, едем. Если у Вольштагга в его деревню опять забрели тролли, едем. Если у тебя, Фандрал, очередная история с чьим-нибудь рогатым мужем, едем и на этот, кстати, не первый, раз.

— Не первый, — подтвердил Хогун.

Фандрал поднял палец.

— Это, — сказал он, — было один раз. Один. И тот муж сам был неправ.

— Девять, — сказал Хогун.

— Хогун, — сказал Фандрал, — я тебя конечно люблю, но иногда мне хочется тебя слегка придушить.

— Ну, — пожал плечами Хогун.

Тор всё-таки рассмеялся. Сиф улыбнулась тоже, впервые за разговор.

— Хорошо, — сказала она. — Без пира. Без славы. Без тостов. Тост, который я придумала в дороге, я приберегу, у нас рано или поздно будет повод, хоть и не сейчас.

— Не сейчас, — согласился Тор.

— Но я тебе скажу одно, Тор, — сказала Сиф, и голос у неё стал тот, который у неё бывал перед боем: ровный, внимательный, без лишнего. — Ты сейчас говоришь мудрые вещи. Я их одобряю. Но мудрые вещи — штука капризная. Они хороши в меру. Если ты завтра начнёшь нас всех учить жизни, я лично возьму тебя за бороду и встряхну. Договорились?

— Договорились, — сказал Тор серьёзно.

— Я серьёзно, Тор.

— И я серьёзно, Сиф.

Они посмотрели друг на друга секунду, без улыбки, тем коротким взглядом, каким воины подтверждают слово. Потом Сиф кивнула.

Хогун шагнул вперёд. Он не сказал ничего, просто протянул Тору руку. Тор пожал её. Хогун кивнул и отступил. Одно рукопожатие Хогуна стоило чужой получасовой речи.

Вольштагг подошёл, наклонился и осторожно стукнул Тора по плечу кулаком, по-братски.

— Не помирай больше, — сказал Вольштагг просто. — Не люблю, когда наши помирают.

— Постараюсь, друг.

— Старайся.

Фандрал поднялся последним.

— Один кубок, — сказал он. — Когда встанешь. Без речей. Если ты к тому времени не передумаешь и не начнёшь пить только воду из источника мудрости, потому что от тебя сейчас всего можно ожидать.

— Один кубок, — согласился Тор. — Из источника мудрости — нет. Пока что.

— Вот это, — сказал Фандрал, — приятно слышать. Это мне уже больше нравится. В этом я узнаю прежнего Тора.

— Прежнего Тора больше нет, — сказал Тор. — Привыкайте.

— Хорошо, — сказал Фандрал. — Привыкнем.

Они пошли к двери все четверо, в том же порядке, в каком вошли, только Сиф последней. У двери Сиф обернулась и посмотрела на Тора ещё один раз. Тор кивнул в ответ.

Дверь закрылась.

Тор откинулся на подушки. В палате стало тихо.

Тор закрыл глаза.

Он не уснул сразу. Он лежал и думал о том, что у него, оказывается, есть вещи, которые не изменились ни от Фафнира, ни от чего-либо ещё. Мать. Отец. Брат. Эти четверо, что только что вышли. И Асгард за окном. И собственное имя, которое, что бы там ни произошло внутри, осталось его именем.

И с этой простой мыслью, не требующей ни доказательства, ни продолжения, Тор уснул.

Глава 5. Учёба

Через неделю Тор был полностью здоров.

Целители сказали это хором, как будто долго репетировали, потом по очереди извинились за то, что задержали его так надолго, и попросили хотя бы первые дни не ходить в Нифльхейм. Тор пообещал. В Нифльхейм он и не собирался, у него теперь были другие планы, которых он сам ещё толком не понимал, но которые точно не включали в себя битьё чудовищ в ближайший месяц.

Когда он вышел из палаты, у двери стояли все четверо.

— Мы догадались, что сегодня, — объяснил Фандрал. — По выражению лиц целителей в коридоре. У них последние два дня было такое лицо, как у тех, кто наконец отделается от незваного гостя.

— Догадались, — подтвердил Хогун.

— Пир? — спросила Сиф осторожно, без всякой надежды в голосе.

— Нет, — сказал Тор.

— Я и не настаивала, — сказала Сиф быстро.

— Один кубок, — напомнил Фандрал. — Ты обещал. Это священно.

— Это священно, — согласился Тор.

Они пошли к нему в чертоги.

Тор жил в собственном поместье на третьем уровне дворца. Это были большие покои, переходящие сами в себя через арки, лестницы и неожиданно открытые крыши. Подарок отца на пятисотлетие. Тор тогда обрадовался, обошёл всё за полчаса, отметил, где удобно будет ставить трофеи, и с тех пор бывал здесь редко: чаще ночевал в покоях красавиц, у Воинов Трёх или вообще не ночевал, потому что считал, что сон для тех, кому нечем заняться.

Слуги, увидев хозяина, на секунду остолбенели. Они служили в его доме пятьсот лет и за пятьсот лет привыкли к тому, что хозяин появляется, орёт на полдома «эль!», приводит с собой гостей и через два часа исчезает обратно. Сейчас хозяин вошёл тихо, поздоровался с дворецким по имени, что было новостью, Тор пятьсот лет звал его «эй, ты», и попросил приготовить большой зал.

— Только без украшений, — добавил Тор. — Просто стол и кубки.

Дворецкий поклонился. Когда хозяин уже отвернулся и пошёл вглубь поместья, дворецкий моргнул — один раз, медленно, в ту сторону, куда Тор ушёл, — и не сказал слугам ничего. Только показал жестом: накрывайте.

В большом зале накрыли скромно. Один стол, пять кубков, кувшин эля, блюдо с холодным мясом и хлебом. Эль был обычный, асгардский, тёмный, Тор пил такой тысячу лет, и слуги, не получив других распоряжений, принесли то, что любил хозяин.

Сели. Фандрал, увидев накрытое, остановился в дверях.

— Тор, — сказал он осторожно. — А где… всё?

— Что всё?

— Ну… всё. Музыканты. Девушки. Огни. Я не знаю, я к этому привык. Я думал, тут будет хотя бы один кабан.

— Один кубок, — напомнил Тор. — Не пир.

— Один кубок может быть с кабаном.

— Один кубок не может быть с кабаном. Один кубок — это один кубок.

Фандрал тяжко вздохнул.

Дворецкий уже наливал в кубки эль, когда Тор поднял руку.

— Стой. — Он подумал. — А есть в погребе альвхеймское?

Дворецкий замер с кувшином. На лице у него ничего не отобразилось, но руки чуть дрогнули.

— Есть, господин.

— Подайте его.

— Господин… — дворецкий выбирал слова с особой осторожностью. — Господин раньше его не пил.

— Я знаю.

Дворецкий ещё секунду смотрел на Тора. Потом поклонился глубже, чем обычно, и пошёл за вином сам, не отправив никого из младших.

Когда он вернулся, в его руках был кувшин из тёмного стекла с длинным горлом, на дне которого светилось что-то слабое, голубоватое, как пойманный в сосуд ранний рассвет. Дворецкий разлил по кубкам торжественно, с соблюдением какого-то ритуала и правильным движением запястья.

Альвхеймское действительно светилось. Вольштагг посмотрел на свой кубок с лёгкой опаской.

— Тор, — сказал он. — Это пьёт твоя мать.

— Я знаю.

— И Локи.

— Я знаю.

— Это не наше вино.

— Сегодня будет нашим.

Тор поднял свой кубок.

— Без речей, — сказал он. — Как обещали.

— Без речей, — согласились остальные.

Они выпили.

Тор ожидал чего угодно, слабого вкуса, как у воды, или, наоборот, тяжёлого хмеля, как у мёда из Ванахейма. Альвхеймское оказалось ни тем, ни другим. Оно было лёгким и искрилось на языке. Где-то на третьем глотке Тору показалось, что зал слегка провернулся вокруг своей оси, не пьяно, а как-то с любопытством. Он моргнул. Зал встал на место.

— Понял, — сказал Тор сам себе.

— Что? — спросил Хогун.

— Почему мать его любит.

Хогун кивнул. Сиф улыбнулась, она тоже сделала глоток и тоже что-то поняла, но что именно явно не скажет.

Они посидели час. Никто не говорил тостов. Фандрал рассказал историю про то, как у Хогуна на перевале Рунебранд лошадь съела чужую карту, единственную, и они трое суток искали обратную дорогу по приметам, и Тор, слышавший эту историю раз пять, в этот раз услышал её по-другому, потому что Фандрал в этот раз рассказывал её для самого Хогуна, а не для публики. Хогун поправил Фандрала ровно один раз, «двое суток» вместо «трёх», и Фандрал обиделся ровно настолько, насколько было нужно.

Потом они ушли.

У двери Сиф обернулась, она в последнее время делала это часто, и сказала:

— Если завтра тебе захочется думать в одиночестве, я пойму. Но если тебе захочется думать вслух — приходи. Я слушаю хорошо.

— Я знаю, Сиф.

Она кивнула и вышла.

Слуги бесшумно убрали со стола, и в большом зале стало пусто. Тор постоял у окна, глядя на голубоватый осадок в опустевшем кувшине, потом пошёл вглубь поместья.

Раньше он не думал в этом доме. Тут он иногда спал, ел и хранил трофеи: голову тролля над камином, рог йотунхеймского барса, плащ, отнятый у тёмного ромуланца в честном поединке. Все эти вещи висели на своих местах и казались ему теперь странными, как кажутся странными игрушки взрослому асу, заглянувшему в собственную детскую. Голова тролля смотрела на него стеклянным глазом с лёгким укором, как будто говорила: ну? и где твой смех? где твоё «друзья, вспомните, как этот зверь упал»?

Тор не вспоминал. Он смотрел на голову тролля и впервые думал: а как его, собственно, звали?

У троллей не было имён в обычном смысле, но у этого тролля, скорее всего, было своё, для своих, под скалой, в которой он жил. И Тор пришёл и убил его, потому что ему было двести лет, и потому что отец сказал, что в той долине неспокойно. Может, и неспокойно было. Может, и нет. Двухсотлетний Тор тогда не уточнял.

Эта мысль не была ни приятной, ни мучительной. Она была рабочая. Тор отметил её для себя и пошёл дальше.

Он прошёл через весь дом и оказался там, где не был, кажется, никогда. У него был кабинет. Настоящий, с письменным столом из крисалидского дерева с золотой инкрустацией, с полками вдоль стен, с креслом, обтянутым тёмной кожей призрачного ягуара. Кабинет ему сделали при отделке поместья, ведь у каждого принца Асгарда должен быть кабинет, и с тех пор сюда заходили только слуги.

В кабинете было прохладно и светло. Магия в стенах ровная, насыщенная, асгардская, которой здесь, как и везде во дворце Одина, было пропитано всё, но обезличенная. Это была магия архитектора, а не магия хозяина. Стены не успели запомнить ничего: ни одной сильной радости, ни одной сильной мысли, ни одной долгой работы. Чистый лист.

Раньше Тор такого не различал. Магия была для него или есть, или нет, или бьёт, или не бьёт. Сейчас он чувствовал её градации, десятки оттенков. Это было одно из многих изменений в нём.

Он сел в кресло. Кресло удивлённо скрипнуло. Тор невольно усмехнулся, даже мебель в этом кабинете не помнила его веса.

В простенке между двумя полками висело зеркало, золотая рама в виде переплетённых ветвей, поверхность чистая, без единого замутнения. Тор подошёл и посмотрел на себя.

Лицо было своё. Светлые волосы, короткая рыжеватая борода, широкие плечи. Но над левым виском теперь шла одна прядь — чисто белая, не седая, а именно белая, как иней. Тор увидел её ещё в палате, на третий день; Фригга тогда тронула её пальцами, ничего не сказала, и больше об этом никто не заговаривал. С тех пор прядь не изменилась. Целитель сказал, что это след Холода Настронда.

Глаза тоже стали другими. Не сильно. По-прежнему светлые, по-прежнему голубые. Но при определённом свете в них появлялся отблеск, холодный, металлический, как у клинка. И в самой глубине зрачка сидела крошечная белая искорка, формой похожая на снежинку. Морозный узор. Целитель долго смотрел в эту искорку, потом сказал, что не знает, что это, и что таких следов он за тысячу лет работы не видел.

Тор тоже не знал, что это. Зато знал, что теперь тем, кто смотрел ему в глаза, делалось не по себе. Некоторые целители старались смотреть Тору в подбородок.

«Тор заглянул в пасть самой смерти», — говорили теперь во дворце, и Тор это слышал, хотя никто ему такого в лицо не скажет. — «Неудивительно, что он больше не смеётся над тупыми шутками Вольштагга.»

Тор отвернулся от зеркала. Он не хотел сейчас разглядывать собственное лицо. Он хотел разобраться, что делать дальше.

Он сел обратно в кресло и закрыл глаза. Память про странные одежды и странные имена, про Мстителей, про брата-на-чужом-троне была всегда доступна. Тор за прошедшую неделю много раз осторожно заглядывал в эту память, понемногу. И каждый раз доставал новое.

Он доставал лица. Имена. События. Фиолетовый титан с золотой перчаткой, окружённый своими бесчисленными воинствами. Человек со звёздно-полосатым щитом. Человек-паук. Камни, войны, союзы, предательства. Конец Асгарда, который случится, потому что у Одина есть дочь, и о которой Один молчит. Конец отца. Конец матери — Тор каждый раз, доставая это знание, отворачивался внутри себя, потому что было невыносимо.

Всё это лежало где-то в будущем. Сколько до него Тор точно не знал. По косвенным признакам лет двести-триста, может, больше. В эти двести-триста лет надо было успеть.

Что успеть?

Тор открыл глаза и стал считать.

Не допустить выхода сестры из заточения — нельзя. Она выйдет в момент смерти отца, а смерть отца, насколько Тор разобрал в видениях, тоже была частью какого-то длинного события. Значит, надо готовиться к моменту её выхода и иметь к нему силы и план.

Не допустить прихода титана с перчаткой — ещё сложнее. Прежний Тор, сидящий внутри нынешнего Тора как спящий пёс под столом, дёрнул ушами и предложил очевидное: найти и убить, пока не пришёл. Нынешний Тор посмотрел на эту мысль со стороны и тихо положил её обратно. Идти одному убивать титана, у которого армии в миллионы единиц и собственные генералы, каждый из которых сильнее любого аса, — это глупость почище Фафнира.

Можно собрать камни быстрее него. Но камни в разных мирах, у разных хозяев, и просто прийти и забрать — это объявление войны половине Вселенной.

Можно построить союзы. С теми, кого он видел во снах, со звёздно-полосатым, с железным человеком, с одноглазым чернокожим. Но эти союзники будут только через двести-триста лет. Сейчас они ещё не родились.

Можно укрепить Асгард. Можно подготовить себя. Можно подготовить брата, если получится. Можно подготовить отца, если он согласится.

И можно учиться.

На этой мысли Тор остановился. Учиться. Это была странная мысль, и одновременно самая правильная из всех, что приходили ему сегодня в голову.

Тор тысячу лет жил в Девяти мирах и эти Девять миров не знал. Он знал их как воин, где какие враги, где какие проходы, где какие удобные позиции для битвы. Но он не знал их как принц, который однажды будет, возможно, королём. Он не знал, как устроен Биврёст. Он не знал, как именно работает Мьёльнир; он умел им пользоваться, но это разные вещи. Он не знал законов магии, законов Узора, законов того, что Один на советах называл «равновесием». Он считал магию женским делом. Он считал политику скучной. Он считал библиотеку местом, где Локи прячется, чтобы не идти на охоту.

И вот Асгард падёт от одной пришедшей женщины. Что это за государство такое, которое обрушивается от смерти одного аса? Что это за наследник, который не знает собственной державы?

Тор поморщился. Ему стало неприятно от этой мысли.

Хорошо. Учиться.

С чего начинают?

Тор подумал и понял, что не знает. У него никогда не было такой задачи. Все знания, которые у него были, прилипли к нему сами, от отца, от матери, от учителей оружейного дела, от наставников по верховой езде и стратегии, и от тех ванахеймских и альвхеймских наставников, которых нанимали для принца, и которых принц обычно слушал в пол-уха, потому что был занят молотом.

Магов среди этих наставников не было. Магия в Асгарде была не наёмное ремесло, а наследственное. В Асгарде магов учили дома, по семейной линии: мать сыну, бабка внучке, учитель личному ученику, выбранному за особенный склад ума или родство. И асов, владевших магией глубоко, было немного. В первую очередь потому, что в Асгарде, мире воинов, к магии относились с подозрением. Считалось, что асу, у которого есть меч и руки, магия ни к чему, а если нужна, то у того аса с мечом и руками что-то не в порядке. Это касалось и воительниц, и воинов-мужчин: воину Асгарда колдовать неприлично, потому что воин Асгарда сам себе сила. Тор тысячу лет это мнение разделял и тысячу лет насмешничал над братом, выбравшим иное.

Локи учила Фригга. Это знал весь дворец, хотя об этом не говорили. Фригга была сильная волшебница, и из двух её сыновей способности к магии достались только младшему. Старший в детстве смеялся над колдовством матери и младшего брата, и брат, став взрослым, эту насмешку запомнил.

Значит — Локи.

И тут Тор остановился. Раньше бы он назвал имя и пошёл, не вдаваясь в причины. Сейчас он назвал имя и остановился, чтобы эти причины понять. Причин было несколько, и Тор аккуратно, как складывают вещи в дорожный мешок, разложил их перед собой одну за одной.

Первая. Магия Тору была действительно нужна. Не как оружие, он не собирался размахивать в бою заклинаниями, у него был молот. Магия была нужна как язык. Девять миров говорили на нём, и принц, который этого языка не знал, был как глухой на пиру: всё видит, ничего не слышит. А Тору ещё предстояло править. Может быть, через двести лет, может быть, через триста, но предстояло.

Вторая. Идти учиться к брату — это было не просто учёба. Это было признание. Тор тысячу лет показывал брату, что считает его умение пустым; теперь он придёт и скажет обратное. Это не извинение, извинения у них уже были; это уровнем глубже. Это означало, что Тор отдаёт брату ту территорию, которую тысячу лет молча у него отнимал.

Тор подумал об этом и понял, что действительно хочет это сделать.

Третья причина самая трезвая, самая инженерная, которой у прежнего Тора в голове не водилось. Брат через двести-триста лет должен был сидеть на чужом троне с зелёным жезлом. Если из этого варианта будущего что-то и могло вывести брата заранее, то не отцовский гнев, не наказания, не уговоры. Только одно. То, чего у Локи за всю его жизнь не было в нужном объёме: брат, который видит его, признаёт его и стоит рядом. И эту работу Тору надо было начинать сейчас, пока был запас времени, и пока сам Локи был ещё тем Локи, которого он знал и любил.

Учиться у брата магии было бы не просто учёбой. Это было самым прямым из доступных Тору способов протянуть к Локи такую нить, которую потом, в нужный момент, можно будет потянуть. Не для того, чтобы дёргать брата за неё, как куклу. А для того, чтобы у брата, в момент, когда он будет выбирать, в руке оказалась эта нить, и он подумал бы дважды.

Тор посмотрел на эту мысль со стороны и понял, что она ему чуть-чуть не нравится, потому что в ней был расчёт, а Тор расчёта в отношениях с братом раньше не делал. И тут же понял другое: расчёт этот не был холодный. Он был любящий. И именно потому, что он был любящий, его можно было себе позволить.

Решено. К брату за магией.

Оставалось ещё кое-что.

Магия — это язык, но ещё не управление. Управлять — это не то же самое, что говорить с теми, кем управляешь; нужно уметь решать, что говорить, и кому, и в какой день. Этому в Асгарде учил только один ас. Один.

Идти к Одину учиться управлению — это было совсем другое, чем идти к Локи учиться магии. У Одина не было такого, чтобы он сидел и преподавал. Один не объяснял; Один показывал. Если Тор приходил к нему и говорил «отец, расскажи мне о Биврёсте», Один либо молчал, либо отвечал коротко, и в обоих случаях Тор уходил с ощущением, что задал неправильный вопрос. Учиться у Одина можно было только одним способом: становиться рядом с ним, когда он работает, и смотреть. Не комментировать. Не спрашивать. Смотреть и думать самому.

Тор это знал всегда, видел тысячу лет, как иногда рядом с отцом стоял один из его старых советников, и стоял долго, и ничего не спрашивал, и Один с этим советником обсуждал решения вслух. И советник учился. И тот, кто хорошо учился, постепенно становился тем, чьё присутствие отец искал сам.

К отцу не идут с просьбой «научи меня править». К отцу приходят и говорят: я хочу быть рядом, когда ты правишь. И ждут.

Это было правильно. И это было тяжело. Потому что прежний Тор рядом с правящим отцом стоять не мог: ему быстро становилось скучно. Нынешнему Тору, может быть, тоже будет скучно, но он вытерпит, потому что обязан.

Значит к отцу за управлением. К брату за магией. К матери потом, когда будет, что ей принести: не для радости, а для дела. И к самому себе каждый день, потому что главное знание, которое Тору сейчас нужно, это знание о собственной голове, в которой за последний месяц поселилось столько чужого, что разобраться в нём своими силами было самой большой работой из всех.

Тор посидел в пустом кабинете ещё минуту. Потом встал и пошёл искать Локи.

Глава 6. Учитель

Локи нашёлся там, где находился чаще всего — в библиотеке.

Большая библиотека Асгарда занимала три этажа в восточном крыле дворца, и воздух в ней был тяжёлый, медленный, насыщенный. Так бывает в местах, где на каждом квадратном метре лежат чары сохранения, и эти чары работают столетиями подряд, наслаиваясь друг на друга. Никакой пыли или запаха разложения. Только собственный запах библиотеки: кожа переплётов, серебро застёжек, тонкая прохлада камня, которым были выложены стены. Тор, посещавший её, наверное, максимум раз пятнадцать за всю жизнь, замедлил шаг. Воздух библиотеки требовал неспешности.

Локи сидел во втором зале, в дальнем конце, за длинным столом. Перед ним лежал раскрытый фолиант, большой, почти в локоть толщиной, в чёрном переплёте с серебряной окантовкой. Он сидел в той своей особенной позе, которая означала, что он по-настоящему читает: левая рука поддерживала висок, правая лежала на странице, и палец медленно двигался по строчкам, не вслед чтению, а немного впереди; Локи всегда читал на полстроки вперёд, с детства.

Тор подошёл и встал напротив стола.

Локи не поднял глаз.

Тор стоял.

Локи перевернул страницу.

Тор кашлянул.

Локи вздрогнул всем корпусом, с лёгким испугом, и тут же быстро, привычно собрался, и строго посмотрел на Тора. Его глаза на секунду округлились. Потом они снова стали обычными, чуть прищуренными.

— Брат, — сказал Локи. — С каких пор ты ходишь так тихо?

— С тех пор как чуть не умер, — сказал Тор.

— Это временно, я думаю.

— Возможно. Но пока пользуюсь.

Локи закрыл фолиант не до конца, оставив указательный палец между страницами. Он смотрел на Тора с тем выражением, которое означало «ты пришёл по делу, и я уже почти понял, по какому, но скажи сам».

— И? — протянул Локи.

— Я по делу.

— По какому?

— У меня просьба.

— Просьба. — Локи откинулся на спинку. — Это уже что-то новое. Раньше у тебя были приказы, обращённые ко мне в форме просьбы. А теперь, значит, прямо просьба. Я слушаю, брат.

Тор сел напротив.

— Локи. Научи меня магии.

Локи моргнул.

Потом моргнул ещё раз.

Потом очень медленно вынул палец из фолианта, закрыл его до конца, отодвинул от себя в изумлении. Молчал секунду, две, три. Тор в эти три секунды отчётливо понял, что попал в брата гораздо точнее, чем рассчитывал.

— Повтори, — сказал Локи. — Я плохо расслышал.

— Научи меня магии.

— Тор. Брат. Гром-небесный. Ты тысячу лет говорил, что магия — это женское дело.

— Говорил.

— И что мужчине заниматься магией — это всё равно, что вышивать.

— Говорил.

— И что Локи занимается магией, потому что Локи в детстве слишком много сидел у юбки матери.

— Это я говорил, и это была подлость с моей стороны.

Локи помолчал. Потом наклонил голову вбок.

— Что же случилось, — сказал он, — что мой брат тоже хочет стать вышивальщиком?

— Во мне проснулось женское начало, — сказал Тор серьёзно.

Локи фыркнул. Один раз, коротко, в кулак, потом ещё раз, и Тор это победно отметил: за неделю это был первый раз, когда Локи рассмеялся при нём.

— Тор, — сказал Локи, отсмеявшись и снова став серьёзным. — Магия — это не быстро. Это не как меч или молот. Они тебя слушается, потому что ты сильный. С магией наоборот: чем ты сильнее давишь, тем хуже она работает. Магия — это не сила. Магия — это понимание. Тебе придётся приложить усилия, которых ты в жизни не прикладывал.

— Я знаю, брат.

— На быстрый результат не рассчитывай.

— Я знаю, брат.

— Ты будешь падать. Часто. На первых уровнях ты будешь чувствовать себя полным идиотом, потому что десятилетняя ванахеймская девочка умеет то, чего не умеешь ты, тысячелетний воин с молотом.

— Я знаю, брат.

— Ты прекрати «знакать», — сказал Локи раздражённо. — Это меня сбивает. Раньше ты ничего не знал, и я к этому привык. А теперь ты знаешь всё подряд, и я не понимаю, как с тобой разговаривать.

— Прости, брат. Постараюсь иногда не знать.

— Это тоже сбивает.

— Хорошо. Тогда я просто буду молчать.

— Молчащий Тор — это вообще конец света.

— Ну что-то одно, Локи.

Локи всё-таки улыбнулся на этот раз по-настоящему, широкой улыбкой. И в этой улыбке была странная, новая для него смесь: насмешка пополам с чем-то, чему названия в его лексиконе пока не было, но что было похоже на удовольствие. Удовольствие от хорошего разговора, и от того, что тебе не нужно его выигрывать.

— Хорошо, — сказал Локи. — Я согласен. Посмотрим, насколько хватит твоего терпения. Но условия мои.

— Какие?

— Первое: я учитель, ты ученик. Без дискуссий о методах. Если я говорю «делай» — ты делаешь. Если я говорю «не делай» — ты не делаешь. Если ты со мной не согласен, ты молчишь, делаешь, и потом, если ты был прав, я это признаю. Но во время урока главный я.

— Согласен.

— Второе: я не нянька. Если ты пропустишь урок без причины, я не побегу за тобой. Я просто перестану учить, и больше мы к этому не вернёмся.

— Согласен.

— Третье: некоторые вещи, которые я тебе покажу, ты не покажешь и не расскажешь никому. Даже отцу.

— Согласен.

— Тор, — сказал Локи и посмотрел на него внимательно, — ты очень быстро со всем соглашаешься. Это меня настораживает.

— Я обдумал каждый пункт за то время, пока ты его произносил.

— Ого, ты теперь умеешь думать так быстро.

— Учусь.

— Видимо, я не первый твой учитель, — сказал Локи с лёгкой ревностью.

— Первый, — сказал Тор. — Остальные у меня внутри.

Локи внимательно на него посмотрел. Тор спокойно дал на себя смотреть. Они сидели так секунды три. Потом Локи кивнул коротким, окончательным кивком, который означал «я тебя услышал, я не буду сейчас разбираться, что ты имеешь в виду, но я запомнил».

— Тогда начнём, — сказал Локи.

Он поднялся, прошёл к одной из дальних полок, провёл пальцами вдоль корешков и снял с полки книгу, которую, видимо, помнил наизусть. Не самый верхний том, не самый видный, третий справа, среднего размера, в коричневом переплёте с тиснёным узором из переплетённых ветвей. Положил перед Тором.

— «Основания», — сказал Локи. — Учебник, по которому меня в шесть лет учила мать. Думаю, она не будет возражать. Скорее она ждала этого всю жизнь.

Тор взял книгу. Книга легла в ладонь непривычно, тяжёлая, как маленький щит, и Тор поймал себя на том, что эта тяжесть ему нравится.

— Прочитай её, — сказал Локи. — Всю. Запомни понятия. Когда сможешь повторить мне определение любого термина оттуда, не задумываясь, придёшь. Тогда продолжим заниматься.

— Сколько на это уйдёт?

— У меня в шесть лет ушло две недели. У тебя в твои тысячу не знаю. Может, быстрее, потому что у тебя голова уже большая. Может, медленнее, потому что у тебя голова занята. Посмотрим.

— Я буду читать здесь, — сказал Тор. — Если можно.

— Здесь?

— У меня в кабинете магия пустая. Я там не смогу.

Локи замер на полслове, которое собирался сказать.

— Ты чувствуешь, что у тебя в кабинете магия пустая.

— Чувствую.

— И отличаешь её от насыщенной.

— Отличаю.

— С каких пор?

— С неделю.

Локи помолчал. Потом сказал — медленно, как бы про себя:

— Это уже не «изменилась». Это что-то другое.

— Дыхание смерти, — пожал плечами Тор.

— Дыхание смерти не делает асов чувствительными к магии, брат. Дыхание смерти их обычно убивает или делает калеками. А ты у нас, выходит, не калека, а что-то противоположное. Это, знаешь ли, тоже надо изучить.

— Изучи.

— Я изучу. Но не сейчас. Сначала ты прочитаешь учебник.

— Согласен.

Локи вернулся за свой стол, открыл свой фолиант на нужной странице, поставил палец на нужную строчку. Помолчал секунду. Потом, не поднимая глаз, добавил:

— Тор.

— Да?

— Я рад, что ты пришёл. Считай, что я сказал это в первый и последний раз в жизни.

— Я понял, брат.

— Читай.

Тор открыл книгу.

Так их и застала Фригга, заглянувшая в библиотеку через час с какими-то своими делами; двое сыновей, сидящих за разными столами, в полной тишине, оба читающие. Фригга остановилась в дверях. Постояла недолго.

Потом тихо, чтобы не помешать, отступила в коридор и пошла обратно той же дорогой, какой пришла, забыв про свои дела.

Она сама не была уверена, заплакать ей сейчас или рассмеяться, и поэтому не сделала ни того, ни другого. Она просто шла по коридору и радовалась.

А Один в это время сидел в своих покоях в удобном мягком кресле и читал доклад о торговых пошлинах с Ванахейма. Доклад был скучный, цифры терпимые, всё было как обычно. Один читал внимательно, не отвлекаясь. Только один раз он на секунду оторвался от пергамента, посмотрел в окно и едва заметно одобрительно качнул головой.

Потом вернулся к докладу.

Глава 7. Девять миров

Тор просидел над фолиантом до глубокой ночи.

Ночь в Асгарде была не такой, как, например, в Мидгарде. Она была короче; Иггдрасиль так располагал свою ветвь, что сутки в Асгарде шли по своему счёту, и тёмное время года было значительно меньше светлого. И сама ночь была не чёрная, а синяя; глубокая, прозрачная синева, в которой звёзды стояли близко, и сквозь которую до самого утра тянулись радужные нити Биврёста, не гасшие, даже когда мост никем не пользовался. Тор любил эту ночь раньше так, как воин любит ночь, в которую можно ещё пировать, потому что до рассвета далеко. Сейчас он полюбил её иначе. Тор сидел в библиотеке и читал, и тишина библиотеки помогала мыслям идти особенно ровно.

К концу ночи он осилил треть.

Учебник был не то чтобы сложным; он был муторным. В нём не было ни одной красивой формулировки, ни одного образа, к которому был бы привычен Тор. Он состоял из определений и связей между ними, и каждое определение требовалось не просто прочесть, а поставить в нужную полку у себя в голове; потому что через двадцать страниц оно встречалось снова, уже как часть другого определения, и без первого второе становилось бессмысленным. Старый Тор, наверное, бросил бы. Тор сегодняшний — нет.

Он закрыл фолиант, когда за окном начало светать. Небо медленно бледнело от синевы к перламутру; первый луч лёг на дальнюю полку. Тор встал, потянулся, собрал свои записи и пошёл к себе немного поспать.

Утром он пошёл к отцу.

Один работал не на троне. Этот факт знали не все. Большую часть обычных дел Один разбирал в небольшом рабочем кабинете, который был похож на любой кабинет хорошего правителя: длинный стол, стопки пергаментов, две стены полок, тёплый свет, ничего лишнего. Хлидскьяльв и большой тронный зал были для других задач.

Тор подошёл к двери, у которой стоял один стражник. Воин выпрямился. Тор кивнул ему:

— Гудмунд.

— Принц.

— Отец работает?

— С рассвета.

— Доложи, что я хотел бы войти.

Раньше Тор бы просто открыл дверь и зашёл. Гудмунд на секунду задержался, переваривая информацию, и постучал. Изнутри отозвались. Гудмунд приоткрыл дверь, что-то сказал, послушал и кивнул Тору:

— Прошу, принц.

Тор вошёл.

Один сидел за столом и читал. Перед ним лежал длинный пергамент с восковой печатью, Тор сразу заметил, что печать ванахеймская, тёмно-зелёного воска с оттиском трёх дубовых листьев. Один поднял на сына глаз, посмотрел внимательно. Не вопросительно. Скорее с тем выражением, какое бывает у отца, который ждал, и наконец дождался, и теперь смотрит, всё ли так, как он ждал.

— Сын.

— Отец. Позволь мне быть рядом, когда ты правишь.

Это было всё, что Тор сказал. Он специально подбирал эти слова накануне ночью, пробовал разные формулировки, и каждый раз отбрасывал, потому что выходило либо слишком жалобно, либо слишком торжественно. Эти же казались правильными. Они не просили учителя; они просили места. А место рядом с правящим отцом — это и было то, что было нужно Тору.

Один смотрел на него секунду. Потом, ничего не сказав и не задав ни одного вопроса, снова опустил взгляд к пергаменту. Жестом, едва заметным, он показал на свободное место по правую руку от своего кресла.

Тор подошёл и встал там.

И всё. Никакого «садись», никакого «слушай внимательно», никакого «учись», никакого «я объясню». Один правил. Тор стоял рядом и смотрел.

Вот только первое, что Тор заметил, через полчаса отец стал работать чуть медленнее.

Не сильно. Прежнего Тора эта медлительность бы не насторожила вовсе; он бы её не уловил. Раньше Один читал документы быстро, вбирал смысл одним взглядом, иногда не дочитывал, ведь ему хватало первой трети, чтобы понять остальное. Сейчас он читал каждую строку, иногда перечитывал. Сейчас он, перевернув страницу, делал короткую паузу, и Тор быстро понял, что это за пауза. Она была для него. Отец давал ему время прочитать тот же кусок, который сам уже прочёл.

Потом Один взял перо и начал писать ответ. И это было второе, что Тор заметил. Раньше Один писал коротко, две-три строки, на которых стояло всё, что нужно было сказать. Сейчас он писал длиннее; лишнюю фразу в начале, поясняющую решение, лишнюю фразу в конце, поясняющую следствие.

И один раз за всё утро Один, дописав ответ, помолчал секунду и сказал негромко, не глядя на Тора:

— Ваны жалуются на засуху. Третий год. Это значит, что у них в храмах не справляется младшее жречество, старшие скоро уйдут, а молодые не вошли в силу. Засуха не главное. Главное, что они жалуются. Это означает, что они хотят от нас не помощи, а внимания.

Один не объяснял, он просто произнёс, но Тор знал, что это было для него. И он отметил: значит, отец собирается ответить ванам не «вышлем дождь», а тем способом, который покажет, что Асгард их услышал.

Ответ оказался простым. Один предлагал прислать в Ванахейм одного из старших советников, который был родом оттуда и сорок лет не возвращался домой. Просто чтобы советник посетил их, чтобы асгардец, родом из их мира, побыл с ними. Тор понял, что внешняя политика Асгарда держится не только на силе, приказах и дарах, но и на тонком управлении вниманием.

Он стоял и не задавал вопросов. Это оказалось тяжелее, чем он думал. Но Тор продержался до конца дня. И это того стоило, ведь отец, отпуская его вечером, на секунду задержал на сыне взгляд и сказал:

— Завтра тоже приходи.

— Приду, отец.

Так пошли дни.

Утром Тор был у отца, иногда до самого вечера. Иногда Один работал в кабинете один с документами; иногда у него собирались малые советы: три-четыре старых аса, которых Тор раньше знал только в лицо. Совещания эти были тихие; спорили без криков, соглашались без восторга.

Один раз в кабинет пришли просители из Альвхейма, два светлых альва, возрастом не меньше четырёх тысяч лет, в одеждах, переливающихся при каждом движении разным цветом. Они говорили медленно и красиво, и просьба у них была странная: они просили асгардских мастеров на полгода, чтобы те помогли восстановить какое-то старое здание в их столице, разрушенное много веков назад. Тор слушал и думал, что эта просьба, которая на слух выглядит мелочью, имеет для них религиозное значение. Один, видимо, думал так же, потому что сразу согласился, уточнив только, какие именно мастера нужны. Альвы поклонились и ушли. После их ухода Один негромко, в сторону пергамента, сказал:

— Альвы редко просят. Если просят — отказывать не стоит. Они не забывают и хорошее, и плохое одинаково долго.

Тор отметил и не стал ничего говорить вслух, потому что было ещё не время. Советники имели право говорить только тогда, когда король сам поворачивался к ним и спрашивал. Один к Тору пока не поворачивался. Тор понимал, отец проверяет, выдержит ли сын его школу.

Вечером третьего дня Тор закрыл фолиант от Локи на последней странице. Он прочитал его весь. Учить наизусть, как требовал Локи поначалу, оказалось почти не нужно: память аса удерживала прочитанное без специальных усилий. Всё, что было в учебнике, лежало в голове ровно, по мысленным полкам, и каждый термин имел свою связь с другим.

Утром четвёртого дня он пошёл к Локи.

Локи был в библиотеке. Сегодня в третьем зале, на самом верхнем уровне, у окна, в которое лился утренний свет. Перед ним лежали два раскрытых фолианта параллельно, и Локи переводил взгляд с одного на другой, что-то сравнивая. Когда Тор вошёл, Локи поднял глаза сразу.

— Прочитал? — спросил он без приветствия.

— Прочитал.

— Весь?

— Да.

— Я не буду тебя экзаменовать.

— Почему?

— Это пустая трата нашего общего времени. Если ты пришёл и говоришь, что прочёл, значит, прочёл. Если соврал, узнаю не на экзамене, а через неделю, когда у тебя перестанет получаться то, что должно получаться. Поэтому я просто буду действовать так, как будто ты делаешь всё, что я тебе даю.

— Хорошо, брат.

Локи встал, прошёл к боковой полке, снял ещё один фолиант. Этот был толще предыдущего раза в полтора, увесистый, в тёмно-зелёном переплёте, с золотой застёжкой в виде ветви. Положил перед Тором.

— «Основы стихийной магии», — сказал Локи. — Здесь будет интереснее. Зубрить не надо, но нужно понять. Каждое слово. Если что-то не поймёшь сразу, приходи, спрашивай, я объясню. Но не раньше твоих собственных попыток разобраться в материале.

— Понял.

— Кстати, как у отца?

Локи спросил это походя, не отрываясь от своих фолиантов.

— Молча стою возле его кресла, — сказал Тор. — Смотрю.

— Хорошо, — сказал Локи. — Тебе это будет полезно.

И больше ничего не добавил. Он, конечно, знал. Во дворце не было способа стоять рядом с Одином, и чтобы об этом не знал второй принц Асгарда. Локи, вероятно, узнал в первый же день, сделал из этого свои выводы, и сразу решил, как себя с этим вести. Тор видел в брате эти его выводы, не в словах, в самой манере молчать о них.

— Брат, — сказал Тор. — У меня вопрос не по магии.

— Спрашивай.

— Зачем ты согласился меня учить?

Локи поднял на него взгляд. Несколько секунд он смотрел молча. Потом сказал медленно, аккуратно:

— Потому что ты пришёл и попросил. Любой ас, не только маг, согласился бы хотя бы посмотреть, надолго ли тебя хватит.

— И всё?

— И всё. Если хочешь второй слой, тебе придётся подождать. Я сам ещё с ним не разобрался.

— Хорошо, подожду.

Локи кивнул и вернулся к фолиантам. Тор взял книгу и пошёл к своему столу, ему нравилось читать в библиотеке, а не в кабинете, потому что в кабинете магия была всё ещё пустая.

Через два часа в дверях зала кто-то встал.

Тор почувствовал это в ту же секунду, спиной, плечами, тем долгим воинским чутьём, которое не выключалось у него никогда, даже в чтении. В дверях стояла Сиф.

Тор не поднял глаз. Продолжал читать. Сиф стояла молча, не входя, и через несколько минут ушла. Тор поднял глаза, её уже не было.

Локи, не отрываясь от фолианта, сказал ровным голосом:

— Второй раз за эти дни.

— Я знаю.

— И что собираешься делать?

— Ничего, — сказал Тор. — Это её дело — приходить. Моё дело — не давать повода. Ни одного.

Локи поднял на него глаза. Внимательно посмотрел. Потом кивнул и вернулся к чтению.

Тор тоже продолжил читать. Сиф любила его. Тор знал об этом давно, он не был дураком, что бы об этом ни говорили; за тысячу лет такие вещи становятся видны, даже если их не показывают. Раньше он принимал это как данность и иногда использовал. Сейчас, оглядываясь на это со стороны, он понимал: это было нечестно. Сиф давала ему то, чего он ей не возвращал, а он брал. Брал, потому что прежнему Тору было приятно. Прежний Тор был о себе хорошего мнения и плохо думал о тех, кто ему достаётся. Это было одной из тех вещей, о которых нынешний Тор уже стыдился думать.

Сейчас он намеревался сделать иначе. Не отталкивать её, но и не давать ложной надежды. Он будет говорить с Сиф ровно, без оттенков и тёплых полутонов. Если она решит однажды прийти и сказать прямо о своих чувствах, он ответит ей тем же.

Шла неделя, затем другая.

Утром Тор был у отца; после полудня в библиотеке; вечером снова у себя, за вторым фолиантом, который оказался гораздо сложнее первого. Стихийная магия оказалась чувством: как ощущать пламя через расстояние, как слышать воду в стенах, как понимать, что воздух в комнате чужой. Книга описывала всё словами, но слова в этой книге были только указателями. Главное лежало между строк, и Тор понимал, почему Локи требовал не зубрить, а понимать.

Сиф приходила ещё раза три за две недели.

Как-то наведался Фандрал; он зашёл к Тору вечером, в чертоги, в самый разгар чтения.

— Тор, — сказал Фандрал прямо с порога. — Я зашёл по делу. Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Завтра охота. У западной кромки Идевалла. Идут все. Мы хотели бы, чтобы ты тоже шёл. Я понимаю, ты учишься. Но это не пир и не пьянка. Это же охота. Ты не можешь отказаться, иначе у тебя начнут сохнуть мышцы.

— Нет, Фандрал.

— Тор.

— Нет.

— Ты понимаешь, — сказал Фандрал почти жалобно, — что у Хогуна вчера лопнул новый арбалет, и нам нужно разрядить его новый арбалет на ком-то. Если не на тебе, то на ком?

— На звере, Фандрал. Затем и охота.

— Ты слишком быстро находишь логику, — сказал Фандрал. — Это нечестно. Раньше ты бы пошёл, а потом мы бы вместе придумали логику.

— В следующий раз, друг.

— В следующий, в следующий, — проворчал Фандрал. — Я уже три раза слышу это «в следующий».

— И в четвёртый раз услышишь.

Фандрал вздохнул. Потом всё-таки улыбнулся.

— Ладно, учись, друг, — сказал он. — Только не поседей в книгах. Ты всё-таки ас, а не альв.

— Не поседею.

Фандрал ушёл. Тор вернулся к фолианту.

Прошло шесть недель.

Тор уже не считал дни, как считают их в начале новой работы; он считал их теперь по неделям. Ритм установился. Утро — отец, кабинет, малые советы, иногда тронный зал, в котором Один принимал больших послов. Полдень — обед, чаще один, иногда с матерью, которая теперь заходила к нему чаще обычного и не задавала вопросов, чему Тор был очень благодарен. После полудня — библиотека. Локи там был не всегда. У второго принца Асгарда были свои дела: лаборатория в его покоях, занятия с матерью, поручения отца, о которых он не докладывал. Иногда Тор приходил, а на столе лежал фолиант, оставленный Локи специально, иногда с короткой запиской «прочти до главы шестой» или «попробуй на этом куске сам, без меня». В такие дни Тор читал один, и эти дни были у него часто едва ли не любимыми, потому что в одиночестве библиотека насыщалась его собственной работой плотнее, и магия зала постепенно начинала запоминать читающего Тора.

Один на одном из малых советов, в шестую, кажется, неделю, впервые повернул к Тору голову.

Совет был о пошлине с ванахеймского зерна. Каждый год ваны отдавали Асгарду оговорённую часть урожая; давняя договорённость, ещё со времён мирного союза, который Один и старый король ванов заключили задолго до рождения своих сыновей. Ваны давали зерно и фрукты, масло и мёд. Асгард в ответ давал то, что давал всегда: защиту, посольскую службу, проход через Биврёст, доступ к мастерам Нидавеллира на льготных условиях. В Девяти мирах не платили золотом, в конце концов, в Асгарде его было столько, что сам город был выстроен из золота. Расчёты шли тем, чего у одного мира было больше, а у другого — меньше. Зерно у ванов росло хорошо. Зерна у Асгарда не росло вовсе; не та земля, не то небо.

Старший казначей предлагал поднять пошлину. Всего на два мешка из каждой сотни. Объяснял разумно: население Асгарда не растёт, но запросы растут; мастерским нужно больше пайка, дружинам нужно больше довольствия, да и хранилища, которые строили тысячу лет назад, нуждаются в обновлении, а на это уходит зерно. Двух мешков из ста ваны не заметят, говорил казначей. А Асгарду эти два мешка дадут запас на два года вперёд.

Другой советник, старый Хорн, отвечал: ваны заметят. Ваны замечают всё. У ванов жрецы каждый мешок засчитывают как часть подношения духам, и каждый мешок посчитан и записан. Прибавка в два мешка из ста — это не два мешка, а сообщение. Сообщение неуместное.

Они спорили негромко. Тор стоял справа от отцовского кресла и слушал. Он за прошедшие недели уже понимал, что обе стороны частично правы, и что задача Одина не выбрать между ними, а найти третий ход, которого ни тот, ни другой советник не видят. Тор пробовал найти этот ход сам, в уме, пока они говорили. Получалось плохо.

Потом Один, после очередного аргумента казначея, медленно повернулся в кресле и посмотрел на Тора.

— Сын, — сказал он. — Что бы ты сделал?

В кабинете стало тихо. Старшие асы все одновременно перевели взгляды на Тора. Это был тот самый момент, которого ждали все, но, видимо, не так скоро.

Тор подумал.

Он обдумал свой ответ за те три-четыре секунды, которые в прежней жизни ушли бы у него на «ха-ха, отец, как скажешь». Сейчас он использовал эти секунды по назначению.

— Я бы не поднимал пошлину, отец, — сказал он медленно. — У ванов засуха третий год. Они и так отдают оговорённую часть из урожая, который меньше обычного, то есть на деле они отдают больше, чем когда-то договаривались, потому что часть от меньшего тяжелее, чем часть от большего. Поднять её сейчас, значит выглядеть теми, кто пользуется чужой бедой. Зерно мы получим. Уважение потеряем. Оно в долгосроке стоит дороже зерна.

Тор помолчал секунду. Потом добавил, потому что почувствовал, что ответ ещё не закончен:

— А если казначей прав, и нам действительно нужен запас на два года, то это другая задача. Не из ванахеймского зерна. У альвов в этом году хороший урожай ягод. У гномов в Нидавеллире остаются излишки сухого пайка с прошлой поставки, они его обычно сжигают, потому что у них много. Можно попросить у тех и у других. Не вместо ванов. Дополнительно. И тогда у ванов мы не возьмём ничего лишнего, а Асгард всё-таки получит свой запас.

Один смотрел на него секунду, потом медленно кивнул.

И не сказав ни слова, повернулся обратно к казначею.

— Пошлину с ванов не поднимать. Запиши в малый круг переписки запрос к старейшинам Альвхейма о ягодных излишках и второй запрос к Эйтри о пайках. Текст составит советник Хорн. Сын согласует.

Хорн склонил голову. Казначей тоже, при этом мельком, но остро взглянув на Тора.

В этот день к Тору больше никто не обращался. Но вечером, когда он уже уходил, Один задержал его в дверях коротким жестом и сказал негромко:

— Завтра я жду тебя на большом совете. Будут гномы-послы из Нидавеллира. Думаю, тебе будет полезно посмотреть, как я с ними разговариваю.

— Я приду, отец.

— И ещё, сын.

— Да?

Один помедлил. Потом сказал совсем тихо:

— Ты хорошо сегодня ответил.

Тор склонил голову.

Один тоже опустил взгляд в скупой похвале и отвернулся к пергаментам.

Тор вышел.

В коридоре было светло и тихо. Он прошёл его весь, и только на лестнице понял, что улыбается.

За окнами садилось солнце.

Тора впереди ждал долгий путь, но путь этот был — его.

Глава 8. Ледяные великаны

Прошло три месяца.

Это было, как Тор теперь знал, нормальным сроком привыкания к новой работе; три месяца, после которых прежний ритм забывается, а новый перестаёт казаться трудным. Утро и иногда день у отца, потом библиотека. Малые советы. Большие приёмы. Послы из Нидавеллира, послы из Альвхейма, два раза послы из Ванахейма, и Тор смотрел, как Один с ними говорит. Один говорил мало, выслушивал много, и каждый посол уходил со впечатлением, что его услышали, а не просто приняли. Это было особое искусство, и Тор понемногу начинал в нём разбираться.

Но три месяца этого режима, ровного, тихого, с книгами и пергаментами, для аса всё-таки был срок. Тор обнаружил у себя признак, которого раньше за собой не знал: к концу третьего месяца у него начала гудеть голова. Не болеть. Гудеть тем особым низким гулом, какой бывает у того, кто слишком долго думал и кому пора либо побежать, либо подраться, либо хотя бы громко рассмеяться, чтобы голова разгрузилась.

Тор обдумал этот гул со стороны и пришёл к выводу, что нужно подраться. Это была честная мысль, и он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой и согласился. Драться время от времени необходимо. Это часть устройства аса. Глупо отказываться от того, для чего ты создан, нужно просто делать это с умом.

Дельце, как обычно бывает, нашлось само.

Донесение пришло утром. Тор стоял возле Одина, когда Гудмунд внёс тёмный свиток, перевязанный бечёвкой особым узлом, который означал «срочно, но не катастрофа». Один развернул, прочёл, передал Тору без слов.

Донесение было от старшей пограничной заставы у северного края Нифльхейма. Дозорные сообщали, что в нифльхеймских туманах второй день лазают чудовища. Ледяные великаны. Не та древняя порода, которой Один в молодости занимался лично, те почти вымерли. Это их потомки, помельче, среднего роста метров в десять, без разума своих предков. Стая. Двигались туда, куда несло, а несло их в этот раз к восточному краю заставы, и через несколько дней они должны были выйти на сам рубеж. Северная застава, в которой расположился отряд из сорока асов, такого удара не выдержит.

Их было около двадцати.

— Я займусь, — сказал Тор, складывая свиток. — Голова у меня уже три месяца над книгами. Пора подышать.

Один поднял на сына глаз, кивнул и снова вернулся к пергаментам перед собой. И всё. Это была обычная работа принца. Тор тысячу лет охранял рубежи Девяти миров, и не отчитывался перед Одином, идя выколачивать с границы то, что туда залезло.

Он вышел из кабинета и пошёл искать Гарна.

Гарн был сотником асгардской стражи, ветеран всех войн, которые Один вёл за последнюю тысячу лет, и асом, которого Тор знал с того возраста, когда Тору давали первый деревянный меч, а Гарн уже был сотником. Они не были друзьями; между ними стояла субординация, и ни один не собирался её ломать. Но Тор Гарну верил так, как веришь не в личные отношения, а в работу: знаешь, что ас делает то, что обещал, и так, как обещал.

Найти Гарна было нетрудно, он, как всегда в это время, был у северной казармы, проверял дозорных. Тор подошёл, Гарн выпрямился.

— Принц.

— Гарн. Завтра утром выходим в Нифльхейм. Двадцать ледяных великанов, потомков. Беру сотню. Хочу, чтобы это были твои.

Гарн помолчал секунду.

— Потомки, — сказал он медленно. — Это не йотуны.

— Не йотуны.

— Двадцать — это много. На одного потомка обычно идёт десяток.

— Я буду с вами.

Гарн посмотрел на него внимательно. Это был тот взгляд, которым старый воин смотрит на молодого, говорящего что-то рискованное, и оценивает не риск, а основания. Тор спокойно дал на себя посмотреть. Через секунду Гарн кивнул.

— Сотня будет, принц. К утру у Биврёста.

— И, Гарн.

— Да.

— У меня будет план. Я расскажу его там, на месте, после разведки. Если он тебе не понравится, скажешь. Я учту.

Гарн посмотрел ещё внимательнее.

— Вы изменились, принц. Я слышал, но не верил полностью.

— Я сам не до конца верю, — сказал Тор. — Но работаю с тем, что есть.

Гарн позволил себе одно движение губ, асгардский воинский эквивалент улыбки, и пошёл собирать сотню.

Друзей Тор позвал вечером. Они сидели у Фандрала, и когда Тор вошёл, все четверо одновременно подняли головы и одновременно сделали одно и то же выражение лица: «надолго ли?»

— Завтра в Нифльхейм, — сказал Тор без преамбулы. — Ледяные великаны. Я иду с сотней Гарна. Вы со мной?

Фандрал моргнул. Потом медленно, неверяще улыбнулся.

— Ты пришёл, — сказал он, — приглашать. К нам. Лично. Ногами.

— Лично.

— Сиф, ты слышишь? Тор пришёл лично.

— Слышу, — сказала Сиф спокойно. — Я в деле.

— Я тоже, — сказал Хогун.

— И я, — сказал Вольштагг, — и я уже выпил, чтобы это не было лишним поводом.

— Вольштагг, — сказал Фандрал, — ты выпиваешь без всякого повода.

— Я выпиваю по поводам, которые я нахожу заранее. Это разное.

Тор сел. Дальше они просто говорили о великанах, о слабых местах в их строении, о ветрах в той части Нифльхейма. И в этом разговоре, в первый раз за три месяца, Тор был просто тем, кто собирался сражаться рядом со своими друзьями.

К Локи Тор зашёл на обратном пути.

Он был у себя в покоях. Тор вошёл и обнаружил брата в той части его комнат, которую раньше никогда не видел. Это была лаборатория. Большая, тёмная, по стенам полки с непонятными склянками, из некоторых шёл лёгкий зеленоватый пар, на длинном столе посреди комнаты лежал артефакт, над которым Локи как раз работал голосом, тихо, в полнапева, читая заклинания. Воздух был тяжёлый, насыщенный, с запахом чего-то холодного и горячего одновременно.

Локи увидел Тора и поднял брови, не прерывая работы. Тор остановился у порога, внутрь не стал заходить, чтобы не сбить чары.

— Завтра в Нифльхейм. Ледяные великаны. Сотня Гарна и мои друзья. Если хочешь, место есть.

Локи закончил колдовать, выдохнул, потёр виски и посмотрел на Тора.

— Не пойду, — сказал он.

— Почему?

— Две причины. Первая вот эта. — Он показал на артефакт. — Я с ним вожусь два месяца, и, если я сейчас уйду хоть на день, всё надо будет начинать сначала.

— Понимаю. Вторая?

Локи помолчал. Потом сказал честно, как стал говорить с Тором в последнее время, без второго дна и третьих смыслов:

— Мне неинтересно, брат.

Тор кивнул. Это был ответ, к которому раньше он бы прицепился «как это, брат, мы же были вместе, ты обиделся?». Но Локи не обижался, ему действительно было неинтересно. Брат не обязан хотеть того, что хочет Тор.

— Хорошо, — сказал Тор. — Тогда я расскажу тебе историю по возвращении. Если будет, что рассказать.

— Расскажешь, — согласился Локи.

Тор вышел и в груди у него было тепло. Да, Локи отказался идти, но от этого отказа стало теплее, чем если бы он согласился, потому что отказ был настоящим. А настоящих ответов от Локи Тор за всю свою жизнь получал немного.

К Биврёсту они вышли на рассвете.

Сотня Гарна стояла ровными рядами, в полном вооружении, с тёмными плащами и круглыми щитами. Воины Трёх и Сиф стояли впереди, в стороне от строя, они не были частью сотни. Тор подошёл к Гарну и кивнул.

— Готовы?

— Готовы, принц.

— Идём.

Биврёст в этот час горел ровно, тихим утренним свечением. Хеймдалль стоял у входа в Радужную палату, высокий, с двумя мечами за спиной. Он смотрел на отряд и видел каждого по отдельности. Когда подошёл Тор, Хеймдалль перевёл свой взгляд на него.

— Принц.

— Хеймдалль. В Нифльхейм, к северной заставе, там где великаны. Но не в саму гущу. Высади нас в полукилометре от них. Я хочу провести разведку прежде, чем вступить в бой.

Хеймдалль на этих словах сделал нечто, чего Тор не видел никогда за всю свою жизнь. Он медленно моргнул один раз.

Хеймдалль не моргал. Если Хеймдалль моргнул, это означало, что он только что услышал что-то, для чего его обычное восприятие было непригодно, и ему пришлось закрыть и открыть глаза, чтобы убедиться, что услышал верно.

Он смотрел на Тора долгую секунду. Потом, впервые в их с Тором отношениях, слегка наклонил голову. Не в поклоне; в том коротком жесте, который у молчаливого стража означает признание.

— Слушаюсь, принц, — сказал Хеймдалль и пошёл к мечу.

Сотня Гарна за спиной у Тора стояла абсолютно тихо. Но в этой тишине Тор услышал короткий общий вдох. Сотня старых воинов только что увидела, что их принц изменился, и поняла это не из донесений, а из собственного опыта.

Биврёст принял их.

Нифльхейм встретил их холодным равнодушием.

Они высадились на ледяном плато, в полукилометре от великанов. Туман здесь был тоньше, чем там, где Тор когда-то шёл к Фафниру, северный край Нифльхейма был более открытым, и от ветров со стороны Бездны видимость держалась примерно в километр. Великанов было видно ясно. Воздух стоял мокрый и тяжёлый, с низким присвистом, какой бывает в мирах, у которых нет солнца.

Великаны были видны даже в тумане. Их нельзя было не увидеть; двадцать живых холмов медленно, размеренно двигались по льду, и каждый шаг создавал собственную локальную метель. Каждый высотой метров в десять. Великаны были сделаны изо льда: тело и оболочка, плоть и броня одновременно. Серо-голубые туши, изломленные глубокими трещинами. Сквозь полупрозрачные пласты было видно, как медленно пульсирует внутри что-то жидкое и более тёмное, то, что заменяло им кровь, и что в обычном смысле кровью не было: вещественное, тяжёлое, движущееся не сердцем, а толчками самого тела. На плечах, локтях и у бёдер у них росли уплотнения; там, где напряжение конструкции было больше, лёд нарастал гуще и в нём проступали гранёные сколы. Эти сколы выглядели как доспех, но доспехом не были: оторвать их от существа было нельзя, они и были существом.

Лиц как таковых не было, просто нечто, высеченное во льду. Вместо волос замёрзшие пряди инея и сосульки. Вместо глаз два светящихся белых пятна без зрачков, излучающие могильный холод. Каждый вдох такого существа создавал вокруг него облако ледяного пара. Над стаей висела общая непрекращающаяся метель.

Тор постоял минуту, глядя.

Он смотрел как тактик и читал врага.

Колени.

Тор посмотрел на колени и понял, что нашёл. Лёд в коленных сгибах выдерживал нагрузку каждого шага, за тысячи шагов покрываясь тонкой паутиной микротрещин. Хорошего точного удара в нужное место достаточно, чтобы нога сложилась. Великан весом в десятки тонн, потеряв опору, упадет как обрушенная конструкция.

Тор повернулся к своим.

— Гарн. Сотню разбить на десятки. Одна группа на двух великанов. Я валю, вы добиваете.

Гарн кивнул. Всё было ясно.

— Бить только по упавшим. На стоячего не лезть. Ждите, пока он окажется на земле. Бейте в трещины на брюхе и в основание шеи, там места, где лёд тоньше. И не подходите ближе пяти метров, пока он машет руками.

— Принято, — сказал Гарн.

Тор повернулся к Воинам Трёх и Сиф.

— Вы резерв. Не привязаны к десяткам. Идите туда, где трудно. Не давайте им вставать обратно. Каждый знает, что ему делать.

— Знаем, — кивнула Сиф.

— Я начну валить. Первого — крайнего справа. Когда упадёт, первая десятка работает. Я иду ко второму. Дальше — каскадом. У меня будет около минуты на каждого; за минуту десятка должна успеть добить.

— Минуты много, — сказал Гарн. — За тридцать секунд справимся.

— Ещё лучше.

Тор посмотрел на отряд ещё раз. Сотня ветеранов смотрела на него с тем особым выражением, которое бывает у солдат, услышавших от командира план, который им нравится. Тор за всю прошлую жизнь, кажется, ни разу его на лицах своих воинов не видел.

— Тогда вперёд, — сказал он.

И покрылся молниями.

Молнии у Тора были разные. Боевые — резкие, бьющие в одну точку, на одного противника. Покрытие — тонкая электрическая корка, обтекающая всего его, как вторая кожа, и заряжающая воздух вокруг на пару метров. Сегодня он включил вторые. Они расходовали меньше сил, держались дольше, и любой великан, который попытался бы схватить его рукой, получил бы разряд раньше, чем коснулся бы.

Он разогнался. Мьёльнир — не ноша, а тяга. Тор тысячу лет умел летать с молотом, но в последние недели, прочитав у Локи теорию, он впервые понял, как именно это работает: бросок молота вперёд создавал тягу, за которой он, не отпуская рукояти, летел сам. Тяга ускорялась так быстро, что воздух не успевал тормозить, и тогда он, по сути, не летел, а его тащило, и тащило именно туда, куда он направил бросок. Этим броском можно было управлять не только прямо, но и в сторону, и под углом, и вверх, и обратно.

Тор бросил Мьёльнир.

Молот рванул вперёд, Тор полетел за ним, держась за ремень рукояти. Первый великан повернул свою каменную голову, услышал молнии, поднял руку, чтобы ударить. Тор увёл бросок в сторону, короткий рывок запястья, и тяга молота сместилась, обходя великана не сверху, а под локтем, у самой подмышки. Великан промахнулся. В тот же миг, проходя, Тор крутанул молот в руке и пустил его прямо в правое колено существа по диагонали, в сам сгиб, туда, где паутина микротрещин была плотнее всего.

Лёд на колене хрустнул, отдача от удара ушла в рукоять, в ладонь, и дальше через всё тело Тора, как уходит звук по цельному металлу. Тор по этой отдаче понял сразу: попал верно.

Великан накренился. Собственный вес потащил его туда, куда он накренился. Великан попытался поставить вторую ногу, но Тор уже летел дальше, и второй удар, сделанный без замаха, через инерцию полёта, пришёлся во вторую коленную трещину.

Великан упал.

С тяжким, низким звуком, от которого лёд под ним пошёл вибрацией, и метель вокруг него на секунду осела, и с него самого посыпались куски наростов.

Первая десятка Гарна была уже там. Они даже не дожидались полной остановки, пошли прямо в момент падения, обходя руки великана, держась в пяти метрах от его лица, заходя сбоку. Один из них прыгнул на брюхо великана с разбегу, и его меч ушёл в трещину под рёбрами на половину клинка. Другой бил в основание шеи. Третий — в горло, под подбородок. Великан задёргался, но дёргался уже в агонии, не как живое существо, а как рассыпающаяся конструкция. Через двадцать секунд он лежал тихо.

Тор был уже у второго.

Второй великан повернулся и увидел упавшего товарища. У великанов не было разума, но было стайное чувство, тонкая ниточка восприятия, связывавшая их между собой. Когда один падает, другие чувствуют. Этот, второй, забил руками в воздухе и пошёл на Тора напрямик.

Тор увёл бросок выше, пропустил руку великана под собой, под взмахом, и в момент, когда великан проходил мимо него по инерции, отпустил молот и пустил Мьёльнир ему в колено сзади. Молот ушёл, ударил, вернулся в ладонь. Великан, не успев остановиться, продолжил идти вперёд, но уже без правой ноги, и рухнул лицом вниз.

Вторая десятка работала. Тор летел к третьему.

К пятому великану он понял, что они с десятками уже синхронизировались. Тор валил, десятки добивали, и десятки настолько чётко отрабатывали свои тридцать секунд, что Тор на пятом мог уже не оглядываться, он знал, что за спиной идёт работа.

К седьмому он услышал крик.

Тор обернулся в воздухе. У восьмой десятки великан, которого Тор уже свалил, шевелился. Лёд на его теле начал затягивать трещины, у некоторых из этих существ, видимо, был какой-то механизм самовосстановления, медленный, но действующий. Великан пытался встать. Двое из десятки оказались под рукой, которой он опёрся, их прижало к земле обломками наростов.

Сиф уже была там.

Она шла длинным, низким воинским рывком, в котором между шагами не остаётся видимого промежутка, и в правой руке у неё был широкий двуручный меч. Когда великан, опираясь на руку, попытался подняться, Сиф зашла к этой руке сбоку и перерубила её одним ударом в локтевой сгиб. Лёд хрустнул, рука отвалилась. Великан рухнул на этот бок. Из-под него Хогун уже вытаскивал двух прижатых асов, он подходил с другой стороны, и его арбалет висел за спиной.

Фандрал прыгнул великану на плечо с разбега, и его рапира ушла в основание шеи под подбородком, точно в ту трещину, о которой говорил Тор. Великан замер. Фандрал оттолкнулся от плеча, перекувырнулся в воздухе и приземлился на лёд в шутовском поклоне.

Вольштагг был там, где две десятки работали рядом, и куда упавшие великаны завалились почти крест-накрест. Он стоял на льду между двумя тушами и методично махал топором в обе стороны, кромсая одновременно двух великанов.

Хорошо работали. Тор пошёл к восьмому.

К двадцатому всё кончилось.

Тор приземлился на лёд, опустил Мьёльнир и оглядел поле.

Двадцать туш лежали по равнине, рассыпанные почти узором, по той траектории, по которой шёл Тор от первого до двадцатого. Метель над равниной ещё стояла, но уже не плотная, оседала, медленно опуская иней на землю и на воинов. Сотня Гарна работала в финальном режиме: добивали последних, проверяли, нет ли где притихшего, осматривали раненых.

Гарн подошёл сам. Тор посмотрел на него. У сотника была тонкая полоса крови на скуле, кто-то из великанов, видимо, успел махнуть в его сторону, и кусок льда задел.

— Потери? — спросил Тор.

— Ноль убитых, принц. Раненых четырнадцать. Тяжёлых двое, те, что попали под руку великану. Но целители на заставе вылечат всех.

Тор кивнул.

Воины Трёх и Сиф подошли. Фандрал широко улыбался, Хогун как всегда спокоен и немного забрызган чужой кровью, Вольштагг вытирал топор. Сиф была сосредоточена и спокойна; после боя она всегда была такой, ещё не отпустила собранность, в которой работала.

— Ну, — сказал Фандрал. — Это было… не пир, конечно. Но я, кажется, понимаю, что ты имел в виду. Когда говорил про дело.

— Понимаешь?

— Понимаю. Это лучше пира, Тор.

— Лучше, — подтвердил Хогун.

Вольштагг не сказал ничего, только хлопнул Тора по плечу. Так, что у Тора плечо чуть загудело.

— Возвращаемся, — сказал Тор. — Хеймдалль ждёт.

В Асгарде тем же вечером был пир.

Сотня после такого боя имела право, и Гарн это право не упустил. Тор тоже пришёл, потому что не прийти было бы оскорблением сотни, но просидел недолго. Поднял один кубок, выслушал сотню тостов, сказал короткую речь, в которой поблагодарил Гарна и каждого из десятников по имени, и ушёл домой.

На следующее утро Тор пришёл в библиотеку.

Локи был там. Сидел за своим столом, перед ним артефакт, тот самый, из лаборатории, и Локи, видимо, ночью что-то с ним сделал, потому что артефакт теперь слабо светился ровным зеленоватым светом, как светятся камни-обереги в Альвхейме.

— Получилось? — спросил Тор.

— Получилось, — сказал Локи, не поднимая глаз.

— Поздравляю.

— Спасибо. У тебя как?

— Двадцать упокоенных, ноль потерь.

— Хорошо. Не лез в первую линию?

— Лез. Но только с ног валил. Десятки добивали.

— Это и есть «не лез в первую линию», брат. Молодец.

Тор сел напротив. Локи всё так же не поднимал глаз, занимался артефактом, что-то правил в руне на его поверхности тонкой иглой. Не глядя, протянул свободную руку, нащупал на полке книгу и положил её перед Тором.

— Следующий фолиант. Магия рун. Прошлый учебник по стихийным конструкциям держи под рукой, здесь он часто будет нужен как справочник.

— Хорошо, брат.

— И, Тор.

— Да?

Локи поднял на него глаза.

— Я думал, ты после первого боя забросишь учёбу, — сказал он. — Скажешь себе «голова отдохнула, можно всё». Ты не забросил. Это радует.

— Я не отдохнул, брат, — сказал Тор. — Я размялся.

Локи кивнул и опустил глаза обратно к артефакту.

Тор открыл фолиант.

Глава 9. Предрасположенность

За следующий месяц Тор прочитал ещё два фолианта по рунам, дочитал стихийную магию и начал понимать в магических текстах примерно то же, что начал понимать в посольских разговорах, не каждое слово, но структуру, в которой слова между собой стоят. Локи замечал прогресс молча. Тор привык к этому молчанию: Локи как учитель не хвалил никогда, но и не ругал, и о том, как идут дела, можно было судить только по объёму и сложности следующих заданий.

В то утро Локи вошёл в библиотеку, но не сел за стол. Он остановился возле Тора и сказал:

— Закрывай. Сегодня занимаемся не здесь.

— А где?

— В моём заклинательном зале.

Тор закрыл фолиант. Он не знал, что у Локи есть заклинательный зал. Он знал про лабораторию. Но похоже заклинательный зал это что-то иное.

Они прошли через крыло Локи, длинный полукруглый коридор, в котором Тор раньше бывал только в покоях брата и лаборатории. Локи провёл его глубже. За одной из дверей был обычный вход в его кабинет, а за другой Тор не сразу понял, что увидел.

Зал был круглый. Диаметром метров пятнадцать. Пол — единый монолит тёмно-синего камня, гладкий, как полированное зеркало. Стены такие же, без единого шва или стыка. Потолок высокий, сводчатый, и в самом центре светился бледно-зелёный шар, не привязанный ни к чему, а просто висящий в воздухе.

Магия в зале была такая, какой Тор раньше нигде не встречал. Не насыщенная, как в библиотеке. Не пустая, как у него в кабинете. Прозрачная, как кристально чистая вода, в которой всё видно с предельной ясностью. Тор остановился у порога и прислушался к ней, и понял, что это место сделано специально, чтобы любое заклинание, любой импульс магии, любое её проявление здесь были видны и слышны без помех.

— Ого, сам сделал? — спросил он.

— Да, делал двести лет. Заклинательный зал — это не просто комната, это инструмент. Его нельзя купить или унаследовать. Его делают под себя. У матери есть такой же.

Тор посмотрел на брата. Локи стоял посреди зала, и тут он выглядел иначе, чем в любом другом месте дворца; как хозяин. Тор такого места не имел; у него были чертоги, кабинет, тренировочный круг, но не своё место в таком смысле слова.

— Хорошо, — сказал Локи. — Теперь о деле. Скажи мне честно, что ты хочешь от магии.

Тор подумал.

Он мог сказать «всё». Он мог сказать «ничего особенного, посмотрим», что тоже было бы враньём. Он подумал и сказал то, что было правдой:

— Быстрые перемещения между мирами без Биврёста. Маскировку, чтобы меня не видели, когда мне это нужно. И ментальные техники для защиты разума.

Локи долго смотрел на него.

— Удивил, — сказал он наконец. — Не ожидал. Ты, оказывается, хочешь не воевать магией, а обходиться без боя там, где можно.

— Воевать у меня и так получается, — сказал Тор. — Молот при мне. Молнии при мне. На бой мне магия не нужна. А вот того, что я перечислил, у меня нет.

— Хорошо, — сказал Локи. — Но прежде чем мы займёмся тем, чего ты хочешь, нам нужно проверить, что из этого тебе вообще доступно.

— В каком смысле? — Тор нахмурился. — Я же уже владею магией. Молнии, например.

— Это так. Но твои молнии — это особенная магия, и принадлежит она только тебе. Ты с ней родился. Это как голос: у певца голос есть, у кузнеца голос тоже есть, но кузнец не поёт. То, что ты сейчас перечислил: телепортация, маскировка, ментальная защита — это другие искусства. Каждое из них требует не только обучения, но и предрасположенности. У некоторых асов её нет вовсе. У некоторых есть к одному и нет к другому. Поэтому прежде, чем тратить на тебя годы, я хочу понять, что в тебе вообще работает, а что нет. И за неделю это можно проверить.

— Хорошо. Проверяй.

— Ты понимаешь, что некоторые из тестов покажут, что какие-то вещи ты не сможешь никогда?

— Понимаю.

— И что ты с этим сделаешь?

Тор подумал.

— Перестрою план, — сказал он. — Если у меня нет к чему-то предрасположенности, то учить это бесполезно. Я лучше углублю то, к чему у меня предрасположенность есть. Незачем биться головой в стену там, где можно обойти стену сбоку.

Локи смотрел на него долгую секунду.

— Раньше ты бы так не сказал, — заметил он.

— Раньше я бы сюда не пришёл, — ответил Тор.

Локи усмехнулся и пошёл к стене, к одной из ниш, в которой что-то стояло.

— Тогда начнём, — сказал он.

Локи действовал как мастер своего дела, методично, без объяснений сверх необходимого. Неделю он давал Тору в руки артефакты разных видов и наблюдал, как тот реагирует. Он показывал заклинание и просил повторить, не объясняя, как. Он вводил Тора в медитации, в которые Тор раньше не особо верил, и которые оказались работой потяжелее тренировочного боя. Он клал перед Тором карты с рунами и просил выбрать те, которые «звенят»; и Тор сначала не понимал, что значит «звенят», а к третьему дню понимал и выбирал, и чаще всего верно.

К концу недели картина сложилась.

Локи разложил свои выводы в зале, вслух, расхаживая по тёмно-синему полу.

— Магия сейд, — сказал Локи, — это первое, что ты хотел. Тонкие манипуляции. Иллюзии. Изменение облика. Сокрытие. Чтение мест и разумных. Тебе оно недоступно. У тебя слишком плотная искра. Сейд работает на тонкой ткани реальности там, где малейший рывок рвёт нить. Когда ты пробуешь на ней работать, ты не работаешь, ты ломаешь. Это не вопрос упражнения. Это вопрос природы. Сейд — это паутина. Тонкие плетения, в которых каждая нить тоньше волоса. Через такую паутину можно пропускать только аккуратный, выверенный ручеёк магии, иначе нити рвутся. А у тебя не ручеёк. У тебя поток. Если ты попробуешь сейд, то ты не создашь иллюзию. Ты порвёшь паутину и стряхнёшь её обрывки на пол.

— Я понял, — сказал Тор. Он не был расстроен. У этой новости был привкус досады, но не катастрофы, за неделю он уже почти понял, что Локи это скажет.

— Дальше. Телепортация в духе моей. Мгновенное перемещение через изгиб пространства. Тебе тоже недоступно, по тем же причинам. Ткань пространства — это ещё более тонкая работа, чем сейд. Если ты попробуешь, то пробьёшь дыру, в которую тебя втянет неизвестно куда.

— Это уже хуже, — сказал Тор. — Перемещение мне нужно.

— Я тебя слышу. Подожди, я сейчас скажу про то, что доступно, и ты сам поймёшь, как решать вопросы.

— Хорошо.

Локи продолжал ходить.

— Чтение мыслей и ментальные нападения. Тебе недоступны. Вообще не твоё. Зато, что интересно, ментальная защита у тебя от природы такая, что в твой разум зайти тоже почти невозможно. У тебя стоит крепкий внутренний барьер. Если мы его натренируем, ты будешь способен выдерживать ментальные атаки чудовищной силы.

— Хорошая новость.

— Это очень хорошая новость. Я научу тебя.

Локи остановился.

— Стихийная магия, — сказал он. — Тут всё интереснее. Я тестировал тебя на четыре основных стихии: огонь, воду, землю, воздух. Огонь, земля и вода — никак. Воздух — да, и сильно, и это понятно, потому что воздух связан с молнией. Но воздух у тебя, по сути, продолжение твоего же дара, не новая магия. С молниями и воздухом тебе разбираться самому. Я в этом не помощник, у меня самого с молниями не очень. Я могу подсказать в общих принципах, но осваивать их тебе придётся одному.

— Это я понимаю.

— И есть ещё одна стихия, о которой в обычных трактатах не пишут. Холод.

Тор замер.

Локи произнёс это слово спокойно, продолжая ходить.

— Холод, — повторил Локи, — это особая стихия. Она не родственна никому из асов. У большинства асов с холодом нет связи никакой. У тебя после Нифльхейма появилась связь. Ты его чувствуешь. Я это видел, когда тестировал тебя на ледяные кристаллы. Они в тебе откликаются.

— Я смогу им управлять?

— Нет. Управлять не сможешь, но чувствовать будешь. Чувствовать живых существ изо льда, холод в местах, где он не должен быть или тех, в чьей крови тоже холод.

Тор смотрел на брата. Локи стоял в трёх шагах от него, и в его груди ровно бился сгусток того, что Локи только что назвал. Холод. Не плохой и не злой, просто — иной. Не асгардский. Йотунский.

Брат был йотун.

Тор знал это давно, из тех вещих снов, в которых ему показывали разные варианты будущего; и в одном из них Локи стоял во льдах, и кожа у него была голубой, а глаза красными.

И вот что Тор сделал в эту секунду — ничего. Он не дал отразиться на лице ни одной мысли. Он не отвёл взгляда, не задержал дыхание. Он просто стоял и слушал, и в защищённой ментальной части памяти, он сделал короткую пометку: я знаю. Но сейчас не время.

Это было трезвое решение, а не избегание. Брат не знал, что он йотун. Это Тор тоже знал и удивлялся в первые дни, что никто в семье ему не сказал, но потом перестал удивляться: значит, отец и мать решили не говорить. У них были свои причины, и Тор пока не знал, какие. Но он знал одно: если он сейчас, посреди урока магии, выложит брату эту правду, он не подарок ему сделает, а ударит. Без предупреждения и подготовки. А ведь у них с Локи только недавно начались первые за тысячу лет нормальные разговоры как у братьев.

Поэтому позже. Когда Тор сам поймёт, как это сказать. Когда у Локи будут силы услышать правду. Когда отец и мать будут готовы к тому, чтобы эта правда вышла наружу. Может быть, через год. Может быть, через десять. К этой задаче нельзя было подходить наспех.

— Понял, — сказал он спокойно. — Чувствовать буду. Управлять не буду.

Локи поднял на него глаза. Посмотрел внимательно.

— Хорошо, — сказал Локи. — Дальше. О том, что у тебя получается. Я оставил это напоследок, потому что это лучшая часть и для тебя, и, возможно, для меня.

— Слушаю.

— Руническая магия, — сказал Локи. — У тебя к ней предрасположенность. Сильная. Я бы даже сказал — редкая.

Тор поднял глаза. Это было неожиданно. Он за несколько месяцев чтения трактатов привык думать, что руны — это материя, в которой ему придётся ползти медленно: там нужна сильная воля, которая у него была, но как именно эта воля сцепляется с конкретной рунной вязью, он представлял пока в общих чертах.

— Поясняю, — продолжил Локи, видя его лицо. — Воля у тебя есть, и есть с запасом. Это уже половина дела. Большинство асов на этой половине и останавливаются, у них просто не хватает напора. Тебе хватит. Поэтому ты сможешь почти всё, о чём пишут в трактатах, на горизонте года-двух, а не десятилетий. Ты не сможешь сворачивать пространство, как я, но ты сможешь прочертить рунный круг телепортации, встать в него и переместиться куда захочешь. С координатами или, если у тебя сильное желание и ясный образ места, без них. Ты не сможешь стать невидимым, как с сейдом, но ты сможешь выковать артефакт невидимости и носить его с собой. Ты не сможешь читать мысли, но ты сможешь запечатать свой разум так, что в него не зайдёт никто, даже отец.

Тор слушал и уже хотел приступить к учёбе.

— И второе, — продолжил Локи. — Зачарование. Это родственное рунам искусство, наложение постоянных чар на материю. Тут у тебя предрасположенность не просто есть, она неожиданная. Я тестировал тебя на пяти разных металлах, и на каждом твоя магия откликнулась. Ты, брат, мог бы стать отличным кузнецом-артефактором.

— Ты меня научишь?

— Основам и теории — да. Я знаю достаточно. Но настоящему мастерству зачарования я тебя не научу, потому что сам не владею. Зачарованием на высшем уровне в Девяти мирах владеют только гномы. Они куют металл уру, они вкладывают чары в сам металл при ковке, и так, как делают они, не делает больше никто. Если ты возьмёшься всерьёз, то рано или поздно тебе нужно будет идти в Нидавеллир и проситься в ученики. Это, конечно, история не на сегодня и не на завтра. Через несколько десятков лет, когда ты пройдёшь основы, только тогда.

— Я не ожидал этого, — сказал Тор честно.

— Я тоже, — сказал Локи. — Я думал, найду в тебе одно или два направления, к чему у тебя предрасположенность, большинство и в это число не попадают. У тебя нашлось три: руны, зачарование, ментальная защита. Плюс твои собственные молнии и воздух. Это много.

— А почему так?

Локи помолчал.

— Думаю, тебя перенастроило там, в Нифльхейме. До Фафнира ты был воином с молотом и молниями. После стал тем, кто способен вмещать в себя больше, чем пара навыков. Холод Настронда, я полагаю, что-то в тебе сдвинул. Это моя теория, которая в целом подтверждается фактами.

Тор кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Что мне делать?

— Руны, — сказал Локи. — Зачарование пока отложим, к нему имеет смысл возвращаться, когда у тебя будет твёрдая основа в рунах. Ментальную защиту тренировать параллельно, по полчаса в день, медитациями. Стихии воздуха и молний сам, в свободное время. А руны пока здесь со мной, чаще в этом зале. По возможности каждые два-три дня. Если у нас появляются свои дела, просто пропускаем без объяснений и наверстываем потом. Главное, чтобы время между занятиями не растягивалось слишком надолго, иначе руки забывают.

— Согласен.

— И, Тор. Раз уж мы здесь сейчас.

— Да?

— Давай начнём.

— Сейчас?

— Сейчас. Я не буду давать тебе книгу с теорией рун, у тебя и так их восемь штук на полке. Ты сам прочитаешь. Я сейчас покажу тебе одну руну, самую первую. Без неё обычно нет всего остального. Когда ты её освоишь, все следующие пойдут легче.

— Какую?

Локи не ответил и опустился на одно колено. Тор опустился рядом. Локи протянул ему тонкий стержень, серый, лёгкий, заточенный с одного конца.

— Гравировальный резец, — сказал Локи. — Им пишут руны на любой поверхности. Пол в этом зале сделан так, что любая руна, написанная резцом, остаётся на нём ровно столько, сколько ты захочешь. Сама уйдёт, когда ты её отпустишь. Поэтому здесь и тренируются: написал — поработала — забрал.

— Понял.

— Теперь смотри. Я нарисую, ты повторишь.

Локи приставил кончик резца к полу. И начал чертить.

Линия пошла ровно, не царапиной, как царапают по камню, а скорее проявлением: там, где Локи вёл резец, на полу проступала тонкая светящаяся бороздка, бледно-золотая, не широкая. Резец двигался сам, рука Локи направляла его без усилия. Узор шёл медленно, сложный, в нём было одновременно нечто простое, петля, и нечто бесконечное: петля замыкалась на саму себя, и в самой точке замыкания не было видно ни начала, ни конца. Линия словно ела свой собственный хвост.

Когда Локи закончил, на полу светился знак в три пальца ширину.

— Это, — сказал Локи, — Изначальная Руна. У неё много имён в разных школах. У альвов её зовут Нити. У гномов — Замыкание. У ванов — Семя. Я её зову просто — Первая. Она кладётся самой первой почти в любой рунный круг, какой ты будешь когда-нибудь чертить. С неё всё начинается. К ней всё возвращается. Любой круг рун, каким бы сложным он ни был, проходит сквозь неё дважды: на входе и на выходе. Она и есть точка, в которой круг становится кругом.

— Поэтому она ест свой хвост, — сказал Тор.

Локи поднял на него глаза.

— Сообразительный, — сказал он. — Да. Поэтому. Уроборос — это не миф, это рунный принцип. Вселенная замкнута на самой себе. Любая магия, которую ты делаешь рунами, — это маленькая модель того, как замкнута Вселенная. И поэтому каждая руна, чтобы работать, должна где-то иметь точку, в которой она замыкается. Эта руна является точкой замыкания всех остальных.

— Понял.

— Теперь повторяй.

Локи отстранился.

Тор приставил кончик резца к полу и провёл первую линию.

Линия пошла вроде нормально. Вторая тоже. Тор повёл петлю, замкнул её, прошёл вторым витком и в самой последней точке, где надо было соединить хвост с собственным началом, его рука дёрнулась. Чуть-чуть. Рука воина, помнящая тысячу замахов мечом и молотом, в самый последний миг внесла в движение долю силы, которой здесь не должно было быть. Линия сошлась криво.

Узор не загорелся.

Тор посмотрел. Постоял. Вздохнул.

— Ещё, — сказал он сам себе.

Стёр, Локи показал движение запястья, которым стирают руну, и начал заново.

На пятой попытке у него получалось вести петлю чисто, но сходилась она по-прежнему криво. На десятой получалось почти, но не вспыхивало. Локи сидел в стороне, ничего не говоря, и наблюдал. Тор работал молча. Он ловил себя на том, что хочется надавить сильнее, рука каждый раз выдавала привычную воинскую амплитуду, и каждый раз эту амплитуду надо было сознательно гасить.

К пятнадцатой попытке он начал понимать, как именно надо держать запястье.

К двадцатой у него почти получилось.

На двадцать четвёртой попытке руна вспыхнула.

Не так мягко, как у Локи. Линии у Тора пошли неровные, кривоватые в нескольких местах, и общая форма уробороса была чуть приплюснута, но вспыхнула. Свет пошёл по бороздкам ровно, не пульсируя, и держался стабильно. Руна работала.

Тор отстранил резец и долго смотрел на неё.

— Получилось, — сказал он.

— Получилось, — подтвердил Локи. — Кривовато, но получилось. И, главное, плотно, энергии много. Это твоя сила. Линии у тебя кривые, потому что руку не набил ещё. Но руна за счёт твоей воли держится крепче, чем у иных мастеров с их идеальными петлями.

— Сколько у меня ушло?

— Двадцать четыре попытки. Это быстро.

Тор посмотрел на брата.

— Какое там быстро, — сказал он. — Двадцать четыре раза тереть пол.

— Поверь мне, брат. Это быстро. У меня на эту руну ушло несколько месяцев.

Тор моргнул.

— Несколько месяцев?

— Несколько месяцев. Я сидел над ней почти каждый день, и каждый день выходило не то, что нужно. Я был ребёнком, у меня не было твоей воли, и петли тоже сначала шли криво. Мать смотрела, поправляла, объясняла. К концу второго месяца у меня впервые вспыхнуло. А ты её освоил за один вечер. Так что да, быстро.

Тор посмотрел на свою руну. Она всё ещё светилась. Кривая, неаккуратная, но плотная.

Первая созданная им рунная магия. Он удовлетворенно кивнул.

— Что теперь? — спросил Тор.

— Теперь, — сказал Локи, — у тебя есть начальная точка. Со следующего занятия мы начинаем чертить вокруг неё другие. Одну за другой. Через несколько лет у тебя будет первый рабочий рунный круг. Через десятилетия ты сможешь чертить такие, на которые мне понадобились бы сотни лет учёбы. Ты нашёл своё, брат.

Тор кивнул.

— Спасибо, брат.

— Спасибо потом, — сказал Локи, поднимаясь. — Сначала годы работы. И, кстати, ты её можешь уже отпустить. Просто скажи ей про себя: иди.

Тор посмотрел на руну.

«Иди», — сказал он ей мысленно.

Руна медленно, так же мягко, как зажглась, погасла. Линии ушли в пол.

Он встал.

— До завтра, брат, — сказал он.

— До завтра, — ответил Локи.

Тор вышел из зала и пошёл в свои покои. В голове крутились радужные мысли о том, у него теперь, кажется, появилось дело, ради которого можно было бы отдать ещё одну тысячу лет, и не пожалеть.

Глава 10. Дела сердечные

За прошедшие годы уже никто во дворце не удивлялся, что старший принц остепенился. Его редко видели на пирах, ещё реже в случайных вылазках за славой. Разбитых девичьих сердец во дворце больше не прибавлялось, и это, для самих сердец, было новостью скорее обидной, чем радостной.

Тор учился. Утро он чаще проводил у отца, но, если у Одина шёл серьёзный совет или сложное посольство, задерживался и до глубокой ночи, иногда не выходя из кабинета сутки. Магия шла своим чередом: с Локи Тор встречался не по расписанию, а когда было о чём говорить. Локи направлял, давал ему трактаты, или обозначал тему, или показывал руну, которую нужно было освоить, а дальше Тор работал сам. Иногда занимались несколько раз в неделю, иногда не виделись целый месяц, потому что у Локи была своя жизнь, свои занятия, свои поездки, и Тор уважал это так же, как Локи уважал отлучки Тора в походы.

Походы случались время от времени. Тор брал с собой Гарна и его сотню, всегда Воинов Трёх и Сиф, и эти выходы стали редкими, осмысленными, рабочими. Никаких больше «пойдём, пощекочем йотунов, скучно». Если Тор куда-то шёл — это значило, что туда нужно идти, и шли с подготовкой, с планом, с возвратом без потерь. Это и стало его новой подписью.

В первые годы дружина привыкала к этому тяжело. Воины помнили его прежнего, шумного, и иногда, на пиру, кто-нибудь пробовал вытащить на свет старого Тора. Он вежливо улыбался, поднимал кубок и не выпивал второго. Сидел положенное время и уходил. Воины переглядывались, поначалу обижались, потом привыкли.

Друзей это коснулось тоже.

Тор не отдалялся от них в сердце, там они были на месте. Но он перестал быть собутыльником. Он стал командиром, соратником, принцем. На пирах он сидел во главе стола, друзья садились ниже, потому что теперь таково было его место. Эти изменения они тоже приняли постепенно, и им они даже понравилось.

Фандрал однажды сказал об этом Тору в конце одного из походов, у догорающего костра.

— Знаешь, — сказал Фандрал, глядя в угли, — раньше я думал, что нам с тобой будет скучно, когда ты повзрослеешь.

— Скучно?

— Я представлял это так: ты сядешь на трон, мы сядем рядом, и будем вместе скучать. Ты будешь править, мы будем зевать.

— А оказалось?

— А оказалось интереснее. Я раньше не умел думать. На уме у меня были только пиры, драки и женщины. А теперь ты даёшь мне задание, мне приходится даже думать иногда. Стало иначе и мне это нравится.

Тор посмотрел на него.

— Я тебя услышал, друг.

— Ты только не расскажи Хогуну, что я тебе это сказал. Он будет молчать ещё громче, чем обычно, и я этого не вынесу.

— Не расскажу.

Они посидели ещё. Фандрал, у которого язык всегда работал быстрее головы, на этот раз ничего больше не добавил, и Тор был ему за это благодарен. Иногда лучшее, что друзья могут сделать друг для друга, просто перестать говорить.

Сильвию Тор встретил случайно.

После одного из походов несколько воинов получили серьёзные ранения, и Тор, по своей теперешней привычке, на следующий день пришёл их проведать. Он шёл по светлым залам Ордена Эйр, длинным, с высокими окнами, с тем особым тихим воздухом, который бывает в местах, где работают целители, кивая знакомым по дороге, и услышал из одной палаты голос. Женский. Звонкий. И очень рассерженный.

— Бернард. Я сказала не вставать. Куда ты собрался?

— Целительница, я в полном порядке.

— У тебя рана, через которую ещё вчера было видно твою печень. Ты пойдёшь сейчас в свои чертоги, ляжешь, и будешь лежать, пока я не скажу, что можно встать.

— Целительница, я воин Асгарда. Я вернусь сегодня же в строй.

— Сядь.

Тор остановился у двери. Внутри палаты стоял огромный, бородатый Бернард, один из его воинов, и за нагрудник его держала, не позволяя двинуться, женщина. Невысокая по асгардским меркам, стройная, в простом сером одеянии Ордена. Золотые волосы, собранные на затылке. Зелёные глаза.

Бернард, дружинник Тора, этих глаз боялся. Это было видно. Он стоял, не шевелился, и старался занимать собой как можно меньше места.

Тор постоял в дверях, наблюдая. Сначала никто из них его не заметил.

— Бернард, — сказала целительница, — если ты сейчас уйдёшь, и эта рана откроется на тренировке, ты вернёшься сюда же. И в этот раз я тебя так вылечу, что останется шрам в виде задницы. Большой. Через весь бок. Чтобы запомнил.

— Не надо, целительница.

— Тогда сядь.

Бернард сел.

Целительница вздохнула, отпустила его нагрудник и провела ладонью над раной; Тор увидел, как от её ладони пошёл ровный мягкий свет, и Бернард чуть выдохнул, потому что свет, видимо, что-то делал с тем, что у него внутри. И только тогда целительница, краем глаза, увидела в дверях Тора, и её рука на секунду замерла.

— Принц.

— Не отвлекайся, — сказал Тор. — Закончи.

Она кивнула и закончила. Без спешки. Бернард, увидев Тора, попытался встать, но Тор остановил его жестом. Целительница довела работу до конца, проверила что-то ещё и только тогда повернулась к Тору.

— Принц, — сказала она снова, и поклонилась. Поклон был ровный, не глубже положенного. — Чем могу помочь?

— Я зашёл проведать раненых. Как тебя зовут?

— Сильвия. Целительница второго уровня. Сегодня я дежурная.

— Как они?

— Все будут жить. Бернард, — она бросила в его сторону короткий взгляд, — будет жить, если перестанет считать, что он умнее меня в вопросах своей же раны.

— Не перестану, — пробормотал Бернард. — Но лежать буду.

— Сойдёт, — сказала Сильвия.

Тор подавил улыбку. Сильвия всё равно её заметила. И Тор заметил, что заметила.

— Спасибо, целительница. Передай им от меня привет, когда будешь обходить.

— Передам, принц.

Тор вышел.

Он прошёл несколько шагов и остановился. Подумал. Потом развернулся и пошёл обратно. В палате Бернарда уже не было. Тор нашёл Сильвию у одного из шкафов с травами.

— Сильвия.

Она обернулась. Ничего не сказала, ждала.

— Когда у тебя заканчивается дежурство?

— На закате.

— Если желаешь, приходи вечером в мои чертоги. Поужинать.

Она посмотрела на него секунду. Это был тот взгляд, который Тор за прошедшие годы научился узнавать у людей, которые умеют считывать ситуацию быстро, в нём за одну секунду пробегали все варианты ответа и все их последствия. Сильвия подумала.

— Если я приду в чертоги принца на ужин, это станет известно к утру всему дворцу. Это устроит вас?

— Меня устроит.

— А меня?

— Это ты решаешь.

Она ещё подумала. Потом сказала ровно, без кокетства:

— Хорошо. Я приду.

— До вечера, Сильвия.

— До вечера, принц.

Сильвия пришла вечером. Они поужинали. Говорили о работе. Сильвия рассказывала про Орден, и Тор, который раньше про Орден знал только то, что там лечат, узнал в этот вечер, что целительство Эйр — это одна из ветвей старой асгардской науки, идущая ещё от тех времён, когда асы только обживали свою ветвь Иггдрасиля. Что у Сильвии была сестра, воин, погибшая в бою много лет назад, и что Сильвия после её гибели и пошла в Орден, потому что не хотела убивать, но хотела работать с тем, что война оставляет после себя.

Тор слушал. Он понял в этот вечер, что Сильвия — не «милая красавица», как ему показалось в палате Бернарда. Сильвия — целитель, и это слово в её случае имело вес.

Они говорили долго. Без обещаний и признаний, спокойно, как говорят два взрослых аса, которые встретились впервые и понравились друг другу настолько, чтобы это стоило одного вечера. Сильвия задала Тору всего один прямой вопрос, спросила, помнит ли он, как звали целителя, который первый раз накладывал на него повязку после того нифльхеймского инцидента. Тор подумал и вспомнил имя. Сильвия только кивнула.

Когда ужин закончился, она не ушла.

Потом Сильвия приходила, когда могла. Иногда раз в неделю. Иногда раз в месяц. Иногда не приходила долго, потому что в Ордене была сложная работа, и она проводила дни и ночи у постели больных. Тор посылал ей подарки: украшения, редкие вещи, иногда книги, потому что Сильвия много читала. Она принимала спокойно, без восторгов, почти без отказов. Один раз вернула обратно слишком крупное украшение со словами: «Это не моя вещь». Тор тогда впервые рассмеялся при ней по-настоящему, и Сильвия рассмеялась в ответ.

Где-то на третий или четвёртый месяц отношений, лёжа у него в чертогах в поздний час, Сильвия сказала буднично, как говорят о погоде:

— Знаешь, принц, у меня нет к тебе никаких претензий.

— Как и у меня к тебе.

— Я ничего не жду, ни свадьбы, ни любви. И не жду, что это продлится дольше, чем продлится. Если у тебя другие мысли на этот счёт, хорошо бы знать заранее.

— У меня в голове то же самое, — сказал Тор.

— Тогда у нас всё в порядке.

И больше они к этой теме не возвращались.

Они не были вместе как влюблённые. Они были удобны друг другу, и в этом была своя честность, и уважение, и тепло. Сильвия, как и Тор, знала, что однажды всё это закончится. Никто из них не строил на этом жизни. И именно поэтому это работало.

Дворец узнал к утру после их первой встречи. Фригга на следующий день, встретив сына, мельком взглянула на него, и Тор увидел в её глазах ровно то, чего ожидал: материнское «я заметила, но ничего не скажу». Один не сказал ничего вовсе. Локи, увидев Тора через несколько дней, поднял брови:

— Сильвия?

— Сильвия.

— Хороший выбор. Она умная.

— Я знаю.

— И она тебя не съест.

— Вот именно поэтому.

Локи коротко усмехнулся.

Жизнь Тора шла своим установленным порядком, и Сильвия в этом порядке заняла своё ровное, неназойливое место. Тор был ей благодарен за то, что она была такой, какой обещала быть, без отклонений в обе стороны.

Но в этом установленном порядке была одна точка, в которой ничего не было ровным.

Сиф.

Тор понимал, что Сиф его до сих пор любит. Сильно. Молча. Долго.

Тор знал это и раньше, и тогда он принял решение: не давать повода. И не давал. Все эти годы он держал с ней дистанцию ровно ту, которая была положена ему как принцу и ей как товарищу. Никаких прикосновений, приватных ужинов или поздних разговоров наедине.

Но он видел, что ей этого мало. Внутри неё жила надежда.

И вот теперь была Сильвия.

Сиф об этом узнала, разумеется, в первый же день. Тор увидел её через два дня после первого вечера с Сильвией; они столкнулись в одном из коридоров, и Сиф кивнула ему вроде как привычно ровно. Но в глубине ореховых глаз Сиф стояла тёмная, застарелая боль.

В тот раз он промолчал. И в следующий раз промолчал. Он сказал себе — пусть привыкнет, пусть это уляжется само, она воин, справится.

Несколько месяцев он наблюдал.

Сиф не справлялась.

Это было видно по мелочам. Она стала отказываться от совместных походов, ссылаясь на другие дела. Пропустила посиделки с друзьями, на которую Тор специально пришёл. Один раз он увидел её в дальнем конце дворцового сада, стояла одна, без дела, чего раньше с ней не бывало.

Это было плохо, но не для Тора, а для неё. Каждый день, в который Тор не отпускал её, был днём, который она не могла начать заново. Она ждала, что он скажет. И каждый день этого ожидания съедал её.

Тор понял: дальше нельзя.

Он нашёл её на следующий день. Сиф была одна, шла из сада через один из переходов, и Тор подождал её там.

— Сиф.

— Тор.

— Мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно. Я хочу прийти к тебе сегодня вечером.

Она посмотрела на него.

Несколько секунд просто смотрела. Тор спокойно смотрел в ответ. Он не уточнял ничего, не объяснял. Сиф была воином и понимала такие вещи без слов.

Потом она кивнула.

— Приходи.

И прошла дальше.

Он шёл к ней вечером по длинным коридорам дворца, и за всю эту дорогу несколько раз поймал себя на мысли, что хочет повернуть назад.

Он не повернул.

Постучал в дверь её покоев.

— Войди, — сказала Сиф изнутри.

Тор вошёл и сразу же увидел, что Сиф приготовилась.

На столе стояло вино, какое он теперь любит. Стол был накрыт скатертью с серебряным шитьём. В её покоях обычно стояло ровное рунное освещение, а сегодня мягко горели свечи. И сама Сиф стояла у окна, и на ней было не то, в чём Тор её обычно видел.

Платье. Тёмно-зелёное, длинное, с открытыми плечами. Волосы у Сиф были густые, длинные, цвета воронова крыла, и обычно она их собирала в косу. Сегодня они были распущены. Лежали на плечах тяжёлой волной.

Глаза у неё были большие, ореховые; такие глаза не опускают первыми, и Сиф никогда не опускала. Скулы аристократические, резкие, лицо без косметики. На обнажённом плече, у самой ключицы, был тонкий, почти невидимый шрам, оставшийся от одной давней битвы у Свартальвхейма, в обычные дни скрытый под доспехом или туникой, и Тор его не видел уже многие годы. На правом запястье ещё один шрам, длиннее, его обычно тоже закрывал наруч. Рубцы были как письмо, написанное войной на её теле, и она носила их с достоинством.

Она была невероятно красива. И эта красота сейчас была для него.

Он закрыл за собой дверь и остановился у порога. Не стал садиться за стол.

Сиф увидела это и поняла. На её лице ничего не отразилось, но Тор увидел, как она внутри подобралась, как подбираются перед ударом, который уже знаешь, что примешь.

— Сиф, — сказал он.

— Тор.

Он подбирал слова всю прошлую ночь, а потом ещё всё утро, а потом ещё пока шёл сюда, и сейчас, в её покоях, понял, что подобрал не до конца. Часть слов придётся произнести так, как они выйдут.

— Я смотрю на тебя, — сказал он. — И вижу друга. Самого верного, какой у меня есть. Лучшего воина Асгарда из тех, кто ходит со мной в походы. Сестру по оружию. Я люблю тебя. Но не так, как мужчина любит женщину. И не полюблю так никогда.

Сиф стояла у окна, не двигаясь.

— Раньше, — продолжил Тор, — я не был таким, как сейчас. Раньше я позволял себе с тобой то, на что не имел права: взгляды, которыми не должен был на тебя смотреть, прикосновения, которыми не должен был тебя касаться, шутки, которые звучали так, как будто за ними стоит больше, чем стояло. Это была моя незрелость, и это было нечестно по отношению к тебе. Я давно это понял и перестал, ты должна была заметить. Но не сказать тебе всё это вслух будет ещё одной нечестностью.

Он помолчал, переводя дух.

— Я не приду к тебе. Во мне нет того, чего ты жаждешь, и никогда не появится. Прости.

В покоях стояла абсолютная тишина; свечи давали тёплый свет. Сиф стояла у окна, не двигаясь, только её правая рука медленно сжалась в кулак на ткани платья. Потом она медленно разжала кулак и подняла глаза. В них стояли скупые слёзы, от которых сердце Тора неприятно сжалось.

Она долго молчала. Тор просто ждал; он сделал всё, что должен.

Потом она сказала тихо, не глядя:

— Спасибо, что сказал.

Тор хотел что-то ответить, но не нашёл нужных слов, просто кивнул. Она помолчала ещё, потом так же тихо промолвила:

— Уйди, пожалуйста.

— Хорошо, Сиф.

Он повернулся, открыл дверь и вышел, закрыв её за собой осторожно. Тор постоял у двери секунд десять, а затем пошёл к своим покоям.

***

Сиф осталась одна.

Она стояла в той же позе, в которой её застал последний взгляд Тора.

Через какое-то время она шевельнулась и подошла к большому резному сундуку. Подняла руку к волосам и сняла маленькую золотую заколку, добытую ещё в одном из их совместных походов, которую она тогда оставила не как трофей.

Сиф открыла сундук, достала серебристую шкатулку, положила заколку внутрь, закрыла шкатулку и убрала обратно.

Позже ночью она пошла в тренировочный зал.

Сиф взяла тяжёлое боевое копьё, встала в середину круга и начала свою обычную тренировку.

Зал был пуст, только тени её копья от светильников метались по стенам.

Через час в зал вошёл Хогун.

Он не сказал ничего; подошёл к стойке, снял другое копьё, кивнул сам себе и просто встал напротив неё.

К утру у Сиф дрожали руки; она молча подняла с пола выбитое из рук оружие и снова атаковала.

Глава 11. Маг

После тяжёлого разговора с Сиф Тор вернулся к делам.

Он не пытался её увидеть. Дал ей время. Со всеми делами они и так пересекались редко; Тор давно жил отдельно от четвёрки воинов, своим распорядком. Воины Трёх и Сиф собирались без него; Тор с ними виделся раз в несколько месяцев, в очередном общем походе или на большом пиру, на который должен был выйти, как принц. Поэтому отсутствие Сиф в их кругу Тор не отслеживал, но Фандрал через несколько недель в случайной встрече упомянул: «Сиф у нас давно не была».

Прошло ещё какое-то время, прежде чем Тор случайно увидел Сиф. Она шла навстречу в одном из коридоров дворца. Кивнула ровно, без той тонкой боли, которая раньше стояла в глубине её ореховых глаз. Тор посмотрел в ответ так же ровно, без вины. Они оба, без слов, договорились не делать из этого сцен или демонстраций, а просто продолжать жить рядом, как живут двое взрослых, которые уважают друг друга.

Сиф приняла то, что нужно принять.

Локи отнёсся ко всему этому иначе.

Тор пришёл тогда к нему с вопросом по одной из рунных связок, и Локи, не закончив объяснять, вдруг сказал:

— Кстати, поздравляю с разговором.

Тор приподнял бровь.

— С каким разговором?

— С тем, после которого Сиф неделю не выходит из своих покоев днём и тренируется до поздней ночи в одиночку.

— Откуда ты знаешь?

Локи изобразил на лице особую усмешку, в которой не было ни теплоты, ни даже простого братского интереса, а было только удовольствие от того, что он опять знал то, чего ему знать было не положено.

— А ты как думаешь, брат? У меня есть свои способы, в конце концов я же маг. И когда мой брат идёт в покои к воительнице, которая его столько веков любит, и проводит с ней разговор за закрытой дверью, мне не нужно ничьего рассказа, чтобы знать, что произошло. Я и так знаю.

— И что ты об этом думаешь?

— Я думаю, — сказал Локи, откинувшись на спинку, — что ты сделал большую глупость.

— Почему глупость?

—Брат, ты тысячу лет, со всеми своими недостатками, имел одну редкую вещь: любовь и преданность Сиф. Не просто дешёвую дружбу, которая у тебя с Фандралом, Хогуном и Вольштаггом, такого добра в Асгарде каждый воин имеет горстями. У тебя в руках было чувство, за которое она была готова сделать ради тебя то, чего за обычную дружбу не сделают. Ты только что выбросил то, чего не купить и не повторить.

— Я не выбросил, а сказал правду.

Локи рассмеялся. Смех был сухой, неприятный, тот, которым Локи смеялся над тупостью.

— Правду, — повторил он. — Ох, брат. Это слово в твоих устах в последнее время стало звучать с такой милой торжественностью. Ты, конечно, очень изменился, но кое в чём ты остался таким же, каким был. Ты по-прежнему думаешь, что мир чёрно-белый: вроде как правда хорошо, а ложь плохо. Но это не так, мир сложнее, брат, он серый. И иногда правда это не всегда то, что нужно другому.

— Ей не было лучше с пустой надеждой.

— Кто знает? Спросил у неё? Она бы тебе сказала: «Тор, оставь меня с моей надеждой, я с ней живу как-то, мне с ней удобнее, чем с твоей правдой». Но ты же не спросил. Ты пришёл и освободил её от иллюзий. Хорошо ты сделал? По твоим меркам может быть да. По меркам Сиф — не уверен.

— А что бы сделал ты?

Локи прищурился. Это был его любимый момент; когда брат спрашивал его, как бы он поступил.

— Я бы её использовал, — сказал он спокойно. — Не как любовницу, конечно, слишком скучно. Я бы оставил ей надежду и через эту надежду имел бы её преданность, меч, слово при дворе, влияние в дружине. Я бы сделал это и спал спокойно, потому что ничего дурного ей не делал, ведь она сама себе придумала надежду, я её только не разрушал. А ты пожалел её, решил, что нечестно. Ну живи теперь со своей честностью. Только не плачься потом, что у тебя не хватает верных рук.

— Я не буду плакаться.

— Будешь. Не сейчас. Лет через сто, когда тебе понадобится сделать что-то, чего не сделают Воины Трёх, ты подумаешь: а ведь Сиф бы сделала. И вспомнишь этот наш разговор, но будет уже поздно.

Тор слушал и думал, что Локи говорит… как Локи. То есть точно, цинично, с особым удовольствием от собственной правоты, но в его речи, как всегда, было два подтекста: верный и подлый. Верно то, что Сиф действительно была редким ресурсом. Подло то, что Локи предложил бы оставить её в пустых надеждах ради этого. Но Тор так не мог, а Локи не видел границы, потому что не хотел видеть.

— Я тебя услышал, брат, — сказал он. — И я с тобой не согласен. Ты предлагаешь обманывать друга ради своей пользы. Я этого делать не буду, потому что за каждый такой обман потом приходится платить всем.

— Брат, — сказал Локи с очередной усмешкой, — ты опять говоришь также, как отец.

— Может быть.

— Отец уже стар, он свершил всё, что мог, и больше не развивается. А ты ещё молод и тебе нельзя так рано говорить как старик.

— А как мне говорить?

— Как ты сам считаешь нужным. Всё-таки ты не отец. Ты будешь другим королём. И иногда мне бы хотелось, чтобы ты помнил об этом и не загонял себя в его рамки.

Тор посмотрел на брата.

В голосе Локи была какая-то тень настоящего, не саркастического участия. Локи не любил отца. Он редко говорил об этом вслух. Но сейчас, в этой реплике, проскользнуло что-то от той раны, которую Локи носил в себе много веков.

Тор не стал сейчас в это лезть. Он только сказал:

— Я подумаю над этим, брат.

— Подумай, — согласился Локи. — И, кстати, ты ко мне по делу? Какая руна?

И они вернулись к магии, как ни в чём не бывало.

Управление государством шло своим чередом. Тор учился ему добросовестно, но без любви, для него это была просто работа, при чём тяжёлая. Дух воина никуда не делся: битва была ему милее, чем разбор посольских донесений. Но Тор не пытался переделать себя, он принимал в себе и ту часть, которая любила бой, и ту, которая училась править.

Но настоящей отдушиной стала магия.

Тор никогда бы не подумал, что это может быть настолько увлекательно. И что победы в магии встанут наравне с победами в бою. Маленький рунный круг, который просто прогревал походный шатёр в холодную ночь. Связка из двух рун, передающих сигнал друг другу на расстоянии. Простой круг телепортации, который Тор освоил за несколько лет, что для рунической магии считалось быстрым.

Локи был прав, у Тора был талант к рунам, но не такой как у него.

Локи работал изящно, как каллиграф. Он высчитывал написание каждой руны, сочленение или угол поворота; его рунные круги были целым произведением искусства.

Тор работал совсем иначе. Он не мог похвастаться идеально ровными линиями и петлями, но за каждой чёрточкой стояла такая воля, что руны Тора работали правильно даже с погрешностями. Там, где Локи бился над задачей сутки, Тор делал её за час.

Как-то раз Тор начертил рунный круг с ошибкой. В одной из связок был неверный угол, из-за чего вся конструкция должна была разорваться при первой же подаче магии. Локи, заглянув через плечо, сразу увидел ошибку.

— Вот здесь глянь. Угол неправильный, круг не замкнётся.

Тор посмотрел.

— А если так? — сказал он. И, не стирая, дописал к ошибочному месту ещё одну небольшую руну, отвечающую за усиление конструкции за счёт силы воли. Подал мощный поток магии.

Круг засветился.

Локи стоял и смотрел.

— Так нельзя, — сказал он, наконец. — Круг не должен работать.

— А у меня работает.

— Ты вложил в круг столько силы и воли, что он просто принудительно замкнулся.

— Может быть и так. Но круг работает.

Локи долго смотрел на работающий круг, потом усмехнулся.

— Иногда твой талант в рунах капает мне на сердце змеиным ядом, брат. Я знаю всю теорию в отличие от тебя, но руны поддаются тебе просто «потому что». Что мне теперь с этим делать?

— Ничего не делать. Я же не отменяю теорию, просто иду рядом по своей дороге.

— Идёт он, — проворчал Локи. И добавил, помолчав: — Только знай вот что. Сейчас у тебя получается продавливать ошибки волей, но это не значит, что на сложных рунах получится также. Там одной волей не справиться, тебе также понадобятся знания и точность. И тогда тебе придётся учить теорию так же, как учу её я.

— Я и сейчас учу.

— Ну-ну.

Параллельно с рунами Тор работал над стихиями молнии и воздуха.

Молнии он умел вызывать всегда, ведь это была его врождённая магия. Но раньше Тор всегда вызывал их через Мьёльнир, который был для него оружием, проводником и фокусом. Без молота он мог вспыхнуть зарядом в гневе, послать импульс через прикосновение, но эффект был слабее, грубее, и он этим почти не пользовался.

Тор решил изменить подход.

Идея пришла ему в одну из тех ночей, когда он сидел и думал о будущем. Если ему предстояло встретиться с титаном с золотой перчаткой или Хелой, то полагаться только на молот было опасно. Молот могли отнять, выбить из рук, сломать; Тор видел такие тревожные варианты в вещих снах. Если он останется без молота, его сила должна быть в нём самом, не только в оружии.

Поэтому в свободные часы Тор уходил на личный полигон.

Полигон располагался у самого дворца, на западном откосе, в естественной впадине между двумя скалистыми отрогами. Его создали для Тора ещё в юности, отец распорядился, потому что не дело молодому богу грома упражняться в молниях посреди города. Размером поле было в несколько сотен шагов в поперечнике, со старыми каменными мишенями, выщербленными за века упражнений, с защитным контуром из рун, врезанных в окружающие скалы. Полигоном никто, кроме Тора, не пользовался. Если кто-то проходил мимо и видел, что в стороне вспыхивают молнии, обходил стороной, потому что в Асгарде знали: на этом поле тренируется старший принц.

Тор приходил на полигон и клал Мьёльнир на ближайший камень. Молот в этот момент гудел недовольно, низким, угрюмым гулом. Тор не обращал внимания. Он отходил подальше и поднимал руку.

Тор был богом грома, и его тело было источником молний. Как с молотом, так и без, Тор мог просто поднять руку и пустить разряд в воздух.

Проблема была в другом.

Без молота молния шла куда хотела. Молот был фокусом: рукоять собирала разряд в одну линию, направляла его в одну точку, удерживала дугу в форме. Без молота разряд расходился веером, рассеивался по дороге, бил то правее, то левее. Тор пробовал ударить в каменную мишень в двадцати шагах и попадал, но рядом. Не точно. Молния доходила до мишени, но размазанная, ослабленная, и каменный столб от неё не лопался, а только обугливался поверху.

Это первое.

Вторая проблема заключалась в расходе энергии. С молотом каждый удар тратил столько силы Тора, сколько нужно было для самого удара, и не больше. Мьёльнир забирал на себя часть нагрузки, а также впитывал излишки энергии и отдавал обратно. Без молота много энергии тратилось впустую и просто рассеивалось в окружающей среде. После десяти-пятнадцати мощных ударов без молота Тор чувствовал чудовищную усталость. Хоть сила в нём и не кончалась, но выдавать её становилось тяжело.

Последней проблемой оказалась дальность. С молотом молния пробивала скалу за полсотни шагов, а без молота, даже если долетела, в лучшем случае оставляла на той же скале просто глубокую борозду.

Тор работал над всеми тремя пунктами сразу.

Точность подчинялась дольше всего. Тор разбирался с тем, как образно заменить рукоять молота собственной рукой и использовать ладонь, пальцы, запястье в качестве фокуса, не имея жёсткой опоры. Он понимал постепенно, что фокус нужно держать внутри, и через волю собирать разряд в нужную форму уже на выходе. Это требовало особой концентрации и другого внутреннего навыка. Он работал над этим годами.

Через несколько лет получилось.

В одно утро Тор стоял посреди полигона, поднял правую руку и пустил разряд в дальнюю каменную мишень. Молния пошла прямо узкой, белой дугой, без расхождения и рассеивания и ударила в столб точно по центру. Каменная мишень лопнула пополам.

Тор поднял руку снова, пустил вторую молнию туда же. Она ударила в нижнюю половину расколотого столба и разнесла её в пыль. Для проверки пустил третью молнию с левой ладони. Пошла так же чисто.

Расход тоже постепенно снижался. Тор учился пропускать молнию через тело так, чтобы тело меньше сопротивлялось. Ещё через несколько лет Тор мог выдать без молота двадцать-тридцать мощных ударов подряд и не устать. С молотом, естественно, больше. Но и двадцать ударов без молота было хорошим результатом.

Он сел на ближайший камень. Какое-то время сидел молча. Тор чувствовал освобождение, ведь он перестал зависеть от инструмента. Теперь молния буквально была у него в руках.

Мьёльнир лежал на камне и гудел недовольно. Тор подошёл к нему, взял в руку.

— Ты не лишний, — сказал Тор молоту. — Просто я должен уметь пользоваться молниями и без тебя, на всякий случай.

Молот гудел ещё секунду. Потом затих. То ли понял, то ли просто перестал спорить.

Дальше дело пошло быстрее.

За следующие годы Тор довёл молнии без молота до уровня, на котором мог выпускать их любой частью тела: из ладоней, из плеч, из груди, из глаз, если очень нужно было. Мог послать узкий, длинный разряд на десятки метров и пробить им скалу. Мог окутать себя полем; тонким покровом молний, обтекающим его как вторая кожа; и в этом поле двигаться так быстро, что обычные асы не поспевали за ним глазами.

Воздух поддавался иначе. Душа Тора к воздуху лежала меньше, чем к молниям, всё же он не был его врождённой стихией. Тем не менее успехи были. Тор мог вызвать шквал, который выворачивал молодые деревья. Мог при ударе кулаком пустить вперёд воздушный таран, сбивающий с ног. Но самое важное в работе с воздухом он, к собственному удивлению, нашёл то, чего не было в работе с молниями: воздухом можно было не убивать.

Молния убивает почти всегда. Молнией можно ударить мягко, с ослаблением, но это всё равно удар, и всё равно есть риск, что цель не выживет. Воздух совсем другое дело. Воздухом можно толкнуть, сбить с ног, прижать к стене, отбросить врага на сорок шагов так, что он встанет невредимый и злой, но живой. Это было редкостью для смертоносного воина. Тор после многих лет работы с воздухом получил то, чего не было ни у Воинов Трёх, ни у Сиф, ни у самой дружины: возможность обезвредить сильного врага, не убивая.

С тех пор Тор тренировал воздух серьёзно. Он не давал той же убойной мощности, что молнии, но давал другое.

С молотом всё становилось иным.

Мьёльнир был не просто оружием. Он был стабилизатором. Молот делал каждый удар точнее, дольше, мощнее. Молот мог удерживать разряд в воздухе: Тор бил молнией, и линия её, пройдя через молот, не рассеивалась мгновенно, а стояла столько, сколько было нужно. Тор мог буквально чертить в воздухе руны, складывая их прямо из электричества. Это была одна из тех техник, которыми не владел больше никто в Девяти мирах, потому что для неё нужно было быть и магом, и богом грома, и владеть оружием, в которое было вложено непревзойдённое мастерство гномов.

Шли годы.

Жизнь в Асгарде шла своим чередом: медленным, плотным, без рывков. Тор учился у Одина, работал с Локи над рунами, тренировался с молниями и воздухом, спал с Сильвией. Сиф и Воины Трёх по-прежнему проводили время вместе, Тор видел их редко, на что они не обижались, но он видел, что им его не хватает.

Магия Тора росла и крепла. Молнии без молота он за эти годы довёл до того уровня, на котором они были у него почти такими же, как с молотом. Конечно, молот всё равно давал последний десяток процентов выходной мощности, который без него не получался. Но в обычном бою он теперь и без Мьёльнира был тем же богом грома, что и с ним.

Одного ему пока не хватало. У него не было крупного массового заклинания. Такого, которое накрывало бы не одного врага и не десяток, а поле. Целую местность. Он умел бить точечно, он умел бить мощно, но его удары были всегда направленные, в одну точку или в одну линию. Если бы перед ним встала армия, наверно Тор перебил бы их по одному, по десятку, по сотне за один заход с молотом, и закончил бы сравнительно быстро. Но это была бы работа молотобойца; а Тор хотел реальную мощь бога грома. Он хотел научиться накрывать всё поле сразу.

И он начал думать, как это сделать.

Мысль кристаллизовалась постепенно. Тор обдумывал её в свободные часы, на полигоне, в долгих медитациях. Он раскладывал её по составляющим, как гном-механик раскладывает сложный механизм перед сборкой.

Первым делом он не должен выпускать энергию сразу, а накапливать её в себе и в молоте, как собирается грозовая туча перед ударом, что в принципе не было для Тора проблемой, ведь он умел делать это давно.

Затем он хотел распределять накопленное не в одну линию, а расходящимся узором, чтобы получилась этакая сеть, накрывающая площадь. Каждая линия сети должна стать отдельной молнией, бьющей в свою точку. Сеть как целое единое заклинание.

Обязательно нужно контролировать сам расход энергии. Если просто выпустить весь свой запас разом, поле накроет, но Тор после этого выдохнется на полдня, а в реальном бою у него такой роскоши может не быть. Нужно было сделать так, чтобы заклинание забирало ровно столько, сколько необходимо.

И самым важным оставалась защита своих союзников. Если на поле есть свои воины, а на реальной войне так будет почти всегда, нужно, чтобы заклинание их обходило. Это была самая сложная часть, так как требовала просто запредельного контроля.

Тор работал над заклинанием несколько лет.

К концу четвёртого или пятого года оно сложилось у него в голове как единое целое. Он называл его про себя просто «Полем».

Осталось проверить его в дело.

Тор пришёл на полигон в один из ясных дней. Он не выбирал особенный день, просто дошёл до того момента в работе, когда дальше думать было бесполезно, и нужно было попробовать.

Он встал в центре поля и огляделся.

Перед ним лежало открытое пространство полигона, несколько сотен шагов от скалы до дальних столбов на противоположном краю. Идеально для проверки.

Тор взял Мьёльнир в правую руку и сосредоточился.

Сначала он запустил стандартный покров молний по телу, потом включил накопление. Тор начал собирать в груди и в молоте то количество энергии, которое посчитал нужным для одного полного срабатывания «Поля». Точное, рассчитанное количество, такое, какое в реальном бою он бы потратил на одну атаку, и после которой продолжал бы драться.

Тор копил минуту, может, чуть дольше. Потом, когда количество стало нужным, развернул узор.

Он держал у себя в голове сетку. Воображаемую решётку точек, расставленных по всему полигону на нужном расстоянии друг от друга, каждая точка как цель для отдельной молнии. Сетка была плотная: точек было около сотни, расстояние между ними с десяток шагов. Если бы по этому полю шла армия в строю, в каждую такую точку приходилось бы по два-три воина.

Тор поднял молот.

Удар пошёл не в одну сторону. А вверх везде и сразу. Из молота вырвалась целая решётка молний; мгновенная, разворачивающаяся в воздухе сеть, в которой каждая линия знала свой путь. Линии прошли через воздух над полигоном, нашли свои точки в земле, и в каждую из этих точек ударили одновременно. Сто ветвящихся молний. Каждая толщиной с дерево; рассчитанная, не разрушительная сверх меры. Каждая ударила, прожгла свою зону на земле, оставила на ней чёрную выжженную метку и погасла.

Длилось всё это меньше секунды.

Когда Тор опустил молот, поле молчало. Над землёй стоял лёгкий пар, поднимавшийся от свежих выжженных меток. Воздух пах озоном.

Тор оглядел поле.

Сто меток, расположенных ровной решёткой, как он и задумал. Промежутки между ними пустые, не тронутые. Если бы в этих промежутках стояли свои воины, они были бы целы.

Заклинание сработало.

Тор подошёл к ближайшей метке. Земля в ней была обугленной до глубины ладони. Хватило бы, чтобы убить любого воина, попавшего в неё, но не разнесло бы всё поле в стекло, как разносила его прежняя выкладка на максимум. Расход был точный.

Тор постоял.

В груди билось ровное удовлетворение мастера; не ликование, лишь работа, доведённая до результата.

Он отметил несколько вещей, которые нужно было поправить. Сетка вышла чуть неровная; две точки оказались дальше от центра, чем должны были. Это значило, что в управлении узором у него ещё была погрешность, которую нужно убрать. И одна метка вышла глубже остальных, значит, в одну из молний ушло больше энергии, чем в другие, и распределение тоже надо отшлифовать.

Но в основе своей первое созданное лично им заклинание было готово. Никто другой во всех Девяти мирах его сейчас бы не воспроизвёл. При этом он чувствовал, что мог бы выпустить в десять раз больше молний, и покрыть территорию в пять раз больше, потратив примерно две трети всей своей энергии. Вот только он бы не смог контролировать каждую молнию, а Тор хотел тотального контроля над «Полем».

Тор повернулся и пошёл с полигона. Молот в руке гудел спокойно и ровно.

Параллельно с молниями и рунами Тор постоянно работал ещё над защитой разума.

Это была самая медленная его работа. Не такая, как с рунами, в которой можно было каждый день сделать шаг вперёд и видеть результат. Ментальная защита тренировалась почти незаметно: каждый день полчаса медитаций, в которых Тор учился выстраивать внутри себя гибкую, подвижную стену, которая прогибается, но не пропускает.

Тор понимал, что на эту работу могут уйти столетия, но он не торопился, ведь у него впереди ещё тысячи лет жизни.

К исходу одной из долгих недель Тор сидел в покоях у окна и смотрел на вечерний Асгард.

Город лежал под закатным светом золотой и спокойный, по одной из улиц шла стража, у северной башни горели рунные огни, там работали ночные мастера. В главных чертогах ужинали отец и мать, которые встречались за общим столом не каждый день. Для Одина и Фригги совместная вечерняя трапеза была чем-то вроде еженедельного ритуала, во время которого они говорили о делах семьи и государства. Сегодня был как раз такой вечер.

Тор сидел и думал о возможном будущем. Сейчас у него есть дело и магия, брат, с которым они наконец могли просто поговорить ни о чём, друзья и Сильвия.

Он понимал, что путь, который он прошёл — это только начало. Он ещё не стал тем, кем должен стать, чтобы защитить то, что ему дорого.

Тор закрыл окно и сел за стол. Перед ним лежал учебник по самым сложным рунным связкам.

Глава 12. Ближний круг

С тех пор, как Тор взялся за ум, его круг общения изменился.

Конечно, в среде воинов и простых асов он по-прежнему оставался тем, кем был всегда — старшим принцем, тысячелетним воином, защитником рубежей. Там он был известен с тех времён, когда только впервые поднял молот, и его авторитет в этом кругу был непререкаем.

Но вот что изменилось, так это отношение высшего и чиновного сословия: магов, советников отца, придворных мастеров. Раньше они чтили в нём только принца и воина, потому что так было положено, да и воином он был великим. Но как своего, как аса из их круга, его не воспринимали, ведь оснований то и не было. Раньше Тор в их разговоры не лез, в книги не заглядывал, в государственном управлении ничего не понимал. Его уважали по титулу, но не по достижениям.

Теперь же всё переменилось. Маги стали разговаривать с ним о магии, а советники отца о дипломатических тонкостях. Тор не только слушал, он всё понимал, и иногда вставлял слова по делу, и его вставки не вызывали насмешки. Постепенно, через множество подобных разговоров, в среде, которая раньше смотрела на него официально вежливо, его признали как своего.

Конечно, никто не говорил ничего подобного ему в лицо. Никто бы в Асгарде не посмел. Но Тор слышал короткие отзвуки чужих разговоров: что старший принц «в последние годы стал другим», что «о нём говорят с уважением и в Ордене Эйр, и среди магов».

Однажды на одном из общих ужинов с родителями Фригга, передавая Тору блюдо, между делом обронила: «Эрленд тебя хвалит. Говорит, ему стало интересно с тобой разговаривать.» Мелочь, сказанная как бы мимоходом; мать не делала из таких вещей события, она их просто роняла, а Тор подбирал. Эрленд был седой как зима маг, занимавшийся астрономией и движением миров; раньше он Тора, видимо, просто терпел, возможно, недолюбливал. Теперь же интересно разговаривать. Из таких мелочей, неназываемых вслух, и складывалось его новое положение в новом кругу.

Тор воспринимал все изменения спокойно. В конце концов, он не нуждался в признании и тем более не выпрашивал его. Но факт оставался фактом, он заслужил.

С матерью Тор стал видеться чаще.

Раньше Фригга была для него в основном просто мама: тёплая, всеведущая, неизменная. Теперь она стала ещё и старшим магом, опытным, знающим те тонкости искусства, которых не было ни у Локи, ни у Тора, и до которых им учиться ещё целые века. Тор иногда приходил к ней в её собственный заклинательный зал, и консультировался по магическим наукам, особенно если Локи был занят, или если сам вопрос требовал того особенного взгляда, какой был только у матери.

Однажды, в один из таких визитов, Фригга, не отрываясь от того, что она делала — она работала над какой-то сложной структурой из мягкого света, — сказала ровно:

— Сильвия?

— Да, мам.

— Вы давно вместе.

— Относительно давно.

Фригга не отвела глаз от своей работы. В этом была вся её материнская суть, она могла говорить о самых тонких вещах, не глядя на собеседника, и от этого получалось мягче.

— Не серьёзно, надеюсь?

— Нет, мама. У нас всё ясно с первого вечера. Я не люблю её. Она не любит меня. Мы удобны друг другу, и мы оба знаем, что это закончится тогда, когда закончится. Бабушкой ты от этого не станешь.

— Я и не ждала, — сказала Фригга. — Просто проверила.

— Я понял.

Она помолчала. Потом, всё так же не глядя, добавила:

— Сильвия хорошая девушка. Она достойная. Но ты прав, что не строишь с ней семью. Это была бы не та семья, которая тебе нужна.

Тор лишь кивнул.

И в этот момент, без особой причины, всплыло одно из тех видений, которые он носил в себе; то, в котором он влюбился в смертную из Мидгарда. Земная женщина-учёный, черные волосы, тонкие черты лица, и Тор-дурачок, который ходил за ней, как влюблённый телёнок. Он не понимал, как так вышло. Тор с трудом мог представить себе, что мог бы полюбить обычную смертную. Это было даже не странно, а просто неудобно и неестественно по самой природе. Как ас может всерьёз связать свою тысячелетнюю жизнь с существом, у которого впереди в лучшем случае пятьдесят-шестьдесят лет?

И как Один и Фригга в будущем допустили подобное?

Они же должны были видеть. Да и Хеймдалль видел всегда. Один на Хлидскьяльве видел всё, что хотел. Если бы в каком-то будущем Тор полюбил смертную и собирался спускаться к ней в Мидгард, то отец с матерью узнали бы об этом раньше, чем сам Тор на это решился. И могли бы его остановить, но не стали этого делать.

Тор подумал об этом и понял, что может быть, они и не хотели останавливать. Может быть, для асов, которые живут тысячи лет, пятьдесят лет жизни смертной — это мгновение, которое Тору будет полезно прожить и потерять. Отрезвляющий опыт.

Если это так, то урок был бы жестокий. Но асы вообще не были склонны к мягким урокам. Один бросал сыновей в самые трудные ситуации с детства. И Фригга, при всей её материнской любви, никогда не возражала против отцовских методов. Она знала, что иногда лучшее, что мать может сделать для ребёнка, это позволить ему обжечься.

Тор не стал говорить ничего вслух. Он только посмотрел на мать, которая продолжала работать со своей светящейся магической структурой, и подумал, что она, наверное, и сейчас уже что-то про него знает, чего он сам даже не подозревает. Но не скажет.

— Спасибо, мама.

— За что, сын?

— За то, что не вмешиваешься.

Фригга при этих словах подняла на него глаза. Посмотрела внимательно секунду, и тонкая, едва заметная улыбка пробежала по её губам.

— Я вмешиваюсь, сын. Просто ты не всегда видишь.

— Знаю.

— Тогда правильно благодаришь.

И она вернулась к своей работе.

С отцом Тор за прошедшие годы сблизился так, как, кажется, не был близок никогда.

Это произошло постепенно, через сотни рабочих дней рядом. Тор сначала стоял у трона учеником, затем помощником, потом фактическим заместителем по тем делам, которые отец ему передавал. Один говорил мало, но передавал много. И в какой-то момент Тор обнаружил, что в его собственном рабочем кабинете лежит уже его личная стопка пергаментов, в которых были: вопросы, которые приходили к нему от подданных напрямую, обращения послов, которые просили его аудиенции, донесения, на которые он отвечал сам, не докладывая отцу. Один знал об этом и даже поощрял.

Однажды в один из обычных вечеров, когда они сидели у отца в кабинете и заканчивали разбор недельных донесений, он вдруг сказал, не отрываясь от свитка:

— Подумываю, не уйти ли мне в Сон на год-другой.

Тор поднял глаза.

Сон Одина — это глубокий магический целительный сон, в который Всеотец уходил, когда ему требовалось восстановиться. Один уходил в него редко, и каждый раз то был знак, что король устал больше обычного.

Тор знал, что отвечать на такое нужно осторожно. Если он сразу поддержит, то отец воспримет это как «сын жаждет трон», и это будет не очень хорошо для их отношений. Если он начнёт отговаривать, то отец воспримет это как страх брать на себя ответственность, и это тоже будет плохо. Поэтому Тор сделал то, что делал в таких случаях всегда: просто сделал вид, что не услышал. Поднял следующий пергамент, прочёл, прокомментировал. Отец на него не смотрел, но Тор чувствовал его внимание. Через несколько секунд Один тоже взялся за следующий свиток, и тема ушла.

Они оба понимали, что произошло. Между ними было некое негласное соглашение: такие темы лучше обсуждать, когда оба готовы, не раньше.

В тот же вечер, при выходе, отец остановил его в дверях.

— Сын.

— Да, отец.

— Завтра я подпишу указ. Ты станешь Верховным Инспектором Девяти миров.

Тор развернулся.

— Что даёт эта должность?

— Право проверять всё, что пожелаешь. Любые миры, любые гарнизоны, любые поставки в любом из Девяти миров. Никто, кроме меня, не сможет тебе отказать в доступе.

— Зачем мне это, отец?

Один посмотрел на него спокойно, без объяснений, ровно и тяжело, тем самым взглядом, в котором за одну секунду помещалось всё, что сыну нужно было понять самому.

— Поймёшь, — сказал Один. — Иди.

И Тор ушёл.

Указ был подписан на следующий день.

Внешне в жизни Тора мало что изменилось. Его обязанности как Инспектора были такими, какими он сам решит. Должность давала ему право проверять всё, что он захочет в любом из миров, ездить по гарнизонам, поднимать любую отчётность. Но не давала обязанностей. Если бы Тор ничего не делал, то и без него в Девяти мирах ничего бы не остановилось, у Одина было достаточно советников и исполнителей. Но указ открывал перед Тором двери, в которые до этого его пускали только по приглашению.

И давал ему собственное место в государственной структуре, не как «сын короля», а как Тор-должностное-лицо. Это был следующий шаг в собственное взросление.

Рабочий кабинет в его чертогах за прошедшие годы превратился из парадного в действительно рабочий. Раньше там стояли оружейные стойки, кубки, тяжёлая церемониальная мебель, всё то, что принцу положено иметь в кабинете, в который он сам не заходит. Теперь оружейных стоек не было, кубки переехали в другое место, а на их месте стояли книги. Свитки. Отчёты. Стены увешаны точными картами Девяти миров, с пометками, которые Тор сделал сам. Здесь шли совещания: с советниками отца, которые приходили к нему по делам Инспекции; с послами, которых Тор принимал сам; с воинами Гарна, которые отчитывались о пограничных делах. Кабинет работал. Но работал он как-то стихийно, немного хаотично: Тор сам читал свитки, сам отвечал, сам принимал, сам решал. Аппарата управления у него как такового не было.

И в один из дней Тор понял, что ему нужен собственный аппарат.

Понимание пришло после очередного загруженного дня, в который Тор не смог отлучиться на полигон даже на час, потому что весь день у него ушёл на обработку отчётов из Альвхейма и на разговор с послом из малого княжества во владениях Ванахейма. К вечеру он сидел у себя за столом, смотрел на стопку нетронутых ещё донесений и думал, что хорошо бы как-то их разделить. Не всё, что приходит к Верховному Инспектору, требует личного внимания принца. Большая часть это то, что мог бы разобрать секретарь. Часть требовала разведки на месте, а значит должен поехать кто-то, кому Тор доверяет. Часть затрагивала вопросы безопасности, и тут нужен ас, который имеет особый взгляд на происходящее.

Иначе у него на магию и на собственное развитие времени не останется.

Аппарат ему нужен.

И вместе с этой мыслью пришла другая, более масштабная.

Если уж аппарат, то свой. Не одолженный у отца и не из старых служивых, привыкших работать так, как принято работать у Одина. Свой, значит, набранный им самим, с людьми, которые верны лично ему, Тору, а не должности или короне. Он хотел, чтобы к моменту, когда трон станет его, у него был готов ближний круг — обкатанный, проверенный, сработавшийся.

И ещё одно.

Аппарат — это аппарат, бюрократия. Но Тору нужна была и боевая часть. Своя дружина, небольшая, не вместо асгардской армии, а отдельная, личная, для его поручений. Сотня или даже тысяча воинов, которые ходят туда, куда он скажет, и делают то, что он скажет. Не потому, что им приказал король, а потому, что им приказал Тор. Это давало ему возможность отправлять порученцев в Девять миров, не ставя отца в известность. Этакая его третья рука.

Тор раздумывал над этой мыслью полночи.

К утру у него была первая прикидка кого на какие места поставить.

При размышлениях первыми всплыли не имена опытных служивых отца, не ветеранов из дружины Гарна, и не молодых чиновников, которых ему рекомендовали. Первыми Тор вспомнил о друзьях — Сиф, Фандрал, Хогун, Вольштагг.

Тор думал всяко-разно. С одной стороны, они его старые друзья, и прежний Тор взял бы их без раздумий, просто по дружбе. С другой стороны, назначения на должности только по дружбе это одна из самых банальных ошибок, а Тор давно научился их не совершать. Ему нужно было проверить самого себя, берёт ли он этих четверых по дружбе или действительно по делу.

Он стал мысленно перебирать.

Сиф. Глава личной гвардии. Лучший воин из тех, кого он знал. Безупречная в бою, лояльная до мозга костей, известная в дружине настолько, что одно её имя обеспечит половину дисциплины в любом отряде. Если и ставить кого-то на сотню или тысячу гвардейцев, то только Сиф.

Хогун. Глава разведки. Из расы ванов, и поэтому видит то, чего не видят высокомерные асы-гордецы. Молчаливый, внимательный. Все эти качества — это идеальный профиль главы тайной службы.

Фандрал. Глава секретариата и протокола. Знает в Асгарде каждую вторую персону по имени и каждую третью по слабости. Обаятелен настолько, что улаживает конфликты прежде, чем они начинаются. Бюрократия — это связи, а Фандрал и связи — это синонимы.

Вольштагг. Глава снабжения и логистики. Отец огромного семейства, кормит дом, в котором детей и родственников столько, что его «дом» больше похож на маленькую крепость. Знает толк в провианте, в ресурсах, в учёте. Если кого-то ставить на снабжение, то того, кто на собственной шкуре каждый день решает задачу «накормить много ртов».

Тор обдумал их кандидатуры ещё раз. Получалось все четверо по делу. Что это как не удача. И, если честно, ещё и красота: у каждого из его старых друзей был талант, который соответствовал нужной ему должности, и эти таланты не пересекались. Они складывались в готовый ближний круг, без переборов и без пустот.

К тому же решалась проблема с Сиф. Тор помнил о ней и не убегал от этой части своей жизни. Назначение Сиф главой гвардии решало не только вопрос гвардии, но и закрывало тот вопрос, который Локи назвал «выбросом редкого ресурса». Сиф, занятая важным делом при дворе будущего короля, переставала быть воином без места. Серьёзная должность, требующая всю её целиком, может и не даст ей то, что Тор дать не мог, но дала бы другое — рост, масштаб, смысл.

Тор подумал, что когда Локи узнает, то скажет, что Тор выбрал компромисс. Что он, Тор, всё-таки принял правоту Локи, и пришёл к тому же, о чём он говорил, только через окольный путь. Тор подумал, что всё же это не компромисс, а другой способ. Локи бы оставил Сиф в надежде и пользовался её преданностью как невозвращённым долгом. Тор давал ей смысл, и пользовался её преданностью как оплатой за серьёзное дело.

Тор считал, что это более справедливо и честно.

Он позвал стражника, дежурившего у чертогов.

— Найди Сиф, Фандрала, Хогуна и Вольштагга. Передай каждому: завтра в полдень пусть будут у меня в кабинете, по серьёзному делу.

— Слушаюсь, принц.

Стражник ушёл.

Они пришли все четверо, ровно к полудню, в обычной не парадной одежде, потому что правильно поняли переданные стражником слова «по делу».

Тор встретил их стоя. Кабинет к этому часу был приведён в порядок, на большом столе лежали четыре пергамента с заранее сделанными набросками, которые Тор пока показывать не собирался, но держал под рукой. Он жестом пригласил их сесть за стол. Сиф села у дальнего края, Хогун рядом, Фандрал напротив, Вольштагг занял два соседних кресла, потому что в одно не помещался.

Тор сел во главе стола.

— Друзья, — сказал он. — Вы мои самые близкие после семьи. Видимся мы в последнее время нечасто, и причина этому, как вы знаете, моя занятость, но никак не отчуждение. Я по-прежнему считаю вас своим ближним кругом. Но сегодня я позвал вас не как друзей. Перед тем, как я расскажу, в чём дело, я хочу, чтобы вы знали одно. Если кто-то из вас откажется от моего предложения, я ни в коем разе не обижусь. Совсем. Это серьёзное предложение, и оно имеет смысл только для тех, у кого действительно есть желание и силы. Если сил или желания нет, то лучше отказаться сразу.

Они смотрели на него в ожидании, а некоторые даже в предвкушении. Никто не перебил, хотя раньше Фандрал обязательно бы влез после первой же фразы с шуткой. Сейчас не влез, они все почувствовали тон беседы.

— Отец сделал меня Верховным Инспектором Девяти миров. Должность серьёзная, и под неё нужен собственный аппарат и небольшое войско. По положению принца я мог бы и так их завести, но раньше как-то не было повода. Теперь повод появился, и я создаю свой двор — небольшой, рабочий, при дворе отца. И главами я хочу видеть вас четверых.

Он посмотрел на них серьёзно.

Никто не двинулся. Все четверо ждали.

— Сиф, — сказал Тор. — Я предлагаю тебе должность главы моей личной гвардии. В твоём подчинении будет тысяча воинов, отобранных, лучших. Ты будешь отвечать за их выучку, дисциплину, готовность. И за мою защиту от внешних угроз при необходимости. Ты лучший воин из тех, кого я знаю. Никого кроме тебя я на этой должности не вижу.

Сиф помолчала.

В её глазах не было ничего из того, что Тор видел у неё в тот вечер с платьем и свечами. Было ровное, рабочее внимание, и где-то на дне что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Сиф подумала, потом сказала:

— Это серьёзная должность.

— Серьёзная.

— И ты понимаешь, — она посмотрела ему в глаза прямо, — что я приму её не за прежнее, а за новое. Между нами нет долгов. Я согласилась бы только потому, что дело хорошее и интересное.

— Я понимаю, Сиф. И именно это и предлагаю.

— Тогда я согласна.

Она не добавила к этому ни одного слова. Со всем достоинством она приняла то, что Тор предлагал, но дала понять, что принимает это не из былой любви, а из собственного выбора.

Тор кивнул.

— Хогун, — сказал он. — Тебе предлагаю должность главы моей разведки и безопасности. Тайная служба, контрразведка, сеть осведомителей в Девяти мирах. Я выбираю тебя по двум причинам. Первая, ты ван, и поэтому у тебя свежий взгляд на всё, что у нас принято считать само собой разумеющимся. А вторая, ты молчишь больше, чем все остальные, и поэтому слышишь больше. Никого, кто слышал бы лучше тебя, у меня нет.

Хогун посмотрел на него.

Молчал он, как всегда, секунду. Две. Три. Потом коротко кивнул.

— Согласен.

В этом был весь Хогун, он не комментировал назначения, не торговался, не благодарил.

— Фандрал, — сказал Тор. — Тебе предлагаю должность главы моего секретариата и протокола. Ты будешь лицом моего двора во всём, что касается переговоров, приёмов, бумаг. У тебя в подчинении будет служба секретарей и младших чиновников. Я выбираю тебя по простой причине, мне кажется, ты знаешь в Асгарде почти всех, и твои связи будут полезны.

Фандрал посмотрел на него с некоторым непониманием во взгляде.

— Тор, — сказал он с сомнением. — Я должен переспросить. Ты предлагаешь мне работать с бумагами?

— И с людьми.

— С людьми хорошо, но с бумагами,— протянул Фандрал. — Я бумаг боюсь больше, чем призрачных скорпионов.

— Под тобой будут младшие, которые с этими бумагами справятся. Твоё же дело — это общая стратегия и общение.

Фандрал помолчал. Потом медленно, со вкусом, как разворачивает подарок, улыбнулся.

— Что ж в общении я действительно хорош, — сказал он. — Согласен.

Тор кивнул и перевёл взгляд.

— Вольштагг.

— Слушаю, принц.

— Тебе предлагаю должность главы снабжения и логистики моего двора и моей дружины. Провиант, оборудование, ресурсы из подвластных миров, доставка их до моих мастерских и воинов без потерь. В подчинении у тебя будут квартирмейстеры, обозники, кладовщики. Я выбираю тебя по причине, которую ты и сам знаешь. Сколько у тебя дома сейчас голодных ртов?

Вольштагг подумал.

— Девятнадцать, если считать племянников и старых тётушек, которые приходят на ужин.

— И ты их кормишь.

— Ну дык, а иначе кто?

— Если ты кормишь девятнадцать ртов каждый день, и при этом ни один из этих ртов не помер с голоду, то ты идеальный квартирмейстер. У тебя в крови учёт ресурсов. Я не нашёл бы лучшего во всём Асгарде, даже если бы специально искал.

Вольштагг улыбнулся в бороду смущённой улыбкой, такой же широкой как и его топор.

— Принц, — сказал он, — это, может быть, лучшая должность, которую мне когда-либо предлагали. Ая то всю жизнь считал, что моё призвание просто рубить врагов и ужинать после. Я согласен с великой радостью.

— Отлично.

Тор обвёл их всех взглядом.

— Значит, четыре согласия. Я благодарен вам. Это серьёзный шаг для всех нас, и я хочу, чтобы вы понимали, на что идёте. Я буду спрашивать с вас не как с друзей, а как с глав служб. Если кто-то из вас не справится с работой, я скажу об этом прямо, и мы будем разбираться, но, если не получится разобраться — я вас заменю. Это неприятно, но будет так.

Он помолчал.

— Далее. Никто из вас не пришёл сегодня готовым к своему делу. Сиф водила в бой десятки, но не тысячи. Вольштагг кормит большой дом, но государственное снабжение через Девять миров совсем другой масштаб. Хогун в шпионском ремесле новичок. Фандрал в бумагах новичок ещё больший. Мы все это знаем и понимаем. Поэтому я попрошу отца для каждого из вас на первое время по несколько наставников, ветеранов из своих служивых. Специалисты у него есть, прослужившие в своём ремесле по нескольку веков. Они поставят работу, обучат, проведут вас за собой через первые годы, пока вы сами не возьмёте всё в свои руки. Когда возьмёте, они отойдут. У каждого обучение займёт десятилетие, может больше. Но это нормально. У нас впереди ещё много веков работы, время есть.

Они внимательно слушали. Сиф кивнула, она и так понимала, что командование тысячей было её следующим шагом. Хогун тоже спокойно кивнул: учиться новому ремеслу у тех, кто умеет, это здраво, и ему как вану такое всегда было ближе, чем асгардцам с их склонностью считать, что они и так всё знают. Вольштагг одобрительно пожевал бороду. Фандрал, услышав про «ветерана» в его секретариат, тихо вздохнул, но вздох был принимающий, не возражающий.

— И ещё одно, и это важно. Вы — не двор отца. Вы — мой двор. Вы лояльны мне и через меня — Асгарду. Не наоборот. Это значит, что в вопросах, в которых мой взгляд расходится со взглядом советников отца, а такое обязательно будет, вы должны быть на моей стороне. Не в том смысле, чтобы плести интриги против короля. А в том смысле, чтобы давать мне честную оценку, которая отражает сперва мой интерес.

Они слушали.

— Вам ясно?

— Ясно, — сказали они одновременно и стукнули кулаком по груди.

— Тогда начинаем. Я набросал по каждой должности первоначальный план. Возьмите свои пергаменты, прочтите. Завтра у каждого из вас будет со мной отдельный разговор по вашему направлению. На сегодня всё. И ещё раз спасибо вам.

Они встали, кивнули и вышли из кабинета.

Один естественно узнал обо всём в тот же день. Тор увидел отца на следующее утро, и Один, ни слова не сказав о вчерашнем, передал ему очередную стопку свитков и спросил по делу в Альвхейме.

Только в самом конце, когда Тор уже уходил, отец обронил:

— Хороший выбор. Все четверо.

Тор кивнул и вышел.

Через несколько дней Локи нашёл его в библиотеке.

Он, как всегда, знал. Через свои магические каналы или просто потому, что в Асгарде такие новости расходились быстро.

Сел напротив, скрестил руки.

— Значит, ты создал свой двор, — сказал он.

— Да, создал.

Локи усмехнулся ещё одной особой усмешкой, в которой смешивалось раздражение и невольное уважение.

— Знаешь, брат, я тебя ругал в прошлый раз. Помнишь?

— Конечно помню.

— Так вот. Беру половину слов обратно. Но только половину. Ты, оказывается, не выбросил Сиф, как я думал. Ты всё же встроил её в свой план. Это уже не настолько наивно, как я думал. Я тебя недооценил.

— Я не сразу до этого дошёл, — признался Тор. — Прошлое прошлым, но Сиф оказалась лучшим выбором для главы гвардии. Просто так совпало.

— Может и совпало, но не совсем случайно. Ты же с детства собирал свою команду, и неудивительно, что каждому нашлось место в твоей структуре.

— Возможно.

— Не «возможно». Точно. Но так-то я не за тем пришёл. Есть один вопрос, на который я должен знать ответ.

— Какой.

— Почему ты не позвал меня?

Тор посмотрел на него.

Локи смотрел в ответ внимательно, без раздражения, но с серьёзным выражением.

— Потому что ты больше, чем просто ближний круг, брат, — сказал Тор. — Предлагать тебе должность при моём дворе — это умалять твою значимость для меня. Ведь ты часть семьи.

Локи помолчал несколько секунд, потом медленно кивнул.

— Это хороший ответ, — сказал он. — Конечно, я бы не пошёл, если бы ты предложил. Но я хотел знать, почему ты не предлагаешь.

— Понимаю.

— Хорошо. И кстати поздравляю с должностью Инспектора и с началом конца твоей свободной жизни.

— Думаю, я к этому готов.

— Никто не готов, — сказал Локи с улыбкой. — Это иллюзия.

Тор остался один в библиотеке.

Он сидел и думал, что четверо друзей, которые тысячу лет ходили с ним в бой и обратно, стали чем-то большим. Теперь он мог доверить им не только спину в бою, но и целые направления государственной работы.

Очередной важный для него шаг сделан, но впереди их будет ещё много.

Глава 13. Нидавеллир

Всё устроилось так, как Тор изначально задумал, хоть и не сразу.

Первый год после создания собственного двора был самым трудным. Отец дал каждому из четверых его друзей по несколько ветеранов, не самых главных своих служивых, разумеется, но опытных, со своими подчинёнными и связями. К Сиф пришли четыре старых сотника и один тысячник из дружины. К Хогуну приставили трёх ветеранов разведки, каждый с собственной малой шпионской сетью. Фандралу помогали четыре старших чиновника из канцелярии, занимавших там не первые, но и не последние места. Вольштагга свели с тремя старыми квартирмейстерами и одним купцом, всю жизнь занимавшимся торговлей с альвами и ванами. Ветераны пришли учить, и учить им предстояло долго.

Учились друзья, конечно, по-разному, и каждое ремесло оказалось сложнее, чем выглядело со стороны.

Сиф освоилась быстрее всех, но даже ей понадобились первые годы, чтобы перестроить мышление. Командовать тысячей — это был только новый масштаб; к масштабу Сиф привыкла быстро. Но охранять принца оказалось совсем не тем, чем она занималась до этого. Сражаться в открытом бою и прикрывать спину, и быть щитом от тихих убийц, две совершенно разные вещи. В бою ты атакуешь; в охране ты ждёшь, ты внимателен ко всем направлениям сразу, ты считываешь намерения, ты различаешь сотни мелочей, на которые в бою смотреть не нужно. Сиф пришлось переучиваться. Но она старалась, впитывала основы, и дальше сама, годами, наращивала в себе новые навыки. К концу четвёртого года обучения гвардия Тора работала; к концу десятого работала уже идеально.

Вольштагг, при всей своей бытовой смекалке, тоже оказался в положении ученика. Кормить девятнадцать ртов в собственном доме и выстраивать снабжение через Девять миров всё же задачи разной сложности. Теперь он должен был договариваться с гномами о поставках снаряжения, а с ванами о провианте, и каждый из этих договоров был отдельным переговорным процессом, со своими тонкостями, со своими поставщиками, со своими ценами. Связи нужно было нарабатывать с нуля. Старые квартирмейстеры Одина передавали Вольштаггу свои собственные контакты, знакомили с купцами и с торговыми домами Девяти миров, но многих Вольштаггу пришлось искать самому. К пятому году у него сложилась своя сеть снабженцев.

Фандрал учился медленнее, что было для него неожиданно, потому что Фандрал в начале думал, что протокол, секретариат и придворная политика для него будет легкотнёй, поскольку он любит болтать. Оказалось, что протокол — это система, в которой нужно знать тысячи правил, помнить положение каждого посла, помнить, кто кому и сколько должен, помнить, кто с кем в ссоре, кто с кем в союзе, кто кому отец, кто кому сын, кто кому третий троюродный кузен. Старики, которых дал ему Один, эту систему знали наизусть, и Фандрал должен был от них её постепенно перенять, через долгие занятия, через сотни и сотни напоминаний. К шестому году Фандрал начал держать систему в голове. К десятому плавал в ней как рыба в воде. И тогда же выяснилось, что у Фандрала есть редкий талант, которого у его учителей не было: он чувствовал людей. Видел, кто к кому как относится. Слышал недомолвки. Это и было его главное оружие в протоколе, и он научился им пользоваться.

Хогуну было тяжелее всех. Шпионаж асам не давался, ведь они любили славу, признание, заметность, они презирали тайные дела, и плохо умели притворяться. Хогун, ван по крови, относился к подобному спокойней, но подчинённых искать было трудно. Он брал молодых асов, тех, в ком ещё не закостенела привычка к открытому бою. Учился вместе с ними. Ветераны Одина обучали не только Хогуна, а сразу всю молодую группу, и группа постепенно становилась службой. К седьмому году у Хогуна была малая сеть, в основном по самому Асгарду. К десятому сеть распространилась на Ванахейм и Альвхейм.

Сразу же, ещё в первые недели, Тор попросил отца выделить ему отдельные помещения во дворце для собственного аппарата. В конце концов личные чертоги принца не место для официальной службы. Аппарат должен располагаться отдельно. Один выделил помещение без вопросов; целое крыло, к которому Тор раньше не имел отношения. В этом крыле обустроились все четыре службы: гвардейские казармы, секретариат Фандрала, складские и бухгалтерские помещения Вольштагга, и тайные архивы Хогуна, в которые посторонним вход был закрыт. Магический полиграф, который Тор собрал ещё в первые годы, стоял в одной из комнат службы Хогуна, за закрытыми дверями, с запечатанным входом. Все, кто шёл к Тору на службу, проходили через эту комнату, и проходили в одиночку, без свидетелей, кроме самого Хогуна и одного из его ветеранов. Тайная проверка должна оставаться тайной.

К концу второго десятилетия после создания аппарата всё работало как должно. Ветераны Одина один за другим вернулись обратно к королю, их работа закончилась. Все, кто служил Тору, были отобраны им самим или главами служб, и каждый прошёл полиграф. Тор знал, его двор чист и верен. Если в нём и оставались шпионы, то это были скрытые слуги матери или отца, что пока было нормально и не считалось проблемой.

Параллельно шла собственная учёба Тора.

За годы Тор прочитал около половины всей рунной библиотеки, а это были тысячи свитков, сотни томов и трактатов, сотни сборников чужих исследований. Он шёл по этим книгам не подряд, а тематически, отбирая то, что нужно было ему для собственной работы; и за двадцать лет в его голове сложилась единая, цельная картина рунной магии, которой не давал ни один отдельный трактат. Локи направлял, давал ориентиры, указывал на пробелы, иногда подсказывал короткие пути.

Мастерство в магии рун за эти годы выросло на порядок. Тор мог теперь создать рунную конструкцию для большинства задач: телепортационный круг, защитный купол, сигнальная связка, накопитель энергии, разведывательный конструкт. Молнии без молота он довёл до уровня, в котором они были у него почти как с молотом. Воздух же до состояния, в котором он мог сбить с ног большинство асов, не убив. Ментальная защита тренировалась медленно, но тренировалась каждый день по полчаса.

За эти двадцать лет Тор как Верховный Инспектор посетил все миры, в которых имело смысл что-то проверять.

Асгард — дом, и в инспекции особо не нуждался.

Ванахейм — мир ванов, родственный Асгарду, протекторат с долгой историей союза и общих браков. Тор там бывал часто и обычно с удовольствием. Хогун, родом оттуда, иногда сопровождал, и тогда визит превращался в нечто между официальным и семейным.

Альвхейм — мир светлых альвов, старых союзников. Альвы занимались искусством, у них были школы живописи, музыки, поэзии, тонких ремёсел. Они делали вещи, которые ценились в Девяти мирах за красоту: ткани, украшения, музыкальные инструменты, скульптуры. Их мир был светлый, многоуровневый, воздушный, с дворцами в кронах деревьев гигантского масштаба. Тор там тоже бывал часто.

Нидавеллир — мир гномов, кузница Девяти миров. Сюда Тор за двадцать лет наведывался несколько раз, по делам Инспекции. С королём Эйтри они были дружны давно, несколько веков, со времени, когда Эйтри выковал Мьёльнир для Тора.

Йотунхейм — мир ледяных великанов, давних врагов Асгарда. Между Асгардом и Йотунхеймом был мир, заключённый ещё после великой войны, и нарушать его никто не собирался. Поэтому Тор в Йотунхейм не ходил, его появление там, тем более с инспекцией, было бы воспринято как провокация. У Йотунхейма был свой король, Лафей, и он сам справлялся с собственными делами; пока не нарушал старого мира, Асгард его не трогал.

Нифльхейм — мир ледяных туманов, древний, мёртвый, без своего населения. Там бродили древние чудовища и монстры. Тор инспектировал заставы на границе раз в несколько лет.

Свартальвхейм — мир тёмных альвов, давно вымерших. После того как Один и Бор уничтожили их в большой войне, мир остался пустым. Несколько развалин, остатки хаотичной магии. Тор ездил туда два раза за двадцать лет, оба раза по рапортам о подозрительном шевелении, и оба раза впустую.

Муспельхейм — мир огненных демонов и Суртура. Закрытый, запечатанный. Там пока делать нечего.

Мидгард — мир людей. Технологически они отставали от асов на тысячи лет, но дикарями не были, у них были государства, города, армии, своя история, свои искусства, свои науки. Просто всё это было в масштабах смертной жизни, и для аса смотрелось мелко: империи, которые поднимались и падали за два-три века; войны, в которых гибли тысячи и которые забывались через сто лет; правители, чьи имена никто не знал. Инспектировать в Мидгарде было нечего. Тор Мидгард не посещал, но держал в уме, потому что в его видениях именно там должен был развернуться один из главных сюжетов будущего, и Тор хотел подойти к этому моменту подготовленным. Сейчас не время.

К исходу двадцатого года Тор почувствовал, что в магии рун дошёл до того потолка, выше которого без следующего шага ему не подняться. Все основные книги были прочитаны. Все основные техники освоены. Тор решил, что нужно постигать зачарование, по которой уже выучил много теории.

Но для практики ему нужно было в Нидавеллир.

Сначала Тор обсудил это дело с Локи. Зашёл в его рабочий кабинет, застал брата за работой над каким-то длинным свитком и сел напротив, не отвлекая. Локи закончил строку, отложил перо, поднял глаза.

— По делу?

— Я иду в Нидавеллир учиться зачарованию и кузнечному делу у Эйтри. Думаю, на десять лет, может больше.

Локи помолчал. Потом усмехнулся.

— Ну вот ты и созрел. А я говорил, что время придёт. И похоже оно наконец пришло.

— Думаю, да.

— Хорошо. И не возвращайся, пока не сделаешь хотя бы одну вещь, которую я не смогу повторить. Иначе только зря металл уру переведёшь.

— Постараюсь.

Тор встал. Локи уже снова смотрел в свой свиток.

С отцом разговор был короче.

Тор зашёл к Одину в кабинет в обычный рабочий час. Отец сидел над пергаментами, поднял голову.

— Я иду в Нидавеллир, отец. Учиться у Эйтри.

— На сколько?

— Думаю, на десять лет.

— Твой двор уже работает без тебя?

— Да.

— Тогда можешь идти.

И Один опустил голову обратно.

С Эйтри Тор договорился ещё в один из своих прошлых визитов, когда сама идея только сложилась. Тогда они сидели у Эйтри в его кузнице, огромной, высокой, как все гномьи помещения, с длинным столом, заваленным чертежами, и Тор сказал прямо:

— Эйтри, я хочу учиться у тебя. Зачарованию и ковке.

Эйтри посмотрел на Тора долгим взглядом.

— По-настоящему или для забавы?

— По-настоящему. Жить в Нидавеллире, носить фартук, делать руками то, что велит мастер. На годы.

— Сколько лет ты готов отдать?

— Десять. Если понадобится, то ещё больше.

Эйтри подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Только одно условие. На время обучения ты не принц и не Инспектор. Ты ученик. Я мастер. Я могу сказать тебе всё, что говорю любому ученику. Если у тебя плохо получается, так и скажу. Если хорошо, то ничего не скажу. Ты сможешь вытерпеть?

— Вытерплю.

— Уверен? Подумай, прежде чем ответить. У вас, асгардских принцев, кожа тонкая. А у меня в кузнице горячо.

— Уверен. Я знаю, зачем иду.

— Тогда приходи, когда будешь готов. Место для тебя найдём.

Тор поблагодарил и ушёл. Это было за несколько лет до того, как он наконец принял решение.

Друзей Тор вызвал к себе в кабинет всех одновременно.

Они пришли как обычно вовремя. Тор сидел за своим столом, у которого десятилетия назад их собрал, чтобы предложить должности. Расселись привычно.

— Друзья, — сказал Тор. — Я иду в Нидавеллир учиться у Эйтри. На десять лет, может, дольше. Двор остаётся на вас.

Молчание было спокойное. Они уже понимали, Тор последние годы вёл к этому, и для каждого из них его решение не стало неожиданностью. Сиф первой спросила.

— Один?

— Да.

— Возьми пару гвардейцев. Выберу лучших.

— Не надо, Сиф. Я иду учиться, а не на войну. Да и гвардейцы у Эйтри будут только мешать, он их в кузницу не пустит, а мне там быть постоянно. К тому же я там не принц на эти годы, а ученик. С охраной как-то глупо.

Сиф нахмурилась, но не сердито, а профессионально.

— Хорошо. Без охраны. Но если что-то случится, сразу зови. Через Биврёст я с гвардией буду в Нидавеллире через минуты.

— Знаю. Если будет нужно, позову.

Фандрал, пользуясь паузой, влез:

— То есть, — сказал он, — у меня здесь лежит гора протоколов, которые надо разобрать к концу недели. У Сиф ежедневные смотры. У Хогуна сеть, которую он плетёт. У Вольштагга обозы, которые он считает каждый день. А ты, значит, идешь к гномам ковать молоточком и носить фартучек. Я правильно понял?

— Правильно.

— Это, в общем-то, гениально, дружище. Ты значит оставляешь нас с самой неинтересной работой и идешь делать самое интересное.

— Ты не владеешь магией.

— Я бы научился. Эйтри бы меня полюбил.

— Эйтри тебя бы перековал.

Фандрал хмыкнул и замолчал. Вольштагг, наоборот, заговорил:

— Ты там у гномов не голодай, принц. Они едят странно. Хлеба у них почти нет. Я тебе соберу с собой запас провианта на первое время, наш, асгардский, привычный. Хотя бы первый месяц поешь как у себя дома, пока освоишься.

— Спасибо, Вольштагг.

— Дык это моё дело — следить, чтобы наши не голодали. Принц или не принц.

Хогун за весь разговор не сказал ни слова, ждал. Когда остальные высказались, он коротко кивнул и произнёс:

— Хорошо.

Это было всё, что Хогун счёл нужным сказать.

Тор обвёл их всех взглядом.

— Вы уже доказали, что справляетесь без меня в обычное время. Десять лет тоже справитесь. Если будет беда, то Хеймдалль знает, где меня найти. Я приду.

Они встали все четверо одновременно, так же одновременно приложили кулаки к груди.

— Удачи, принц, — сказали они хором.

Тор кивнул в ответ.

Они вышли. Тор остался один за столом.

Сильвия в этот час дежурила в Ордене Эйр. Тор подождал, пока она закончит с пациентом, и нашёл её в одной из боковых комнат. Когда она его увидела, улыбнулась короткой, тёплой улыбкой, которую за эти годы Тор успел полюбить.

— Принц.

— Я ухожу в Нидавеллир учиться. На десять лет.

Сильвия отложила то, чем занималась. Подошла к нему, обняла его без церемонии, как обнимают близких.

— Десять лет, — сказала она в его плечо. — Это много даже для нас. Но и не вечность.

— Не вечность.

— Я буду здесь, когда ты вернёшься. Не обещаю одиночества, ведь ты не просил, а я не предлагаю. Но я буду здесь, и, если у нас за эти годы ничего не поменяется само, то продолжим, на чём остановились. Если же поменяется, то посмотрим.

— Хорошо, Сильвия.

Она отступила, посмотрела на него. В её зелёных глазах не было большой любви, той, что разрушает планы и сжигает всё в пламени. Но была теплота, годами накопленная и осевшая, как хорошее вино. Тор за эти годы научился её ценить, и был благодарен ей за то, что она с самого начала установила отношения именно такими, без обещаний, но с настоящим внутри.

— Учись хорошо, — сказала она. — И возвращайся целым. Я не выходила за тебя замуж только потому, что мы оба так договорились. Это не значит, что мне всё равно, целым ли ты вернёшься.

— Спасибо, Сильвия.

Она снова коротко улыбнулась и вернулась к своей работе.

К матери Тор сходил последней.

Фригга была в своих покоях, в той комнате, где она читала по вечерам. Когда Тор вошёл, она отложила книгу.

— Уходишь.

— Да, мама.

Она встала. Подошла к нему. Обняла мягко материнским объятием, которое не имеет ничего общего ни с воинскими ритуалами, ни с придворным этикетом. Просто мать, которая обнимает сына, уходящего надолго. Поцеловала его в лоб, в висок, в щёку — три раза, как целовала маленьким, перед сном.

— Учись хорошо, сын.

— Буду.

— И возвращайся.

— Вернусь.

Фригга отстранилась. Глаза у неё были чуть влажные, но Фригга не плакала; асгардские матери провожают сыновей не плача, иначе сын не сможет уйти. Просто чуть влажные.

— Иди, родной.

Тор вышел.

На следующее утро он отправился в Нидавеллир.

Нидавеллир не был обычным миром. Он был гигантским устройством.

Биврёст перенёс Тора на знакомую металлическую площадку встречающего яруса. Нидавеллир расстилался вокруг: колоссальная мегаструктура колец, опоясывающих умирающую нейтронную звезду. Звезда в центре пульсировала ровным, тяжёлым, белым светом, от неё к кольцам шли длинные плети потоков — звёздное вещество, направляемое гномьими механизмами в плавильные печи. Кольца были покрыты сооружениями: кузницы, литейные, мастерские, склады, жилые ярусы. Всё из тёмного металла, местами отливающего золотым, и каждое строение огромное, потому что строилось для гномов, а гномы в среднем около пяти метров высотой.

Тор стоял на площадке без свиты, без плаща Инспектора, без сопровождающих. Он впервые прибыл сюда один и не как принц. И именно поэтому Нидавеллир сегодня показался ему другим — невероятно огромным. В прошлом масштаб гномьего мира как-то перекрывался положением Тора и тем, как его принимали. Сегодня же без свиты и церемоний Тор увидел Нидавеллир таким, каким он есть. И впервые почувствовал себя в нём маленьким.

Это было новое ощущение. Тор был асом, тысячелетним воином, ростом за два метра. В Асгарде он редко встречал кого-то выше себя. В Нидавеллире всё было иначе. Гном на встречающей площадке возвышался над Тором настолько, что Тор не доставал ему даже до пояса.

Эйтри встретил его в своей кузнице.

Король гномов был ещё выше большинства своих подданных, почти шесть метров, с косматой рыжей бородой, с крупными руками. Глаза у него были серые и спокойные.

— Принц, — сказал Эйтри низким голосом, как звук большого молота по большой наковальне.

— Эйтри.

— Ты помнишь, о чём мы договаривались.

— Помню.

— Повтори.

Тор повторил.

— На время обучения я не принц и не Инспектор. Я ученик. Ты мастер. Можешь говорить мне всё, что говоришь любому ученику. Я всё вытерплю.

— Хорошо. Тогда снимай это.

Он показал на красный плащ Тора.

Тор снял.

— И молот пока оставь у двери. К наковальне с ним не пойдёшь.

Тор положил Мьёльнир у входа в кузницу. Молот загудел низко, недовольно, но затих в понимании.

— Теперь надевай это, — сказал Эйтри, протягивая Тору тёмный кожаный фартук его размера, тяжёлый, пахнущий сажей и металлом. — С этого момента ты Тор-ученик. Понял?

— Понял, мастер.

— Тогда иди к печам. Сегодня будешь смотреть, как работают подмастерья. Ничего больше. Завтра тоже смотреть. Через неделю, может, дам в руки кусок металла, если будешь смотреть правильно. Позже мы подготовим тебе отдельное место твоих размеров, а то вы асы мелковаты для наших наковален.

— Хорошо.

— Всё, иди.

Тор пошёл к печам, где работали подмастерья.

Прошло три года.

Эйтри держал слово. Первые недели Тор смотрел. Потом ему дали в руки маленький кусок обычного железа и сказали: «Сделай ровный брусок.» Тор пытался. Получалось плохо. Те гномы, что работали рядом, иногда подходили и поправляли. «Не так держишь.» «Слабо бьёшь.» «Сильно бьёшь.» «Перегрел.» «Недогрел.»

Через месяц его брусок стал идеально ровным. Тор перешёл на простые ученические поделки: гвозди, подковы, ножи. Делал из обычного железа, потом из стали, потом из гномьих сплавов, но ещё не из металла уру. Уру за эти три года Тор не касался ни разу. Эйтри не давал. Он говорил: «Это священный металл, ученик. Прежде чем брать его в руки, нужно научиться чувствовать любой металл. Когда ты будешь по звуку удара знать, что у тебя на наковальне, только тогда я дам тебе уру. Раньше не проси.»

Тор не спорил. Учился на обычных сплавах. Слушал звук удара. Постепенно научился их различать.

К концу третьего года Эйтри сам подошёл к его наковальне, послушал несколько ударов и сказал: «Хорошо. Слышишь сталь.» И в тот же день дал Тору первый кусок уру, небольшой, размером с ладонь.

Тор положил руку на горячий брусок уру и впервые в жизни почувствовал, что металл слышит его.

Это не было похоже ни на что, с чем Тор работал раньше. Уру был не просто веществом, у него была собственная воля, и эта воля общалась с волей кузнеца напрямую. Если Тор подходил к нему с твёрдым намерением, то уру отзывался и принимал форму. Если подходил с неуверенностью, тот оставался обычным куском металла.

Эйтри стоял рядом.

— Понял? — спросил он.

— Да, мастер.

— Это и есть зачарование, ученик. Магия внутри металла, заложенная руками кузнеца. Уру — это единственный металл во Вселенной, который принимает магию как часть собственной структуры. Кому угодно его не дают.

— Понятно.

— Тебе дали, но не потому, что ты принц. Я смотрел на тебя три года и ждал, когда ты дозреешь. Время пришло, можно продолжать работу.

И они продолжили.

Через какое-то время Тор сделал свою первую серьёзную вещь — короткий боевой нож из уру, в рукояти которого была вплетена руна устойчивости, а в лезвии руны остроты и проникновения. Эйтри посмотрел, взвесил, ударил пару раз по тренировочному манекену, тот порубился в стружку, и сказал: «Хорошо. Подари кому-нибудь, когда вернёшься.» Тор отложил нож в свой ящик. Подарит Хогуну.

Дальше работа пошла плотнее. Тор сделал защитный амулет, поглощающий слабые ментальные касания; сигнальный браслет, передававший сигнал между двумя такими же на любые расстояния; малое зеркало правды, показывавшее, лжёт ли отражение в нём.

Со временем у Тора в кузнице появилось своё место, с маленькой по гномьим меркам наковальней, со своим инструментом, со своими заготовками уру, которые Эйтри выделил ему из общих запасов. Гномы вокруг стали говорить с ним без снисходительности, какая бывает у мастеров с новичками. Они говорили с ним как с коллегой.

При этом Тор работал не только в кузнице. Он привёз с собой свитки, выписки, заметки, копии трактатов из Асгарда, и в свободные часы продолжал изучать руны и магию, которой занимался дома. Молнии тренировал на дальнем кузнечном полигоне, где гномы испытывали свои громоздкие изделия, и где его молния никому не мешала. Воздух тренировал там же. Ментальные медитации в своих покоях, как обычно, по полчаса каждый день. Магия не забрасывалась, наоборот её стало даже больше, потому что в Нидавеллире не было того, что отвлекало в Асгарде: государственных дел, инспекций, посольств, советов. Здесь были только Тор, магия, кузница и его собственная работа. И он впервые за свою новую жизнь не отвлекался ни на что, и это давало ему возможность плотно идти по нескольким направлениям сразу.

Эйтри постепенно стал давать Тору кое-что, чего обычному ученику не давали. Скрижали гномов — древние записи, которые гномы хранили в своих архивах и не показывали посторонним: чертежи, описания процессов, рецепты сплавов, заклинательные формулы для уру. Эйтри объяснил это коротко: «Ты не совсем свой, но ты понимаешь. Что поймёшь, то твоё. Что не поймёшь, то оставишь.» И Тор читал. Скрижали были тяжёлые, не похожие на асгардские трактаты; гномы писали для гномов, без объяснений базовых понятий, собственными терминами, и Тор многое из этих скрижалей понимал не сразу, а через работу руками. Что-то прояснялось у наковальни. Что-то через несколько лет, когда возвращался к одной и той же странице с новым опытом и видел в ней то, чего раньше не видел.

И когда Тор почувствовал, что готов, начал делать свой особый проект.

Идея кольца была у него давно, ещё со времени тестов у Локи, когда выяснилось, что маскировка ему как магу не дастся. Тогда же Локи сказал, что он не сможет стать невидимым с помощью магии сейд, но сможет выковать артефакт невидимости. Тор тогда запомнил эти слова.

Кольцо он начал делать в начале десятого года обучения. Работа была долгая, медленная, с десятками неудачных подходов, на каждом из которых Эйтри стоял рядом, говорил «не то», и Тор переплавлял и начинал заново. Дважды переплавлял всё. На третий раз — получилось.

Тор держал в руке простое, лёгкое кольцо из тёмного уру, без украшений, без камней, без видимой работы. Снаружи ничем не примечательное. Изнутри, по внутренней поверхности, шла одна непрерывная руническая вязь, и эта вязь складывалась в одну сложную многослойную руну — самую сложную, какую Тор чертил за всю свою жизнь. Она сочетала оптическую невидимость, гашение звука, нейтрализацию запаха, сокрытие тепла, и сверху всего связку, привязывающую активацию к воле носящего.

Тор надел кольцо на палец и провернул его один раз в направлении, обратном часовому ходу. Подумал стать невидимым.

И исчез.

Эйтри, стоявший напротив, не моргнул. Он знал, что Тор там, потому что сам стоял рядом всё это время. Но даже Эйтри, мастер, который сам спокойно делает артефакты подобного уровня, не видел Тора. Эйтри щурился, наклонялся, обходил то место, где Тор должен был стоять, и не видел.

Тор прошёл несколько шагов. Эйтри не услышал. Тор подошёл к Эйтри на полметра и встал. Эйтри не унюхал, а у гномов нюх был тонкий, заточенный под распознание сплавов и температур.

Тор провернул кольцо обратно. Появился.

Эйтри посмотрел на него ровно. Помолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Знаешь, что это?

— Кольцо невидимости.

— Почти абсолютной невидимости, ученик. Хорошая работа. Тебя не увидит и не услышит никто, кроме тех, кто видит не оболочку, а суть. Таких немного, Один, может быть, твоя мать, Хеймдалль, и то не уверен. Старшие маги Альвхейма. Древние существа. Космические сущности, у которых другое зрение в принципе. Все остальные — нет.

Эйтри помолчал.

— Великой вещью я её не назову. Но это добротный, прочный артефакт уровня начинающего мастера-гнома. Что для ученика, тем более не гнома, просто отлично.

— Спасибо, мастер.

— Не благодари. Ты сделал её сам. Я только смотрел.

Тор кивнул, ещё раз посмотрел на кольцо у себя на пальце и пошёл работать дальше.

Однажды пришёл посыльный из Асгарда. Простой воин из дружины, что означало, дело не парадное и не церемониальное. Он передал Тору слова Одина: «Возвращайся, когда сможешь. Хочу поговорить лично.» И всё.

Лично, значит, лично. Когда сможешь, значит, не срочно. Можно собрать вещи, попрощаться с Эйтри, вернуться без спешки.

И всё же что-то внутри Тора шевельнулось. Один не звал бы его лично без причины. И причина была серьёзная, Тор это чувствовал не разумом, а тем тонким воинским чутьём на надвигающееся, какое выработалось у него за тысячу лет.

Тор кивнул посыльному, отпустил его обратно. Пошёл к Эйтри.

Эйтри, услышав, что Тор уезжает, кивнул один раз.

— Когда вернёшься?

Тор хотел сказать «через несколько месяцев». Открыл рот и… не сказал. То же самое чутьё, которое только что шевельнулось в нём, не давало пообещать срок.

— Не знаю, мастер.

Эйтри посмотрел на него внимательно. Гномы умели читать лица, и Эйтри его лицо читал многие годы.

— Что-то у вас там, — сказал он.

— Возможно.

— Тогда так. Не обещай вернуться. Возвращайся, когда сможешь, через год, десять, сто. Место остаётся за тобой. Мастером ты не успел стать, нужны ещё годы. Но ты хороший подмастерье, и это уже немало. Что я мог передать тебе руками, то передал. Что не успел, то в скрижалях, и они теперь у тебя в голове.

— Спасибо, Эйтри.

— И передай отцу, что Эйтри жив, кузница жива, уру для Асгарда будет, пока Суртур сидит за печатями. Если же он выйдет из заточения — зови. Воевать я не приду, не наша работа. Но что нужно будет выковать, то выкуем. Хоть оружие на тысячу воинов, хоть одну вещь, которая стоит этой тысячи.

— Передам.

Он собрал свой небольшой багаж, личные вещи, подарки для близких, которые сковал сам, записи по скрижалям. Снял ученический фартук, повесил его на крюк у наковальни.

Надел асгардский плащ, повесил на пояс Мьёльнир.

Эйтри пришёл к точке переноса проводить. Просто стоял в стороне, смотрел.

В последнюю секунду Тор повернул голову. Нидавеллир расстилался вокруг — огромная мегаструктура колец, пульсирующая нейтронная звезда в центре, плавильные печи, мастерские, гномы, идущие по своим делам. То же самое, что встретило его в первый день, и то же самое, что он видел все эти годы.

Я ещё вернусь, — подумал Тор.

И тут же, под этой мыслью, вторым слоем — но, возможно, не скоро.

Биврёст подхватил его.

Глава 14. Регент

Биврёст переместил его на знакомую площадку перед Радужной палатой.

Воздух Асгарда был свежий и тёплый, совсем не такой, как у гномов, где он был сухой и плотный, с привкусом раскалённого металла. Тор вдохнул его полной грудью и с выдохом понял, что скучал по дому.

Хеймдалль стоял у золотых ворот прямо, неподвижно, со своими двумя мечами. Золотые глаза смотрели на Тора.

— Принц.

— Хеймдалль.

Тор кивнул, сошёл с радужного моста и пошёл дальше.

Город встречал его. Кузнец у открытой кузни, увидев его, опустил молот и поклонился. Двое чиновников из канцелярии, столкнувшихся с ним на повороте, почтительно уступили дорогу. Тор шёл пешком; после десяти лет в кольцах Нидавеллира, где между мастерской и жилищем ходили на своих двоих, в нём что-то отказывалось от лишней спешки.

Чертоги Тора ни капли не изменились. Слуги выстроились ровной короткой шеренгой по старой выработанной веками привычке встречать господина из похода. Дворецкий Стейн, прослуживший у Тора пятьсот лет, поклонился глубже, чем нужно. Видимо по нему тоже скучали.

— Господин. Всё в порядке. Купальня готова. В трапезной будет то, что вы любите.

— Спасибо, Стейн. Оставьте меня на час. Потом оденусь и к отцу.

— Слушаюсь, господин.

Тор прошёл в свои покои. Они были такими же, какими он их оставил. Кабинет, библиотека, заклинательный зал, всё на своих местах, всё под спокойным рунным светом, идущим от свода. В спальне на постаменте лежала запасная парадная одежда; Стейн, как всегда, держал её приготовленной на случай возвращения господина в любой день, и Тор за пятьсот лет отвык удивляться этой готовности.

Он положил Мьёльнир в гнездо в стене, молот вошёл туда плотно, со знакомым коротким звоном, и сразу замолчал, будто узнав родное место. Положил вещи у стены, снял плащ и сел в кресло у окна, прикрыв на пару секунд глаза.

Когда открыл, он снова чувствовал себя как дома.

В кабинете отца стоял длинный косой свет из высоких окон. Один сидел за столом в простой синей одежде, в которой обычно работал.

Тор остановился у двери и чуть задержался, окинув взглядом знакомую обстановку.

— Здравствуй, отец.

— Здравствуй, сын. Заходи.

Тор сел в кресло напротив. Один не отрывался от свитка ещё несколько секунд, дочитывая, и Тор за эти секунды успел увидеть отца целиком, как видят члена семьи после долгого отсутствия, когда взгляд ещё не привык к нему обратно и поэтому замечает то, что в ежедневном общении растворяется в привычке.

Отец постарел.

Не дряхлостью, конечно, Один не дряхлел, и в Девяти мирах не было силы, способной его согнуть, а накоплением. В единственном живом глазу было то же ровное синее свечение, какое было в нём всегда. Но между бровями у него прибавилась одна тонкая морщина, которой раньше не было; и левое плечо он держал чуть ниже и напряжённее правого. Главное же было не в морщине и не в плече, а в невидимом облаке усталости, которое в Асгарде называли Тенью Хлидскьяльва. Один смотрел со своего трона на все Девять миров уже очень долго. Видеть всё — это тяжёлая работа.

Один отложил свиток.

— Как прошло обучение?

— Хорошо. Я закончил со званием подмастерья. Эйтри сказал, что место в его кузнице остаётся за мной навсегда. И передал тебе короткое послание: пока он жив и пока Суртур сидит за печатями, кузница Нидавеллира стоит за Асгардом.

Один кивнул. На лице ничего не отразилось, но Тор увидел, как в плечах отца на полпальца упала какая-то скрытая тяжесть. Слово Эйтри для Одина значило больше, чем мог бы понять сторонний наблюдатель. Гномы — народ скупой на обещания. Обещание Эйтри крепко, как основание Девяти миров.

— Принял, — сказал Один. — Хорошо. Вижу у тебя интересное кольцо.

Тор посмотрел на свою правую руку.

— Сковал перед отъездом.

Затем провернул кольцо и исчез.

Один смотрел туда, где только что сидел его сын внутренним зрением. Тор чувствовал, что отец ищет. Прошло секунды две. Потом всё-таки Один увидел. С трудом, нечётко, как опытный охотник видит зверя в густом тумане, не как фигуру, а как неправильное место в этом тумане.

Тор снял невидимость.

— Хорошая вещь, даже я с трудом разглядел — сказал Один.

Тор кивнул.

— Спасибо, отец. Так зачем ты меня вызывал? Что-то случилось?

Один откинулся в кресле и положил руки на подлокотники спокойным, но уставшим движением.

— Ничего не случилось, — продолжил Один. — Никаких бед или угроз, которые требовали бы твоего внимания. Но дело серьёзное. Я ухожу в Сон.

— Надолго?

— На двадцать лет.

Тор замер.

— Это не слишком долго, отец?

— Раньше я может и поостерёгся бы. Сам знаешь, я не люблю оставлять Асгард надолго. Но я смотрел на тебя достаточно, чтобы знать, кем ты стал. Ты тот, кому я могу доверить его на двадцать лет.

Он помолчал.

— Я устал, сын. Не просто «утомился». Я слишком много видел в последние века. Двадцать лет — это срок, который нужен, чтобы прийти в себя. Не больше и не меньше.

— Мама знает?

— Да. Она согласна. Как обычно будет рядом всё время. Но если что-то случится, попросишь у неё совета. И, если обстоятельства так сложатся, у тебя есть способ позвать меня раньше срока. Фригга подскажет, да и моё верное копьё Гунгнир знает как.

Тор кивнул.

— Хорошо, отец. Когда?

— У тебя есть месяц. Через две недели я соберу большой совет, объявлю всем.

— Хорошо.

— И ещё одно. — Один посмотрел на него строгим взглядом. — Регент имеет полноту власти короля во всём, что касается обычного правления. Но два дела ты не делаешь без меня. Война. И всё, что касается запечатанных миров.

— Понял, отец.

— Хорошо.

Они посмотрели друг на друга.

— Я пойду к матери, — сказал Тор.

— Иди. Она уже ждёт.

Фригга сидела за своим ткацким станком.

Узнаваемые с детства покои. Ровный свет, медленное уверенное движение нитей под пальцами матери. Фригга не сразу повернулась, сперва закончила переплёт, отвела челнок, отпустила нить. И только тогда поднялась.

— Сын.

— Мама.

Она подошла, обняла. Обнимала долго. От неё пахло так, как пахло всю его жизнь, лавандой и тем неуловимым тёплым запахом матери. Тор стоял и не торопил.

Когда она отстранилась и посмотрела на него, Тор увидел в её глазах ту материнскую оценку, которую теперь читал свободно: цел и здоров.

— Похорошел, — сказала она.

— Гномы кормят сытно.

— Не от еды. От работы. Кузница тебе пошла на пользу. Я вижу.

— Эйтри сказал то же самое. Только по-другому, — усмехнулся Тор.

— Кстати об Эйтри. Сядь, расскажи, что с тобой там было.

Они сели на низкую скамью, рядом со станком. Слуга поставил рядом с ними небольшой столик с травяным отваром. Тор взял чашу.

Он рассказывал всё в подробностях, об учёбе, кузне, разных курьёзных случаях. Фригга слушала внимательно, иногда одобрительно кивала, иногда улыбалась.

Когда он закончил, они помолчали.

— Отец рассказал тебе про Сон.

— Да, двадцать лет.

— Этот срок он определил сам. Я бы предложила все тридцать. Но я не Один. Двадцать так двадцать.

— Ты не возражала.

— Внутри возражала, вслух не стала. Когда ему действительно нужно, я его поддерживаю. Это не та ситуация, в которой нужно спорить.

— Понимаю.

Она посмотрела на него с улыбкой.

— Ты справишься, родной. У тебя для этого есть всё, что нужно.

Тор кивнул и тоже улыбнулся. Поддержка матери многое значила.

— Спасибо, мама.

— Не за что, сын. Ступай. У тебя сегодня ещё куча дел.

Он наклонился, поцеловал её в висок, как делал в детстве. Фригга легко погладила его по тыльной стороне ладони и отпустила.

Ещё в своих чертогах он узнал от Стейна, что Локи сейчас не в Асгарде, вроде как в Альвхейме. Когда вернётся, точно никто не знает. Значит, они повидаются позже.

Тор пошёл к Сильвии.

Она дежурила в этот день в чертогах целителей. Тор зашёл к ней и залюбовался.

Сильвия складывала в шкаф пучки сушёных трав. Услышав шаги, она повернулась и, увидев Тора, на секунду замерла. Затем положила пучок трав на полку, медленно стянула с пальцев тонкие рабочие перчатки, отложила их в сторону. Подошла. Взяла его за руку, и поцеловала. Тор приобнял её за талию, не отпуская руку. Несколько секунд они не отрывались друг от друга.

— Ты вернулся.

— Да, сегодня.

— Я скучала.

Она произнесла эти слова мягко, без упрёка и кокетства. Сказала так, как взрослая женщина говорит своему вернувшемуся мужчине, к которому привыкла за десятилетия. Тор дотронулся до её щеки.

— Да, я тоже по тебе скучал, — сказал Тор.— Ночью я приду к тебе.

— Хорошо. Буду ждать.

Тор постоял ещё секунду. Потом тихо сказал:

— Спасибо, Сильвия.

— За что, принц?

— За то, что ты ждёшь.

— А куда мне деваться.

Она чуть улыбнулась милой улыбкой, в которой была только спокойная давняя нежность. Тор отпустил её и вышел.

Вернувшись к себе, Тор послал стражника за главами своих служб и велел передать, что ждёт их у себя в рабочем кабинете.

Они вошли вместе, как делали всегда, когда Тор созывал их по делу, и ни время, ни должности, ни подросшие при дворе обязанности этой их совместной манеры входить так и не изменили.

Они приложили кулаки к груди разом, в одно движение, короткий служебный жест, в формальной четкости которого жила вся теплота того, что между ними было за тысячу лет.

— Принц.

— Друзья. Садитесь.

Они сели на привычные места: Сиф у дальнего края стола, Хогун рядом с ней, Фандрал напротив, Вольштагг на двух соседних креслах, потому что в одно по-прежнему не помещался.

— Я приехал не отдыхать, — сказал Тор. — Скоро отец объявит на большом совете, что уходит в Сон на двадцать лет. Я буду регентом.

Они молчали.

И в этом молчании присутствовало только понимание, никакого удивления или растерянности: каждый успел уложить в голове и срок, и его последствия, и то, что для него лично эти двадцать лет означают.

— Что требуется от нас? — спросил Фандрал, как обычно взявший слово первым.

— От вас, в общем, почти ничего нового, — ответил Тор. — Государственный аппарат отца переходит ко мне как к регенту в полном составе и с теми обязанностями, которые он нёс при отце. Все служивые работают, как работали; никаких перестановок я в ближайшее время делать не собираюсь, и тревожить никого не буду. На вас четверых это ляжет и как добавочная нагрузка, и как добавочные права. Хогун — твоя разведка получит право проверять любого аса из аппарата отца, если у меня появятся вопросы к нему или к его донесению. Фандрал — твой секретариат будет вести и регентскую переписку тоже, но черновая работа по-прежнему остаётся за прежней канцелярией; от тебя жду подпись, протокол и общее ведение. Сиф — наши гвардии всё равно будут раздельными, не смешиваем. Вольштагг — государственное снабжение тебе никто не передаёт, оно остаётся на старших квартирмейстерах. Но если регенту понадобятся ресурсы под отдельные поручения, не идущие через обычные каналы, сам понимаешь.

Они слушали, не перебивая, и в их внимании Тор привычно различал четыре разных фокуса: Сиф взвешивала каждое слово на предмет того, что из сказанного потребует от её гвардии конкретных действий и в каком порядке; Хогун пропускал текст через свой постоянный внутренний фильтр, в котором каждый кивок и каждое слово ложились на место в общем рисунке; Фандрал вёл в голове список тех, с кем придётся вести переговоры; Вольштагг, пряча за обманчиво простодушным выражением лица точный расчёт, прикидывал, каких размеров склады держать наготове.

— Никакой спешки или рывков, — продолжил Тор. — Отец оставляет мне Асгард и свой аппарат в порядке. Моя задача лишь поддержать этот порядок, а не переделать его. Во всяком случае, пока.

Сиф кивнула первой.

— Поняла, принц.

— Хогун?

— Принял.

— Фандрал?

— Принц, я готов с самого начала. Если кто-то из старых служивых отца попробует через меня диктовать тон регенту, он столкнётся с моей улыбкой. А моя улыбка непробиваемая, сам знаешь.

— Знаю, — хмыкнул Тор.

— Вольштагг?

— Принц, если ты ещё раз скажешь, что от меня ничего нового не требуется, я обижусь по-настоящему.

— Получишь запросы по ходу дела.

— Тогда согласен.

— Всё, за работу, — сказал Тор.

Они поднялись синхронно и вышли.

Две недели прошли быстро.

Один передавал ему дела не просто в общих чертах; они обсуждали каждое дело по очереди, по каждому разбирая, что в этом деле важно, кто в нём какую роль играет, чего ожидать в ближайшие годы. Тор слушал, записывал, переспрашивал.

Локи появился через десять дней после возвращения Тора. Зашёл в кабинет вечером, сел напротив, не здороваясь.

— Значит, регент, — сказал он.

— Да, на двадцать лет.

— И ты довольно спокоен.

— Как видишь.

— Странно. — Локи усмехнулся. — На твоём месте я бы, наверное, злился. Провести двадцать лет на троне такая ужасная скукотища.

— Значит, тебе повезло, что ты не на моём месте.

— К счастью обоих.

Локи помолчал. Потом без перехода, посмотрел тяжёлым, оценивающим взглядом, в котором смешивались родственное тепло и холодный профессиональный интерес:

— Если понадобятся моя голова или моя магия — позовёшь. Но я не буду торчать у тебя за плечом всё время. У меня, знаешь ли, и свои дела есть.

— Знаю.

Локи встал и вышел, не оборачиваясь.

Тор сидел в кабинете и с улыбкой думал, что Локи всё-таки пришёл и предложил помощь, хоть и в своём стиле.

Большой совет назначили на тот день, какой Один счёл правильным; собрали как собирают в Асгарде такие советы: без спешки, без громкости, по обычному распорядку, через советников и герольдов, чтобы у всех, кому положено явиться, было время прибыть с дальних рубежей.

Зал был полон, как и должен быть полон Тронный зал в день большого совета. Ближе к трону стояли асы высшего сословия, маги, старшие командующие, советники Одина, главы домов; на отведённых местах послы. От Ванахейма — старый Ниорд, представлявший королевский дом, с сопровождением. От Альвхейма — посол с длинными белыми косами и двое его помощников. От Нидавеллира — сам король Эйтри, что для гномов означало многое и говорило само за себя. От Йотунхейма послов в Асгарде давно не было. С остальных миров и подавно не было никаких представителей.

Тор стоял справа от трона, в парадных доспехах, с золотым обручем на голове, с красным плащом на плечах и с молотом за поясом. Сиф стояла возле командира гвардейцев Одина в полном доспехе, и одно её положение говорило тем, кто умел видеть, всё, что им следовало понять о новой расстановке при дворе.

Один поднялся с трона и заговорил.

Он никогда не говорил долго на больших советах. Сказал три вещи: что уходит в Сон, что Сон будет длиться двадцать лет, и что регентом на это время остаётся его старший сын Тор.

И замолчал.

В зале стояла полная тишина, какая бывает когда говорит Всеотец. Один не спрашивал согласия и не нуждался в нём; решение подобного уровня в Асгарде принимается самим Всеотцом и оглашается в этом зале, и так было всегда, сколько помнили эти стены и сколько помнили Девять миров.

Тор смотрел на зал и видел реакции уже не как новичок, а как тот, кто стоял у трона на больших советах сотни раз и носил титул регента раньше, хотя срок и был в этот раз из тех, какие в Девяти мирах слышат раз в несколько веков. Удивление в зале витало, но обдуманное, рабочее: послы и старшие асы пересчитывали про себя, что этот срок означает для их домов, для их миров, для их договоров с Асгардом и для их собственных дел в ближайшее время.

Но тревоги не было. Этого Один и хотел.

— Вы услышали, — сказал он. — Совет окончен.

Зал начал расходиться, неспешно и достойно.

Последние две недели прошли ещё быстрее первых.

Один передал ему оставшиеся дела. Тор передал четверым друзьям последние инструкции. Сильвия в одну из ночей долго лежала у него на плече, а потом приподнялась на локте и посмотрела на него спокойно.

— Ты будешь занят, принц.

— Скорее всего.

— Я никуда не уйду.

— Я знаю.

— Найдёшь время, приходи. Я для тебя одного, ты же знаешь.

— Знаю.

Тор провёл ладонью по её золотым волосам. Сильвия положила ладонь ему на грудь, и так и заснула, не сказав больше ничего.

В день ухода Один встал на восходе.

Передача власти была не публичной. Большой совет своё уже услышал две недели назад. На передачу собрался только ближний круг: Фригга у трона в полном светлом облачении королевы, Локи рядом с матерью, по левую руку, со своей неизменной усмешкой. Тор перед троном. Четверо глав аппарата Тора за его спиной. Несколько советников отца в стороне.

Один пришёл в простой синей одежде, с Гунгниром в правой руке.

— Я ухожу в Сон, — сказал он. — Здесь, при свидетелях, я передаю Гунгнир и регентство моему сыну Тору, наследнику Асгарда.

Он подошёл к Тору и протянул копьё.

Тор постоял секунду, глядя в глаз отца. Потом взял Гунгнир.

Гунгнир в руке оказался тяжелее, чем выглядел. Тор знал, что это иллюзия первого мгновения, копьё привыкало к новой руке, и в первые секунды держалось особым весом. Тор сжал его крепче.

— Регент, — сказал Один.

— Всеотец.

Один слегка наклонил голову. Потом повернулся, не прощаясь, и вышел из зала. Фригга пошла за ним следом. Они вместе вошли в покои Сна, и двери покоев закрылись, а через несколько часов Один уснул.

Через пару дней Тор сидел на троне, и хоть ему не впервые в жизни досталась эта тяжесть и эти права, но сейчас всё было иначе, даже если говорить только про срок.

Зал был не таким полным, как в день большого совета. Это был обычный приёмный день регента: послы, прошения, церемонии, привычный для Тронного зала рабочий гул. Сиф стояла за его правым плечом, в боевом доспехе. Фандрал крутился у малого стола, ведущего регламент. Двое его секретарей сидели рядом, готовые к записям. Хогун стоял у дальней стены и наблюдал за залом.

Распорядитель объявил.

— Посольство Ванахейма к регенту Асгарда. Глава посольства —Хёгни, сын Альфа.

В зал вошла ванахеймская делегация, состоящая из пяти ванов. Тор был знаком с Хёгни, он один из доверенных ванов, занимавшийся семейными делами королевского дома. Хёгни поклонился традиционным, чуть протяжным ванахеймским поклоном, в который входило больше уважения, чем требовало посольство к регенту, и Тор это отметил.

— Регент.

— Слушаю, посол.

— Дом Фреки предлагает обновить старый брачный союз с одним из домов Асгарда. У Фреки подросла младшая внучка, триста лет от роду, готовая к замужеству, любимая в доме. Сторона жениха не оговорена, выбор оставляем Асгарду. Глава моего дома просит регента рассмотреть предложение и дать ответ в обычный для таких дел срок.

Тор слушал. Брачные союзы между Асгардом и Ванахеймом обычно вела Фригга, и так было правильно: дело это семейное, спокойное, длительное.

Когда Хёгни закончил, Тор помолчал и ответил.

— Посол Хёгни. Асгард услышал. Я передам предложение королеве, и мы будем рассматривать дома-кандидаты вместе. Срок будет разумен. Когда мы определимся, то известим Ванахейм через обычные каналы связи. Передайте Фреки моё уважение и мою готовность вести этот разговор.

Хёгни поклонился, снова глубже обычного, выражая удовлетворение ответом, которого они ожидали.

— Регент. Ванахейм рад и выражает свою благодарность.

— Благодарю и я, посол.

Хёгни ещё раз поклонился, развернулся и вышел со своей делегацией.

Распорядитель шагнул вперёд.

— Следующее посольство к регенту…

Тор поднял руку коротким движением. Распорядитель замолчал.

— Перерыв.

Распорядитель поклонился.

Тор поднялся с трона, прошёл к высокому окну за тронным возвышением и посмотрел на Асгард, переливающийся золотым сиянием.

В Мидгарде в это время шёл 1845 год по их летосчислению.

Тор отвернулся от окна и пошёл обратно к трону. У регента впереди был приёмный день, потом вечер с отчётами, потом ужин с матерью. Дальше — посмотрим.

Он сел на трон и кивнул распорядителю.

— Зови.

Глава 15. Тессеракт

Регентство висело на Торе, как висит чужой плащ, вроде как не натирает, но и своим не становится.

Дело было не в тяжести обязанностей и не в том, что он с ними не справлялся; справлялся он как раз настолько хорошо, что у двора и Девяти миров за прошедшие месяцы не появилось к регенту ни одного нарекания, Тор и его команда вели работу неспешно, но эффективно. Дело было в самой природе этой работы. В ней не было ни одного из тех ощущений, ради которых Тор за прошедшую тысячу с лишним лет, в общем-то, и жил. В ней не было битвы. Не было веса хорошего металла, оживающего у него под молотом в кузнице. Не было тех долгих густых вечеров в библиотеке, в которые он, разворачивая свиток за свитком, чувствовал, как в нём складывается своё собственное понимание магии. В регентстве были только длинные одинаковые дни, аккуратно подобранные слова, иногда ровный мерный гул Хлидскьяльва, общее небыстрое раскачивание тяжёлой государственной машины; дело, которым Тор по-настоящему не горел. Конечно, он делал работу хорошо, всё же ответственному принцу так полагалось, и Тор давно был ответственным принцем. Но любить её он за прошедшее время так и не научился, и не собирался учиться сейчас, потому что тяги к этой работе у него не было никакой.

Раньше, недели или месяцы регентства при коротких Снах отца, он терпел эту скуку легко: знал, что отец вскоре проснётся и заберёт обратно эту тяжкую ношу; да и не уделял Тор много внимания работе, отдавая её на откуп матери или двору. Сейчас же впереди двадцать лет никто ничего обратно не заберёт, и при одной этой мысли у Тора всякий раз поднималось внутри глухое, узнаваемое ему раздражение.

И, может быть, именно из-за этого раздражения, из-за того, что ему хотелось всё это на кого-то скинуть, у него теперь и не оставалось внутренних оправданий тому, чтобы и дальше откладывать то дело, которое он откладывал слишком долго.

Главное. То, которое на самом деле и было самым важным.

Мысли об этом деле сидели в нём с того далёкого дня, когда он, очнувшись после Холода Настронда, увидел в памяти длинный, плотный, разработанный до подробностей пласт чужого времени и чужих жизней. Будущее, в котором Девять миров шаг за шагом приближались к пропасти. Многое в этом будущем можно было отменить или исправить, и ему это было по силам. Тор за прошедшие десятилетия придумал план и разложил его в разуме по полочкам, и из этого плана следовало одно: нужно уже начинать. Сейчас.

А начинать означало вмешаться в мироустройство, которое при Одине стояло так, как он желал, то есть незыблемо.

И отцовского согласия на такое вмешательство Тор бы не получил. Один не был против блага Асгарда, в конце концов за это благо отец когда-то отдал глаз, и все знали, что король отдал бы и второй, если бы потребовалось. Но отец был стар, и за всю свою долгую жизнь он обустроил Девять миров в тот ровный, твёрдый, прижатый к земле порядок, который ему самому казался правильным. Всё, что выпадало из этого порядка, Один сразу пресекал. Тор знал отца тысячу с лишним лет и понимал точно: предложи он отцу те идеи, которые в нём бурлили, отец остановил бы их одним коротким словом, без объяснения, как обычно и делал Один.

Идти против отца Тор за все эти десятилетия так и не решился. Не из послушания, он уже не был мальчишкой, перед которым отцовское слово стояло выше собственного разума, а из простого расчёта: открытое столкновение он бы проиграл. Отец на Хлидскьяльве видел всё. Малейшую попытку сына сделать что-то глобальное у него за спиной он засёк бы прежде, чем сын успел бы выйти за порог. И тогда был бы громкий скандал, и тогда были бы обвинения и запреты, и тогда, что для самого Тора было важнее всего, была бы нарушена та тёплая, наработанная между ними за прошедшие десятилетия отдельная отцовско-сыновья тишина, в которой они наконец научились друг друга слышать. Тор такой ценой ничего покупать не хотел.

Поэтому он малодушно откладывал главное дело.

И за это, по правде говоря, он на себя злился, не сильно, в собственном спокойном рационализме, но злился. Потому что у этой постоянно откладывающейся проблемы каждое прошедшее десятилетие чего-то стоило. И Тор знал, во что обходится потерянное время, и про себя точно понимал, что прячется за учёбу у Локи и Эйтри, за самостоятельные часы в библиотеке, за Инспекцию, даже за Сильвию, за все эти любимые, интересные дела, но которые не были главными.

Теперь отец ушёл в Сон.

И у Тора впереди были двадцать лет, в которые отец не будет стоять за плечом, и в которые внимание матери будет отвлечено от привычного течения государственных дел. До поры до времени открытого столкновения с отцом не будет. Пока будет тихая работа. И если она удастся, то отец, проснувшись, увидит мир, который изменился, и дом, который будет защищён сильнее, чем когда либо, и отец будет вынужден оценить эту картину так, как нужно Тору.

Победителей не судят.

Это асгардское правило в отношении отца Тор прежде себе применять не позволял; сейчас впервые позволил и удивился, насколько спокойно оно в нём звучит.

Шесть Камней Бесконечности— это забытые сказки, в которые никто не верит, они фигурируют только в легендах о сотворении мира. Но камни реальны; осколки первозданного бытия, существовавшего до начала времен. Это были некие «чистые сущности» или силы. Когда произошел Большой взрыв, эти силы не исчезли, а были выброшены в новорожденную Вселенную. Чтобы существовать в материальном мире, они приняли форму шести камней, и каждый камень представляет собой один из шести столпов, на которых держится мироздание.

Тор знал из чужой памяти, что произойдёт, если эти шесть камней соберёт кто-то другой. И понимал, что произойдёт, если он соберёт их сам.

Из шести он решил про себя никогда не касаться двух камней.

Камень Души требовал отдать в обмен того, кого любишь. Тор за всю свою жизнь любил мало кого, и любил по-разному, но ни одной из этих жизней он не оплатит ни один камень, иначе терялся весь смысл. Лучше он отдаст свою жизнь, чем такая плата.

Камень Времени в нынешнюю эпоху принадлежал Верховному магу Земли — Древней. Она веками хранит Мидгард и его тонкие магические границы, и пользуется камнем достойно. Она союзник Асгарда, и забирать камень, означает ссориться с защитниками Мидгарда и нарушать баланс ещё больше. Камень останется у неё, и Тор проследит, чтобы по возможности так оставалось всегда.

Остальные четыре камня Тор собирался забрать себе.

Подвига он из этого делать не будет, также как и великой жертвы; он просто всё просчитал. С четырьмя камнями в его руках Асгард переставал быть стоячей водой болота и превращался в неудержимое течение. Любая из тех угроз, что в его памяти подходила к дому, отводилась прежде, чем могла дотянуться. Девяносто девять из ста бед будущего просто переставали существовать. Риски он тоже считал и видел: камни тянут к себе чужое внимание, сам факт владения ими притягивает агрессию даже у тех, кто прежде вёл себя миролюбиво. Но в размене на бездействие этот риск проигрывал.

Начать он решил с Тессеракта, точнее с его содержимого, с Камня Пространства.

Из всех Камень Пространства был самым удобным и безопасным для начала сбора. Лежал он в Мидгарде, во владениях Асгарда. Хранили его там потомки тех, кто когда-то по-настоящему молился Одину, старый культ, живой и сейчас. Они держали его как священную реликвию, не понимая, что у них в руках, и в этом была вся его защита: для тех, кто искал Камень Пространства по всей Вселенной, он не давал ни одного видимого следа. Древняя асгардская оболочка — Тессеракт, в которую асы его когда-то поместили, гасила излучение наружу до такой степени, что найти его можно было, только зная точные координаты или случайно.

И у Тора была подсказка, которой во Вселенной сейчас никто, кроме него и Одина, не обладал. В этом заключалась ещё одна причина, почему стоило начинать именно с Тессеракта: ни одна сила во Вселенной сейчас в сторону Мидгарда не смотрела, у них даже повода туда смотреть не было. Тор заберёт камень, и никто из потенциальных врагов этого не заметит до того дня, пока Тор сам не решит раскрыться.

К матери Тор пошёл не сразу.

Не так-то просто войти в ткацкие покои Фригги и сказать ей вслух всё, что у него копилось внутри десятилетия. Этот разговор он откладывал так же, как и всё остальное. Не из страха перед матерью, ведь мать Тор любил, а оттого, что разговор этот требовал безупречной точности слова и подобранного момента. Сказать неточно, и Фригга поймёт неправильно. Поймёт неправильно, и скажет «нет». И это «нет» будет сказано только потому, что сын всё плохо объяснил. Тор не мог позволить себе такого исхода.

Поэтому он подбирал слова медленно. Каждый вечер, возвращаясь к себе, садился в кресло, и прокручивал диалог в голове.

Несколько месяцев он подбирал слова пока, наконец, не понял, что снова оттягивает момент.

И тогда он решил просто пойти к матери, и быть честным с ней настолько, насколько может в текущий момент времени.

Фригга как обычно сидела за своим ткацким станком.

Узор, над которым она работала в эти месяцы, тянулся длиннее обычного. И Тор, стоявший какое-то время у двери и не входивший сразу, видел, что мать не просто ткёт лишь одно полотно, а также держит сразу несколько переплетающихся нитей, и нити эти тянулись от станка тонкими светящимися линиями куда-то в другую сторону покоев, к стене, за которой лежал во Сне отец. Это была та работа, которую Фригга не должна останавливать все двадцать лет: королева-хранительница. Её сейд держал Всеотца во Сне так, чтобы Сон шёл правильно, чтобы душа Одина не уплывала в астрал слишком далеко, чтобы сама ткань между сном и явью не рвалась; и Тор знал, что эта работа стоила ей каждую минуту большего труда, чем стоит ему весь приёмный день на троне.

Фригга не повернулась сразу. Закончила переплёт, отвела челнок, и, не отпуская магические нити, подняла на него глаза.

— Здравствуй, сын. Я тебя ждала. Не сегодня, но в эти месяцы.

Тор не удивился. Удивляться матери он перестал давно: она почти всегда видела сыновей за один шаг до того, как они сами на этот шаг решались.

— Здравствуй, мама.

— Сядь. И поешь чего-нибудь перед серьёзным разговором, я вижу, что ты устал.

Он поцеловал мать в щёку, чуть приобняв, затем сел у её станка на низкую скамью, на которую садился все эти годы, когда приходил поговорить. Слуга, как всегда у Фригги, словно вырастал из стены, и через какое-то небольшое время между ними на столике уже стоял лёгкий травяной отвар, нарезка из мяса и тёплые маленькие хлебцы. Тор взял чашу. Эти мелочи: низкая скамья, тонкий пар над чашей, тихое движение нитей под пальцами матери; за прошедшие десятилетия успели стать тем тёплым обжитым фоном, на котором, собственно, и строились их разговоры обо всём настоящем. Это был его дом. Может быть, единственное место в Асгарде, в котором Тор по-настоящему дышал свободно. Хорошо, что разговор предстояло вести именно здесь.

— Мама, — сказал он. — У меня к тебе серьёзное дело.

— Слушаю.

— Я подбирал слова к этому разговору несколько месяцев и, честно говоря, не уверен, что у меня получилось. Если в них что-то покажется тебе сейчас слишком запутанным, то только потому, что всё слишком сложно. Я не пытаюсь тебя обмануть, но и всей правды сказать не могу. Просто выслушай, пожалуйста, и попытайся понять.

Фригга подняла на него взгляд, в котором он увидел всю её материнскую любовь и заботу.

— Говори, сын. Я слушаю тебя с того дня, когда ты ещё не появился на свет.

И он начал говорить.

Сказал про отца, без прикрас, хоть и со всем уважением, с каким полагалось говорить о Всеотце, и со всей ясностью, с какой положено говорить о королевском долге. Отец стар. Он закостенел, и его взгляд на Девять миров очень давно не меняется. Это был хороший взгляд на их вчерашний день. Может быть, это был нормальный взгляд на их сегодняшний день. Но теперь это взгляд, который не годится для их завтрашнего дня, а завтра у Девяти миров будет тёмным и опасным.

Мать слушала, не перебивая. Её пальцы по-прежнему лежали на нитях и непрестанно перебирали их.

Потом Тор прямо сказал про камни.

Что собирается забрать с Мидгарда Тессеракт. Что после Тессеракта собирается забрать ещё три камня из шести. Что два из шести он не возьмёт никогда, и причины у него на это веские. Что всё это для защиты Асгарда, а не для завоеваний. Что он понимает, чем это пахнет и для Асгарда, и для самого Тора, и для остальной Вселенной, когда об этом узнают; и что он всё рассчитал.

Сказал и замолчал.

Фригга молчала тоже. Долго. Она взвешивала, но не слова Тора, а его мысли и мотивы, даже те, о которых он не подозревал сам.

Когда она наконец заговорила, в её голосе не было упрёка, тревоги, или того особого материнского покровительства, которое Тор иногда улавливал в более простых разговорах. В её голосе была тёплая, но тяжёлая серьёзность.

— Я знаю об этих камнях больше, чем ты, Тор. С незапамятных времён у меня в дальнем сундуке лежит собственноручно написанный свиток, в котором про каждый из шести камней написано то, чего ты не найдешь ни в одном архиве. Поэтому то, что ты только что мне про них рассказал, рассказывать было необязательно. Поэтому расскажи мне другое. Откуда ты сам про них столько знаешь?

Тор ответил не сразу.

Это был один их тех вопросов, от которых он за прошедшие десятилетия уходил всякий раз, когда мать к ним подбиралась. Уходил умело, мягко, в другую тему, но сейчас уйти было нельзя. Он не мог пока рассказать никому о своих вещих снах. Особенно матери. Ведь только он сам откуда-то знал, что эти сны абсолютная правда. Но для других они могли бы считаться ложными, несущими вред, а значит, всё нужно было делать наоборот, и тогда мать или отец запретили бы ему действовать так, как необходимо.

— Не могу сказать, мама, — сказал он наконец, медленно. — Не сейчас. Клянусь, когда отец проснётся, я расскажу всё, что знаю. Я прошу просто довериться мне, как своему сыну.

Фригга посмотрела на него прямо.

И от этого её прямого взгляда у Тора в первый раз за разговор перехватило горло, потому что мать смотрела на него так, как смотрела редко, насквозь; и сейчас она видела в нём то, чего он сам в себе не до конца понимал.

— Хорошо, — сказала она тихо, после короткого молчания. — Я поняла тебя, сын. Об этом мы с тобой ещё поговорим. Пусть не сегодня. Но обязательно. А сегодня я просто доверюсь тебе.

Тор кивнул. Он был благодарен ей за это; благодарен той тёплой благодарностью, с которой сын благодарит мать за то, что она любит и верит, без доказательств и без причин, просто так.

— Мои условия, — сказала Фригга. — Слушай, сын.

— Слушаю, мама.

— Я отвечаю за Сон отца и всё, что внутри Асгарда. Тебе я отдаю остальное, внешнее. Девять миров, рубежи, и эту твою затею с камнями. Но ничего, что ты сделаешь снаружи, не должно отозваться внутри Асгарда. Один ничего не должен почувствовать, его Сон нельзя прерывать. Будь осторожен, каждое грубое движение в ткани между мирами будет для него как удар по нервам. Это моё условие, и оно не обсуждается.

— Принимаю.

— Ты будешь советоваться со мной перед каждым шагом, который может серьёзно поменять расклад во Вселенной или Девяти мирах.

— Принимаю.

— Если я скажу «нет», то ты остановишься. И причины для отказа я не объясняю.

— Принимаю, мама.

— И последнее. Ты бережёшь себя. У меня нет лишних сыновей.

Тор молчал какое-то время. Потом сказал тихо, не глядя на неё:

— А у меня нет лишних матерей.

Фригга улыбнулась едва заметной улыбкой, которая у неё означала больше, чем у других означает целый смех. Ничего больше она к этому не добавила. Челнок снова пошёл по нитям; разговор был окончен.

Когда он вышел из её покоев и пошёл к себе, в груди появилось давно не возникавшее в ней чувство, не радость или облегчение, а предвкушение, какое бывает у воина, который, наконец, после долгого ожидания услышал команду «в бой».

Целый год после разговора с матерью Тор не делал ничего из того, на что получил её согласие.

Регентство — это событие, которое само по себе требует, чтобы после его начала все сначала успокоились; так сказать, вошли в колею.

Тор принимал посольства; вёл переписку с домами Ванахейма и Альвхейма; изредка короткими сеансами сидел на Хлидскьяльве. Друзья занимались своими службами.

Свой заклинательный зал он обновлял без спешки, в те вечера, когда после приёмных дней успевал спускаться к себе раньше полуночи. Зал этот появился у него ещё в те годы, когда он только начал серьёзно заниматься магией; раньше это была пустая каменная комната без окон, а теперь место, в которое Тор за прошедшие десятилетия собственноручно вложил много сил. На полу был выложен большой круг тёмного полированного камня, по краю круга прорезана глубокая руническая вязь, ещё одна вязь шла внутренней спиралью, и вся работа была сделана так, чтобы внутри этого круга можно было удерживать энергию, ничего не выпуская во внешний мир. Тор за многие годы успел проработать в этом круге столько разных теорий и опытов, что теперь, обновляя его под важное дело, не строил с нуля, а просто добавил новый слой. Третью руническую вязь, состоящую из двенадцати разных рун глушения, перекрытых четырьмя рунами связи, написанных в его собственном плотном кузнечном стиле, в который с годами сложились его собственная магия и сила.

Контейнер для Тессеракта он подготовил заранее, выковал ещё на Нидавеллире под молчаливым взглядом Эйтри, который ни о чём не спрашивал. Короб по его прикидкам должен быть чуть больше Тессеракта, специальный сплав из четырёх металлов, без внешнего замка, открывающийся только тому, чьим намерением был зачарован. Гасящий стенками любое излучение, и поверх этого ещё покрытый рунами отвода глаз.

К концу того срока, какой Тор сам себе отвёл на «устаканивание» обстановки во дворце, всё было готово.

Однажды, после очередного приёмного дня, когда дворец уже шёл ко сну, Тор вошёл в Радужную палату.

Хеймдалль стоял у золотых ворот, как и всегда.

— Принц.

— Хеймдалль. Найди в Мидгарде, в Норвегии, маленький приморский город Тёнсберг. В этом городе живут последователи Одина. У них есть храм, в котором ему молятся.

Хеймдалль не шевельнулся. Взгляд его золотых глаз на короткий миг сменил глубину и прошил расстояние между мирами.

— Нашёл, — сказал он через секунду.

— Перенеси меня в тихое безлюдное место рядом с храмом.

— Переношу.

И всё, никаких вопросов. Тор не должен был ничего объяснять, а что думал сам Хеймдалль, оставалось при нём.

Биврёст засветился.

Через секунду Тор стоял на влажной траве под мокрыми ветвями. Он оказался в роще неподалеку от храма.

Воздух был пропитан запахом моря и прелой хвои; над верхушками сосен поднималась узкая полоса серого вечернего неба.

Тор активировал кольцо невидимости и пошёл к храму.

Храм стоял на пригорке за городом: деревянный, тёмный, с высокой остроконечной кровлей и двумя резными столбами у входа. Дверь была затворена изнутри на тяжёлый засов. Тор прорезал его сквозь дверь тонкой струёй воздуха как лезвием и поддержал упавшие половинки засова воздушной подушкой, двери отворились.

Внутри было пусто. Длинный тёмный зал с деревянными скамьями вдоль стен, узкие свечные стойки по углам, большой каменный алтарь в дальнем конце, простой, без украшений, со старой грубо высеченной руной отца, такой древней, что её почти не было видно. У основания алтаря, под плитой, в каменной нише стоял деревянный сундук.

Тор подошёл.

Здесь, рядом с алтарём, он впервые почувствовал нечто.

Это было странное лёгкое ощущение чужеродной энергии, какое Тор никогда не испытывал. Едва различимое. Тор оценил мастерство и уважительно кивнул про себя; древние асы умели создавать великие артефакты: оболочка гасила энергию камня так, что найти его в Мидгарде, не зная заранее, где искать, не сумел бы никто. А уж за пределами Мидгарда тем более.

На сундуке висел простой железный замок. Тор взял его в ладонь, чуть сжал, и замок раскрошился у него в руке; обломки упали на пол с металлическим звоном.

Тор откинул крышку сундука.

Внутри лежал куб. Тор взял его.

Маленький, спокойно помещался на ладони, прохладный, мерцающий ровным голубым светом из самой своей сердцевины — этот свет проходил сквозь оболочку, как проходит сквозь тонкий лёд свет полной луны.

В ту секунду, когда куб лёг ему в ладонь, он почувствовал всем своим существом, что внутри, под оболочкой, содержится вселенский узел первичной силы. Он не вырывался. Он просто был, и в самом этом бытие ощущалось нечто такое, отчего у Тора на короткий миг подобрались плечи, и по телу прошла дрожь.

А по мирозданию прошло эхо неслучившегося будущего, которое Тор отменил своим решением забрать Камень Пространства.

Куб на ладони стал, как и сам Тор, невидим для окружающих; кольцо не делало различий между его рукой и тем, что в ней находится.

Тор достал из поясной сумки изолирующий контейнер. Открыл его намерением, положил Тессеракт внутрь, закрыл. И после этого почувствовал, как даже остаточный фон, который только что слабо доходил до него от камня, исчезает; контейнер глушил выходящую наружу энергию до нуля. Тор положил контейнер обратно в сумку.

Вышел из храма и вернулся в рощу тем же путём.

Снял невидимость.

— Хеймдалль. Назад.

И в ту же секунду оказался на радужном мосту.

Хеймдалль ничего не сказал о том, что видел.

Тор кивнул и пошёл во дворец.

К двери своего заклинательного зала он шёл спокойно, не торопясь, неся в сумке у пояса то, что изменит в будущем всё. Рубежи были взяты; первый шаг сделан; но пока ничего во Вселенной, насколько Тор мог это сейчас оценить, не дрогнуло. Всё прошло так, как и должно было пройти.

У двери в его заклинательный зал стоял Локи.

Тор не особо удивился.

Брат стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, в тёмно-зелёной тунике, в той самой ленивой позе, которая у него означала, что ждёт он здесь не пять минут и не десять. И смотрел он на брата тем особенным взглядом, в котором у Локи всегда жили одновременно и братская забота, и змеиный яд, и тепло, и холод.

Когда Тор подошёл, Локи по-лисьи усмехнулся.

— Так-так, брат, — сказал он. — Что же ты задумал?

Глава 16. Артефакты

Тор не был удивлён.

В Асгарде почти ничего не происходило без ведома младшего принца, и Тор за тысячу лет привык: если в семье или при дворе случалось что-нибудь значимое, Локи узнавал об этом обычно раньше других.

— Так что ты задумал, брат? — повторил Локи.

— Хочешь посмотреть на мою новую игрушку?

— Конечно! Ещё спрашиваешь. Я слышу его звон у тебя в сумке с того момента, как ты вошёл во дворец, и боюсь предположить, что отец с тобой сделает, когда узнает, что ты забрал Тессеракт. Но пока он спит, поиграем вместе.

И Локи расхохотался как какой-то злобный шут.

Тор привычно пропустил его тон мимо ушей. Смех Локи всегда был такой: для чужих один, для семьи другой, и под зловещим смехом он просто скрывал обычное братское любопытство, обёрнутое в его колючую манеру.

— Спокойнее, брат. Я не собираюсь захватывать Вселенную. И камень я буду использовать осторожно.

— Ну-ну, — сказал Локи. — Посмотрим.

Они вошли в заклинательный зал.

Тор сразу активировал внешний защитный и маскировочный контуры; даже отцу пришлось бы постараться, чтобы дотянуться сюда взглядом, и он бы не сумел сделать это незаметно. Для верности Тор также включил внутренний рунный круг: камень испускал волны энергии, и второй слой защиты на пути этих волн не помешает.

Контейнер он поставил на каменный стол посреди круга. Локи стоял в нескольких шагах, и Тор видел, что брат при всей своей внешней невозмутимости в этот момент собрался. Локи является опытным магом и не станет относиться халатно к артефактам подобной силы; сейчас в его позе проявилось то напряжённое профессиональное внимание, какое у него бывало, когда он работал с чем-то новым и опасным.

Тор открыл контейнер и достал Тессеракт.

Мерцающий голубым куб лёг ему в ладонь. Тор постоял мгновение, привыкая к ощущениям, и потянулся к нему своей искрой, как обычно тянулся к зачарованному уру в кузнице, когда хотел понять, как металл отзовётся. Сейчас отозвался камень.

Связь установилась.

Это было странно и одновременно естественно, как бывает с новым клинком, но который ковали именно под твою руку. Тор почувствовал от куба сигнал и несколько секунд не понимал, чего тот хочет. Потом сообразил и осторожно чуть опустил ментальные щиты, и приоткрыл свой разум. К этому времени его защита разума была монолитной, почти непробиваемой, божественной; и приоткрыть в ней щель потребовало от Тора усилия.

В голову хлынули странные и чуждые образы.

И Тор, чувствуя, как в него вливается чужое непривычное знание, одновременно с этим чувствовал, что камень просветил всю его жизнь, искру, память. Боли или страха не было, Тор понимал, что камень так разговаривает и знакомится с ним. По сути, это было стандартное глубинное сканирование, которое обычно встраивалось в структуру самых могущественных артефактов при их создании.

Через какое-то время Тор внутренне как-то понял: камень принял его временным хозяином.

Тор пожелал — и в ту же секунду оказался в другом конце зала, у дальней стены.

Пожелал ещё раз, и оказался обратно у стола.

— Смотри, брат, — с настоящей, почти детской радостью сказал он. — Я телепортируюсь как ты. Усилием воли и без рунного круга. Хочешь попробовать?

Локи медленно поднял одну бровь.

— Не боишься давать его мне в руки?

— А почему я должен этого бояться? — спросил Тор с таким искренним недоумением, что у Локи на короткий миг изменилось выражение лица.

— Кхм, — замялся Локи. — Да. Не должен. Просто… эм… ладно, забудь. Давай.

Тор положил Тессеракт на стол. Локи подошёл уверенной походкой и взял куб в руки.

И в ту же секунду куб исчез. Затем внезапно появился в ладони Тора, стоявшего в нескольких шагах от стола. Два брата синхронно моргнули.

— Во имя Иггдрасиля! — возмутился Локи, рассматривая собственные пустые ладони. — Он что, убежал от меня?!

Тор засмеялся.

Засмеялся по-настоящему, не сдерживаясь, впервые за много лет; и в этом смехе играло живое, ребяческое ощущение, какое бывает у двух братьев, когда у одного что-то получилось, а у другого нет, и оба понимают, что в этом нет беды.

— Видимо, ты ему не очень нравишься, брат.

— Тупой камень. Не очень-то и хотелось.— фыркнул Локи.

— Не обижайся. Но я действительно почувствовал, что он вроде как настроился на меня и признал временным хозяином. Похоже на первичную привязку.

— Первичная привязка, — буркнул Локи. — Значит, у нас в семье теперь будет ещё один принц, который умеет ходить сквозь пространство. Очень кстати.

Тор улыбнулся.

— Я не в обиду, брат, — добавил Локи уже с улыбкой. — Но в моём исполнении это всё-таки выглядит изящнее. У тебя получилось скорее проломить, чем проскользнуть. Ничего страшного, просто разные подходы.

— Постараюсь нагнать тебя по красоте перемещения.

— Не догонишь.

— Поспорим?

— Поспорим, — сказал Локи и, помолчав, серьёзно добавил: — Что ты собираешься с ним делать, кроме того, чтобы пафосно телепортироваться, как я?

Тор посмотрел на него и подобрал слова.

— Если серьёзно — это первый из нескольких. Тессеракт мне нужен в том числе и для того, чтобы найти остальные.

Локи перестал улыбаться.

— Ты собираешься собрать их все? — спросил он с тяжёлым вниманием в светло-зелёных глазах.

— Не все. Четыре.

— Тролль тебя дери, Тор, зачем?!

— Чтобы защитить семью. Асгард. Нас.

— От кого? — Локи смотрел на него прямо. — Кто нам вообще угрожает? Я не вижу врага, против которого имеет смысл собирать четыре Камня Бесконечности.

— Я объясню всё, брат. Но не сейчас. Когда отец проснётся, у нас будет долгий, тяжёлый, серьёзный разговор, и тогда я расскажу всё, что знаю. Сейчас просто прошу поверить мне на слово. Камни нужны нам. И я возьму их.

Локи смотрел на него внимательно и долго.

— Ты вообще ничего не скажешь мне сейчас?

— Нет.

— Даже мне?

— Даже тебе.

Локи помолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пока я тебя поддержу, Тор. Потому что ты мой брат, и потому что лгать в этом ты бы мне не стал, я надеюсь. Но потом ты всё расскажешь, как пообещал.

— Спасибо, брат.

— Пожалуйста.

Локи снова усмехнулся, теперь уже своей обычной, несколько ядовитой усмешкой.

— И вот ещё что. Если этот тупой камень когда-нибудь решит тебя предать и переметнётся к кому-нибудь другому — надеюсь, ты не будешь делать из этого трагедии и обижаться на меня заранее.

— Не буду.

— Вот и отлично. Я пошёл. У меня ещё есть дела.

Тор смотрел в спину Локи и думал, что сегодня у них получилось поговорить друг с другом именно так, как обычно и должны говорить братья: без подвохов, без масок, по существу, и со смехом. Такие моменты у них с Локи редко случались раньше; только в последние десятилетия ситуация стала исправляться, и Тор дорожил этими моментами больше, чем хотел признаваться даже самому себе.

Тор остался один в зале и продолжил знакомство с камнем.

Не спеша, с той медленной, кузнечной основательностью, которую он приобрёл за прошедшее десятилетие, пока учился работать с капризным металлом и зачарованием.

Камень общался с ним не словами, а образами и ощущениями, в которых знание содержалось целиком, как готовый пакет данных. Главное он понял быстро: пределы Камня Пространства были велики до такой степени, что при первом же серьёзном прощупывании этих пределов у Тора на краткий миг закружилась голова.

Камень Пространства управлял пространством. Это звучало банально, но за банальностью стояло вот что: с ним можно было мгновенно перемещаться откуда и куда угодно во Вселенной, открывать гигантские порталы между мирами, извлекать энергию из самой пустоты, запереть врага в пространственной петле, или создать червоточину внутри звезды и многое другое. Но Тор пока не собирался использовать его на полную мощность, потому что излучение могут засечь во всей Вселенной, и самое главное существовал немалый риск разбудить Одина.

Здесь, в заклинательном зале, Тор позволил себе пробную попытку, но этот риск был оправдан: он бы вряд ли нашёл более экранированное и защищённое место, а без испытания он не мог двигаться дальше, потому что не знал, насколько камень вообще будет его слушаться.

Камень слушался.

И когда Тор в этом окончательно убедился, он перешёл к дальнейшим шагам.

Тор мысленно обратился к Тессеракту: «можешь ли ты исчезнуть из реальности так, чтобы не светиться, но остаться в моём доступе?».

Камень сразу показал ему ответ.

Это оказалось проще, чем думал Тор. Камню создать у самого края реальности невидимый, привязанный к искре Тора, пространственный карман было проще, чем самому Тору просто поднять руку. Карман существовал внутри ткани мира, но снаружи не давал никакой засветки. Любая сила во Вселенной, посмотревшая в ту сторону, где он висел, не могла его засечь, потому что снаружи его попросту не было; по сути существовал только связывающий узел между карманом и искрой Тора, но узел этот можно разглядеть только вблизи.

Тор попросил камень спрятаться в карман.

Тессеракт исчез и оказался как бы в «нигде». Но Тор чувствовал его, как будто он всё ещё был у него в руке.

Это было удобно сверх ожидаемого.

Тор, ободрённый, спросил у камня следующее: «а я могу класть туда другие предметы?».

Камень показал ему образ согласия. Но с оговорками. Объём кармана был не такой уж и большой, какой мог бы быть при полной силе; тогда там, как объяснил себе Тор увиденное, поместилась бы и целая планета. Но сейчас, действуя осторожно и незаметно, безопасный объём составлял что-то около пары кубических метров. Кажется мало, но на самом деле этого хватало с лихвой. В такой объём Тор мог сложить переносную наковальню, ящик с инструментами, заготовки, материалы и сверху ещё целую походную сумку артефактов, на любой случай, и ни один из них не давал бы наружу ни одного всплеска энергии.

Также, конечно, были и запреты; живое и разумное в карман не поместить, великие артефакты тоже. Например, аса или другой Камень Бесконечности уже не спрячешь. Но это было несущественно, ведь главное Тор мог спрятать сам Камень Пространства.

Хеймдалль как всегда стоял у золотых ворот Радужной палаты. Его золотые глаза прошлись по Тору одним коротким ничего не выражающим взглядом.

— Регент.

— В Нидавеллир.

Хеймдалль кивнул и Биврёст загорелся.

Нидавеллир жил своей обычной кузнечной жизнью: гудели плавильные печи, перекликались гномы, где-то вдалеке кто-то ладил большую матрицу под чей-то заказ. Тор шёл по знакомой дороге к мастерской Эйтри, и встречные гномы кланялись ему.

Эйтри встретил его у входа в мастерскую, большой, в кожаном фартуке, с засученными рукавами, с вечно сосредоточенным лицом, на котором ни одно настроение никогда не задерживалось дольше, чем требовалось делу.

Увидев Тора, он поднял косматую бровь.

— Тор. Что-то быстро ты вернулся. Я не ждал тебя ещё лет пятьдесят. Неужели у регента есть свободное время на продолжение учёбы?

— Я не за учёбой, Эйтри. У меня к гномам поручение.

Эйтри посерьёзнел сразу. Он умел переключаться: только что был мастер, ворчливо встречающий блудного ученика, через секунду уже король гномов, глава кузницы, готовый принять заказ от престола.

— Слушаю, регент.

— Мне нужны от тебя несколько артефактов.

— Говори.

— Выкуй артефакты, в которые мы могли бы инкрустировать Камни Бесконечности.

Эйтри посмотрел на него. Помолчал. Закашлялся в бороду недоверчиво. Он явно не ожидал услышать подобное.

— Я не ослышался? Камни Бесконечности?

— Да, Камни Бесконечности.

Эйтри посмотрел на Тора исподлобья и кивнул.

— Что нужно сделать?

— Два наруча и один обруч на голову. С гнёздами под камни. Гнёзда должны полностью закрываться, чтобы снаружи камней не было видно. Наручи под Камень Силы и Камень Реальности; обруч под Камень Разума.

— Камни Силы, Реальности и Разума, — повторил Эйтри без эмоций в голосе, как повторяют список заготовок. — Понятно.

— Артефакты должны исключать прямое соприкосновение моего тела с камнями. И ослаблять их влияние на мой разум. Максимально для Камня Разума. И мы должны быть уверены, что длительный контакт мне ничем не повредит.

— Понял.

— И ещё. Защиту в артефактах нужно выстроить так, чтобы она подпитывалась самой энергией камней, а не моей. У каждого из них энергии хватает с избытком; и я не хочу в бою следить, как бы случайный удар не разрушил их вместилище. Пусть камни сами себя защищают.

Эйтри хмыкнул.

— Хитро. Но возможно. Не сложнее, чем Мьёльнир.

— Сделаешь?

— Сделаю. Какой первый?

— Первым делай наруч под Камень Силы.

Эйтри подумал. Тор знал эту его манеру думать: гном сначала молчит, шевелит губами, потом коротко пересчитывает в голове и тогда отвечает. Никогда сразу или наобум.

— Первый наруч будет готов примерно через месяц. Потом ещё месяц на второй. А вот обруч сложнее: под разум настройки тоньше, тут надо плести руническую сеть нескольких уровней, у меня на это уйдёт месяца три, не меньше. Сам, надеюсь, понимаешь, что это будут только болванки. Реальными артефактами они станут только тогда, когда ты принесёшь камень, и мы инкрустируем его в гнездо.

— Понимаю.

— И ещё. Перед инкрустацией мне нужно будет увидеть и почуять каждый камень, снять с него спектр, прислушаться, как он отзывается на твою искру. В первый раз всё пройдет быстро, пара часов работы, не больше. Каждый следующий камень будет встраиваться сложнее на порядок. Потому что мне придётся пересчитывать всё заново; как сбалансировать потоки разных камней, чтобы они у тебя в теле не конфликтовали друг с другом и не выжигали тебя изнутри.

— Понятно. Я не тороплю. Делайте всё спокойно. Чтобы ни одной малейшей ошибки.

— Обижаешь, регент, — прогудел Эйтри. — Сам у меня учился. Знаешь же, как мы работаем. Сделаем всё в лучшем виде.

Тор улыбнулся краем губ.

— Спасибо, Эйтри.

Эйтри посмотрел на него. В этом взгляде не было ни одобрения, ни осуждения; было только спокойное гномье принятие чужого решения; Эйтри понимал, что Тор уже всё решил.

— Иди уже. У меня заготовки стынут.

Тор кивнул и пошёл к точке переноса.

Эйтри проводил его взглядом, вроде обычным, привычным, но в этот раз во взгляде у гнома было что-то ещё, лёгкая, спрятанная под бровью тревога.

Тор увидел эту тревогу. И не остановился. Эйтри был мастером, который сделает всё как нужно; но за эту его скрытую тревогу Тор только больше стал его уважать.

Биврёст подхватил его, и через секунду Тор был дома.

Глава 17. Камень Силы

Следующим Тор заберёт Камень Силы.

Найти его будет почти так же просто, как Тессеракт, ведь он, как и Камень Пространства, скорее всего находится в том месте, о котором Тор знает из видений. И это место в текущую эпоху никем не охраняется и не отслеживается. Проблема была в другом: Камень Силы — это не Камень Пространства внутри Тессеракта. У Камня Пространства была оболочка древней работы, мягко его укутывавшая и позволявшая держать куб в голой ладони без последствий; но у Камня Силы такой оболочки не было. Точнее он содержался в некой Сфере, которая являлась вместилищем для него. Сфера держала камень крепко и наружу его не выпускала, но она не была артефактом. Она была сейфом. И чтобы пользоваться камнем, его нужно было из этого сейфа вынуть.

А в голом виде Камень Силы был опасностью вселенского масштаба.

Тор видел это в своих вещих снах. Камень мгновенно вступал в реакцию с любой живой тканью; через носителя, не имеющего соответствующей защиты, начинал прокачиваться бесконечный поток энергии, и поток этот сжигал даже аса; а коснись камень поверхности планеты без артефакта-посредника, цепная реакция сожгла бы всё живое на этой планете.

Поэтому Тор и заказал у Эйтри артефакты заранее. Прежде чем вынимать камень из Сферы, нужно было уже держать в руках готовый наруч.

Прошло несколько недель.

С матерью за это время Тор не разговаривал, он пока ещё не сделал ничего, что требовало бы её внимания. Локи занимался своими делами. Воины Трёх и Сиф несли службу со всем старанием, и у регента не было к ним замечаний. Несколько раз встречался с Сильвией; о делах она не спрашивала никогда, у них с самого начала было так заведено, они просто без слов дарили друг другу тепло и удовольствие.

Когда наруч был готов, Эйтри прислал весть.

Тор давно выковал артефакты связи, пару магических зеркал, через которые они с Эйтри связывались в обычное время. Но в этот раз Эйтри отправил весть через свой королевский терминал, который был настроен напрямую на тронный зал Асгарда; и Тор, сидевший в эту минуту на троне, получил сообщение прямо в разум.

На следующий день Тор стоял в Радужной палате.

Он был полностью экипирован; хоть тело бога само по себе вынесло бы то, что ему предстоит, но зачем лишний раз превозмогать там, где можно всё сделать с комфортом. В пространственном кармане лежал новый изолирующий контейнер наподобие того, что был сделан под Тессеракт, только заметно больше: точного размера Сферы Тор себе не представлял и поэтому сковал с запасом. На груди висел защитный амулет, немного грубая работа ещё времён ученичества, который по желанию владельца покрывал тело тонким силовым полем. На боевую защиту поле не тянуло, выстрел бластера или хороший магический удар не удержит, но против агрессивной среды, давления, кислоты или вакуума, поле работало хорошо. Голову обтягивал обруч, который позволял видеть в темноте и дышать в безвоздушной среде.

Хеймдалль смотрел на него внимательно.

— Регент.

— Хеймдалль. Найди планету Мораг. На ней должны быть руины храма Килосс. Скорее всего, под водой. Посмотри, лежит ли там некая Сфера.

Хеймдалль не двинулся. Его золотые глаза прошли через расстояние между мирами.

— Вижу цель. Десятый сектор, храм Килосс, пьедестал.

Тор положил на плечо Хеймдалля ладонь.

Он заранее придумал способ, который нужен для исполнения замысла. Через ладонь и касание Тор чувствовал ментальный вектор стража, ту самую узкую направленную струю внимания, которую Хеймдалль в этот миг удерживал на конкретной точке пространства-времени. Тор своей волей настраивал на этот вектор Тессеракт; куб потянулся в ту же сторону, и сам, без слов и объяснений, запомнил: координаты, плотность среды, форму пьедестала. Запомнил всё, что нужно для прыжка.

Тор убрал руку с плеча Хеймдалля.

— Хеймдалль. В Свартальвхейм. В любую тихую точку.

В его глазах не дрогнуло ничего. Хеймдалль был стражем, проводником и не задавал вопросов о том, зачем регент Асгарда отправляется в мёртвый мир.

Биврёст загорелся.

Свартальвхейм встретил Тора чёрным песком и пустыми скалами, пейзаж не менялся с тех пор, как Один с отцом Бором прошлись по нему мечом и магией. Над головой висело тяжёлое сиреневое небо, по которому тянулись редкие пыльные облака; до горизонта не было ничего, кроме острых тёмных хребтов. Энергетический фон этого мира был пропитан остаточной магией тьмы, слабой, рассеянной, но сейчас очень полезной: на этом фоне всплеск энергии при открытии портала Тессерактом терялся не хуже, чем тихий звук теряется в шуме сильного ветра.

Тор активировал Тессеракт.

Координаты, полученные с помощью Хеймдалля, были уже просчитаны кубом; настраивать ничего не пришлось. Тор послал импульс воли, и в ту же секунду чёрный пейзаж сменился перед ним совсем другим: тёмная толща воды, давление, тишина, и высокий каменный пьедестал грубой обработки, в самом сердце древнего разрушенного храма, остатки сводов которого уходили в темноту.

На пьедестале лежала Сфера.

Меньше, чем Тор ожидал, примерно с его кулак, металлическая, покрытая тем самым замысловатым узором, какие делали древние существа, когда хотели не украсить изделие, а закрыть. Тор замер, попытался ощутить магию.

Ничего.

Сфера была действительно сейфом, и он работал безупречно.

Тор достал из пространственного кармана артефакт воздушного пузыря, короткий цилиндр собственной работы, выкованный однажды между другими делами, потому что Тору тогда показалось, что такая вещь однажды пригодится. В радиусе пяти метров вокруг него вода просто вытеснилась воздухом, и образовался воздушный пузырь. Артефакт держал пузырь сам, без участия владельца; Тор спокойно мог подойти к Сфере.

Он достал изолирующий контейнер из пространственного кармана.

И в то самое мгновение, когда он положил ладонь на Сферу, чтобы поднять её с пьедестала, в его жизни произошло то, чего Тор никак не ожидал, и чему у него не нашлось быстрого объяснения.

Где-то очень далеко, у корней Иггдрасиля, возле источника Урд, на той тонкой ткани судеб, которую плели Норны, Тор ощутил, как рвётся нить его судьбы.

Не образно. По-настоящему.

Тор стоял на дне океана и физически чувствовал, как на той непомерной высоте, где живёт ткань предначертанного, в общем рисунке его судьбы появляется разрыв. И предписанный ему наперёд цикл, в котором его будущее уже было решено за него, и ему оставалось только его прожить, был разорван его собственной рукой. Норны больше не властны над ним. Судьба, которую они в эту самую секунду пытались за него решить, ушла из их рук.

Это было одновременно и страшно, и хорошо. Страшно — потому что сын Одина впервые в жизни оказался по-настоящему свободен от судьбы, и теперь всё в его руках. Хорошо — потому что только так и можно отвести от Асгарда ту беду, что иначе наступит.

Тор положил Сферу в контейнер и закрыл крышку. Контейнер положил в поясную сумку, ведь обратно в пространственный карман его положить было нельзя, потому что внутри теперь содержался Камень Бесконечности.

Тор перенесся обратно в Свартальвхейм, в ту самую точку, с которой ушёл.

— Хеймдалль. Забери меня.

В ту же секунду он стоял на радужном мосту.

— В Нидавеллир, — сказал Тор, не задерживаясь.

И через другую секунду Тор уже ощущал знакомый горячий запах звёздной кузни.

Эйтри ждал его у входа в свою мастерскую, готовый к работе.

— Здравствуй, Эйтри. Всё готово?

— Здравствуй, регент. Готово, как обещал.

— Тогда приступаем.

Тор достал из поясной сумки изолирующий контейнер. Открыл его, вытащил Сферу и протянул её Эйтри.

Король гномов взял Сферу осторожно, как будто она была сделана из стекла. Тор не стал говорить, что она лежала тысячи лет под давлением толщи воды. Эйтри покачал Сферу в ладони, пощупал её пальцами, потом принюхался; гномы умели прислушиваться к артефактам через разные чувства сразу. Хмыкнул в бороду.

— Какой интересный сейф. Я так понимаю, способа открыть его ты не знаешь.

— Не знаю. Это проблема?

— Не проблема. Открою за полчаса. И то только потому, что нужно действовать максимально осторожно.

— Действуй.

Тор отошёл в угол. Эйтри подошёл к своему верстаку, разложил на нём несколько видов тонких инструментов, поместил Сферу в особое гнездо и взялся за работу.

Тор наблюдал.

Эйтри работал так, как и положено мастеру, у которого за плечами тысячи лет опыта, и который действует не наугад. Сначала долго слушал, прикладывая инструменты к разным точкам узора и считывая отклик; потом прицельно, точечно, в одной только ему видимой последовательности касался поверхности; и узор Сферы под этими касаниями чуть менялся, линии прорисовывались тоньше, какие-то углы расходились, какие-то сходились. Это был некий странный диалог. Эйтри уговаривал древний сейф открыться, и сейф хоть и медленно, но открывался, потому что Эйтри его не ломал, а просил.

Через какое-то время Сфера разошлась двумя половинами в стороны, обнажив внутри неподвижный пурпурно-бордовый камень, от которого по всей мастерской сразу же пошла волна, которую чувствуют не органы, а сама искра.

— Камень Силы, — сказал Эйтри задумчиво. — Вот он, оказывается, какой.

Не подходя ближе и не касаясь камня голой кожей, Эйтри взял его длинными клещами с губками из особого гномьего сплава и перенёс к заранее подготовленному наручу, лежавшему на отдельном верстаке. Наруч был тёмно-золотой, без украшений, уру с асгардским отливом, и в нём было заранее выточено гнездо, с тонкой рунической вязью по краю.

— Сейчас я буду подгонять наруч под тебя, — сказал Эйтри. — Стой и не двигайся. Мне нужно снять с тебя все параметры, энергетический спектр, чтобы увидеть, как камень отзывается на твою искру. Это пара часов. Не торопи.

— Хорошо, мастер.

Когда через несколько часов Тор надел наруч на правое предплечье, то почувствовал невероятную мощь.

Это ощущение не было похоже на то, что он чувствовал с Тессерактом. Тессеракт был тих и спокоен; он давал силу, но отдавал её как бы вглубь. Камень Силы давал силу наружу. От наруча по всему телу прошла короткая волна тяжёлого тепла, и в эту секунду Тор ясно понял: если бы он захотел, то смог бы, не напрягаясь, одним пальцем распылить целую гору без ущерба для своего тела. Сила была в нём, и она была неизмеримая.

Именно в этот миг Тор сделал то, ради чего за прошедшие десятилетия вырабатывал в себе ментальную защиту: волна силы попыталась пройти через него и выплеснуться наружу, но он её не пустил. Не подавил или отказался, а просто удержал в себе. Сила осталась в наруче и в нём, ровно столько, сколько нужно было, чтобы Тор мог ею пользоваться, не теряя себя.

Опьянение прошло за полвдоха. Тор ощущал, что Камень Силы теперь приручен им.

И в этот же миг случилось ещё одно, мимолётное и почти не различимое событие, но Тор почувствовал его нутром.

Где-то очень далеко, за пределом всего, что существовало, кто-то посмотрел на него. Тем взглядом, какой бывает у сущностей такого порядка, для которых Девять миров являются просто пятнышком на ткани мироздания. Этот взгляд скользнул по Тору, отметил его и ушёл. Но Тор теперь знал: владелец двух Камней Бесконечности перестал быть просто смертным, он перешёл на ту ступень в космической иерархии, где теперь его будут учитывать все.

Где-то моргнул Живой Трибунал…

Тор постоял мгновение, привыкая к новому ощущению, к силе, к взгляду и к тому, что он за собой повлёк. Потом расслабился. Что увидено — то увидено; что сделано — то сделано. Дороги назад у этого решения нет, и Тор её не искал.

Эйтри смотрел на него внимательно.

— У тебя теперь другая аура.

— Ожидаемо.

— Она давит. Потоки магии искривлены вокруг тебя и закручиваются в мини-водовороты.

— Я с этим справлюсь.

— Не сомневаюсь. Просто отмечаю это как мастер. Ты больше не сможешь полностью скрыть свою ауру.

— Привыкну.

— Тогда я закончил. Жди вестей по второму наручу, но не сомневайся, будет готово в срок.

— Спасибо, Эйтри.

— Бывай, регент.

В Радужной палате всё было без изменений. Когда Тор сошёл с радужного сияния, страж задержал на нём взгляд, в котором на этот раз что-то изменилось. Что именно, Хеймдалль не скажет, но новую ауру Тора он, разумеется, считал с первого мгновения.

— Регент.

— Хеймдалль.

Тор кивнул и пошёл к себе.

К своим покоям он шёл не торопясь. В сумке у пояса больше ничего не было, Сфера осталась у Эйтри, Тессеракт прятался в пространственном кармане, наруч с Камнем Силы надет на правое предплечье, и его лёгкая давящая аура шла от него во все стороны, как идёт горячее марево от раскалённого металла.

У дверей его покоев стоял Локи.

Тор снова не удивился. Удивляться брату он перестал давно.

Локи стоял в той же ленивой позе, в какой ждал в прошлый раз. Но в глазах теперь была не только одна усмешка. Тор узнал тяжёлое, оценивающее, холодное профессиональное внимание, которое у Локи появлялось редко.

Локи смотрел на наруч не мигая.

Потом поднял взгляд и встретил взгляд Тора.

— Так-так, брат, — сказал он негромко, без единой шутливой ноты. — Ну и что это?

Глава 18. Кокон

Локи разглядывал наруч. Потом перевёл взгляд на Тора.

— Брат, ты точно понимаешь, что делаешь?

— Да.

— Копыто Слейпнира, а вот я нет! Ты говоришь, что собираешь камни, чтобы уберечь Асгард от опасностей. Но при этом сам же привлекаешь к Асгарду внимание таких сущностей, которые нам тут совсем не нужны. Ты сам себе не противоречишь?

— Я всё предусмотрел и рассчитал.

— Уверен?

— Альтернативы хуже.

Локи помолчал.

— Ну ладно. Допустим. — Он кивнул сам себе и снова посмотрел на наруч. — Дашь поносить?

— Не дам.

— А что так?

— Наруч настроен на меня. Эйтри снимал параметры с моей искры и подгонял артефакт под неё. Никто другой не сможет его надеть; а если всё же попробует, наруч просто сожрёт чужую руку, возможно вместе с искрой.

— Какой капризный артефакт.

— Какой получился.

— Ну не больно-то и хотелось.

Вот только Тору было прекрасно видно: брат хотел бы попробовать. Как сам Камень Силы, так и гномью работу, наруч вышел на загляденье, произведение магического искусства. Эйтри вложил в него душу; естественно у Локи как у мага зудел настоящий, профессиональный интерес.

Тор в ответ только понимающе усмехнулся.

— Что ты теперь будешь делать, регент Асгарда? — спросил Локи, делая ударение на слове «регент» с привычной долей яда, которым он всегда капал на любой громкий титул.

— Защищать Асгард.

— Скучно,— сморщился Локи.

И ушёл. Как обычно неторопливо, так, чтобы было видно его показное высокомерие.

Дни регента после этого потянулись так же, как тянулись до этого, с одной лишь разницей.

По вечерам Тор, когда все королевские дела уже сделаны, сидел в заклинательном зале и работал с камнями. Не использовал — знакомился. Камни нужно было встроить в свою энергосистему; к ним нужно было привыкнуть, как к весу нового клинка или звучанию нового наречия. Камни тоже со своей стороны привыкали к нему, и иногда пробовали его разум на прочность. Тор сидел в рунном круге с закрытыми глазами, и прислушивался тем ощущением магии, каким он за прошедшие десятилетия научился ощущать линии и отголоски чужой магии. Камни перед его внутренним взором лежали как две разные книги, и каждую из них он медленно учился читать.

Тессеракт он уже немного знал. Тот был тих, послушен, в обращении мягок: его сила приняла его, признала хозяином. Это был камень-инструмент.

Камень Силы оказался с другим характером.

Он, в отличие от Тессеракта, не выбирает достойных и не интересуется тем, кто и как собирается его использовать. Он служит любому, кто способен выдержать его мощь. Ведь иначе он этого «любого» сжигает за одну секунду, при этом не из злобы, а просто по своей природе, как неосторожно поднесённое пламя сжигает сухое дерево. Наруч гасил эту опасность для Тора и давал ему свободу управления в любом масштабе. Тор пока не использовал камень, но чувствовал, что сможет.

Также за прошедшее время Тор увидел в нём ещё одно свойство; Камень Силы является не только батарейкой и оружием физической мощи, способный распылять планеты. Главное его свойство в другом. Он усиливает действие остальных камней. Он был тем самым фильтром или поводком, через который владелец мог подчинять капризные камни: Камень Реальности, который изменяет тело хозяина по своему усмотрению, или Камень Разума, который навязывает свои собственные желания. Камень Силы даёт владельцу столько власти, сколько нужно, чтобы остальные камни хоть и с боем, но подчинялись.

Теперь Тору понятна одна из причин, почему в его воспоминаниях Камень Силы был первым у Таноса, с ним сбор остальных камней пойдёт проще.

Тессеракт со своей стороны оказывал дополнительную пассивную помощь. Он гасил излучение Камня Силы, давящее и заметное. Конечно не до конца, в конце концов изначально он не был для этого предназначен, но достаточно, чтобы найти камень во всей Вселенной мог, разве что тот, кто был с Тором в одном дворце на Асгарде. Пока этого хватало.

И всё же при всей аккуратности в работе с камнями Тор не мог чувствовать себя со свободными руками.

Отец.

Один спал глубоко, восстанавливаясь, и его Сон связан со всем Асгардом тонкой сетью, в которой Фригга была хранительницей и держала эту сеть под контролем. Но любое грубое движение в ткани мира отражалось на Сне Одина; и каждое серьёзное использование Камней Бесконечности в заклинательном зале, как бы он ни был экранирован, рано или поздно дотянулось бы до отца, может, не сразу, не с первого раза, но на третий или пятый непременно. И отец проснулся бы. Не вовремя, не отдохнувший, и встретил бы Тора с двумя камнями на руках в худшую возможную для этой встречи минуту.

Подобного нельзя допустить.

И тогда Тора осенило: камни же и сами могут решить эту проблему.

Сила и Пространство в одних руках дают больше, чем просто сумму двух камней; у него есть возможность собрать из них работающий конструкт. Тор взвешивал эту мысль несколько вечеров, ходил с ней, прикладывал к разным углам, и постепенно собрал в голове ясный замысел.

Он создаст для отца особый пространственный пузырь, некую аномалию или кокон. Не такой пространственный карман, где прятался Тессеракт; и не такого размера. Пузырь этот будет вмещать в себя часть покоев Одина, в которых стоит его ложе, и работать он будет так, что для самого отца внутри него ничего не изменится. Один не должен почувствовать, что вокруг него что-то происходит. Изменение пойдёт только в одну сторону: внешние колебания энергии перестанут проникать внутрь. Что бы Тор там, за пределами этого кокона, ни делал, внутри него оставалась бы прежняя ровная асгардская тишина.

Также дополнительно пассивно облегчатся обязанности Фригги по хранению Сна; по идеи половину работы возьмёт на себя сам кокон.

С этим замыслом Тор пошёл к матери.

Фригга выслушала его за станком, не отрывая пальцев от нитей, и медленно кивнула.

— Хорошая мысль, сын. Я давно ждала, когда у тебя в голове сложится план.

— Ты предвидела?

— Я знала, что тебе так будет удобнее. И скорее не предвидела, а рассчитывала. Делай, но только не в одиночку.

— Думаю попросить о помощи Локи.

— Попроси. Всё же со сложными плетениями он работает дольше тебя.

— Знаю.

— Тогда ступай.

Локи просьбе Тора удивился, но заинтересовался, всё же это было что-то новое для него, работа с Камнями Бесконечности, хоть и опосредованная.

— Хм, пространственная складка вокруг ложа отца. Камень Пространства создаёт контур, Камень Силы стабилизирует, и нужен якорь. Я угадал?

— Угадал. Поможешь, брат?

— Помогу, конечно. Это будет увлекательно, да и нечасто работаешь над рунной связкой такой сложности.

— Поэтому и зову.

Они провели над расчётами несколько месяцев.

Большая часть подготовительной работы прошла в заклинательном зале, меньшая часть, ближе к концу, в покоях Одина, и у самого ложа, в те часы, когда Фригга разрешала им зайти. Они с Локи назвали весь ритуал Зоной Тишины. Название придумал, разумеется, Локи, потому что он любил короткие, точные названия, но не теряющие толики пафоса.

Ритуал в подробностях был такой.

Они не просто строили вокруг покоев отца дополнительные стены из магии. Они меняли в небольшой зоне закон распространения энергии. Тессерактом Тор складывал само пространство вокруг той части покоев, в которой стояло ложе, в многомерную складку. Внешне это была обычная комната, с прежними стенами и прежним сводом, а по факту она оказывалась отделена от остальной части мира тонким пространственным зазором. Энергетическая волна, идущая снаружи, в этот зазор втекала, обтекала складку и проходила мимо, не достигая того, что внутри. Проще говоря, любой всплеск энергии для пространства, в котором лежал Один, происходил где-то в стороне, и до самого Одина не доходил.

Пространственные складки, как и любые искусственные структуры в ткани мира, по природе своей нестабильны, и их складка не была исключением. Тут в работу вступал Камень Силы. Он держал каркас, давая складке ту неподвижную, не уступающую внешнему воздействию, устойчивость, какой сама складка не имела. Локи подал изящную идею, которую они также реализовали; внутри складки будет генерироваться ровный магический фон Асгарда. Один должен ощущать привычное «биение сердца» Асгарда, а не подозрительную абсолютную тишину, которая сама по себе насторожила бы его не хуже грубого всплеска.

Снаружи Тор мог делать почти всё, что захочет. Хоть планеты двигать.

И сверх этого они с Локи закладывали ещё одну тонкость: кокон должен пропускать жизненно важные сигналы. Если Фригга позовёт Одина магией, то зов пройдёт сквозь зазор. У них всегда должна быть возможность принудительно вывести отца из Сна в любой момент.

Весь ритуал и заклинания они не просто вплетали в само пространство, иначе Тору пришлось бы контролировать кокон вручную, и при любой его длительной отлучке за пределы Асгарда конструкция могла бы схлопнуться. Они вплетали всё в рунный якорь, большой круг рунной вязи, выложенный Локи и Тором на полу вокруг ложа Одина. Якорь был автономен. Его нужно было только правильно запитать один раз, и он будет держаться сам, без присмотра, до отмены или пока не закончится запасённая в нём энергия. По их с Локи прикидке энергии хватит, по меньшей мере, на год автономной работы. Но пока Тор в Асгарде энергия тратиться не будет, так как Камень Силы будет постоянно подпитывать его удалённо.

Проведение ритуала назначили на поздний вечер, когда дворец отходит ко сну и над городом стоит ровный магический фон.

В покои Одина они вошли втроём: Тор, Локи и Фригга. Сама Фригга, оставив на это время свой обычный сейд на длинных самоподдерживающихся плетениях, заняла место у изголовья Всеотца, чтобы напрямую держать Сон руками. Тор и Локи встали по краям рунного круга: Тор у изножья, Локи у правой руки отца. По полу шла руническая вязь; в её узлах ждали знаки активации, которые они должны были сейчас по очереди зажечь.

Тор поднял правую руку. Камень Силы в наруче отозвался тихим тёплым ходом энергии по жилам.

И они начали.

Первым в дело вступил Тессеракт. Тор активировал его своей волей; куб, не выходя из кармана, протянул тонкую рабочую часть своего пространственного намерения, и Тор почувствовал, как ткань мира вокруг ложа отца под его рукой загибается: складка сворачивалась, как должна была, узлами по углам, точно вдоль расчерченных рунных дорожек. Локи параллельно подавал в круг свою магию, длинные тонкие плетения сейда, которыми славился, и Тор видел эти плетения светящимися линиями, идущими вдоль складки и сшивающими её в нужных местах.

Затем Тор добавил Камень Силы.

И тут всё пошло наперекосяк.

Не сразу. Ещё минуту или две всё шло так, как они с Локи рассчитали: энергия Камня Силы наполняла каркас, складка перестала фонить, генерация ровного фона Асгарда внутри кокона запустилась в нужном ритме. Ещё немного — и якорь принял бы весь заряд и встал в рабочий режим.

Но в эту секунду Один во Сне шевельнулся.

Это не было пробуждение. Просто так бывает, что к спящему отцу иногда сквозь сон что-то проходит, и он этого не понимает, но реагирует. В этот раз Один почуял чужое влияние; пространственная складка, в которую ткнулась его искра, оказалась для него непривычной, и Сон отца в эту секунду споткнулся.

Один начал видеть кошмары.

От Всеотца поднялась волна хаотичной энергии, которая выплеснулась сейчас изнутри его Сна наружу, и эту волна искажала саму реальность. Один во сне с кем-то сражался. Кто это был, Тор не разобрал, да он и не пытался; не до того было. Энергия Всеотца пошла вокруг ложа разрушительными протуберанцами. Стены покоев были созданы под такие нагрузки, но даже они начали трескаться. С потолка посыпалась мелкая каменная крошка. Воздух наполнился низким давлением, какое бывает перед бурей.

Фригга у изголовья напряглась.

Тор увидел, как натянулись на пальцах все её сдерживающие плетения, и как она единым движением воли потянула на себя всю эту бурлящую в Одине энергию, чтобы не дать ей разорвать Сон Одина изнутри. Это была работа на пределе её возможностей; Фригге пришлось не только удерживать Сон, но и одновременно стабилизировать ту ткань, которую Локи и Тор сейчас вшивали в покои.

Тор рванулся помочь — и тут же остановил себя.

Если он сейчас раскачает Камень Силы хоть на полступени выше нынешнего уровня, то отец точно проснётся. Уже от его действий, а не от собственного кошмара. Последствия по сути насильственного пробуждения из Сна будут чудовищны как для Одина, так и для Асгарда.

Тор удержал силу.

И стоял у ложа, держал свою долю рунной вязи, видел, как у матери от напряжения начинают лопаться тонкие сосуды, видел, как у неё из носа пошла кровь, видел, что помочь ей он сейчас со всей своей силой не может. И это был один самых худших моментов в его жизни, когда Тор, сын Одина, ничего не мог сделать. Только смотреть и ждать.

Локи тоже работал на пределе своих сил. Его плетения сейда, которыми он сшивал складку, под напором энергии Всеотца дрожали, но не рвались, ведь Локи умел удерживать тонкую работу под любой нагрузкой, и сейчас он держал, но Тор краем глаза видел, что на его висках выступила испарина, чего у Локи не бывало почти никогда.

Так они и стояли, держали изо всех сил какое-то количество времени, которое сейчас измерялось только тем, рвётся ли какая-нибудь нить из тех, на которых висел Сон отца, и не пора ли уже плюнуть на план и будить его.

Не пришлось.

В какой-то миг Один во сне, своей привычной волей, которая держала Девять миров тысячи лет, взял приснившегося врага и сделал с ним то, что Один обычно делал с врагами, скорее всего просто превратил в кровавую лепёшку. Кошмар погас. Энергия отца ушла обратно внутрь, в Сон. Протуберанцы опали. Складка села на каркас. Камень Силы тихо дослал в якорь свою стабилизирующую долю; рунный круг вспыхнул ответной волной, и принял всю конструкцию на себя целиком.

Зона Тишины встала.

Всё получилось.

Тор шагнул к матери раньше, чем это успел сделать Локи. Подставил руку. Фригга качнулась, оперлась — такая лёгкая, сейчас казавшаяся ему невесомой, — Тор еле удержался от того, чтобы подхватить её на руки полностью. С её носа стекала тонкая струйка крови; Фригга машинально провела по ней тыльной стороной ладони.

— Прости меня, мама. — Тор сказал это тише, чем собирался. — Я неправильно рассчитал. Я виноват.

— И я, — сказал Локи. Он подошёл с другой стороны, и во второй раз в жизни на памяти Тора в голосе брата не звучало ни одной защитной интонации. — Я отвечал за стабилизацию складки. Я не справился. Прости меня.

Фригга подняла на них свои тёплые материнские глаза.

В них не было ни упрёка, ни тени тревоги, ни того, что Тор ожидал бы в подобную минуту увидеть.

— Дети мои, — сказала она, и голос её, при всей текущей слабости, шёл откуда-то изнутри той силой, которой обладала только королева Асгарда. — В случившемся вашей вины нет. Любой ритуал подобного порядка мог пойти не так. Мы готовились к этому. Я готовилась тоже. Главное, что не сорвался, и что у нас всё получилось.

Она помолчала, провела ладонью под носом ещё раз, кровь уже почти остановилась, и улыбнулась привычно тонкой, сдержанной улыбкой.

— Я чувствую, что Один теперь спит крепче и глубже, чем спал до этого часа. Зона Тишины работает. Всё у нас получилось хорошо. Радуйтесь.

— Не буду, мама, — сказал Тор. — Радоваться буду, когда тебе станет легче.

— Тогда садитесь рядом и не отходите, пока меня не приведут в порядок,— улыбнулась Фригга.

Слуги привели целителей, набежала целая толпа во главе с самой Эйр, в честь которой назван орден, и она взялась за Фриггу лично. Тор и Локи сидели у кресла, в которое Фригга перебралась на время лечения, и не отходили. Тор держал её за руку, Локи сидел чуть поодаль, опершись локтем о подлокотник, и смотрел на мать, не отрываясь, с тревогой во взгляде, который редко у него увидишь.

Цена за ритуал вышла дороже, чем они с братом предполагали. Но, может быть, эту цену стоило заплатить, потому что без кокона дальнейшие планы Тора пришлось бы отложить или кардинально менять. А теперь у него развязаны руки.

Тор посмотрел на мать.

Фригга уловила его взгляд и положила свободную ладонь поверх его руки. Ничего не сказала.

Тор кивнул. Мать поняла его без слов.

И они так и сидели, пока во дворец не заглянул первый утренний свет.

Глава 19. Камень Разума

Перед тем как проводить ритуал Зоны Тишины Тор заранее приготовил Асгард к тому, что вскоре Вселенная обратит на него своё внимание.

Ни одна космическая сила не пропустит использование Камней Бесконечности на полную мощность. Конечно, Тор об этом знал. Но с двумя камнями, Биврёстом и асгардской армией за спиной Тор не особо опасался вторжений врагов; просто не хотел допускать к Асгарду диверсантов, разведчиков и шпионов, любящих совать нос в чужие дела.

Поэтому Тор королевским указом велел провести во всех подвластных мирах смотры гарнизонов, ревизии складов и проверки рубежей. Обычные дворцовые дела от этого не сильно пострадали: гарнизоны в Девяти мирах проверялись и так, разница лишь в том, что в этом году проверки шли не по устоявшемуся графику, а внепланово и с повышенной строгостью. Хогун запустил собственную внутреннюю проверку параллельно отцовской тайной канцелярии; Сиф удвоила учения гвардии; Вольштагг, всегда довольный лишним поводом расширить склады, утроил их объёмы; Фандрал собрал во дворце послов и объяснил каждому, что регент ближайшие десятилетия будет сильно занят, и подвластным мирам следует относиться к этому с пониманием.

Биврёст к этому моменту охранял уже не один Хеймдалль. У радужного моста стояла отдельная гвардейская тысяча асов под командованием Гарна, которого недавно повысили в звании, и при ней десяток специально подобранных старших магов-универсалов, чьи защитные плетения получались не хуже атакующих. Тор считал, что одного Хеймдалля более не достаточно для защиты моста; ведь в видениях мост под его присмотром разрушали или захватывали, и даже не раз. Допускать на вверенной ему ветви Иггдрасиля повторения подобных картин Тор не собирался.

К моменту, как встал рунный якорь, и Зона Тишины спокойно загудела вокруг ложа отца, руки Тора были развязаны, и он мог не оглядываться на Сон Одина.

С оставшимися артефактами Эйтри управился в срок; второй наруч под Камень Реальности и обруч под Камень Разума были готовы; сам Эйтри, как обычно лаконично отправил через магический канал только одно слово: «жду».

Тор решил начать с Камня Разума.

Где он сейчас находится, Тор точно не знал. В одном из вариантов будущего, которое он видел, камень уже оказался в руках Таноса, в другом хранился как экспонату некоего Коллекционера, а в третьем вообще просто дрейфовал в космосе. Какой именно вариант произошёл, Тор сказать не мог, но это и не имело особого значения, ведь Тор заберёт камень независимо от того, кто им сейчас владеет; церемониться, являясь владельцем двух камней, Тор не собирался.

Да и прятаться, после того как использовал камни в открытую, Тор не видел смысла; Вселенная уже узнала, что в Девяти мирах находится носитель Камней Бесконечности.

Тор нашёл Локи в его покоях.

— Брат, я иду за остальными камнями, прошу, останься во дворце. Присмотри за матерью и за коконом. Если до покоев отца каким-либо образом дойдёт нежелательный энергетический импульс, гаси его. Мама справляется, но вместе надёжнее.

Локи смешал в своём взгляде ехидство и братскую готовность.

— Ладно, регент. Я постерегу твоё хозяйство, пока ты ищешь себе новую игрушку… или проблемы на задницу.

— Спасибо, брат,— улыбнулся Тор.

— Не благодари. Но помни, если что — мать дороже, чем все твои игрушки.

— Всегда помню.

— Тогда удачи.

Хеймдалль стоял на своём месте у золотых ворот.

— Регент.

— Хеймдалль. Сейчас будем искать Камень Разума.

Хеймдалль чуть нахмурился.

— Мой взор не может смотреть на такую глубину.

— Знаю. Поэтому я усилю его.

Тор положил правую ладонь на плечо стража. Камень Силы отозвался горячей послушной дрожью.

— Направь свой взор в пустоту, в тёмные сектора космоса. Камнем Силы я буду посылать через тебя импульсы энергии. Камень Разума отзовётся резонансом на эти импульсы, их природа схожа. Скорее всего ты увидишь его не глазами, а услышишь, как «шёпот», внезапное давление на разум, исходящее из конкретной точки пространства.

Хеймдалль кивнул.

Импульс мощной энергии пошёл от наруча через ладонь в стража. Тор отмерил энергию насколько мог аккуратно, но Камень Силы есть Камень Силы, и даже малая доля для того, кто получал её извне в искру, оказалась не слабой по любым меркам. Хеймдалль, никогда за свои тысячи лет не испытывавший ничего подобного, вскрикнул. Сквозь зубы. В его золотых глазах полыхнул фиолетовый свет, и взор стража пробил границы миров, и ушёл в безжизненную глубину космоса так далеко, как никогда раньше.

Тор пытался удержать импульсы ровными.

— Прости, друг, — сказал он негромко. — Я знаю, энергия камня грубая.

— Ничего, — выдохнул Хеймдалль. — Терпимо.

И через мгновение:

— Вижу. Храм на планете Калиш. Заброшенный сектор. Камень висит над пьедесталом в силовом коконе, хранителей не наблюдаю.

Как и в прошлый подобный раз, Тессеракт сам определил и запомнил координаты. Тор убрал руку с плеча стража. Хеймдалль слегка пошатнулся, но удержался сам, и через мгновение стоял уже как всегда прямо.

— Спасибо, Хеймдалль.

Тор шагнул через Вселенную в храм к Камню Разума.

Планета Калиш встретила его сухим жёлтым воздухом и тенью храма, давно стоявшего тут без хозяев. Каменные ступени уходили вниз в безжизненную пустошь; Тор оказался в открытом внутреннем зале, без свода, с пьедесталом в центре. Над пьедесталом стоял светящийся силовой барьер, и в этом барьере, не касаясь его стенок, неподвижно висел жёлтый камень; горящий энергией во всех спектрах, с той особой пульсацией, которая отличает Камень Разума от любого другого камня. Но пульсация энергии не выходила за пределы барьера.

Тор не успел сделать шаг, как в эту самую секунду в нескольких метрах от него ткань пространства дрогнула.

Это было чужое пространственное перемещение какой-то неизвестной ему природы. Тор мог бы заблокировать это перемещение усилием воли, в конце концов у него есть Камень Пространства, но не стал. Ему стало любопытно.

Танос?

Возможно, и тогда он разберётся с этой потенциальной будущей проблемой здесь и сейчас.

Во вспышке перехода в десяти шагах от Тора вышли четверо разумных.

Тор посмотрел на них и сразу узнал их из своих видений. В этой реальности они ещё не существуют и, вряд ли теперь вообще появятся.

Первым был Железный Человек. Высокий, в красно-золотом технологичном костюме, с прорезями для светящихся глаз и с реактором в груди. В обычной жизни этого Железного Человека звали — Брюс Уэйн, миллиардер, филантроп и гений. Имя Тор запомнил твёрдо: оно было в видении одно, и другого не подразумевалось.

Вторым был статный воин с щитом из вибраниума с рисунком пятиконечной звезды посередине. На воине была форма того фасона, какие Тор видел в видениях у Капитана Америки. Только Капитан Америка в этих видениях, насколько Тор помнил, был… женщиной: суперсолдат Пегги Картер. А этот Капитан Америка — мужчина. Тор посмотрел на него ещё раз на всякий случай, мужчина никуда не делся. Видения, подумал Тор, раньше как-то бережнее обходились с такими подробностями.

Третьим был мелкий парнишка в красно-синем обтягивающем костюме с маской на лице и узором паутины. Человек-Паук.

И четвёртым — высокий, узколицый, с небольшой бородкой и в красном магическом плаще. Доктор Стрэндж. Верховный маг Земли, занявший в будущем эту должность после смерти Древней.

Все четверо также смотрели на него.

— Тор, что ты здесь делаешь?! — первым не выдержал Человек-Паук. Голос у него из-под маски шёл слегка приглушённый, мальчишеский.

— Тот же самый вопрос я могу задать и вам, — спокойно ответил Тор.

— Мы пришли за Камнем Разума.

— Как и я.

— Постойте, друзья, — сказал Капитан Америка тоном командира. — Это не наш Тор. Это Тор из этой Вселенной.

— Всё так, — подтвердил Тор.

— Но зачем тебе Камень Разума?! — возмутился Человек-Паук с той ноткой искреннего недоумения, какая бывает у молодых героев, привыкших считать себя всегда правыми.

— Чтобы противостоять Таносу и другим угрозам Асгарду.

— Поняяятно, — протянул Человек-Паук. — Но нам этот камень тоже нужен.

— Вы его не получите, — сказал Тор. — Уходите, пока я не убил вас.

— А не много ли ты на себя берёшь, здоровяк? — встрял Железный Человек с насмешливым тоном.

— Немного, — ответил Тор.

И создал внутри их тел по одной микроскопической реверсивной чёрной дыре.

Их разорвало в ту же секунду.

Каждое тело расщепило на тонкую тёплую кровавую взвесь, которая в следующее мгновение должна была осесть на каменный пол храма красным мокрым облаком, но не осела.

Время дрогнуло.

Кровавая взвесь, висевшая в воздухе, собиралась обратно. Сначала кости, затем мышцы, остальная плоть, костюмы. И через секунду все четверо стояли там же, целыми, но с ошарашенными лицами.

Человек-Паук ощупывал себя везде.

— Парни, — сказал Железный Человек протяжным тоном, — нас что, только что распылило?

— Да, — ответил Доктор Стрэндж тяжёлым голосом. — Я воспользовался Глазом Агамотто и обратил нашу смерть вспять.

Тор посмотрел на него с настоящим уважением.

— Ты хорошо обращаешься с Камнем Времени, Стивен Стрэндж.

На лице Доктора Стрэнджа промелькнуло недоумение, он помолчал секунду.

— Вообще-то меня зовут Бенедикт Камбербэтч.

Тор посмотрел на него внимательнее.

— Но Верховный маг Земли — это ты?

— Да, я.

— Тогда имя неважно, — сказал Тор.

И, оглядев четверых, добавил спокойно:

— Как вы уже поняли, я могу убивать вас вечность. Хотите?

Человек-Паук поёжился.

— Не особо.

Капитан Америка поднял руку в примирительном жесте.

— Я Стив Роджерс. Прошу переговоров. Мы можем обсудить эту ситуацию?

— Обсуждать нечего, — ответил Тор. — Вы хотите забрать Камень Разума из моей Вселенной, чтобы спасти свою. Только моя Вселенная без Камня Разума разрушится. Вы ничем не лучше Таноса.

— Погодите! — снова вмешался Человек-Паук. — Он ведь прав. Как их Вселенная будет без одного Камня Бесконечности?

— Майлз, — мягко поправил Капитан Америка. — Мы же с тобой обсуждали. Когда мы завершим все свои дела, мы вернёмся сюда, в этот же момент, и вернём камень обратно.

— Нет. — Тор перевёл взгляд на Капитана Америка. — Это не так работает, Стив Роджерс. В тот момент, когда вы заберёте камень, в Мультивселенной образуется отдельная ветка новой Вселенной, в которой камня нет, и никогда не будет. Вы вернёте камень в другую ветку. Моя же — схлопнется. Я этого не допущу.

Он помолчал и добавил:

— Поэтому последнее предупреждение. Либо вы сейчас уходите, либо умрёте снова. И снова. Столько раз, сколько потребуется, чтобы вы всё поняли. У меня в запасе целая вечность.

Доктор Камбербэтч смотрел на него внимательно.

Тор прикидывал, что мог бы сейчас просто мгновенно телепортироваться к камню, схватить его и уйти прежде, чем кто-либо из этих четверых успеет моргнуть. Вот только Камень Времени у мага портил картину, вдруг Камбербэтч сможет откатить мгновение обратно, и тогда бы Тор вернулся на старт, и всё повторилось бы.

— Время вышло, — сказал Тор.

— Постой! — поднял руки Камбербэтч. — Мы уходим.

— Что? — возмутился Железный Человек. — Бенедикт, ты с ума сошёл?! Нам нужен этот камень!

— Тони. — Голос у Камбербэтча был усталый. — Мне проще найти другую Вселенную, чем справиться с этим Тором. Ты не понимаешь. У него два Камня Бесконечности. Он сильнее нас. Я просмотрел будущее. Битва будет идти бесконечность — буквально. Прикрывать вас вечно я не смогу, когда-нибудь да ошибусь, понимаешь. Возможно, до конца этой битвы уцелеем только мы с ним вдвоём. А остальные умрут. Мы уходим.

Тор поднял бровь.

— Значит, тебя зовут не Брюс Уэйн? — обратился он к Железному Человеку.

— Нет, меня зовут Тони Старк, — раздражённо ответил Железный Человек. — Что за глупые вопросы?

— Не глупые. — Тор посмотрел на него спокойно. — Просто я знал тебя под именем Брюс Уэйн. С тем же лицом, реактором и ядовитым языком. Кто-то, выходит, переменил тебе имя и забыл нас предупредить.

Старк открыл рот. Закрыл. Видимо, не нашёл, что на это ответить.

— Идём, — повторил Доктор Камбербэтч.

И все четверо исчезли в пространственном переходе. Тор отслеживал их перемещение до самого конца, чтобы убедиться: они ушли в свою Вселенную, а не в какую-нибудь хитрую боковую складку, и трюков никаких не провернули.

Они ушли окончательно.

Тор остался один в храме.

Он подошёл к пьедесталу, сосредоточенным усилием воли развеял силовой барьер, который распался мелкими синеватыми искрами, и взял Камень Разума в руки.

В ту же секунду в голову пришёл шёпот.

Не голос, а мягкое касание разума, зов на грани слышимости, тянущий в ту сторону, куда было нужно Камню Разума. Тор почувствовал это касание, а также намерение подчинить его.

И заблокировал влияние Камнем Силы.

Камень Разума замолчал, он узнал в нём того, кто выше него, и почтительно отступил; вот только Тор не обманывался, это была лишь иллюзия победы, Камень Разума не отступит от своего.

Но сейчас шёпот стих.

Тор положил Камень Разума в изолирующий контейнер.

Перед уходом Тор не забыл подстраховаться: он развернул ткань пространства вокруг храма так, чтобы любой, кто захочет сюда переместиться, попал не сюда, а в корону местного светила. След своего собственного перемещения Тор размазал по тысячам ложных траекторий. Если ещё одна четвёрка захочет забрать камень — пусть попробует.

Из храма Тор сразу же перенёсся в Нидавеллир, к мастерской Эйтри.

Обруч и наруч лежали на отдельном верстаке, рядом с лёгкой подставкой под камень и с теми же длинными клещами, какими Эйтри в прошлый раз брал Камень Силы.

— Здравствуй, Эйтри.

— Здравствуй, регент. Принёс?

— Да.

— Тогда работаем.

На этот раз подгонка шла дольше. Эйтри предупреждал заранее: каждый следующий камень будет на порядок сложнее предыдущего, потому что приходится пересчитывать всю синхронизацию, чтобы новый камень не конфликтовал в теле владельца с прежними. На Камень Разума ушли почти сутки. Эйтри не отрывался от верстака; Тор в эти часы стоял рядом.

К концу суток обруч лёг на голову Тора.

Камень Разума отозвался не так, как два других.

Он не давал мощь как таковую, но расширял систему. Мир вокруг Тора расширился так, как расширяется зал, когда из него исчезают все стены: границы того, что Тор мог в этот миг узнать, или понять, отодвинулись далеко за пределы его воображения. Он понял, что, если бы захотел, мог бы сейчас прочитать мысли любого, кто в эту минуту существует во Вселенной. Или даже все мысли разом. Всех разумных.

И это была, пожалуй, самая глупая вещь, какую он бы мог с собой сделать.

Тор аккуратно отсёк эти желания. Камень Силы ограничил Камень Разума. Мысли теперь стали его собственными.

И в эту самую секунду Тор почувствовал вокруг себя не один взгляд из пустоты, как в прошлый раз, а несколько направленных вниманий — давящих, древних, разной природы, и каждое из этих вниманий несло в себе предупреждение или опаску.

Тор лишь молча кивнул.

Чужое внимание пропало.

Где-то Живой Трибунал повернул голову в сторону Девяти миров…

Эйтри смотрел на Тора, не отрываясь.

— Регент. Твоя аура снова изменилась.

— Знаю.

— Теперь она давит ещё и на мысли.

— Прости. Я сейчас её сожму.

Тор сосредоточился и втянул влияние своей ауры на реальность насколько смог. Эйтри коротко кивнул.

— Спасибо, регент. Стало легче.

— Тебе спасибо, Эйтри. Жди меня со следующим камнем.

— Хорошо. Бывай.

Тор кивнул и вышел из мастерской.

В коридоре, в боковом отсеке у станка работал молодой гном-подмастерье. Тор заметил его, ещё когда заходил к Эйтри, но не обратил пристального внимания. Сейчас снова скользнул по нему взглядом и резко остановился.

На рабочей доске висел чертёж, с которого подмастерье что-то стирал. Тор пригляделся. Восковая табличка, накладка к чертежу; на табличке до этого была пометка, Тор успел прочитать её ранее краем глаза: «поправить угол, иначе металл поведёт». А теперь подмастерье мягким нажимом пальца разглаживал воск, и пометка уходила в небытие.

И после её исчезновения гном посмотрел на чертёж так, будто теперь на нём всё правильно.

Тор подошёл к нему.

— Что ты хотел исправить?

Подмастерье опустил голову вниз на Тора. Спокойно и без страха.

— Ничего, регент.

Тор знал: гномы плохо лгут; их учат ковать, а не обманывать. Подмастерье говорил правду, вот только эта правда родилась у него в голове только что. Тор уже видел, мысли в его голове путаются.

Тор посмотрел на чертёж внимательно.

Угол действительно стоило поправить. Сплав, по прикидке, поведёт градусов на семь к восьмому циклу нагрева, и шов даст микротрещину.

Тор помолчал.

Потом развернулся и пошёл обратно в мастерскую Эйтри.

Эйтри поднял голову от наковальни.

— Что-то забыл, регент?

— Эйтри, — сказал Тор спокойно, — мне нужен ограничитель.

Эйтри отложил молот полностью. Это был его особый знак внимания.

— Ограничитель чего?

— Моей ауры.

Эйтри прищурился. Хмыкнул.

— Обычно боги просят сделать их сильнее.

— Я уже достаточно силён, — сказал Тор. — Теперь мне нужно научиться не ломать тех, кто рядом.

Эйтри помолчал. Потом кивнул одобрительно.

— Сделаем, регент. Опиши конкретно, что ты хочешь.

Тор объяснил все параметры.

И только потом переместился в Свартальвхейм.

Глава 20. Камень Реальности

Тянуть с четвёртым камнем не имело смысла. Вселенная уже знала, что в Девяти мирах находится носитель трёх камней. Четвёртый, последний из тех, какие Тор решил собрать, спрятан в этом мире, в закрытой Бором тысячелетия назад пространственной складке. Забрать его сейчас было самое время.

Тёмные пески у ног лежали неподвижно. Над головой висело сиреневое небо.

Тор мысленно коснулся Тессеракта. Тот отозвался спокойно, за прошедшие месяцы он стал для Тора рабочим инструментом, сейчас он лучше других камней подходил для дела, ради которого Тор прибыл в Свартальвхейм. Тор поставил камню задачу: показать в этом мире пустоты, где метрика пространства искривлена, или где есть искусственные разрывы.

Тессеракт показал.

Не одну точку, как Тор ожидал, а целую россыпь мелких локальных аномалий и одну крупную, которая сразу же отозвалась нужным спектром, как только Тор послал в неё микроимпульс энергии. Он переместился к аномалии. Под слоем чёрного песка Тор чувствовал пространственный шрам. Древний, невидимый для обычного глаза. Грубый шов в месте, где реальность «пришита» к карманному измерению, в которое Бор поместил и запечатал Камень Реальности.

Тор мог видеть благодаря камням, что по шву ползли едва заметные тёмные плетения, мощные древние руны, какими Бор когда-то заклинал свои печати на вечность.

Но «вечность» понятие относительное. Особенно когда против неё выходит владелец трёх Камней Бесконечности.

Камень Пространства сделал то, что умел делать лучше всего, мягко раздвинул границы между мирами в одной отдельно взятой точке. Пространство перед Тором пошло мелкой видимой рябью и треснуло. Через эту трещину в этот мир потянуло чужим холодом.

На печати Бора давил Камень Силы.

Их ставил не дилетант; они поддавались напору неохотно, каждая из древних рун вспыхивала перед выгоранием мощным всплеском магии. Тор перегружал и выжигал их по одной. Печати стояли хоть и божественные, но для него это была работа всего на несколько минут.

Когда последняя руна погасла, шов разошёлся.

И из разошедшегося разлома вырвалось то, ради чего Тор сюда и пришёл.

Тор знал, что Камень Реальности не был камнем как таковым, и думал, что готов ко всему. Вырвавшаяся из складки густая тёмно-красная вязкая субстанция метнулась к нему агрессивно и жадно.

Тор использовал Тессеракт; пространство вокруг субстанции свернулось в тиски, в этакую пространственную клетку, в которой её можно было бы спокойно покорить.

С тремя камнями Тор расслабился. Посчитал, что четвёртый ему не опасен.

Вот только он ошибся.

Камень Реальности не работал с пространством; он буквально работал с реальностью. И в ту секунду, когда пространственная клетка должна была захлопнуться вокруг него, субстанция изменила сами законы своего бытия так, что для неё пропало само понятие «клетка». Она проскользнула; не сквозь стенки, нет, а сквозь определение слова клетка, и оказалась прямо перед лицом Тора.

Тор успел только подставить левую руку.

Жидкость впиталась в кожу мгновенно, не оставив на тыльной стороне ладони ни следа, и пошла по венам дальше, к плечу.

Тор перекрыл её движение дальше по телу энергией Камня Силы.

Камень Силы выставил границу и Камень Реальности упёрся в эту границу, как в невидимую стену и остановился, но давление не прекратил.

И начал менять ту часть руки, которая уже была им занята.

Боль пришла такая, какую Тор за тысячу с лишним лет не испытывал ни в одном бою. Материя, из которой состояла плоть его руки, переставала быть прежней. Кожа пошла волдырями и опухолями, поменяла цвет на красный, потом чёрный, затем лиловый. Из-под кожи начали вылезать наружу шипы и тонкие корявые отростки, растущие в стороны как ветки. Кость стала желеобразной.

Это была чудовищная мутация.

И она пошла бы дальше, если бы Тор её вовремя не остановил.

Он сконцентрировался на руке. Включил в работу все три камня одновременно: Тессеракт, чтобы удержать пространство руки в его прежней форме; Камень Силы, чтобы давить своей волей чужую; Камень Разума, чтобы держать в голове все эти действия одновременно несколькими параллельными потоками сознания. И начал выдавливать Камень Реальности из своего тела.

Минута. Две. Десять. Время Тор не считал.

Камень Реальности сопротивлялся, как дикое живое существо, которое не хочет уходить из своего логова. Он пробовал расширить захват, пробовал прорваться сквозь барьер, пробовал изменить само определение собственного присутствия в теле. Тор гасил все попытки.

И постепенно, медленно, на пределе, выгонял субстанцию наружу.

К концу той вечности, в которую он вкладывал каждое своё усилие, последняя капля Камня Реальности вышла наружу из его руки и зависла перед ним в воздухе мутным красным сгустком. Рука Тора, страшно изменённая, медленно возвращалась к прежнему виду.

Когда рука снова стала рукой, Тор посмотрел на болтающийся перед ним Камень Реальности.

И сжал его Камнем Силы. Направленным силовым полем. Жидкость под этим давлением начала уплотняться. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Пока не превратилась в твёрдый тёмно-красный кристалл.

Камень Реальности, перейдя в кристаллическую форму, перестал рваться к телу Тора.

Тор открыл изолирующий контейнер и положил камень внутрь.

В Нидавеллире ничего не поменялось, Эйтри встретил его возле мастерской.

— Последний?

— Да.

— Хорошо.

Работа на этот раз шла дольше всех предыдущих. Эйтри, когда увидел кристалл, постоял, прислушался к нему всеми своими чувствами, потом отошёл, взял с дальней полки два дополнительных инструмента, которых раньше не показывал, вернулся, снова прислушался.

— Регент.

— Что.

— Этот камень мне нравится меньше других. Он не хочет, чтобы его куда-то помещали. Я с ним справлюсь, но мне нужна неделя.

— Значит неделя.

— И ты эту неделю должен быть рядом. Не отходи. Я буду регулярно перепроверять твою искру и магию, и сверять их с артефактом. Баланс должен быть идеальный.

— Хорошо, Эйтри.

Эйтри приступил к работе над по сути великим артефактов, если считать комплект как единое целое. На этом наруче он сделал гнездо особой конструкции, окружённое двумя сотнями рун, образующих круги со своим назначением: один гасил собственную волю камня, второй удерживал кристаллическую форму, третий синхронизировал его с тремя другими.

К концу недели Тор надел наруч на левое предплечье.

И в ту же секунду ощутил себя всемогущим.

Это было не так, как он ощущал себя с предыдущими камнями. Камень Пространства, Камень Силы и Камень Разума давали каждый свою отдельную силу; четыре камня у одного владельца, с верными артефактами, давали — совокупность. Совокупность была качественно иной величиной. Тор в эту секунду как будто держал в руках всю Вселенную; он вдруг понял, что мог бы сейчас, не сходя с места, переписать почти любой её закон. Сделать с любой звездой или с любым народом что угодно. Перекроить судьбу. Стать тем, кто стоит во Вселенной выше всех остальных.

И в этот же миг, почти не отделимо от ощущения силы, в голове появилась крамольная мысль, которой никогда там не было.

«А может, собрать все шесть камней? Может, и в самом деле — править Вселенной? Я смогу.»

Но мысль была не его.

Тор это понял, хоть и не сразу. Это говорил Камень Реальности через Камень Разума. Их симбиоз плёл тонкую невесомую вязь обмана. Камень Реальности в кристаллическом теле всё-таки нашёл лазейку через мысленное измерение; тонким шёпотом, который имитировал собственные мысли носителя.

Тор поставил ментальный блок.

Камень Силы по его команде придавил волю камней и показал своё главенство, без возможности спорить; шёпот в голове Тора стих.

Но он на этом не успокоился. За прошедшие месяцы он успел понять про камни одну простую вещь: они не сдаются. Они временно отступают.

Поэтому Тор тут же поставил у себя в голове дополнительные жёсткие блоки.

Камень Разума давал ему возможность держать одновременно несколько потоков сознания. Обычно Тору хватало одновременно трёх: один для текущих дел, второй для отслеживания общей картины мира, третий для контроля ближайшего пространства. Сейчас он выделил ещё один отдельный четвёртый поток только для одной задачи: следить за состоянием собственного разума. Каждое движение, каждая мысль, каждый импульс желания, идущие вразрез с его эталонным образцом, должны были проходить через этот поток. Если покажется что-то подозрительное, то Камень Силы должен омыть его сознание своей энергией.

Поток включился и начал работать.

Тор выдохнул.

Эйтри смотрел на него внимательно.

— Регент. Вокруг тебя теперь видимый ореол.

Тор осмотрел себя со стороны. И вправду, над кожей колыхалось тонкое золотое марево, как горячий воздух над раскалённым металлом. Оно было видно даже немагическим обычным зрением.

— Мда.

— За обычного разумного ты теперь не сойдёшь, даже если захочешь.

— Знаю. Но мне так-то и не нужно.

— Тогда я закончил.

— Спасибо, Эйтри.

— Пожалуйста.

Тор постоял мгновение.

— У нас ещё много дел впереди, я зайду позже.

— Хорошо. Знаешь, где меня искать.

Из мастерской Тор шагнул в пустоту космоса.

Симбиоз Камня Реальности и Камня Разума, теперь устойчиво державший между собой связь, дал ему за полвдоха координаты потерянного флота тёмных альвов. Король Малекит и остатки его расы в эту эпоху спали глубоким сном, они дрейфовали в открытом космосе, в режиме невидимости.

Один из тех вариантов будущего, в котором Малекит просыпается, хранился в памяти в особом месте; ведь именно Малекит убил Фриггу. Но теперь этого не произойдёт никогда.

Он переместился прямо на флагман флота. Появился в командном зале корабля, перед самым саркофагом, в котором лежал Малекит.

Экипаж, спавший вместе со своим господином, уже ворочался в стазис-капсулах на грани пробуждения.

Сейчас Малекит просыпался потому, что Камень Реальности проявился в этой Вселенной; камень и Малекит были привязаны друг к другу старыми узами.

Тор не дал им проснуться.

Как мать ведёт ладонью по голове просыпающегося ребёнка, чтобы он спал дальше, также и он провёл по всему флоту единым широким движением воли импульс энергии. Камень Разума, подкреплённый Камнем Силы, погрузил весь флот обратно в сон. Глубже прежнего.

Малекит в саркофаге снова замер.

Тор постоял мгновение над ним.

Он мог распылить весь флот одной мыслью. Но не стал. У Тора были другие планы на тёмных альвов.

Затем переместился в Асгард, к покоям матери. Он мог бы переместиться сразу к ней, но решил, что это будет невежливо, и поэтому зашёл в её покои пешком. Свою ауру он сжал максимально сильно.

Фригга сидела за станком.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, сын.

— У меня к тебе разговор.

— Слушаю.

Тор сел на скамью.

— Я собрал четыре камня, как и собирался. Первый этап моего замысла окончен.

Фригга кивнула. Узор под её пальцами шёл ровно; пальцы не дрогнули.

— Что будешь делать дальше?

— Усиление защиты Девяти миров. И перевод бесполезных миров в разряд полезных. Слушай, мама.

И Тор изложил свой план.

Тёмные альвы. Они не вымерли и сейчас спят; Тор об этом сегодня позаботился. Бесконечно держать их в спящем виде он не собирается. Когда придёт время, он их разбудит. Альвы владеют уникальной школой работы с тёмной материей и чёрными дырами, и терять её не хочется. Тор превратит Свартальвхейм из чёрной пустыни в научный и производственный центр, с лабораториями, кузницами и верфями. Альвы станут верными вассалами и будут жить ради Асгарда.

Йотунхейм и Муспельхейм. На эти два мира у него особые планы. Издревле они стоят друг против друга зеркалами, как лёд и огонь. Тор хочет связать их вместе в работающую пару. Муспельхейм превратит в энергетическую батарею, дающую Девяти мирам энергию, а Йотунхейм в охлаждающую систему, которая эту батарею сдержит. Так оба мира взаимно ослабят друг друга, одновременно работая на Асгард.

Хельхейм. Тор пока запечатает его сильнее, чем он запечатан сейчас. Из-за Хелы. Тор знает о существовании старшей сестры. Но убивать сестру Тор не собирается. Пусть пока сидит в заточении дальше, это лучшее, что он может дать ей сейчас.

И последним обсудили Мидгард.

— Хоть это и не пустой мир, мама, но там нет никакого порядка. Опасность он несёт огромную, потому что внутри него зреет дитя целестиалов.

После его слов у Фригги резко расширились глаза.

На её обычно спокойном мудром лице на короткий миг появился испуг.

— Откуда, — сказала она тихо, — откуда ты это знаешь, сын.

— Я расскажу всё позже, мама. Как и обещал. Пока я ничего не буду с ним делать; и будить его раньше срока не собираюсь, потому что разбуженное дитя такого порядка для Мидгарда — это конец. Мне нужно установить на Мидгарде порядок, чтобы никто другой это дитя не разбудил по случайности.

Фригга помолчала.

Потом кивнула уже своим обычным медленным точным кивком.

— Хорошо, сын. Я тебе верю и поддержу. Я вижу, что ты хочешь сделать Девять миров крепче и безопаснее. У меня к тебе только одна просьба, всё та же. Будь осторожен. Не перешагни ту черту, после которой в тебе начнёт говорить не сын Одина, а камни.

— Хорошо, мама, я постараюсь. Спасибо.

Тор поцеловал её в висок и вышел.

Из её покоев Тор пошёл к отцу.

Зона Тишины работала бесперебойно. Тор усилил кокон, и аккуратно добавил ещё один внешний слой, который теперь обеспечивал отцу почти полную неприкосновенность. Один не проснётся раньше срока.

Тор нашёл Локи в его покоях. Тот сидел за длинным столом, заваленным какими-то магическими записями.

— Тор.

— Брат.

— Ну и?

— Локи, мне нужна твоя помощь в расчётах плетений, рун и артефактов для огромных мировых ритуалов. Тебе это интересно?

Локи помолчал секунду.

— Конечно интересно, — сказал он с привычной усмешкой. — Что ещё ты задумал? И когда мы уже захватим всю Вселенную?

Глава 21. Свартальвхейм

С Камнем Разума Тор взаимодействовал как с нестабильным плетением божественного уровня, также внимательно и со всеми мерами предосторожности.

И главная опасность заключалась даже не в его силе, хоть её и хватало, а в том, что он не действовал напролом. Он не рвался сожрать тело, как Камень Реальности, и не давил мощью, как Камень Силы. Он не вторгался, а потихоньку подтачивал. Тонко, медленно, через мысль, через настроение, через подсказки, имитирующие собственный ход рассуждения. Если бы Тор за прошедшие десятилетия не натренировал ментальную защиту, то Камень Разума подчинил бы его уже в первый месяц владения. Также обруч сдерживал его влияние настолько сильно, насколько был способен великий артефакт, выкованный гномами. Доминирующая энергия Камня Силы выступала в этой связке энергетическим коконом вокруг сознания: любую попытку Камня Разума навязать свою волю Тор буквально мог выжечь чистой мощью.

Но отказываться от помощи Камня Разума Тор не хотел. Слишком полезный инструмент. Просто работать с ним нужно было осторожно и аккуратно.

Помимо телепатии и предельной чувствительности к чужим мыслям, этот камень давал ускорение собственного сознания. Носитель начинал соображать в тысячи раз быстрее обычного и видеть в законах Вселенной и магии те закономерности, которые без камня казались бредом или совпадением. Это превращало разум в инструмент, который позволял работать с мыслями и идеями на скорости, которая, казалось, обгоняет всю Вселенную. Хотя злоупотреблять подобным режимом не следовало. Лишь краткие сеансы по точечным вопросам. Иначе существовал риск дать камню слишком большой доступ к разуму.

Была у камня и другая функция, которую Тор сейчас собирался применить; она заключалась в том, что Камень Разума умел не только слушать чужие мысли, но и позволял передавать свои. Если владелец Камня Разума хотел, он мог послать свою мысль во все уголки Вселенной любому, кто был способен её воспринять. Тор отправил сообщение во Вселенную, которое услышат только те, кому нужно. Обычные существа его не получат; их разум слишком примитивен для такого; а вот высшие сущности, боги, могущественные маги, разведки развитых межгалактических цивилизаций и прочие наблюдатели, в эту самую секунду исподтишка глядящие в сторону Девяти миров, услышат.

Сообщение было коротким.

«Я Тор, сын Одина, бог грома, регент Девяти миров и владелец четырёх Камней Бесконечности. У меня нет цели собрать все шесть камней. Я не претендую на власть во Вселенной, кроме своих владений. Асгард не выйдет за пределы Девяти миров, если нас не вынудят. Я навожу порядок в своём доме так, как считаю нужным. Любая агрессия в сторону Девяти миров будет караться смертью и уничтожением.»

Сообщение разошлось от него по Вселенной мысленной волной, передавая сигналы от разума к разуму через все слои мироздания. И в следующее мгновение Тор почувствовал, как на эту волну отозвались многие. Внимание, которое до этого ощущалось им рассеянным потоком, собралось в один пучок, направленный прямо на него. И каждый взор в этом пучке взвешивал его слова по-своему.

Часть из них, поняв его позицию, ушла. Тех, кто боялся или наоборот рассчитывал увидеть в Торе нового покорителя Вселенной, услышанное успокоило: им стало неинтересно.

Но часть осталась, и их внимание стало плотнее; они не успокоились. Это были те, кто не верил его слову, или те, у кого были собственные причины интересоваться владельцем четырёх Камней Бесконечности. Тор отметил таких и пока оставил в покое. Их время наступит позже.

И только одно сообщение он получил в ответ.

Сообщение пришло не словами. Это был короткий и ёмкий поток образов, насыщенный по смыслу до предела; в каждом образе уложен пласт значений, который в обычной речи занял бы час на объяснение. Тор принял это сообщение максимально серьёзно.

Ведь с ним говорил Живой Трибунал.

Судья. Высшая инстанция во Вселенной, та, перед которой склоняются и Целестиалы, и те, кого называют богами.

Тор без камней для него всего лишь воин с молотом.

Если перевести все образы на простые слова, то Трибунал предупреждал.

Тору не следует ломать реальность. Тору разрешено пользоваться только частью силы камней, которая не дестабилизирует ткань самой Вселенной. Он не выдавал запрет на использование вообще, но ставил ограничение на бесконечное. Если Тор сможет держать границу сам, то Трибунал не вмешается. Но если не сможет — Трибунал заглянет в гости.

Тор согласился в ту же секунду.

Он и без предупреждения не собирался бездумно курочить реальность; ему это было не нужно. Он перестроит миры, но в определённых рамках.

Но сразу же, может быть, под влиянием Камня Разума, может быть, от своей собственной врождённой импульсивности, Тор добавил условие.

Девять миров — это его вотчина. Если кто-то нападёт на них, то он ответит во всю силу без оглядки на Трибунала. Он защитит свой дом любыми способами, какие покажутся ему необходимыми.

Трибунал молчал секунду. Может быть, две. По его меркам это было так же долго, как для смертного — годы.

Потом Трибунал ответил.

За глупцов, нападающих на владельца четырёх Камней Бесконечности, Трибунал не в ответе. Тор может делать с ними, что угодно. Договор заключён.

И Трибунал закончил разговор.

Тор остался один со своими мыслями и с ощущением, что только что получил карт-бланш на всё, что было ему нужно.

Дальше Тор начал реализовывать свои планы.

Камню Разума он давал чёткие конкретные запросы, поставленные так, чтобы поменьше контактировать с ним напрямую. Как с твоей помощью подчинить сознание разумного, не убивая в нём личность и творческое мышление? Как создать из мира источник энергии для других миров, не истощая его? На каждый запрос Камень Разума давал полный многослойный ответ; а вместе с ответом сам же помогал в усвоении этого ответа, разворачивая знание в голове Тора так, как будто он владел им всю жизнь.

Но после каждого такого сеанса Тор проводил чистку. Камень Силы проходил по сознанию волной, не разрушая те знания, которые Камень Разума только что туда вложил, но смывая всё, что Камень Разума мог попытаться подложить поверх этого. Этакое очищение разума. После него в голове Тора оставалось только то, что ему было нужно.

И всё это шло на фоне того, что все четыре камня работали в пассивном режиме и давали Тору поток информации о состоянии всех Девяти миров сразу. Краем сознания он постоянно отслеживал ситуацию в них, чувствовал любое напряжение. Если бы где-то возникла угроза любому миру, то он переместился бы в нужное место в то же мгновение.

Поэтому Тор спокойно занимался своими делами.

Сперва он переместился в Нифльхейм.

Печати на Хельхейме стояли нерушимые, но Тор знал, это только до тех пор, пока жив Один. А Один не вечен. В будущем, которое видел Тор, Хела выйдет из заточения, и им придётся сражаться. Он не желал этого, поэтому усилил печати. Наложил поверх старой магии свою, в которой тяжёлые плетения четырёх камней связали древние руны в новый, более прочный каркас. Хельхейм закрылся ещё на один глубокий слой. Теперь печати держались не на жизни Одина, а на силе четырёх Камней Бесконечности. Хела не выйдет, пока стоит этот каркас.

Затем Тор занялся тёмными альвами.

С ними было сложнее, и одновременно проще.

Тор переместился в командный зал флагмана Малекита, к саркофагу, в котором тот лежал. И аккуратно проник в его сознание. Разум древнего альва был тёмный и сложный, но Тор прошёл сквозь все ментальные щиты, не заметив сопротивления, и узнал всё, что нужно.

Тёмные альвы были фанатиками и естественными врагами асов, но в этом не было их вины, они просто родились такими, точнее такими их сделала Вселенная. Когда нынешняя Вселенная только образовалась, ещё до появления Света, она была гораздо-гораздо темнее. Тёмные альвы доминировали в этом первозданном хаосе.

По мере расширения космоса появлялось всё больше звезд, свет стал доминировать. По сути для альвов это была экологическая катастрофа. Их прежний мир «светлел» против их воли.

К моменту войны с Бором, дедом Тора, тёмные альвы уже были вымирающей расой. Они жили в Монолитах-Ковчегах, которые блокировали свет звезд, и выходили наружу только в масках или под защитой магии. Их существование превратилось в постоянную борьбу за сохранение остатков тьмы.

Малекит решил вернуть всё назад.

Он не был каким-то карикатурным злодеем из историй скальдов. Просто последний вождь народа, который всё ещё помнил родную Вселенную, и который не мог смириться с тем, что эту Вселенную у них забрали.

Тёмные альвы во главе с Малекитом решили, что, если Вселенная стала для них слишком яркой, её нужно погасить. Малекит хотел использовать Камень Реальности во время Конвергенции Девяти миров, чтобы превратить всю материю обратно в Тёмную материю, стереть понятие света и вернуть Изначальную Вселенную.

Если бы он преуспел, то Асгард, мидгардцы, любая другая раса, всё живое во Вселенной, кроме самих тёмных альвов, перестало бы существовать, превратившись в холодный вакуум.

Бор тогда вышел против него буквально как защитник Света. Стоял вопрос выживания всех остальных рас. И Бор победил. Малекит сбежал с остатками выживших тёмных альвов. Они спрятались в открытом космосе, сами себя поместили в состояние анабиоза в Монолитах-Ковчегах, и ушли в режим невидимости, дожидаясь следующей Конвергенции, чтобы попробовать снова.

Тор считал всё это из разума Малекита за полвдоха.

И принял решение.

Уничтожать их он не собирался. Это было бы слишком просто и расточительно. Тёмные альвы при всей своей жестокой природе несли в себе уникальное наследие — искусство работы с тёмной материей и с чёрными дырами, каковым не обладала ни одна из остальных рас Девяти миров. Их корабли-монолиты строились из чёрной материи. Их оружие, гранаты и пушки, использует микро-сингулярности. Их маскировка делала флот невидимым даже для Хеймдалля. Терять такие технологии Тор не хотел.

Поэтому Тор вторгся в разум всех тёмных альвов и перепрошил все установки.

Камень Разума позволил действовать тонко и не разрушать личности. Он не превратил их в безвольные куклы, это было бы неэффективно и нерационально. Тор оставил им интеллект, и инженерный гений, и даже не исправлял ненависть к свету, которая была в самой их сути, но запер в жесткие рамки лояльности. Что Тор изменил, так это направление, в которое они должны пустить всю свою неуёмную энергию.

Прежде целью жизни тёмных альвов была борьба со светом.

Теперь целью их жизни стало служение Асгарду.

Они оставались творцами. Но теперь их творчество было направлено в то русло, какое Тор для них выбрал: «Развитие технологий и производства ради процветания Свартальвхейма под эгидой Асгарда».

При этом Тор оставил в их разуме крошечный «маячок», незаметный для носителя, который сработает автоматически, если уровень лояльности упадёт ниже определенной отметки. Тессеракт позволит этому сигналу дойти до Тора мгновенно, где бы он ни находился.

Затем Тор разбудил их всех.

И отдал команду: курс на Свартальвхейм. Прибудут, а там их уже будет ждать новый дом.

С флагмана Тор переместился в Свартальвхейм.

Тор собирался восстановить дом тёмных альвов. Для этого он перестроит целый мир, изменит саму реальность этой ветви Иггдрасиля.

Поверхность Свартальвхейма, расстилавшаяся вокруг мёртвой пустыней, под его волей поплыла. Песок ушёл, переплавился в нижние слои почвы. На его место вернулся чёрный плодородный слой, тот же самый, какой лежал в этом мире до того, как Бор и Один прошлись по нему. Побежали реки; поднялась флора, низкая, тёмная, не любящая света, живущая за счёт тьмы; восстановилась фауна, не вся, лишь необходимая для экосистемы и жизни альвов. Над миром Тор создал иное небо: абсолютно беззвёздное, с редкими мертвенно-бледными огоньками туманностей, в свете которых тёмные альвы умели видеть, и которые им не вредили.

В центре материка он восстановил столицу.

Воссоздал её полностью, с запасом. Тёмных альвов сейчас было немного, но когда-то они расплодятся; поэтому город, который Тор воздвиг, был рассчитан не на нынешнее количество, а на население в десятки раз больше. Архитектура высокая, тонкая, сужающаяся к небу. Лаборатории глубоко под землёй, многоэтажные, под поверхностью. Широкие кузни, с особыми плавильными печами, рассчитанными на сплавы тёмной материи. И на орбите планеты верфи, чтобы тёмные альвы могли строить свои корабли-монолиты.

Всё это Тор поднял из земли единым непрерывным движением магии Камня Реальности и единым же поддерживающим напором Камня Силы. Камень Разума вёл расчёты, а Камень Пространства координировал.

Тор впервые использовал камни на таком уровне мощи, и это было восхитительно.

Вот только также впервые Тор ощутил подобную чудовищную тяжесть, физическую и ментальную.

Тор работал по-настоящему, на пределе.

Хоть он и был владельцем четырёх Камней Бесконечности, и любое дело должно быть ему по плечу, но Тор был ещё неопытен в работе со связкой из четырёх камней. Поток энергии, проходящий через него на изменение реальности целой планеты, оказался такого порядка, какой даже его божественное тело и искра выдерживали с натугой. Что-то внутри него начало рваться. Тонкие магические каналы, по которым идёт сила, под этим напором наполнялись до предела; аура его растянулась на грани разрыва.

И тут ему на помощь пришёл тот, про кого Тор незаслуженно забывал последние годы, сосредоточенный на рунах и Камнях.

Мьёльнир.

Верный молот, который он теперь даже не всегда носил с собой, и лежавший сейчас в его покоях во дворце, в эту секунду без зова, без приказа, сам пришёл к нему через ткань пространства, шлёпнулся в раскрытую ладонь, лёг в руку такой знакомой тяжестью, и заработал.

Мьёльнир умел впитывать почти любую внешнюю энергию: магические лучи, звёздное излучение, грозу, сейд, и, как сейчас выяснилось, силу самих Камней. Он принимал её, тянул в себя, сохранял в ядре, которое обладало фактически бесконечным объемом. Лишняя энергия, которая разрывала тело Тора, сейчас уходила в молот.

И всё же, даже с молотом, Тору было трудно.

Перекроить реальность вокруг целой планеты, по сути, воссоздать её с нуля, всё же это не та работа, в которой обходятся без последствий. В самом конце процесса он стоял в воздухе над главной площадью новой столицы Свартальвхейма, тяжело выдохнул, опустил Мьёльнир и понял, что всё. Ураган энергий вокруг него успокаивался.

Свартальвхейм вокруг него был таким, каким он должен был быть. Дом для возвращающегося народа был готов.

А Тор стоял с надорванной аурой и с повреждёнными магическими каналами, и с нетипичным для него головокружением, он по-настоящему дошёл до края своих возможностей.

Из Свартальвхейма Тор перенёсся в Орден Эйр.

Ничего необратимого с ним не произошло. Целители, увидев, в каком состоянии у регента магические каналы и тонкие тела ауры, ничего не сказали, лишь молча начали лечить. Он провёл там несколько недель. Рядом постоянно была Сильвия, и Тор это конечно же ценил.

Каналы лечились быстро, но вот аура восстанавливалась долго. К концу второй недели Тор ощутил неожиданное: после того напряжения, в которое он чуть не дошёл до черты, его энергосистема стала крепче, чем была до этого. Каналы расширились. Аура углубилась. Искра стала больше. Запас прочности тела вырос.

Тор лежал в палате, смотрел в потолок и думал, что каждое подобное приключение поднимает планку, на которой Тор стоит, ещё на ступень.

Тор закрыл глаза и позволил себе несколько часов сна.

Глава 22. Камень Души

Из палаты Ордена Эйр Тор вышел здоровым и полным бурлящей энергии.

Первое, чем он занялся, было дело, которое стояло в очереди ещё с того дня, когда он принял решение никогда не касаться Камня Души.

То, что Тор не собирается забирать этот камень, не значит, что во Вселенной не найдётся желающих. Танос, который в эту эпоху ещё шляется где-то по задворкам дальнего космоса, для нынешнего Тора теперь не страшнее муравья; но в одном из вариантов будущего, который знает Тор, он добирался до Камня Души, принеся в жертву дочь. Других претендентов в памяти было меньше, но они есть. Оставлять планету Вормир доступной было риском, который Тор себе позволить не мог. Он защищает Девять миров; и за пределами своих владений не собирается лезть ни в чьи дела, кроме одного — Камень Души должен остаться там, где сейчас находится, и не достаться никому.

Поэтому Тор решил изолировать Вормир.

Не покорять, уничтожать или охранять флотом, такое было бы слишком грубым и заметным. Тор собирался сделать Вормир невидимым. Чтобы ни одна сила во Вселенной, кому он нужен, даже не подозревала о его существовании.

План сложился быстро благодаря Камню Разума и тем тысячам параллельных потоков сознания, которые помогали делать расчёты. Выходило четыре этапа, по одному на каждый из четырёх камней.

Первым шёл Камень Разума.

Прежде чем приступать к самой планете, нужно было убрать упоминания о ней из общего инфополя Вселенной. У всех разумных рас, их историков, исследователей, искателей реликвий. При этом вмешательство должно быть тонким, без грубого отречения или вырезания, ведь подобное оставляет в чужой памяти дыры. Камень Разума, усиленный Тессерактом и Камнем Силы, послал через коллективное бессознательное всех разумных рас один-единственный импульс, который установил когнитивный фильтр.

Любой, кто в дальнейшем натолкнётся на упоминание Вормира или Камня Души, испытает скуку. Не запрет, страх или боль — скуку. Самую скучную скуку, какая только бывает на бесполезную информацию. Внимание само переключится на что-нибудь другое. Все легенды о Камне Души будут восприниматься как нелепые сказки, недостойные серьёзного исследователя.

Про Камень Души и так почти никто во Вселенной не знает, ведь для обычных разумных он является забытой мифологией. Высшие же сущности уловили влияние Тора и… не стали вмешиваться: им Камень Души был без надобности и раньше. На этом первый этап закончился.

Следующим шёл Камень Пространства.

Если кто-то всё-таки вспомнит или узнает координаты Вормира, а высшие маги и древние существа вполне могли, нужно было сделать так, чтобы эти координаты вели в никуда. Тор свернул пространство вокруг звёздной системы Вормира в Витки Ёрмунганда или Петлю Мирового Змея. Эта операция затрагивала основополагающие законы местной физики, и Тор её провёл аккуратно, не задев соседние сектора. Любой космический корабль, идущий к Вормиру по прямой траектории, теперь из-за искривления пространства просто огибал планету и выходил с другой стороны, не заметив, что прошёл мимо того, что искал. Для внешнего наблюдателя этот сектор космоса будет казаться абсолютно пустым.

Планета теперь существовала в пространственном кармане, отрезанном от обычной трёхмерной метрики Вселенной. Тор сделал её физически недосягаемой.

Третьим шёл Камень Реальности.

Нужно было убрать физические следы существования Вормира: массу, тепло, свет. Тор переписал в радиусе одной звёздной системы законы оптики и гравитации. Свет звёзд, проходящий через сектор Вормира, перестал преломляться и отражаться. Гравитационная линза планеты обнулилась. Вормир стал идеальным чёрным телом, невидимым ни для оптических телескопов, ни для гравитационных сканеров, ни для других приборов, которыми развитые межгалактические цивилизации исследуют космос.

Последним шёл Камень Силы.

Большой проблемой оставался энергетический фон самого Камня Души. Очень могущественный маг или сверхчувствительное к энергиям существо могли этот фон почувствовать даже сквозь все три предыдущих слоя маскировки. Тор окружил Вормир оболочкой из чистой энергии, которая гасила любые исходящие сигнатуры Камня Души. И, что было важнее, оболочка мимикрировала под естественный фон Вселенной, то самое реликтовое излучение, которое исходит в космосе отовсюду. Тор создал энергетическую Сеть Глейпнира для космических энергий, которая стабилизировала фон.

Когда четыре этапа завершились, Тор остановился и проверил свою работу.

Что увидит Танос или любой другой искатель, посмотревший в сторону Вормира?

Глазами — пустоту.

Сканерами — пустоту, соответствующую фону космоса.

Разумом — там ничего нет, и мне плевать на этот сектор.

Навигатором — корабль просто пролетит мимо, не задев планету.

Отлично. Камень Души теперь недостижим ни для кого, и скорее всего навсегда.

Сокрытие целой планеты даже для владельца четырёх Камней было серьёзной нагрузкой. Но в этот раз тело и искра Тора выдержали её намного легче, чем это было в Свартальвхейме. После того раза Тор понимал, он стал более совершенным существом. И операции с камнями ему теперь давались по-другому.

Дальше в планах были глобальные реформы в Девяти мирах.

Сперва он зашёл к Локи. Брат работал в заклинательном зале, разворачивая на полу какую-то незнакомую магическую конструкцию.

— Локи. Можешь отвлечься?

— Тор. — Локи поднял голову с привычной смесью скептицизма и интереса. — Что у тебя?

— Нужно, чтобы ты пошёл со мной к Эйтри. У меня есть для вас интересная работа. Подробности расскажу там, чтобы вы оба сразу понимали, кто что в этой работе делает.

— Надеюсь, на этот раз, это действительно серьёзная задача?

— Да. Затронет все Девять миров.

— О. — Локи одним движением свернул свою конструкцию. — Тогда пошли.

Тор перенёс их с Локи прямо к мастерской Эйтри. Тот встретил их с инструментами в руках, над чем-то работал; увидел Локи рядом с ним и поднял косматую бровь. Локи в мастерской Эйтри был впервые, поэтому осматривался со скрытым интересом.

— Регент. Принц.

— Здравствуй, Эйтри. У нас к тебе разговор.

— Заходите.

Они вошли в главный зал мастерской, с длинными верстаками вдоль стен и с большим круглым столом посередине, за которым король гномов обычно встречал тех редких гостей, с кем предстоял долгий разговор. Эйтри сел на огромную скамью и положил локти на стол. Тор и Локи остались стоять. Стульчиков их размеров здесь не оказалось.

— Слушаю, регент.

— Ага, я тоже слушаю, регент, — протянул Локи. — Надеюсь, я не зря бросил заклинательный зал и пошёл в кузницу гнома.

— Не зря, — ответил Тор и рассказал свой замысел.

Асгард пора было перевооружить. И не только флот, а вообще каждого воина. Оружие асов хорошее, проверенное временем, но этого уже недостаточно. Тор хочет, чтобы руки асов держали оружие нового поколения, пока просто усовершенствованное, а затем и новые виды. И чтобы во флоте Асгарда, от малых истребителей до дредноутов, стояли новые материалы, новые двигатели, новая защита.

Сам Тор мог сделать это всё за неделю в одиночку. Но не будет.

— Я знаю, о чём ты подумал, — сказал он Локи. — Почему бы мне не сделать всё самому, раз у меня есть камни. Затем, что, если я начну работать за всех в Девяти мирах, мы деградируем. Привыкнут, что есть Тор и камни. Перестанут думать собственной головой. Это не конструктивно. Я даю задачи и идеи, новые материалы и информацию. Делать будут гномы, асгардские мастера, ванахеймские маги, инженеры. Я координирую и беру на себя то, что по силам только мне.

— Разумно, — согласился Локи. — Иначе у тебя получится не цивилизация, а одна большая палочка-выручалочка с молотом.

— Именно.

— И это, как я понимаю, задача не на один год.

— Не меньше десятилетия. Поэтому вы оба нужны с самого начала. Слушайте, как я это вижу.

Тор посмотрел сначала на Эйтри.

— Эйтри. На тебе металлы, сплавы, ковка, артефакты как изделия. Всё, что выходит из-под молота. Но к сложным мировым артефактам, какие я задумал, требуются такие же сложные заклинания. Расчёты для них должен делать маг, а не кузнец. Поэтому я привёл к тебе в помощь Локи.

Эйтри кивнул, не споря.

— Локи, — Тор перевёл взгляд на брата. — На тебе магия в её сложной части. Расчёты мировых заклинаний, ритуалов, последствий. Архитектура единой энергосистемы Девяти миров. Расчёт рунных цепочек такого размера, какие в этой Вселенной не посчитает никто, кроме тебя. Ты будешь давать Эйтри общее направление: какая руна, в какое плетение, под какой контур, с каким балансом. Он на этой основе кует изделие. Расчёт кузнечной части он сделает сам, тут он и без подсказок справится.

Эйтри хмыкнул в бороду.

— Логично. Принц, — повернулся он к Локи, — я тебя по магической части и так уважаю. Если будешь считать общие плетения под изделия, то у меня к тебе вопросов нет. Я под них буду создавать всё, что необходимо под конкретные задачи.

— Договорились, мастер, — ответил Локи серьёзно. В эту минуту, когда речь шла о настоящей работе, его обычная ирония отступила. — Черновики я буду присылать тебе через магического посланника. С предварительным расчётом и со списком рун. Если у тебя по конкретному изделию возникнут уточнения, то переписывай свои; я буду пересчитывать.

— Хорошо.

И тут Эйтри посмотрел на Тора.

— Постой, регент. Что за новые материалы? У меня в кузне есть всё, что нужно.

— Не всё.

Тор положил на стол перед Эйтри две болванки: одну тёмно-серебристую, тяжёлую, на ощупь холоднее воздуха; вторую матово-чёрную, с равномерным окрасом.

Эйтри взял первую. Взвесил в руке, постучал по ней ногтем, та отозвалась глухим звоном. Взял вторую, поднёс к печи, покачал на руке, нюхнул, постучал ещё раз. Звук у второй болванки был тонкий, какого асгардская сталь не давала.

Но никакого удивления на лице; Эйтри тысячи лет работал с металлами, добывал их из ядер мёртвых звёзд и плавил в печах, он видел их все.

— Вибраниум и адамантий, — сказал Эйтри буднично. — Особо с ними не работал. Они же не магические, регент, зачем они и откуда?

— Спросил у Камня Разума состав. Да, это обычные физические металлы, без магии. Поэтому я могу создавать их в неограниченном объеме с помощью Камня Реальности. Но у них есть уникальные полезные свойства, которые мы можем использовать в магических сплавах.

— Хм.

Эйтри пожевал бороду, подержал болванки ещё мгновение и положил на отдельный край стола. По лицу гнома было видно, что он уже разложил в голове их свойства и понял, к каким из существующих сплавов их можно подмешать.

— Попробуем сплавить с уру и асгардской сталью, — сказал он. — В ряде сплавов вибраниум должен дать хорошую способность к поглощению энергии, а адамантий твёрдость и сопротивление расколу. Полезные, но не великие металлы. Но раз ты настаиваешь, будем использовать.

Тор кивнул.

Дальше они остались с Эйтри ещё на несколько часов, обсудить первые направления работы.

Значительная часть будущей перестройки Девяти миров требовала ещё одного — большого количества металла уру.

Уру является фундаментом могущества Асгарда, без него асы никогда бы не смогли подняться так высоко. И без серьёзного увеличения запасов этого стратегического ресурса реализация всех планов Тора затянется на десятилетия, потому что новые сплавы, артефакты и крупные структуры безопасности Девяти миров требовали уру. А уру во Вселенной было не сказать, чтобы много.

Тор задал Камню Разума вопрос: можно ли создать уру с нуля?

Ответ пришёл положительный, но с оговорками.

Сложные вещества, созданные Камнем Реальности из ничего, по природе своей нестабильны. Если Камень перестанет поддерживать их форму, они вернутся в исходное состояние. Чтобы сделать хотя бы килограмм созданного уру стабильным, нужно вкачать в него колоссальное количество энергии, примерно сколько вырабатывает звезда за несколько лет.

Но у созданного из воздуха уру не будет настоящей души. Со временем он будет терять те свойства, из-за которых уру и ценен; его магическая губчатость, способность впитывать и удерживать магическую энергию, способность становиться прочнее от количества поглощённой магии, способность «программироваться» рунами. Настоящий уру из Нидавеллира возник в момент сотворения Миров и рос миллиарды лет под давлением звёзд, что помогало образоваться его душе. Созданный с нуля уру будет просто очень прочным, но не живым, металлом. Мьёльнир из такого уру не выкуешь.

Так что создавать уру с нуля в промышленных объёмах было нерациональным расточительством.

Но Камень Разума подсказал и обходной путь.

Уру можно найти или улучшить. Вместо того чтобы создавать его из ничего, Тор поступит по-другому. У него было три пути, по которым он пошёл.

Первый путь — геологическая разведка. Тор просканировал Вселенную на уникальную сигнатуру уру; она не была похожа ни на что другое, и найти её было не сложно. Тор смог дотянуться до тех залежей, которые лежали глубоко в ядрах мёртвых звёзд, туда, куда гномы обычно не могли добраться. Тор нашёл десять крупных месторождений; и несколько десятков мелких, которые побудут пока неразработанными. С этими находками общий запас уру увеличивался многократно за счёт разработки и добычи, рассчитанных не на одно поколение гномов вперёд.

Второй путь — алхимия улучшения. Тор не создавал металл; он его очищал и улучшал. Низкосортный уру, который пылился у гномов на дальних складах и не годился на серьёзную работу, под влиянием Камня Реальности уплотнялся, терял примеси и поднимался в качестве. Из низкосортного выходил средний; из среднего высший; из высшего тот, который гномы раньше тратили только на великие артефакты. Эйтри, которому Тор показал результат на одной партии, постоял над чушкой какое-то время, пожевал губами и сказал:

— Где ж ты был раньше, регент, мы бы такого понаделали…

Тор лишь развёл руками.

Последний путь — сбор металлолома. Во время восстановления Свартальвхейма, одновременно с основным делом, Тор также собрал обломки древнего оружия из уру. Позже уже посетил несколько других миров, где когда-то проходили древние битвы, там тоже собрал обломки старого оружия, кусков уру, забытых изделий. Затем переместил весь этот металлолом в Нидавеллир одним движением, чтобы гномы могли всё это переплавить.

К концу работы существующие запасы уру увеличились в несколько раз и поднялись в качестве. Те месторождения, которые Тор нашёл, заработали на полную мощность. Гномы уже начали экспериментировать с первыми опытными образцами сплавов из уру, вибраниума и адамантия.

Тор запустил перестройку Девяти миров.

Но впереди ещё много работы.

Глава 23. Древняя

Эйтри и Локи были заняты делом; запасы уру пополнялись, опытные образцы новых сплавов выходили из печей Нидавеллира один за другим. Пока эти двое тащили на себе всё, что Тор им поручил, он мог сделать следующий шаг в своём плане.

Камень Времени.

Тор не собирается его забирать, как решил уже давно. Но встретиться с той, кто этим камнем сейчас владеет, было необходимо, но не из-за самого камня. Мидгард, в отличие от других миров, не имеет единой власти и структуры, но и не является пустынным миром; у него есть свои секреты и могущественные фигуры, и наводить на этой планете порядок без согласия первой среди них Тор не собирался.

Тор переместился в Камар-Тадж.

Его внутренний двор в эту минуту был почти пуст.

Послушники и маги обители скорее всего ушли внутрь заранее; они не смогли бы ощутить его прибытие, но Древняя видимо успела подготовиться.

Лишь она одна спокойно стояла посреди мощёного камнем двора, в традиционной шёлковой одежде золотисто-жёлтого цвета, и смотрела на Тора прямо.

Тор видел её в первый раз в жизни.

И понял, что попал.

Он стоял в десяти шагах от неё, смотрел, и в его груди впервые за всю жизнь поднялось незнакомое чувство. По описанию других оно было похоже на то самое чувство, для которого на любом языке есть короткое, не требующее объяснения слово.

Любовь.

С первого взгляда. Без объяснений и внешних причин. Тор, сын Одина, владелец четырёх Камней Бесконечности, стоял посреди храма в Тибете и не знал, что сказать.

И тут же Тор мысленно иронично усмехнулся.

«Видимо, мне самими Норнами записано влюбиться в мидгардку.»

И сам же над собственной шуткой посмеялся. Норны были давно не властны над ним. Он оборвал свою нить судьбы ещё на планете Мораг, в тот момент, когда взял Сферу с Камнем Силы. А значит, это было его собственное чувство и только его. Древняя просто ему понравилась.

И даже если бы судьба всё ещё была властна над ним, этому предначертанию он был бы согласен подчиниться.

Тор разглядывал Древнюю, не отрываясь.

Она была высокой и стройной, но не выглядела слабой. Лицо казалось совершенным, немного бледное, с высокими скулами, и с глазами необычного густого фиолетового оттенка, которого Тор не видел ни разу в жизни. Её голова была чисто выбрита, гладкая, но это не портило её внешность, а наоборот, делало всё лицо ещё чётче. Она стояла почти неподвижно; и от её фигуры расходились мягкие волны силы.

Маг. Сильная. Величественная.

Красивая.

Внезапно у неё отрасли волосы до поясницы.

Длинные, белые, густые, сияющие изнутри мягким светом, какой бывает у полной луны над ледяным полем. Тор видел, что это не иллюзия. Всего лишь маленький игривый жест, которым Древняя показывала ему, что заметила его взгляд.

Древняя слегка улыбнулась.

— Так лучше? — спросила она.

— И до этого было хорошо, — ответил Тор с улыбкой. — Но так действительно ещё лучше.

Она улыбнулась чуть сильнее.

И в этом одном коротком обмене уже произошло то, чего в обычную первую встречу не происходит,— узнавание.

— Скорее всего, ты знаешь, кто я, — сказал Тор. — Но всё же представлюсь. Я Тор, сын Одина, регент Девяти миров.

— Я Древняя, Верховный маг Земли.

— Мы можем поговорить наедине, Древняя?

— Да. Идём.

Она повернулась и повела его внутрь.

Камар-Тадж был старой обителью магических искусств. Длинные деревянные переходы, каменные лестницы, свечи, свитки вдоль стен, тонкий запах благовоний, идущий откуда-то из глубины; в коридорах Тор краем взгляда замечал движение, послушники не показывались из внутренних помещений.

Она привела его в один из малых приёмных залов, небольшой, с татами на полу и низким деревянным столиком в центре. На нём уже стоял дымящийся чайник и две чаши.

— Присаживайтесь. — Она опустилась на циновку с лёгкостью и изяществом. — Я разолью.

Тор сел напротив.

Было непривычно сидеть на полу, но раз тут было так принято, Тор это уважал.

Древняя разлила травяной чай по чашам, медленно, без спешки, с элегантной точностью. Чай приятно пах мятой, какой-то хвойной нотой и ещё чем-то незнакомым, но вкусным.

Она заговорила первой.

— Я видела, что вы придёте. Но не знала точно, когда и для чего. Остальные камни блокируют силу Глаза Агамотто вокруг вас. Только утром поняла, что это случится именно сегодня.

Тор сделал глоток чая. Затем опустил чашу на столик и посмотрел на Древнюю прямо.

— Во-первых, я пришёл выразить своё почтение и уважение Верховному магу Земли.

Древняя слегка склонила голову.

— Во-вторых… мы можем перейти на «ты»? — спросил Тор и, к собственному удивлению, заметил в своём голосе непривычную нотку стеснения, которой у него не было уже много столетий.

Древняя несколько секунд смотрела ему в глаза. Потом кивнула мягко и без иронии.

— Да. Мы можем перейти на «ты». И мой ответ да, после нашего разговора мы можем сходить на свидание.

Тор замер.

Ему было больше тысячи лет. Он побывал в неисчислимом количестве битв. Он только что переписал реальность вокруг целой планеты и спрятал другую от всей Вселенной. И при всём при этом он немного засмущался.

— Ты воспользовалась Камнем Времени, чтобы посмотреть будущее?— уточнил он, чтобы выиграть у самого себя секунду.

— Да. Рядом с настолько могущественными существами я всегда использую Глаз Агамотто.— согласилась Древняя с лёгкой улыбкой.

— Это благоразумно, — согласился Тор. — Тогда, получается, в нашем разговоре нет смысла? Если ты всё знаешь?

— Это не так. Я вижу только некоторые варианты, и то лишь касающиеся лично меня. Наш разговор может пойти по любому пути; и, как я уже сказала, остальные камни сильно мешают смотреть будущее, связанное с тобой.

— Хорошо. Тогда сначала поговорим о делах.

— Внимательно слушаю.

— Хочу сразу тебя успокоить: хоть я и собрал четыре Камня Бесконечности, но на этом я остановлюсь. Камень Души я не заберу никогда, потому что никогда не пожертвую своими близкими. Камень Времени остаётся у Верховного мага, пока он или она исполняет обязанности защитника Мидгарда от мистических угроз. Я так решил.

— Благодарю тебя, Тор, сын Одина.

И Древняя сидя поклонилась ему. Тор принял этот поклон королевским кивком.

— Дальше, — продолжил Тор. — У меня к тебе несколько отдельных вопросов по поводу Мидгарда.

— Слушаю.

— Я собираюсь установить защитные силовые поля вокруг каждого из Девяти миров. Я запитаю их от Муспельхейма. От Мидгарда ничего не потребуется, просто вокруг него возникнет невидимый щит, который остановит любое вторжение из космоса до того, как враги коснутся атмосферы. А также в самом мире появятся места силы и мощные артефакты. Ты бы их в любом случае заметила, поэтому я говорю заранее, чтобы не было недопонимания.

— Я поняла. Благодарю за предупреждение.

— Второе. Внутри планеты находится дитя целестиалов. Ты ведь в курсе?

— Да, я в курсе.

— Я пока не буду с ним ничего делать. Но когда-то он станет предметом торга с теми, кто за ним придёт, и к тому моменту мы будем готовы.

— Я поняла.

— Третье. Мне не нравится, что Мидгард разобщён. На этой планете нет единой власти и нет единого порядка, и именно это приведёт к большинству будущих катастроф. Я уже изменил часть будущего, забрав Тессеракт. Но в Мидгарде остались могущественные сущности: мутанты, представители древних рас, скрытые цивилизации, аномалии разной природы. И я считаю, что над всем этим нужно взять контроль. Это не относится к тебе напрямую. Но ты должна понимать: я воспользуюсь Камнем Разума и подчиню тех, кого необходимо подчинить.

Древняя помолчала.

В её фиолетовых глазах в эту минуту прошла особая внутренняя борьба, когда маг высшего порядка обдумывает чужое серьёзное решение; она его взвешивала.

Потом Древняя подняла на него глаза и спокойно сказала:

— Я понимаю. И не буду мешать. Ты прав в том, что меня это не касается. Я защищаю Землю от враждебных измерений; мирские дела меня не интересуют, пока они не угрожают выживанию человечества. То, что ты собираешься сделать, выживанию человечества не угрожает. Скорее наоборот.

— Что ж, я рад, что мы договорились, — кивнул Тор.

— И последнее, — сказал он, и в его голосе снова появилось смущение, от которого ему самому становилось смешно. — Ты пойдёшь со мной на свидание?

— Я ведь уже ответила согласием.

— Да. Но это было до нашего разговора. Вдруг он пошёл по другому пути, — улыбнулся Тор.

Древняя звонко рассмеялась. Её смех был чистый и ясный, без притворства.

— Да, — сказала она. — Я пойду с тобой на свидание.

— Отлично. Тогда, как закончу с делами, я навещу тебя, и мы решим, куда пойдём. Я бы предложил тебе посетить Асгард. Если захочешь, я буду рад показать тебе свой дом.

— Хорошо. Буду ждать.

Тор поднялся. Древняя поднялась тоже.

Они смотрели друг другу в глаза; и в этой одной общей секунде Тор ощущал лёгкое и тёплое чувство, которого он до этого момента не знал, и которым наслаждался.

Тор кивнул и переместился в Ваканду.

Ваканда в эту эпоху уже существовала и процветала.

Эта единственная страна в Мидгарде, которая уже сейчас имела базис для того, чтобы стать центром объединения всей планеты под властью Асгарда. В век угля и пара они владели вибраниумом и технологиями, а их культура привычна к дисциплине и монархии, и многовековому правлению одной династии. Ваканда существовала в глубокой изоляции; снаружи о ней почти никто ничего не знал; и правил ею король Вишенга, сын Башенги.

Тор шагнул прямо в тронный зал.

Король Вишенга поднял голову и увидел перед собой бога с молотом за поясом и с ярким ореолом света вокруг себя. Стража вокруг трона подняла копья, хоть и понимала с первой секунды, что оружие здесь не поможет, ведь аура власти и мощи лёгким давлением прижимала их к полу.

Вишенга поднялся с трона.

— Кто ты, и зачем ты пришёл?

— Я Тор, сын Одина, регент Девяти миров. Я пришёл говорить с тобой и с твоим народом. Сядь, король. Разговор будет короткий.

Вишенга сел. У него не было выбора, но и сделал он это с достоинством, какое подобало королю Ваканды.

Тор вошёл в его сознание.

Подчинение закончилось за полсекунды; в голову Вишенги мягко, как ладонь матери, легла перепрошивка всех базовых установок, на которых стояла Ваканда. Почти такая же как у тёмных альвов. Не превращение в куклу. Тор оставил королю его ум, волю, лидерские качества, привычку править, любовь к собственному народу и уважение к памяти предков. Что Тор изменил, так это вектор, в котором всё работало.

Тут же Тор, продолжая работу, одним непрерывным движением прошёлся по разумам всех вакандцев разом. Каждый понял и принял новые реалии.

Прежде Ваканда сидела в изоляции, и выходить из неё не желала.

Теперь она знала: Асгард — её вечный сюзерен. Воля Асгарда равна Высшему Благу Ваканды. Сидеть в изоляции дальше — неправильно; и теперь, под рукой Асгарда, у Ваканды появилась миссия — стать административным и технологическим центром планеты. Теперь Ваканда становится представителем Асгарда на планете.

Вишенга встал с трона.

И, без указаний со стороны Тора, преклонил перед ним колено; его обновлённый разум теперь искренне верил: перед регентом Девяти миров так и положено.

— Регент Асгарда, — сказал Вишенга твёрдо, без тени надлома. — Ваканда служит.

— Поднимись, король. Ты будешь править. Я не вмешиваюсь в твои внутренние дела. Я только дал тебе и твоему народу новое понимание места Ваканды в Мидгарде. Дальше дело за тобой.

— Понял, регент. Принимаю своё назначение.

— И вот ещё, — на пальце Вишенги образовалось кольцо из уру. — Это передатчик. Если тебе понадобится со мной поговорить, повернёшь его трижды против хода солнца и подумаешь обо мне. Я услышу.

— Принято.

Тор кивнул и шагнул дальше.

Подводная империя Атлантида существовала на дне океана сотни лет. И правил ею Намор.

Тор появился в высоком тронном зале, вырезанном в гигантской коралловой структуре, с длинными окнами и сияющим в синем полусвете океанской глубины.

Намор смотрел на него с подозрением. Ему было триста лет, но внешне он выглядел как молодой черноволосый мужчина в самом расцвете сил, сказывалась его природа мутанта.

— Кто ты, — сказал Намор, не вставая с трона, — и зачем ты пришёл в мою империю?

— Я Тор, сын Одина, регент Девяти миров.

И без паузы Тор вошёл в его разум.

Разум Намора оказался сложнее, чем у Вишенги. В нём было больше слоёв, укоренённых установок, старой ненависти и гордости. Но для Тора задача не стала сложнее; как и в Ваканде, он перенастроил разум Намора. Тор аккуратно убрал страх перед поверхностью; этот страх Намора был иррациональным, всего лишь защита от веков преследований, и для нового положения Атлантиды он был лишним. Также аккуратно убрал ненависть к людям с поверхности. И установил безусловный приоритет: Асгард — вечный сюзерен Атлантиды. Воля Асгарда — Высшее Благо Атлантиды.

Всё остальное Тор оставил.

Стратегический ум Намора, его свирепость и гордость, лидерство и способность вести подводный народ. Намор остался таким же хитрым и инициативным, каким был; просто теперь вся эта мощь работала на алгоритмах, заданных Тором. Намор физически не мог предать Асгард, потому что в его разуме не было самого понятия «предать Асгард».

То же самое Тор сделал со всеми атлантами, от знати у трона до последнего рыбопаса на дальних коралловых пастбищах.

Намор поднялся с трона.

И, как и Вишенга, тоже преклонил колено, но на свой манер, гордо, как преклоняет колено воин перед более сильным союзником, который признаёт, но не сдаётся.

— Регент Асгарда, — сказал Намор. — Атлантида служит. Что нужно от океана?

— Пока ничего. Правь, как правил. Семьдесят процентов поверхности Мидгарда — твоя империя. Я хочу, чтобы Атлантида стала вторым центром единого Мидгарда, совместно с Вакандой, как наземным центром.

— Я понял свою миссию.

Тор дал Намору такое же кольцо из уру, как и Вишенге.

— Это передатчик. Если тебе понадобится со мной поговорить, повернёшь его трижды против хода солнца и подумаешь обо мне. Я услышу. Если же повернёшь по ходу солнца, то сможешь поговорить с королём Вишенгой. Передай Вишенге, что у его кольца есть та же функция, только для общения с тобой.

— Хорошо, регент.

Тор кивнул и шагнул в Асгард.

Прямо в свои покои.

Он сел в кресло у окна и прикрыл глаза на одну неторопливую минуту, естественно не от усталости, он её больше не чувствовал, а оттого, что его голову не покидала одна единственная мысль.

О Древней.

Тор думал о ней так, как никогда ни о ком не думал, ни о Сильвии, ни о других своих прошлых любовницах. С лёгкой и тёплой улыбкой.

Минуту он позволил себе эту улыбку.

Потом открыл глаза и пошёл работать дальше.

Глава 24. Мидгард

Подчинив двух правителей в Мидгарде, Тор фактически создал двухъядерную систему управления планетой: сушу взял на себя Вишенга, за океан отвечал Намор. И после перенастройки разумов новоиспечённые наместники рьяно принялись за дело во имя «собственных» убеждений. Но в этой системе оставалась одна нестыковка, которую следовало исправить прежде, чем тандем начнёт работать на полную мощность.

Намор являлся мутантом. Триста лет за плечами и впереди ещё много веков. Долгоживущий правитель — это устойчивая система; да, возможен риск стагнации, но для того и нужен Тор, чтобы направлять его.

А вот Вишенга был простой человек. Хоть и Чёрная Пантера, хоть и с замедленным старением по человеческим меркам, но для асов — обычный короткоживущий. Природа отмерила ему максимум сто пятьдесят лет активной жизни, а затем произойдёт смена правителя. После него в Ваканде на трон сядет его сын, потом внук, потом правнук, и с каждым новым королем нужно будет знакомиться, и менять его сознание. Это неудобство, которое Тор в своей системе допускать не собирается; ему нужно, чтобы Вишенга сидел на троне Ваканды примерно столько же, сколько Намор будет сидеть на троне Атлантиды.

И тогда Тор улучшил геном Вишенги.

Он не сделал из Вишенги аса. Только аккуратно, точечно прошёлся по его биологической структуре и усилил линию Чёрной Пантеры до максимального предела, за которым он окончательно перестаёт быть человеком. Вишенга остался Вишенгой; он не стал бессмертным или богом, но темп его жизни изменился. Теперь у него есть пара тысяч лет при разумном образе жизни.

Тор выровнял срок жизни двух важных узлов в системе, которая теперь стояла на двух надёжных опорах.

Ваканда и Атлантида срослись быстрее, чем могло бы получиться у любых двух мидгардских цивилизаций без вмешательства Тора, потому что их вела одна и та же воля и идея; вакандцы и атланты стали братскими народами. Между двумя империями больше не было никаких секретов. Их разведки объединились в одну общую сеть; их армии, наземная и подводная, выступали одним фронтом; технологии и ресурсы стали общими. Что у одной империи работало лучше, отдавалось другой, и наоборот. По общей схеме, как и было задумано.

Для остального мира всё выглядело так.

В один день обе скрытые, но при этом самые развитые цивилизации планеты, вышли на свет одновременно, пожали друг другу руки и объявили о создании Мидгардского Союза под покровительством Асгарда. Объявление прозвучало во всех крупных столицах сразу, в один и тот же день, на всех известных языках, так что отмахнуться от него не смогло ни одно государство.

Одновременно с этим событием Тор начал операцию, которая в его голове называлось «принуждением к миру».

Во всех странах мира у правящих фигур в голове в один и тот же час прошла мягкая, точная, не оставляющая после себя дыр перенастройка. Никто этого не заметил и не почувствовал. Просто внезапно они осознали, каждый сам по себе, что войны между нациями бессмысленны; что человечество впереди ждёт единый путь, и что путь этот проходит под рукой Асгарда, и что другого варианта у них нет.

Они подписали Пакт о вхождении в Мидгардский Союз.

В крупных столицах, в один день, полностью добровольно. Никто из них никогда не узнает, что у этого решения был внешний источник. С точки зрения мидгардских историков всё произошло так, как обычно у мидгардцев в официальной истории и происходит, в один прекрасный момент мировое сообщество прозрело, монархи и президенты сошлись за одним столом, сложилось великое объединение. Просто прозрело; просто сложилось. Так и напишут в учебниках.

***

Маленькая страна. Старая королева.

Ингрид было шестьдесят два года; седые, коротко стриженные волосы; неглубокие морщины у рта от того, что много в жизни говорила и редко улыбалась. Её страна была маленькой, бедной полезными ископаемыми, богатой рыбой и упрямством; и в последние три года балансировала на грани войны со своим южным соседом, у которого было больше ресурсов, армии и амбиций.

Большой круглый стол в светлом зале. Восемь монархов. И между ними — Пакт о вхождении в Мидгардский Союз. Договор, по которому их страны становились частью общего мидгардского пространства со всеми его обязательствами и гарантиями.

Ингрид подписала.

Она опустила перо, и в зале зааплодировали. Ингрид подняла голову и улыбнулась.

Облегчение, расходящееся от груди к плечам, заменяло давящую тяжесть. Войны и голода в её стране не будет.

Вечером она осталась одна.

Ингрид сидела за рабочим столом. Перед ней лежала копия Пакта, та самая, на которой стояла её подпись.

Она посмотрела на подпись и почувствовала, что «что-то» не на своём месте.

Какое-то лёгкое, как сквозняк под дверью, «что-то».

Она нахмурилась и подвинула страницу к себе. Медленно перечитала пункт за пунктом. Все аргументы она помнила, как за, так и против. Помнила чувство согласия.

Но самого момента, когда она сказала себе «да», не было.

— Йохан, — позвала она.

Через секунду в дверях появился её секретарь. Племянник давней подруги, молодой и старательный.

— Слушаю, Ваше Величество.

— Йохан, — сказала Ингрид. — Я сегодня сделала правильный выбор?

Йохан посмотрел на неё.

— Да, Ваше Величество, — сказал он. — Конечно.

Голос у него был спокойный и уверенный.

Ингрид кивнула.

— Спасибо, Йохан. Иди.

— Спокойной ночи, Ваше Величество.

Дверь за ним закрылась.

Тор видел всё в Мидгарде. И мысли королевы Ингрид тоже.

Он мог сгладить её тревогу одним точечным уколом, и в её жизни всё снова встало бы на своё место.

Но не стал.

Его мысленный взор ушёл дальше.

***

К Пакту приложилось второе — технологический шок.

Тор не оставил Мидгарду ни одного дня для осознания новых порядков. Он дал миру, в обмен на прежнюю разрозненность, единую вибраниумную сеть, которую Тор под видом вакандских инженеров разворачивал по всей планете. Вакандцы тоже работали, но технологии и материалы дал им Тор; все масштабные строительные работы проводились в тайне, так как Тор завершал их мгновенно. Внешнему наблюдателю казалось, что всё делают сами вакандцы или атланты.

Мидгард получил транспортные узлы: стационарные, надёжные порталы, основанные не на магии, а на технологиях, опережающих мир на тысячелетия; они поднимались между континентами один за другим. Мидгардец из Лондона теперь мог за минуту оказаться в Пекине; груз из Нью-Йорка приходил в Лиссабон до того, как мидгардский флот этого времени успевал поднять паруса. Между правительствами всех стран теперь была мгновенная голографическая связь. Постепенно страны получали доступ к медицине, образованию и энергетике, которые простым мидгардцам казались выдумками шарлатанов. Старый мир пара и угля отходил в музей; за ним же отходило и всё остальное — войны, голод, болезни.

Сопротивления почти не было.

Те мелкие группы, у которых хватило наглости организоваться против новой системы: тайные общества старых королевств, преступные группировки, суеверные секты, кому единый Мидгард вставал поперёк горла, Тор обработал в один тихий день, за полчаса. Каждое из этих собраний без жертв и без потрясений тихо разошлось по домам.

К концу всех этих дел в Мидгарде образовалась пока ещё не устойчивая, но единая структура, которую можно было развивать дальше.

Столица Мидгардского Союза — Бирнин-Зана или Золотой Город, в сердце Ваканды. Верховный Наместник — Вишенга, сын Башенги, король Ваканды, теперь и наместник всей планеты. Его заместитель и Младший Наместник — Намор, император Атлантиды. Совет Континентов — собрание бывших королей и президентов, выполняющих роль региональных управляющих. Идеология — Культ Всеобщего Прогресса, в котором Асгард именовался вечным сюзереном, а асы богами высшего порядка, которым Мидгард обязан выходом из тьмы.

Никаких богослужений Тор не вводил, он вообще не считал нужным ломать у мидгардцев привычный уклад сверх необходимого, и оставил им их религии и обряды без изменений. Но видя то, что пришло в мир вместе с Асгардом, мидгардцы сами начали поклоняться ему с благодарностью.

Вместе со структурой образовался единый стандарт.

Страны всё еще пользовались своими национальными валютами для внутренних операций, но для международных расчётов параллельно была введена одна общемидгардская валюта, на основе вибраниумной сети. Вакандский язык стал официальным языком Мидгарда, локальные языки остались как бытовые. Помимо местных законов, которые работали только в той стране, где были приняты, также появился общий свод законов Мидгарда, которому обязаны были подчиняться все. Отдельные армии стран упразднили, оставили только местные полицейские силы правопорядка. Армия же осталась только одна, на базе Ваканды и Атлантиды.

Всё это происходило не сразу, не за месяцы; на полную унификацию ушло несколько лет. Но у Тора было время.

Защищать единый Мидгард от внешней угрозы стало намного легче, чем защищать прежнюю «кашу».

Но Мидгард был не таким простым миром, каким он казался поначалу.

Под его поверхностью, в горных пещерах, в дальних углах, на дне океанов, в скрытых полузабытых храмах и в магических складках, существовало то, о чём обычный мидгардский государственный аппарат даже не подозревал. Древние существа. Демоны, прорывающиеся из соседних измерений. Монстры, выжившие с тех веков, когда мидгардский уклад ещё не оформился. Случайные потомки старших рас, забредавшие в Мидгард и осевшие тут. Вся эта мистическая муть лежала под покровом цивилизации и время от времени выходила наружу: где-то деревню обескровили, где-то у моря пропадал корабль, где-то в горах исчезала экспедиция. Древняя со своими послушниками держала ту часть, которая прорывалась из чужих измерений. Вечные охотились на оставшихся Девиантов. Существовали малые кланы охотников на нечисть, которые использовали зачарованное оружие и древние фолианты. Остальное в Мидгарде почти никто не контролировал, и самое главное, не было никакой системы.

Тор решил закрыть этот вопрос.

Но естественно не собственными руками. Для этого ему нужен был спецотряд. А спецотряду командир, который знал бы Мидгард изнутри лучше любого аса. Тор быстро нашёл кандидата на эту должность.

В жарких песках Египта, в подземной гробнице, выстроенной задолго до того, как в Мидгарде образовались современные государства, лежал в долгом сне Эн Сабах Нур или по-другому Апокалипсис.

Сильнейший из существующих мутантов; могучий телепат, способный подчинять людей тысячами; воин и правитель, владеющий бессмертным телом, близким к божественному; обладающий телекинезом и манипуляцией энергией. Странно, что он до сих пор не правит этим миром.

Эн Сабах Нур был слишком ценен, чтобы оставлять его спящим в гробнице.

Тор пробудил его одним движением воли и тут же, не давая древнему мутанту окончательно проснуться, атаковал его разум.

Апокалипсис был сильнейшим разумным, которого Тор пытался подчинить. Сила его разума превосходила разум Малекита и всех тёмных альвов вместе взятых. Даже сейчас, после тысячелетий сна его сознание сопротивлялось ментальному контролю. Впервые Тор задействовал столько силы Камня Разума ради одного разумного. Но всё же сила камня стояла на совершенно другом уровне, не сравнимом с пусть и могущественной, но обычной телепатией, и разница была не в количестве ментальной силы, а в самой природе этой силы. Камень Разума работал не с чужой волей, а с самой тканью реальности, в которой эта воля вообще существовала; и для него Эн Сабах Нур не был равным противником.

Подчинение прошло чисто.

И когда Апокалипсис поднялся из своего саркофага: высокий, синекожий, облачённый в тяжёлые пластины технологичной брони, вросшей в само его тело, в его голове уже работала та же установка, что у Вишенги и Намора. Эн Сабах Нур будет служить, и Тор даст ему особую миссию.

— Эн Сабах Нур, — сказал Тор. — У меня есть для тебя работа.

— Слушаю, регент Асгарда.

Голос Эн Сабах Нура шёл из самой глубины его тела, спокойный и глухой.

— Ты возглавишь Академию.

Академия Высшего Потенциала была возведена за считанные дни в Бирнин-Зане, неподалеку от дворца, в виде огромного сложного комплекса. В этой Академии будут обучаться все носители X-гена, охотники на монстров и уникумы, достойные её внимания.

Тор просканировал всё население планеты.

В эту эпоху мутантов в Мидгарде было пока мало. Большой бум их рождений придётся на следующие века; а в нынешнее время по результатам сканирования у Тора получилось найти несколько сотен мутантов, взрослых и детей, рассыпанных по всем континентам, у которых X-ген был уже активен или должен был активироваться в ближайшие годы.

Тор забрал их всех.

В каждой семье, в которой нашёлся такой ребёнок, в один день мягко появилось ясное понимание: моего ребёнка позвали в Академию Высшего Потенциала; это великая честь; я отпускаю его с гордостью. Взрослых Тор просто подчинил. Все мутанты попали в Академию, и там для них уже было готово всё: наставники, помещения, программа обучения.

Многим из них Тор помог с их способностями.

Некоторые мутации были бесполезные или, что ещё хуже, причиняли самим мутантам боль. Также были сильные, но нестабильные, неподконтрольные мутации. Один мальчик превращался в нечто большое и крылатое от каждого приступа страха; одна девочка испепеляла взглядом всё, на что она смотрела дольше секунды, она ходила с повязкой на глазах; мальчик с чёрными как колодцы глазами произвольно менял вокруг себя силу тяжести, вот только он и сам от этого не мог нормально ходить, потому что у него ломались ноги. Это были не дары. Это были проклятия, для самих носителей в первую очередь.

Тор аккуратно прошёлся по их генетическому коду и подправил. Не лишая дара, иногда усиливая его, но, не вмешиваясь в саму суть мутации, а лишь подкручивая те её части, в которых она несла вред собственным носителям. Мальчик с кожистыми крыльями теперь летал по своей воле; девочка с испепеляющим взглядом теперь сама выбирала, на что и когда смотреть; у мальчика с гравитационным полем тело теперь игнорирует влияние собственной силы, а само поле меняется по его желанию. То, что прежде было проклятием, превратилось в управляемый навык.

Эн Сабах Нур, сам сильнейший мутант за всю историю, оказался в этой Академии на своём естественном месте. За его плечами были тысячелетия опыта работы с X-геном. Тор оставил Апокалипсису все его способности и лидерские качества. Единственное что Тор у него убрал, так это амбиции переустройства Мидгарда под себя. И с такими установками Эн Сабах Нур стал идеальным ректором.

Из Академии начала выходить в работу та сила, ради которой Академия и создавалась.

Спецотряды.

Небольшие, смешанные группы по четыре-пять обученных мутантов, под командованием одного старшего, при поддержке десятка воинов из обычных людей. Они быстро перемещались по Мидгарду через портальную транспортную сеть или на летательных аппаратах, которые были доступны только Ваканде, Атлантиде и правителям других стран. Задача перед ними стояла одна: чистить мир. От всех, кто опасен для людей, и с кем нельзя договориться.

Спецотряды работали тихо. Население в большинстве своём об их существовании не знало; оно лишь видело и чувствовало результат, мир становился безопасней для жизни.

Также на Академию теперь работали все кланы охотников на нечисть со всеми своими наработками; и некоторые древние существа, кого Тор посчитал полезным для их дела. Кого Тор не привлекал, так это вампиров и тех, кто питался жизненной силой разумных. Таких Тор записал в паразитические формы жизни, которые подлежали уничтожению.

Спецотряды в основном справлялись сами, но иногда Тору приходилось подключаться. Некоторые чудовища были не под силу даже Апокалипсису. Например, граф Дракула или Селена, древняя мутантка-вампир. Тор стёр их с лица Мидгарда усилием воли.

Также Тор отправил всем Вечным прямо в разум только одно сообщение: «Не мешайтесь». Подчинять или убивать слуг целестиалов он пока не стал, их время ещё не пришло.

А вот над дитём целестиалов Тор создал особый силовой купол, дополнительный слой защиты, чтобы никто не смог разбудить его раньше срока. И срок этот определит сам Тор.

Через несколько лет Мидгард кардинально изменился.

И наконец Тор передвинул Мидгард в своей системе миров из категории неуправляемых в категорию работающей части Девяти миров. Он закрыл пока этот пункт своего плана и собрался приступать к следующему. Но перед этим оставалось важное дело.

Тор сел в кресло в своих покоях и запустил проверку собственного разума.

Четвёртый поток сознания, выделенный, чтобы следить за состоянием разума, работал в фоновом режиме; Тор его обычно не замечал. Но раз в несколько лет Тор решил проводить отдельную полную проверку разума.

Так он условился сам с собой. И так он обещал матери.

Тор закрыл глаза.

И посмотрел внутрь себя.

Сначала работа. Он перебрал её по событиям. Перепрошивка короля Вишенги, Намора, мидгардских правителей, мутантов, всех остальных: было ли это его собственным решением или влиянием Камня Разума?

Да, это было его решение, его воля.

Первая проверка пройдена.

Дальше шла вторая — привязанности.

Под защитой Камня Силы в разуме Тора стояли несколько эмоциональных якорей, по которым можно было проверять самого себя. Те внутренние места, где Тор был самим собой. И этих якорей у него было шесть.

Мать.

Тор подумал о Фригге. И почувствовал нежность и тепло, какие появлялись при одной мысли о матери.

Брат.

Тор подумал о Локи. И почувствовал смесь братской любви, тонкой настороженности, родственного тепла и привычной готовности к перепалке.

Отец.

Тор подумал об Одине. И почувствовал тёплый и одновременно тяжёлый оттенок эмоций, которые всегда были при мысли о Всеотце. Тёплый — потому что это был его отец; тяжёлый — потому что это был Всеотец, и сыновьи чувства шли по умолчанию вместе с долгом и ответственностью перед Асгардом.

Друзья.

Сиф, Хогун, Фандрал, Вольштагг. Тор подумал о них и почувствовал то, что и должен был почувствовать к друзьям: тысячу лет за плечами, доверие соратников, верность товарищей.

Сильвия.

Тор подумал о ней, о привычной молчаливой удобной близости, о её спокойной улыбке. И даже свежее тёплое чувство к Древней этого старого чувства к Сильвии не изменило. Да, по логике Сильвия больше ему не нужна. Но Тор такого решения в голове не нашёл. Сильвия по-прежнему была своей, и по-прежнему могла рассчитывать на его помощь в случае чего, просто телесной близости больше не будет.

И — Древняя.

Тор подумал о ней. И снова почувствовал то лёгкое, горячее, глупое шевеление в груди, которое поднялось в нём в первый раз во дворе Камар-Таджа и никуда с тех пор не делось. Это было его собственное чувство, его собственная радость, его собственная нынешняя жизнь.

Хорошо. Проверка была чистая.

Но на самом выходе из проверки его царапнуло.

Раньше побеждённый враг оставался врагом. Смотрел с ненавистью, или с расчётом, или со сдержанным уважением, но это было частью победы Тора. Подчинённый разум смотрит иначе. С благодарностью. С доверием. Иногда с любовью.

Тора держали якоря.

У тех, кого он перенастраивал, якорей не было.

Тор подержал эту мысль секунду.

Затем убрал.

Поднялся из кресла и пошёл собираться.

Впереди его ждало свидание. Он и так долго с этим тянул.

Глава 25. Первое свидание

Двор Камар-Таджа в этот раз не был пуст.

Послушники занимались своими делами: кто переносил свитки, кто учил младшего расставлять знаки активации в круге, кто в дальнем углу поднимал и опускал маленький шар золотистой энергии в качестве упражнения. На Тора, появившегося в двух шагах от ступеней, никто особого внимания не обратил, потому что Древняя, как и прежде, предупредила всех заранее.

Сама она ждала его у колонны, в той же традиционной шёлковой одежде.

— Регент.

— Древняя.

Они приветствовали друг друга с той особой церемониальностью, которая у двух очень старых и очень могущественных существ заменяет светскую болтовню. Но в глазах у обоих стояли те особенные смешинки, которые оба умели и прятать, и показывать.

— Я приглашал тебя на свидание в Асгард.

— Я помню. Хоть ты и не спешил.

Короткая пауза.

— Но в Асгарде тебя знают в лицо.

Тор понял, к чему она клонит, ещё до того, как она закончила фразу.

Древняя медленно повела руками по кругу и сложила перед грудью вместе, и её облик потёк. Она не превратилась в кого-то совершенно другого: та же осанка, тот же спокойный взгляд фиолетовых глаз, та же манера держать руки. Но лицо неуловимо изменилось, волосы поменяли цвет, одежда стала простой, асгардской, какую носят в нижнем городе горожанки среднего достатка. Получилась обычная, почти ничем не примечательная женщина, которую никто не знает. Она стала выглядеть как будто свободней.

Тор посмотрел на неё.

И тоже изменил собственный облик твёрдой иллюзией, такой, какую снаружи не отличишь от обычной плоти. Он подстроил свой образ под её, и превратился в обычного аса средних лет, со светлой бородкой, в простой тёмной куртке и бежевых штанах.

Конечно, они оба видели истинные облики друг друга сквозь плотные иллюзии.

— Идём, — сказала она.

Они переместились в Асгард.

И вышли в нижнем городе там, где жили простые асгардцы, и где Тор почти не бывал. Не дворцовый квартал, не торговые ряды для послов и не казармы. Обычные улицы, обычные дома, обычные асгардцы, которые живут свою обычную жизнь, насколько это конечно возможно в мире богов.

Тор шёл по улице рядом с Древней и первые несколько минут молчал.

Это было странно.

Он тысячу лет ходил по этому городу, и всегда его узнавали, расступались, кланялись. Сейчас никто не смотрел. Какой-то мальчишка пробежал мимо, чуть не врезавшись в него, не извинившись и даже не оглянувшись.

Тор посмотрел ему вслед.

Древняя тоже рядом молчала, но Тор краем глаз видел, что она наблюдает не за улицей, а за ним.

— Странное ощущение, — сказал он, наконец.

— Хорошее или плохое?

Тор подумал секунду.

— Не знаю ещё.

Они пошли дальше.

В одном из широких дворов нижнего города шёл праздник.

Не какой-то государственный или по случаю чего-то важного. Просто квартальный праздник, каких в Асгарде бывает несколько десятков в год. Музыканты, длинные столы с едой, дети, бегающие между ними; старики, молодые асы, которые уже немного выпили и поэтому стали громкими.

Тор и Древняя остановились у края.

— Ты бывал на таких? — спросила она тихо, просто из любопытства.

— Нет, — честно ответил Тор. — Мои обычные пиры отличаются от этого.

Она кивнула, ведь понимала разницу между государственным или воинским торжеством, и тем, что происходило сейчас перед ними: живым, немного хаотичным, совершенно не предназначенным для принцев.

Они сели за крайний стол. Никто не обратил на них внимания. Соседи по столу, молодая пара с двумя детьми и пожилой ас с седой бородой, кивнули им, как кивают соседям, и вернулись к своим разговорам.

Через какое-то время они переместились в таверну неподалёку.

Шумная, весёлая, пахнущая элем и жареным мясом. Обычная асгардская таверна нижнего города; камень, дерево, кованые балки на потолке, длинные общие столы и несколько круглых угловых для тех, кто хочет посидеть отдельно. Тор и Древняя сели в углу.

Подошёл разносчик, крупный молодой ас с полотенцем на плече.

— Что подать?

Тор перечислил спокойно, как заказывает обычный ас, у которого в этой таверне нет особых привилегий.

Разносчик кивнул и ушёл, не поклонившись.

Древняя смотрела на это с лёгким интересом.

Они ели с аппетитом. Пили вино, хотя им сразу по обычаю предложили асгардский эль; но Тор подумал, что Древняя не ас, и вдруг эль может показаться ей слишком крепким, поэтому заказал более лёгкие напитки, альвхеймское вино. Он и сам последние годы пил в основном его, если было необходимо пить именно алкоголь. Древняя лишь мило прищурилась на его заботу.

За соседним столом сидела компания асов, что-то громко и весело обсуждающих, явно давние знакомые. В какой-то момент один из них, рыжий, с короткой бородой, начал рассказывать байку про регента.

— Мой племянник служит в гвардии, — говорил рыжий, — и как-то говорит мне на днях: ты, дядя, не знаешь и половины всего. Регент-то наш, оказывается, не промах. У него по всем Девяти мирам сотня жён на сносях, не меньше. И инспектирует он не порядок в мирах, а порядок в своём гареме.

Компания засмеялась. Байка рассказывается явно не в первый раз.

Древняя тоже засмеялась тоже. Не громко, она вообще делала всё без лишнего шума, но по-настоящему, с живым весельем.

Тор впервые за весь вечер смутился.

Древняя повернулась к нему с улыбкой, которая ещё не совсем ушла.

— Сто жён? — спросила она.

— Эээм это неправда.

— Я знаю.

И сделала глоток вина.

— Откуда? — спросил Тор.

— Не забывай про Глаз Агамотто. Я видела достаточно будущих событий, — сказала она, — чтобы знать, какой ты на самом деле.

— И какой же? — спросил он тихо.

Древняя лишь загадочно улыбнулась, одним краем губ, и не ответила. Просто взяла ещё кусок хлеба.

Праздник в соседнем дворе продолжался; музыку было слышно даже в таверне. Когда они вышли, танцы были в самом разгаре. Тор видел раньше эти традиционные круговые асгардские танцы, но сам в них никогда не участвовал.

Тор чуть помялся в нетипичном для него смущении и спросил:

— Хочешь потанцевать?

Она посмотрела на него без насмешки.

— А ты умеешь?

Тор протянул ей руку и честно ответил:

— Не умею. Но это не важно.

Они вышли в круг.

Тор в танце двигался немного неловко, как воин, хоть и без изящества, но зато чётко. Древняя рядом двигалась легче, точнее, почти невесомо.

В какой-то момент круг сузился, и они оказались близко, лицом к лицу. Они смотрели друг другу в глаза; Тор чувствовал её дыхание как своё. Потом круг снова разошёлся, музыка сменилась, и момент ушёл.

Тор позволил себе в эти часы забыть про Камни Бесконечности, Девять миров и свой долг. Он просто растворился в этом приятном моменте. Рядом с ней.

Праздник затих, таверна поредела.

Они медленно шли обратно к той точке, откуда Тор откроет переход в Камар-Тадж. Он мог бы перенести их прямо от таверны. Но не торопился. Хотел пройти с ней эти несколько улиц пешком.

Шли молча. Но тишина была комфортной, и необязательно было её заполнять.

В Камар-Тадже была ночь. Двор пустой, тихий. Где-то в храме горел свет, а тонкий запах благовоний доходил до них слабым шлейфом.

Древняя плавно вернула себе своё лицо, без усилия, просто стала собой.

Тор тоже снял иллюзию.

— Спасибо, — сказал Тор.

— За что именно?

— За то, что рядом с тобой я чувствую себя живым.

Она улыбнулась лишь глазами и промолвила:

— Приходи снова, регент.

Тор кивнул.

— Приду.

И ушёл обратно в Асгард.

В своих покоях он сел в кресло у окна и какое-то время не двигался. То лёгкое будоражащее чувство, которое осталось от свидания с Древней, ещё не ушло; он не прогонял его, ещё чуть посмаковал. Сидел долго. Потом постепенно отпустил и переключился.

Хоть уже и сделано немало из задуманного, но дел впереди ещё много.

Тор чуть покатал в голове мысли, прошёлся по уже завершённым и предстоящим задачам. Последние несколько лет многое шло параллельно. Мидгард с его перестройкой: объединение Ваканды и Атлантиды, Пакт, Академия, спецотряды, технологическая революция; всё это требовало времени и шло одной непрерывной линией. Но одновременно с этой линией шли несколько других, и каждая своим темпом.

Тёмные альвы уже обжились в Свартальвхейме и приступили к работе с тёмной материей.

Эйтри и Локи закончили расчёты и создали артефакты и необходимые рунные цепочки для целей Тора. А также разработали новые сплавы металлов и материалов. Они хорошо постарались.

Ещё тогда Тор пришёл в Нидавеллир, в мастерскую Эйтри.

Эйтри встретил его, как обычно, в неизменном фартуке. Локи был уже там, стоял у одного из больших гномьих верстаков, заваленных чертежами и магическими записями, и при появлении Тора только кивнул.

— Готово?

— Готово, — сказал Эйтри.

И подвёл Тора к боковой нише, где стоял низкий верстак, недавно поставленный в его мастерской для разумных низкого по сравнению с ним роста.

Сейчас на нём, аккуратно выложенные тремя группами, лежали образцы.

Эйтри одним движением огромной руки передвинул новые клинки чуть ближе к центру верстака, чтобы Тору было сподручней. Тор подошёл и осмотрел их.

Композит из трёх металлов: ядро из уру, поверх него оболочка из адамантия, и дальше внешнее покрытие из вибраниума. Но это не были просто три слоя наложенного друг на друга металла; Тор первым же взглядом определил, что Эйтри и Локи спаяли всю связку в одно целое. Три металла были сшиты между собой плотным магическим зачарованием так, что внутри клинка вели себя как единая структура, в которой каждый слой передавал другим свои уникальные свойства. Уру давал магическую губчатость, способность держать руны и впитывать чужую магию, адамантий физическую неразрушимость, а вибраниум кинетическое поглощение.

Без зачарования такой клинок был бы плохим оружием. Адамантий и вибраниум по природе своей не магические металлы, и в обычном виде магия легко разрушала бы их. Но в связке с уру, через зачарование, эти два ранее немагических металла начинали работать как магические, и оживали. Обычный меч, по сути, становился артефактом.

Тор поднял один из них. Баланс идеальный. Он повернул его раз-другой, попробовал на отклик. Клинок отозвался.

— Хорошо.

— Это для элиты, — сказал Эйтри. — Для обычного воина слишком затратно в изготовлении, нерационально. Скуём для гвардии, командиров, в общем, для тех, кому положено.

— Хорошо.

Вторая группа на верстаке — доспехи.

Немного другая работа. Более массовая. Здесь уру не было; слишком ценный материал, чтобы вешать его на каждого воина. Основу составлял сплав асгардской стали с вибраниумом, спаянный так же, как и клинки, через зачарование. Сталь делится с вибраниумом магической проводимостью, а вибраниум, в ответ, даёт стали кинетическое поглощение. В доспех также вшит рунный магический щит. Каждый удар, прилетающий в такой доспех, не отбивается, как происходит у обычного асгардского доспеха, а «съедается», и съеденная кинетическая энергия уходит в магические щиты, заряжая их. Воин в этом доспехе становится защищеннее по мере того, как его бьют.

— Хитро, — кивнул Тор.

— Локи придумал, — сказал Эйтри.

Локи усмехнулся, не комментируя.

— Это уже всем воинам выдать можно, — продолжил Эйтри. — Сплав простой, а благодаря тебе стали и вибраниума у нас теперь огромные запасы, гномы могут лить его тоннами. Тонкость только в зачаровании, поэтому будем готовить малыми партиями, но регулярно.

— Отлично.

Третья группа — каркасы для зданий.

Длинные тёмные адамантиевые балки, разной толщины, разного сечения, все покрытые тонкой рунической вязью. Каркасы под стены и башни Асгарда; то, ради чего он, в принципе, и ввёл адамантий в работу с самого начала.

— Под стены, — подтвердил Эйтри. — И под башни. И под фундаменты главных зданий. Адамантий материал сравнительно простой для гномов, добавлять в него ничего особо не нужно, просто обычная плавка плюс рунная вязь поверх. Сложность только в том, чтобы руны встроились в ту систему, что уже стоит на стенах, и чтобы новый каркас внедрился в неё без шва.

— Расчёты мы сделали. Но исполнение уже твоя забота, — добавил Локи.

— Да, как и обсуждали, в стены встрою сам, думаю, за день управлюсь.

Эйтри только кивнул.

Распределение шло несколько недель.

Полностью на новые сплавы перешёл, разумеется, один Асгард; тут Тор не экономил, и за короткое время гвардия короля, его личная гвардия, командиры и крупнейшие оружейные арсеналы столицы получили оружие и доспехи нового поколения.

Стены Асгарда укрепились адамантиевыми каркасами в один тихий вечер, без церемоний и без свидетелей. Тор прошёл по периметру города и врастил новый каркас во все стены, башни и фундаменты, не нарушая их прежнего вида. Снаружи Асгард остался прежним золотым городом, какой он был всегда; но внутри он стал многократно прочнее.

В другие миры новые сплавы пошли точечно, на ключевые направления. Воины Альвхейма получили обновлённое оружие для своей элитной стражи; гарнизоны Ванахейма новые доспехи; Свартальвхейм образцы напрямую в кузни, чтобы тёмные альвы адаптировали их под тёмную материю. Мидгард пока пусть обходится вибраниумом, асгардские композиты для них ещё рано.

Это всё была первая линия, которая шла параллельно делам в Мидгарде.

Затем Тор перешёл ко второй.

Энергетическая интеграция Девяти миров.

Глава 26. Энергия

Девять миров в своей основе связаны между собой через Иггдрасиль, и если уничтожить хотя бы один мир, вся структура Иггдрасиля может начать разрушаться. Это вызовет катаклизмы во всех остальных мирах, включая Асгард. Подобная связь делает Девять миров единым целым, и обязывает Асгард поддерживать баланс между мирами. Но Тор считал, что эта связь ущербная, потому что она несёт риски без выгоды. Сам баланс ничего не давал, а вот его нарушение принесло бы проблемы. При этом каждый мир живёт за счёт собственных запасов энергии, на собственной магии, и, если у кого-то чего-то из этого не хватает, другие миры ничем не могут помочь.

Тор собирался исправить эту ситуацию.

Девяти мирам нужна общая энергетическая система, по которой можно передавать силу из одного мира в любой другой без задержки. Тор знал, как построить подобную систему, и для неё нужен источник, способный дать столько энергии, сколько может потребоваться любому из миров на решение любой проблемы. И в Девяти мирах есть такой источник.

Муспельхейм.

Самый агрессивный, самый энергетически насыщенный мир из Девяти. Первозданный хаос, огонь и ярость. Родина огненных демонов и их повелителя Суртура. Тысячелетия назад Один победил Суртура в большой войне и забрал у него Вечный Огонь — главный источник его силы. С тех пор Суртур сидит в Муспельхейме как пленник в собственном мире. Запертый и ослабленный. Без Вечного Огня его магическое ядро остыло на порядок; огненный гигант размером с гору превратился в истощённую фигуру всего лишь десяти метров роста с кожей, похожей на застывшую корку лавы. Он сидит на вулканическом троне, копит ярость, ждёт пророчества и непрестанно куёт пламенный меч Сумарбрандр.

В одном из вариантов будущего Суртур воссоединялся с Вечным Огнём и запускал Рагнарёк. Асгард и остальные миры сжигались до основания.

Тор отменит это будущее.

Для бога с четырьмя Камнями Бесконечности нынешний Суртур — всего лишь уставший отопительный котёл, из которого Тор собирается сделать термоядерный реактор вселенского масштаба. И никакого пророчества, Рагнарёка и падения Асгарда не случится никогда.

Но прежде всего Тор сел за расчёты.

Суртур без Вечного Огня, как реактор, мог дать много энергии, но не запредельно много. Хватило бы Асгарду, но не хватило бы на планетарную защиту вокруг всех Девяти миров, на флот, на десятки других проектов, которые Тор запланировал на ближайшие столетия.

С Вечным Огнём ситуация менялась кардинально. Огонь и сам по себе является бесконечным магическим топливом; но в связке с Суртуром он переводит его из режима обогревателя в режим звёздного генератора. Энергии становилось астрономически много. Девять миров, флот, щиты, ритуалы питались бы от этого источника без перебоев целые тысячелетия.

Но Огонь возвратит Суртуру его прежнюю силу и сделает почти неуязвимым. С таким Суртуром сейчас смог бы справиться только Тор; остальные в Девяти мирах даже удержать его бы не смогли. И если бы по какой-то причине Тор однажды отлучился, не успел или оказался недоступен, то Суртур в этот момент мог бы начать Рагнарёк.

Риск слишком велик.

И тогда Тор придумал другой вариант.

Тор заберёт Вечный Огонь из сокровищницы Асгарда. Но передавать его Суртуру физически не будет.

Тор оставит Огонь в Асгарде, в специально созданном для него отдельном сейфе с бесконечной прочностью, в отдельном зале в подземелье дворца, куда никому не будет доступа кроме Тора и Одина. Этот зал одновременно будет огромным передатчиком концептуальной эфемерной сущности Вечного Огня. Тор протянет от него до Суртура постоянный энергетический канал, по которому сила Огня будет подпитывать ядро Суртура, а через него весь Муспельхейм. Тор или Один будут полностью контролировать этот канал, в их власти отключить его в любой момент; при этом в него встроен предохранитель; в случае, если Суртур выйдет за пределы Муспельхейма, канал сразу автоматически обрезается. Суртур получит Вечный Огонь, но одновременно с этим будет бесконечно далёк от него. Приемлемый компромисс между риском и эффективностью.

На всякий случай на месте, где осталась пустая ниша, Тор создал идеальную иллюзию, неотличимую от оригинального Вечного Огня. Это была обманка и ловушка для врагов, возжелавших устроить Рагнарёк.

Затем Тор переместился в Муспельхейм.

Демонический мир встретил его жаром, в котором обычный ас сгорел бы за минуту. Здесь воздух — раскалённая плазма; земля — текущая огненная порода; небо —постоянное зарево.

В сердце мира, в гигантской кальдере, на троне из обсидиана сидел Суртур.

Истощённый, с непропорционально длинными руками и грудью, внутри которой вспыхивал скудный огонь. На голове чадили потускневшие, обломанные рога. В правой руке сломанный Сумарбрандр, чёрный с редкими красными прожилками; гигант ковал его прямо на троне, ленивыми, привычными ударами, которые, видимо, не прекращал за все долгие века своего заточения.

Вокруг Суртура ползали, бегали, летали огненные демоны — его свита, его армия, его дети. Их было меньше, чем тысячелетия назад, и каждый из них тоже был тенью того, чем когда-то был. При появлении Тора в самом центре их мира на мгновение замерли все.

Суртур поднял голову.

Он понял, кто перед ним. И только начал вставать с трона, как Тор ворвался в его разум.

Суртур был могущественным существом даже в своём нынешнем истощённом состоянии. Воля огня, оформленная в личность, плюс тысячелетняя ярость, плюс пророчество, в которое он верил всей своей сутью. Подчинить подобное было сложнее, чем подчинить мутанта или владыку народа; Тор задействовал больше силы Камня Разума, чем тратил на любого из предыдущих до этого, и подчинение заняло у него несколько долгих мгновений.

Но всё закончилось предсказуемо.

Тор стёр из сознания Суртура и из реальности саму идею Рагнарёка. Не оставил ни одного места, в котором она могла бы возродиться. Не оставил никаких ассоциативных нитей, по которым она могла бы вернуться окольными путями. Само понятие уничтожить Девять миров перестало существовать для Суртура. То же самое Тор проделал со всеми огненными демонами Муспельхейма разом. Их подчинение было полным.

Из разрушителей Тор сделал их хранителями энергии.

Суртур стал стражем огненного ядра своего мира — преданный Асгарду, такой же огромный и грозный, каким был, но с совершенно другой целью существования.

— Суртур, — сказал Тор, и его голос накрыл давлением всю кальдеру. — У нас с тобой впереди много работы. Слушаешь?

— Слушаю, регент Асгарда. — Голос Суртура шёл из глубины его огненной груди, низкий и медленный, как гудение огромной печи.

— Я верну тебе силу Вечного Огня. Но не сам Огонь, он останется в Асгарде. Понятно?

— Понятно, господин.

Тор открыл канал.

Через все четыре камня одновременно Тор протянул из сейфа в Асгарде до ядра Муспельхейма невидимую энергетическую линию. По этой линии пошёл поток силы Вечного Огня.

Суртур вспыхнул.

Громко. Вспышка накрыла мир до горизонта. Демонов рядом с троном разметало и испепелило. Его внутренний огонь заревел. Корка на его теле потекла, и тело Суртура покрылось бегущей лавой. Его рога отрасли и стали тёмно-красными, на голове проявилась огненная корона. Сумарбрандр в его руке стал снова целым и пылал багрово-чёрным пламенем.

На месте уничтоженных демонов из огня возродились новые, ещё больше и сильнее.

Муспельхейм проснулся.

Суртур посмотрел на Тора.

— Господин. Какова наша миссия?

— Бесперебойное обеспечение энергией Девять миров. И охрана своего мира.

— Миссия принята, господин.

Установкой системы Тор занимался несколько недель. Работа затронула все миры, но началось всё в Муспельхейме.

На обоих полюсах Муспельхейма Тор поднял из самой ткани мира два Якоря-Обелиска. Каждый высотой в несколько сотен метров, монолитный, с сердечником из уру и покрытый адамантиево-вибраниумным сплавом, весь разрисованный тонкой рунической вязью. Это не просто башни, а сложные многослойные сооружения, в которых под одной оболочкой скрывается сразу несколько защитных слоёв.

Первый слой — физический. Сплав металлов делает обелиск почти неразрушимым.

Второй слой — энергетический. Обелиск напрямую связан с Камнем Силы Тора. Любая попытка прикоснуться к нему без правильного ментального ключа, полученного от самого Тора, вызовет мгновенный аннигиляционный разряд.

Третий слой — пространственный. Обелиск стоит вне фазы, смещённый на один миллиметр в четвёртое измерение. Любое существо просто пройдёт сквозь него, не сумев дотронуться.

Четвёртый слой — ментальный. Вокруг обелиска создано поле когнитивного игнорирования. Чужой разум, посмотрев в его сторону, не определит в нём объект, как будто его не существует.

На остальной поверхности Муспельхейма, в ста точках, тщательно подобранных Тором по сетке геоэнергетических узлов, из лавы поднялись передатчики-конденсаторы. Они намного меньше обелисков по размерам, но не менее сложные по структуре. Передатчики будут принимать избыток энергии, идущий от ядра и от двух главных обелисков, и накапливать его в своих контурах.

И от каждого передатчика по тонким пространственным линиям шли невидимые каналы в каждый из Девяти миров, в каждое крупное место силы, магический реактор и планетарный щит.

Через несколько недель система заработала.

Муспельхейм отдавал свою избыточную энергию в общий контур. Обелиски на полюсах принимали её и распределяли. Передатчики-конденсаторы стабилизировали поток. Каналы доставляли её в назначенные точки во всех Девяти мирах. Заводы Нидавеллира получили дополнительную мощность. Заработали новые защитные щиты Асгарда, Альвхейма и Ванахейма. Будущая планетарная защита Мидгарда, которую Тор уже начал ставить, теперь имела стабильный источник питания на тысячелетия вперёд.

И, что было важнее всего, Суртур, прежде вечная угроза Девяти мирам, теперь был их вечным реактором.

Тор убрал очередную крупную опасность для Асгарда.

Энергетическая система Девяти миров заработала, и Тор чувствовал удовлетворение от проделанной работы. Но настоящее удовольствие всё же приносило другое.

Редкие свидания с Древней.

Их отношения постепенно развивались. Тор старался встречаться с ней как можно чаще. Он бы вообще виделся с ней постоянно, если бы это было возможно; но они оба были заняты, и оба знали цену чужому времени. Поэтому встречались они нечасто. И каждое свидание было плотным, насыщенным; ничто в нём не было лишним, и каждое из них потом отложилось в памяти отдельной ясной картинкой, как калейдоскоп приятных воспоминаний.

Тор привёз её на берег озера Крас в Ванахейме в тот час, когда вода в нём начинает светиться сама.

Это было редкое природное явление. Случалось оно раз в несколько десятилетий, и предсказать его точно умели только те ваны-старожилы, что жили на этом берегу с молодости. Тор узнал точную дату заранее и подобрал свободный вечер так, чтобы попасть к воде ровно в нужный момент.

Солнце ушло. И когда последний край дневного света сполз за дальние холмы, вода в озере проснулась. Сначала слабым голубым отблеском у самого берега. Потом широким разливом вглубь, до середины озера. К моменту, когда наступила полная ванахеймская ночь, всё пространство воды от берега до берега светилось мягким, медленно текущим голубым светом, с редкими радужными прожилками.

Древняя смотрела молча.

Дольше, чем обычно смотрела на что-либо.

— Я не видела этого в своих будущих, — сказала она наконец.

Тор повернул к ней голову.

— Это хорошо или плохо?

Она помолчала.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, я всё ещё могу удивляться.

Они сидели на камнях до поздней ночи, пока вода у их ног медленно остывала, и свет в ней уходил обратно туда, откуда пришёл, на следующие несколько десятилетий.

На рынке тонких ремёсел в одном из малых городов Альвхейма Тор шёл рядом с Древней неторопливо, без особого плана, просто переходя от лотка к лотку.

Они смотрели украшения, ткани, посуду, мелкую работу из светлого альвского дерева. Древняя останавливалась у каждого лотка ненадолго, вежливо разглядывала, кивала мастерам и шла дальше.

У одного из лотков она задержалась.

Лоток был с музыкальными инструментами; там стояли маленькие лиры, длинные альвские лютни, несколько барабанов, и в дальнем углу несколько флейт. Древняя протянула руку и взяла одну из них. Тонкая, тростниковая, лёгкая. Альвхеймской работы, простая, не ритуальная и не дорогая, обычная флейта.

Подержала недолго. Затем положила обратно. И пошла дальше к следующему лотку.

Тор задержался на полминуты. Не глядя в её сторону, спросил у торговца цену; не торгуясь, расплатился; торговец завернул флейту в кусок мягкого светлого полотна, и Тор положил её в поясную сумку. Древняя в эту минуту смотрела на ткани у соседнего лотка и вроде ничего не заметила.

Они дошли до конца рынка. И уже на выходе, у самых ворот, Тор молча достал из сумки свёрток и протянул его ей.

Древняя посмотрела ему в глаза. Потом на свёрток.

Развернула полотно, увидела флейту, улыбнулась, аккуратно завернула обратно и молча положила в собственную сумку.

И они пошли дальше по цветущей альвхеймской улице.

В кузнице Эйтри Тор показал ей не парадную часть и не верхние ярусы, а саму суть кузни.

Провёл её через плавильные ярусы, те, на которых стояли большие печи, и где мастера гномы плавили уру и адамантий. Жар там стоял такой, что любой обычный смертный сгорел бы за пару минут просто от воздуха; даже у асов на этих ярусах болела голова, если они стояли слишком долго. Древняя стояла рядом с Тором посреди этого жара спокойно, смотрела с тем же ровным интересом, с каким смотрела бы на интересную старую книгу. Она не реагировала на температуру. Как и он.

Два существа, которым не нужна защита от мира.

Они шли по мостку между двумя печами; навстречу шёл Эйтри.

Увидел их. Бросил на Древнюю один короткий внимательный взгляд. Хмыкнул в бороду. И не сказав ни слова, пошагал дальше по своим делам. Похоже одобрил.

Тор хранил эти моменты в себе. И продолжал работать.

Следующая часть его планов была в Йотунхейме. Пора навести там порядок.

Глава 27. Система

Энергия Муспельхейма, даже после преобразования через обелиски, оставалась слишком агрессивной и горячей.

Это не срочная проблема, но её в любом случае нужно решить.

Весь Асгард пронизывают Золотые Ветви — древняя магическая проводка, встроенная в стены города ещё при его постройке, через которую без сопротивления бежит энергия любой природы, включая энергию из Муспельхейма. Якоря, накопители и передатчики, раскиданные Тором по всему контуру новой энергосистемы миров, тоже хорошо справляются с демонической энергией. Но в долгосрочной перспективе агрессивная энергия даже через хорошую магическую проводку тянет за собой накопление микропроблем, вроде перегрева на стыках, износ рунных цепочек, медленное нагревание энергии самих миров-получателей, которые не приспособлены для длительного приёма огненной силы.

Системе нужен холодный полюс.

Гномы, к слову, издревле борются с этой проблемой. Так как они используют энергию своей нейтронной звезды, у них постоянно существует риск оплавления отдельных участков мегаструктуры кольца. После того, как Нидавеллир получил дополнительные мощности от Муспельхейма, проблема перегрева усугубилась. Эйтри через магическое зеркало однажды коротко обронил: хорошо бы охладитель. А Эйтри по пустякам не болтает.

Поэтому в планах Тора следующим стоял Ледяной мир.

Йотунхейм.

Будущий космический радиатор. Холодный полюс единой энергосистемы. Без него огонь Муспельхейма рано или поздно сжёг бы часть энергетического контура; с его энергией он встанет в равновесие.

И, что также важно, Йотунхейм не просто технический узел; это ещё один проблемный мир, висевший балластом в структуре Иггдрасиля. Ему нужно дать применение.

Тор переместился прямо во дворец Лафея.

Дворец стоит в сердце столицы йотунов: огромный, ледяной, выстроенный тысячелетия назад из льда и обтёсанных камней с серых гор. Сквозь его длинные арочные окна дует пронизывающий холодный ветер; в большом тронном зале на тяжёлом ледяном троне сидел сам Лафей — высокий, худой, с бородой из сосулек и волосами, напоминающими застывший снег. Его кожа глубокого синего цвета, покрытая естественным узором из шрамов и костных наростов, какие у йотунов служили родовыми линиями. Глаза ярко-красные, светящиеся в темноте; в них не было белков, только алая ярость. У стен стояли его ближники, десяток крупных йотунов из его клана, в полном вооружении.

При появлении Тора в десяти шагах от трона зал замер.

Лафей поднялся.

Он начал что-то говорить на старом йотунском, тяжёлом, полным глубокого голосового рокота. Угрозу, может быть. Или обвинение. У йотунов к Асгарду накопилось столько обиды за тысячелетия после большой войны, что любой гость из Асгарда на пороге дворца обычно встречался лавиной ругани или даже сталью прежде, чем с ним начинали нормальный разговор.

Тор не дал ему договорить.

Он одним движением вошёл в разум Лафея и в разумы всех его ближников в зале одновременно. Никаких отдельных настроек, никаких индивидуальных подходов; это уже была рутинная привычная работа, и Тор провёл её за полсекунды, по той же отлаженной схеме, какой когда-то подчинил Малекита, Вишенгу, Суртура и других.

Тор не хотел перепрошивать абсолютно всех йотунов мира. Раса должна остаться свободной в разумных пределах. К тому же Тор помнил про брата, когда-то он сам должен решить судьбу йотунов. Поэтому как бы он ни хотел, но йотунов нельзя порабощать как демонов, к ним он применил мидгардский подход. Пока достаточно было перепрошить верхушку: самого Лафея, его клан и советников, глав и старейшин всех остальных кланов. Через них новый порядок разойдётся вниз по йотунской иерархии без сопротивления, йотуны на удивление дисциплинированны, когда дело касается главенства в клане.

Лафей замолчал на середине фразы.

В его сознании, как и в сознаниях других йотунов, мягко и точно легла та же установка, которую Тор прописывал и в других подчинённых им. Асгард — не враг. Асгард — верховный лидер. Тысячелетняя ненависть к Асгарду переписана в спокойную взрослую лояльность; не подобострастие или страх, а признание сюзерена и понимание, что Йотунхейм без Асгарда не может существовать.

Лафей закрыл рот.

И медленно опустился на одно колено, как и его ближники.

— Регент Асгарда, — сказал Лафей низким спокойным голосом. — Йотунхейм служит.

Тор изложил свой план.

Он вернёт Йотунхейму Ларец Вечных Зим — священный артефакт, сердце их мира, тот самый, который Один тысячелетия назад забрал в качестве трофея. Без Ларца Йотунхейм медленно умирал, медленно нагреваясь, ведь жизнь ему даёт именно холод.

Ларец вернётся.

Но не как оружие.

Тор выстроит вокруг него и вокруг самого мира те же контуры, какие выстроил вокруг Вечного Огня и вокруг Суртура — постоянный канал, через который сила Ларца будет идти только на восстановление и развитие мира. Земля Йотунхейма начнёт оживать, ледяные равнины перестанут крошиться, древний мороз снова наполнит воздух. Но воспользоваться Ларцом как оружием, например, направить его холод в чужой мир, заморозить чужой флот или ударить по Асгарду, они не смогут. Канал не позволит.

Параллельно Тор, как и в Муспельхейме, заберёт избыток планетарной криоэнергии, который пойдёт во вторую опору единой энергосистемы Девяти миров.

Вдобавок к этому Тор требует у Лафея ещё одного. Воинов.

— Йотуны отлично умеют сражаться, — сказал Тор. — Это у вас в крови, как и у асов. Я создам при Асгарде Ледяные Легионы — отдельный корпус йотунских штурмовиков, под моим командованием. Их работа: чистка Мидгарда от мистических угроз, патрулирование Нифльхейма, охрана рубежей и стратегических объектов. Это то, в чём ваши воины хороши, и пусть они сражаются за общий порядок Девяти миров, чем друг с другом за уцелевшие куски разрушенного мира. Понятно?

— Я понял, регент. — Голос Лафея звучал низко и медленно. — Йотунхейм давно не имел настоящей работы. Лишь мелочь без чести. Большая работа в открытом мире для нас будет благом.

— Тогда я пришлю тебе командиров из Асгарда для обучения и связи. Ваши воины и наши офицеры будут работать вместе.

— Принято.

Тор поставил на полюсах Йотунхейма такие же Якоря-Обелиски, как и в Муспельхейме, только с обратной полярностью: эти принимали и распределяли холод, а не жар. Сто передатчиков-конденсаторов поднялись из-под ледяных равнин по всему миру, в нужных подобранных точках. И через линии, проложенные сквозь ткань пространства, криоэнергия Йотунхейма пошла в общий контур.

И тут случилось то, ради чего Тор систему и собирал.

Вокруг каждого из огненных каналов, идущих от Муспельхейма по Девяти мирам, побежал тонкой холодной обмоткой холод Йотунхейма. Не отдельным контуром, а обвивая существующий, отбирая у него избыток жара и переводя его в нейтральный магический фон. Огонь и лёд сплелись в одну общую гармоничную систему, в которой каждый из двух полюсов уравновешивал другой, и оба вместе работали с эффективностью, которой у каждого по отдельности не было бы никогда.

Перегрев на стыках исчез. Износ рунных цепочек замедлился до незначительного. Нидавеллир теперь сможет разогреть горны ещё сильнее и увеличить производство без опаски сжечь свой дом.

Энергетическая Система Девяти миров заработала на полную мощность.

И каждый из миров теперь включился в общую сеть, внутри которой при необходимости силу из одного узла можно было направить в любой другой почти без задержки.

Дальше Тор перешёл к защите.

В каждом из Девяти миров он поставил отдельный комплекс магических башен по периметру планеты, в стратегически выбранных точках. Башни были защищены как Якоря-Обелиски и питались от общей сети через контур.

Над каждым миром эти башни поднимали два планетарных щита.

Внешний силовой купол отражал любые атаки из космоса и скрывал планету от глаз: для чужого внешнего наблюдателя, не имеющего продвинутых или магических сканеров, мир под щитом был невидим.

Внутренний силовой купол изолировал опасность внутри мира. Любая угроза, образовавшаяся внутри мира, не смогла бы пробиться наружу; или как минимум внутренний слой щита задержит её на время, необходимое для принятия Асгардом мер противодействия.

Для Биврёста, портальной сети и самих обитателей миров щиты оставались прозрачными. Во всех Девяти мирах появилась единая система свой-чужой: сложная магия и артефакты, подключённые к инфополю планеты, которая пропускала дружественные цели и сжигала вражеские. Чужой флот, не имеющий ключа, при попытке прорваться сквозь силовой купол просто сгорал в демоническом огне, потому что эти щиты атаковали пламенем самого Муспельхейма.

И, на самый крайний случай, Тор предусмотрел возможность напрямую подключить к щитам Камень Силы. С Камнем Силы любой щит над любым из миров становился непробиваемым. Объединённый флот Крии и Скруллов мог бы тысячу лет палить по такому щиту из всех орудий и не оставить на нём ни царапины.

Девять миров стали монолитным, защищенным объектом.

Дальше запустилась портальная сеть.

У Асгарда был и всегда будет Биврёст. Но для повседневного оборота товаров, гонцов и бытовых передвижений Биврёст был слишком дорог по затратам магического ресурса, чтобы возить через него каждый раз зерно из Ванахейма или партию уру из Нидавеллира в Асгард. Тор давно держал эту неэффективность в голове как задачу, которую нужно решить.

Теперь, имея на руках единую энергетическую сеть, этот вопрос легко закрывался.

В каждом из крупных городов всех Девяти миров, кроме Муспельхейма и Хельхейма, поднялись стационарные порталы. Магико-технологические комплексы устройств, через которые любой житель любого из миров, имея на руках простой ключ-маяк, выданный местной администрацией, мог переместиться в другой мир за полсекунды.

Параллельно в Девяти мирах появилась общая система связи: сеть таких же, как и порталы, магико-технологических терминалов для голосовой и мысленной связи на расстоянии. Любой житель мог теперь связаться с кем угодно в любом другом мире, договориться о делах, обсудить торговлю, попросить о помощи.

Вся сеть порталов и связи была защищена: ключи, распознавание системой свой-чужой, сканеры, посты охраны.

В целом Девять миров наконец становились по-настоящему едиными, и не формально на бумаге, а в реальной повседневной жизни.

Из сети порталов Тор исключил только два мира.

Муспельхейм — потому что огненные демоны не должны шляться, где попало, и потому, что Суртур и его свита должны защищать свой мир и ядро. И Хельхейм, понятно почему.

Эти два мира оставались на особом учёте.

Вместе с усложнением структуры Девяти миров появилась общая система управления всеми новыми объектами: обелисками, передатчиками, щитами, порталами, связью, рубежами под названием — Единый Купол.

Центральный пульт расположился в Асгарде, во дворце, в отдельном зале, рядом с тем, где стоял Хлидскьяльв. Доступ туда пока имел только Тор, позже он подключит к нему Одина, когда тот проснётся.

Пульт имел голографическую карту Девяти миров в реальном времени. На ней одновременно отображалось: состояние обелисков, потоки энергии по каналам, состояние планетарных щитов, активность порталов, расположение ключевых фигур и объектов всех миров, любая угроза извне или внутри.

И, что было главным, с этого пульта правитель Асгарда мог ударить.

Любой обелиск в любом из миров работал не только как приёмник энергии и точка единой сети, но и как глаза и руки Асгарда в этом мире. Тор мог через обелиск уничтожить любого врага в одну секунду аннигилирующим залпом, не покидая дворца. Ему, конечно, этого было не нужно, но в будущем не только Тор будет пользоваться Единым Куполом.

Командная система высшего порядка встала в строй.

Также у этой огромной перестройки системы проявился ещё один хоть и побочный, но важный результат, который Тор специально в план не закладывал, но который оказался приятным.

Асгард ожил.

Прежде Асгард уже несколько столетий существовал в той ленивой безмятежности, которая наступает у воинственных цивилизаций тогда, когда войны заканчиваются. Воины-асы, обученные тысячелетиями сражений, больше не имели достойной цели, к которой можно было приложить силу. Малые походы не закрывали потребности в битве у всей огромной асгардской армии; для тысяч эйнхериев, валькирий, для воинов второго и третьего поколения, не успевших застать настоящих войн, у Асгарда не было дел. Они скучали. Они тухли.

Теперь у них появилось дело.

Тысячи асов теперь несли службу в охране портальной сети, обелисков, ключевых узлов Единого Купола, в Ледяных Легионах вместе с йотунами, в спецотрядах в Мидгарде, в патрулях по новым рубежам Девяти миров. Фактически расширившаяся под Асгардом территория, в которую теперь включились миры, прежде закрытые или незаселённые, требовала постоянного контроля и внимания.

И это шло Асгарду на пользу не меньше, чем новая энергосистема. В болоте появилось мощное течение.

Развитие Девяти миров одновременно упрощало одни аспекты их повседневной жизни и усложняло другие, но любое усложнение, требующее от асов приложения сил и развития, было лучше прежней безмятежной расслабленности.

Девять миров работали.

Тор работал тоже. Но, как обычно в последнее время, в паузе между большими делами встречался с Древней.

В её саду в Камар-Тадже был тихий вечер.

Сад был небольшой: внутренний двор, окружённый старыми деревянными галереями, с одним узловатым деревом посередине и несколькими низкими каменными скамьями вдоль стен. Древняя иногда выходила в этот сад медитировать; в другое время сад стоял пустой. Послушники сюда не заходили.

Они сидели на одной из скамей рядом друг с другом.

Уже не так, как сидели в первые встречи. Они уже не церемонясь, сидели близко, чувствуя тепло друг друга, привыкнув к взаимному присутствию.

Пили чай.

Древняя приучила Тора к мидгардскому чаю. Он сначала отнёсся к этому скептически, ему больше по душе были асгардские отвары и альвхеймские травяные сборы, а мидгардский чай казался ему слабым и непонятным. Но Древняя его приучала медленно, без давления, просто наливала ему чашу каждый раз, когда он приходил. Сейчас Тор пил без комментариев.

Разговор шёл о чём-то несущественном. О том, что сегодня делал один из её послушников. Потом о том, что Эйтри упомянул в разговоре новый сплав из вибраниума. Потом разговор затих сам.

В саду стояла та особенная мидгардская вечерняя тишина, в которой слышно собственное дыхание.

Тор посмотрел на неё.

И сказал просто, без подготовки:

— Какое твоё настоящее имя? Данное при рождении.

Она не ответила сразу.

Посмотрела на свою чашу. Тор её не торопил.

Потом подняла взгляд.

— Клио.

Тор повторил про себя.

Потом вслух, тихо, как пробуют слово на вес:

— Клио.

Она посмотрела на него.

В выражении её лица что-то едва изменилось, не видимое снаружи, но Тор за прошедшее время научился замечать подобное. Это имя она давно не слышала вслух.

— Почему ты перестала им пользоваться? — спросил Тор тихо.

Она подумала.

— Древняя — это должность, — сказала она. — Когда носишь должность достаточно долго, имя становится лишним грузом.

— Для меня — не лишним.

Она ответила с неожиданной нежностью:

— Я знаю.

Не улыбнулась и не отвела взгляд. Просто сказала — и в этих двух словах было больше, чем в длинном признании.

Тор спокойно взял её руку, как берут то, что уже своё, просто впервые решаешься это признать.

Они сидели так долго.

Чай остывал. За стенами Камар-Таджа была обычная мидгардская ночь.

Глава 28. Развитие

Время шло.

Все планы исполнялись. Но даже с четырьмя Камнями Бесконечности Тор был постоянно занят, потому что за прошедшие годы в работу включались не только крупные системы Девяти миров, но и тысячи мелких и средних задач, которые из этих систем естественным образом вырастали. Перевооружение шло. Энергоконтур стабилизировался. Мидгардский Союз привыкал к своему новому положению. Академия Высшего Потенциала росла. Спецотряды чистили дальние углы. Йотунхейм оживал. Свартальвхейм работал. Новые сплавы и артефакты разрабатывались.

И всё это требовало внимания.

Но Тор отдельно отслеживал одно: он не должен делать всё сам.

Он мог бы, ведь у него было четыре камня, и любую техническую или магическую задачу в Девяти мирах он закрыл бы за день. Но если бы он делал всё за всех, то у Девяти миров не осталось бы своих собственных инженеров, учёных, магов и ремесленников, способных самостоятельно поддерживать всю эту огромную выстроенную им конструкцию. Девять миров стали бы зависеть от камней, как ребёнок зависит от взрослого, и в любой момент, когда Тор по какой-то причине оказался бы недоступен — система бы рухнула.

Тор этого не желал.

Поэтому он работал иначе.

Каждое новое крупное изобретение: сплав, артефакт, плетение или технологию он передавал в работу местным мастерам и учёным с полным набором чертежей, объяснений и расчётов. Гномы уже все могли работать с новыми сплавами. Маги Асгарда и Ванахейма учили новые рунные цепочки. Вакандские и атлантские инженеры работали с переданными им технологиями уже без помощи Тора; он только давал им направление, они доводили до ума.

И, что было важнее всего, системы управления всем этим хозяйством были устроены так, что король Асгарда смог бы взять на себя Единый Купол одним движением воли, без необходимости в Торе. Если бы Тор однажды исчез, то все достижения Девяти миров остались бы у Девяти миров.

Так хотел Тор.

При этом все развивались гармонично и естественно.

Мидгард в этом ряду шёл дальше всех остальных. Под рукой Вишенги и Намора, под Советом Континентов мидгардские нации одна за другой постепенно приходили к общему знаменателю. Мелкие государства сами объединялись или присоединялись к более крупным. Разные валюты постепенно уходили. Разные законы приводились к общему своду. Локальные культуры и языки сохранялись, но Мидгард шёл к тому, чтобы стать если не единым целым, то хотя бы скоординированным набором провинций под общим управлением, без прежней разобщённости.

Отношения с Клио продолжались.

И в один из вечеров Тор сделал то, к чему готовился дольше, чем к любому дипломатическому приёму за всё своё регентство.

Он пригласил её на обед к матери.

Готовился он тщательно.

Обед планировался быть домашним, простым, без герольдов и церемоний. Но к каждой мелочи Тор относился сегодня внимательнее, чем планировал план объединения Девяти миров. Что подадут на стол. Где они сядут. С какой стороны от Клио будет он, с какой мать. В каком зале. На каком свету. Какие цветы поставит Стейн в зале; Тор сам выбирал, чего не делал ещё ни разу в жизни.

Внутри, при всей выработанной за годы устойчивости, появилось странное давно забытое чувство. Не страх, у бога с четырьмя камнями страх не возникал почти ни перед чем, но волнение. То самое, простое, не имеющее никакого отношения ни к битве, ни к правлению, то, с каким сын в любую эпоху приводит свою женщину знакомиться с матерью.

Тор подумал об этом волнении, и не стал его подавлять. Пусть будет.

Но он очень хотел, чтобы две дорогие ему женщины поладили.

Он забрал её из Камар-Таджа.

Клио даже сегодня вышла к нему в той же самой одежде, в какой ходила всегда, с виду простой, неброской, но с той неуловимой красотой, какая у неё была. Ничего лишнего или показного.

Они шли по дворцовым коридорам в обеденный зал.

Тор по дороге молчал чуть больше обычного. Клио это заметила и просто легко улыбнулась. Тор её улыбку поймал. И ему от неё стало легче.

В обеденный зал они вошли одновременно с Фриггой. Остановились в нескольких шагах друг от друга.

Фригга посмотрела на Древнюю. Без оценки; тем спокойным взглядом, каким смотрят на ту, о ком уже составили мнение заранее, и сейчас просто проверяют. Мать этого взгляда не показывала почти никому; для большинства гостей Асгарда у неё был отдельный, вежливо-приветливый, дипломатический. Для Древней — этот.

Древняя посмотрела на Фриггу так же. Две секунды тишины.

Между двумя женщинами прошёл тот особый безмолвный разговор, который в первую встречу двух старых, мудрых, сильных существ заменяет тысячу обычных слов: признание. Каждая из них в эту первую секунду увидела другую целиком, не маску, не форму, а суть. И каждая в эту секунду приняла другую как равную.

Тор это увидел и ничего не сказал, в такие моменты слова не нужны, и лучшее, что он может сделать сейчас, это не мешать.

— Я много слышала о Верховном маге Земли, — сказала Фригга наконец.

— Я много слышала о Фригге Асгардской.

Фригга чуть улыбнулась.

— Присядем.

И Тор незаметно, как ему казалось, выдохнул. Обе женщины это, разумеется, заметили; и обе не подали виду.

Первые несколько минут обеда Тор вёл разговор сам. Аккуратно, как ведут беседу там, где нужно, чтобы двое познакомились, осторожно задавая вопросы, плавно переводя темы, выводя на свет общие точки соприкосновения. Это был его обед, его идея и его ответственность, которую он нёс.

Потом Фригга задала Древней свой вопрос про природу времени в тонкой структуре сейда, про то, как в её, Древней, школе работают с темпоральными узлами, и совпадает ли это с тем, что в Асгарде у магов считается классическим. Это был технический вопрос, который задавал только тот, кто сам глубоко разбирался в теме.

Древняя ответила развёрнуто и точно, со спокойной уверенностью существа, которое думало об этом тысячи часов, и которое могло бы говорить об этом ещё тысячи, если бы у собеседника хватило терпения.

Фригга слушала, кивала, задавала следующий вопрос. Древняя отвечала и задавала свой. И через несколько обменов Тор обнаружил, что они уже живо и с интересом говорят друг с другом, с теми тонкими паузами, какие бывают у двух собеседников, когда один заканчивает мысль, а другой уже держит следующую наготове. Темы переходили одна в другую: от сейда — к Глазу Агамотто, от Глаза — к темпоральным петлям, от петель — к асгардским судьбоносным нитям, от нитей — к чему-то ещё.

Тор только смотрел на них и в разговоре не участвовал. Не потому, что его не уважали — ни мать, ни Древняя его не оттесняли; он сам отступил в сторону. Просто они говорили так увлечённо, что он боялся их отвлечь.

Тор тихо взял хлеб. Откусил. Слушал.

И в какой-то момент у него появилась мысль, что, если бы кто-то из придворных сейчас увидел регента Девяти миров, владельца четырёх Камней Бесконечности тихо жующего хлеб, пока две женщины напротив разбирают между собой природу временных аномалий, это было бы трудно объяснить.

Тор лишь улыбнулся. И продолжил жевать.

Когда обед закончился и Древняя поднялась, Фригга поднялась тоже.

И, что Фригга делала редко, и только для тех, кого уважала по-настоящему, сама пошла провожать Древнюю до двери.

У дверей они остановились. Что Фригга сказала Древней на прощание, Тор сзади не расслышал, да и не пытался. Но Древняя коротко кивнула, ответила что-то такое же короткое; всё заняло несколько секунд, но прощание выглядело тёплым.

Тор перенёс Клио в Камар-Тадж и вернулся в покои матери.

Фригга уже сидела за своим ткацким станком. При появлении Тора она не подняла глаз, и пальцы её на нитях не остановились.

Помолчала секунду. Потом сказала просто:

— Хорошая женщина.

— Я знаю, мама.

— Она тебя видит.

Тор не ответил сразу. Эти три слова у Фригги были не просто словами; в устах матери это значило, что Древняя видит его насквозь, до самой искры, всю его суть, там, где был он сам.

— Я знаю, — сказал Тор тихо.

Фригга кивнула. Больше ничего не добавила. Челнок ходил по нитям.

Тор постоял ещё секунду.

Потом наклонился, поцеловал мать и вышел.

После этого обеда Клио стала бывать во дворце чаще.

Тор показал ей библиотеку, в которой сам провёл за прошедшие десятилетия не одну сотню вечеров, и в которой у него было своё привычное место у окна. Библиотека Клио понравилась; она быстро находила то, что хотела почитать, и они сидели в библиотеке вместе. Клио читала свитки по теории пространства, асгардская школа этой теории была старше мидгардской; Тор рядом читал своё. Иногда говорили; иногда молчали.

Дворец привыкал к ней постепенно.

Слуги, увидев новое лицо рядом с регентом, кланялись и не задавали вопросов. Сиф и Фандрал, столкнувшиеся с ней однажды в коридоре, кивнули с любопытством, но Фандрал, против своей привычки, даже не пошутил и ничего не прокомментировал.

Но в один из этих визитов случилась небольшая, но неловкая встреча.

Они шли с Клио по одному из внутренних дворцовых переходов. Разговаривали негромко о чём-то своём. Тор держал её за руку.

Из боковой галереи вышла Сильвия.

Тор давно её почувствовал, но не стал ничего предпринимать. Когда-то это должно было произойти. Она увидела их и остановилась на секунду от неожиданности.

Тор замедлил шаг.

Сильвия посмотрела на них, на их сцепленные руки. Один взгляд, в котором было всё: понимание, принятие, и лёгкая тихая грусть от того, что жизнь идёт именно так, а не иначе.

Сильвия кивнула Тору почти без внутреннего напряжения.

— Регент.

— Сильвия.

Она мельком глянула на Клио и спокойно пошла дальше по своим делам.

Они с Клио несколько шагов молчали.

Потом Клио сказала без вопроса или претензии в голосе:

— Она тебя любила.

— Возможно, — ответил Тор.

Клио помолчала.

— Она хорошо держится.

В этих словах было только уважение одной сильной женщины к другой. Древняя видела достаточно жизней, чтобы знать, чего стоит вот такое тихое достоинство.

— Да, — сказал он. — Она всегда умела.

Больше они к этому не возвращались.

Глава 29. Семья

Наступил тот день, когда Всеотец проснулся.

В Мидгарде шёл 1865 год.

Один вышел из Сна плавно. Кокон, который они поставили двадцать лет назад, отработал от начала до конца; отец проспал столько, сколько было нужно, и поднялся с ложа отдохнувшим. Зона Тишины разошлась сама собой, как и должна была по завершении срока, и покои короля снова наполнились обычным гулом асгардской магии, который звучал в них всегда. Или не обычным...

Один открыл глаз.

И в первую же секунду почувствовал. Как за тысячелетия правления научился чувствовать состояние Девяти миров: в его доме крупные перемены. Глубокие и структурные перемены, которые не происходят сами по себе, а являются результатом чьих-то сознательных действий и намерений.

И в ту же секунду Один понял чьих.

Четыре Камня Бесконечности сияли на весь Асгард и слепили своей энергией единственный глаз Одина. И их владельцем был его сын.

Один встал. И пошёл в тронный зал.

Тор почувствовал пробуждение отца сразу. Он поднялся с рабочего места в своих покоях, отложил все текущие дела, и пошёл спокойно в тронный зал.

Один уже ждал его там.

В своей обычной синей одежде, с Гунгниром в правой руке. Он стоял у трона, выпрямленный во весь рост, и с гневом смотрел на Тора.

В зале не было никого.

Это было только их с отцом дело.

— Как ты посмел? — прогремел Один.

Голос его прошёл через зал низко и тяжело, как идёт грозовой раскат над горами.

— Отец. Я сделал всё во благо Асгарда.

— Ты глупец и безумец! — Один шагнул вперёд. — Разве ты не знаешь о пророчестве? Ты думаешь, я просто так раскидал камни в разные места и спрятал их? Зачем ты их собрал? Теперь ты вестник Рагнарёка и из-за тебя Асгард в опасности!

— Нет, отец. Я укрепил Асгард. Каждый из Девяти миров теперь защищён силовым куполом. На любое вторжение мы можем ответить, не выходя из дворца. Я уже изменил пророчество о камнях и Рагнарёке, оно никогда не сбудется, потому что ту ветвь будущего, в котором оно сбывалось, я вырвал с корнем.

— Ты пошёл против моей воли.

— Пошёл. Я сам принял решение, и буду нести за него ответственность.

В зале поднялся воздушный вихрь, наэлектризованный и тяжёлый; магия бурлила и искажала пространство с тем особым давлением, какое бывает только при противостоянии двух высших существ. Один давил взглядом, божественной силой, всем тем многотысячелетним весом Всеотца. Он давил по-настоящему, как давил на врагов, которых сметал с поля боя одним движением.

Тор не отступил.

У него была и своя сила, и сила четырёх камней. Тор не подключал их мощь на полную и не пытался навредить отцу — это была черта, через которую Тор никогда не переступит. Но он не отступил, и Один это почувствовал. И, что было важнее, Тор понял: если бы он захотел, то смог бы сейчас спокойно продавить отца. У него хватило бы на это сил.

Один тоже это почувствовал. И в его настрое что-то неуловимо сменилось.

Тор медленно начал снижать общее давление в зале. Потихоньку выпуская магию из общего напряжения так, как выпускают пар из перегретой печи. И, когда давление в зале опустилось до того уровня, на котором уже можно было говорить нормальным голосом, Тор сказал:

— Отец. Прошу тебя. Давай поговорим. Это будет семейный разговор: ты, я, мама и Локи. Нам есть о чём поговорить. Я всё объясню.

Один долго смотрел на Тора тяжёлым взглядом.

Потом сказал:

— В мой кабинет.

И вышел из тронного зала первым.

В кабинете Один сел за свой стол. Фригга на скамью справа от него, молча, с тем спокойным внимательным выражением, которое она всегда держала при серьёзных семейных разговорах. Локи ждал возле тронного зала, и когда они с отцом вышли оттуда, просто пристроился следом. Он сел рядом с матерью. Посмотрел на отца. Перевёл взгляд на Тора.

Тор сел напротив отца.

— Я слушаю, — сказал Один.

Тор не стал сразу говорить. Сначала он раскрылся.

Это был старый асгардский жест, который при дворе делали редко и только перед родными, когда хотели показать, что говорят правду до самого дна. Тор открыл собственную ауру и собственную душу так, что для всех троих, сидящих в этом кабинете, его внутреннее состояние стало ясно читаемым. Они могли сейчас почувствовать, что он говорит правду, и что верит в то, что говорит. Лишь разум он оставил закрытым, ведь Камень Разума требовал постоянного контроля, иначе тот по своей природе мог попытаться вмешаться в чужое сознание, а этого Тор не хотел.

Он сидел полностью открытый перед родными, уязвимый в той мере, в какой уязвим бывает только сын в собственной семье.

И заговорил.

— Тогда, когда я чуть не умер в Нифльхейме от предсмертного выдоха Фафнира, — сказал Тор, — я заглянул за кромку. И когда я был после этого в беспамятстве, ко мне пришли вещие сны. Много. Я знаю — то, что я там увидел, могло бы стать правдой.

Он помолчал.

— В этих снах вы все мертвы. Ты, отец. Мама. Локи. И — наша сестра.

Локи поднял голову.

— Сестра?!

— Хела, — сказал Тор. — Старшая. Один не просто изгнал её, он буквально вычеркнул её из истории Асгарда, как будто её никогда не существовало, поэтому мы о ней не знали. Сейчас она заперта в Хельхейме как узница. Я укрепил её темницу магией камней; она оттуда не выйдет, пока я этого не позволю. В том будущем, которое было у меня в видениях, она вырвалась из заточения после смерти отца. И тогда наступил Рагнарёк. Асгард был разрушен. От асов осталась жалкая горстка. Мы бежали в Мидгард. Я был королём без королевства.

— А мы с Локи?.. — спросила Фригга тихо.

Тор посмотрел на мать.

— Ты погибла раньше всего этого, мама. Локи и я в том будущем были смертельными врагами.

Локи молчал.

— И ещё, — продолжил Тор. — Кроме Хелы и Рагнарёка, в моих видениях есть отдельный пласт воспоминаний. Там был фиолетовый титан, имя которому Танос. Он собрал все шесть Камней Бесконечности и одним щелчком пальцев уничтожил половину разумной Вселенной. Не Девять миров — половину Вселенной. К тому моменту Асгарда уже не существовало, как и многих других миров. От нас осталась лишь пыль.

Он замолчал.

В кабинете стояла тишина того особого порядка, какая бывает в семье, когда один из её членов только что выложил перед остальными нечто, что меняет саму суть разговора.

— Вот что я видел, — сказал Тор тихо. — И именно поэтому я взялся за ум. Поэтому собрал четыре камня. Поэтому сделал то, что сделал. Я уже отменил то ужасное будущее. Оно не случится никогда.

Все молчали.

Локи тоже молчал, но Тор видел, как лихорадочно бегают мысли у него в голове.

— И есть ещё одна вещь, — сказал Тор. — Из того же ряда. Локи. Ты должен узнать то, что давно должен был узнать.

Локи поднял на него взгляд.

— Ты сам, отец, или мне?

Один только хмурился.

Фригга смотрела с беспокойством.

— Ладно. — Тор посмотрел на Локи прямо. — Локи, ты мой брат. Несмотря ни на что. Вот только не по крови.

Тишина.

— Что? — сказал Локи.

— Думаю, ты и сам это чувствовал, просто не знал правды. Ты сын Лафея, правителя йотунов. Ты— чистокровный йотун. Когда ты был младенцем, Лафей выбросил тебя, потому что ты был для йотунов слишком мелким и слабым. Один забрал тебя из Йотунхейма и наложил на тебя чары, чтобы ты выглядел как ас. Мама воспитывала нас обоих как своих сыновей. Не сказать, чтобы отец сильно тебя любил, но, тем не менее, он позволял тебе быть принцем.

Локи замер.

У Фригги в глазах стояли слёзы.

Локи перевёл взгляд на мать.

Потом на отца.

— Я так понимаю, — сказал он медленно, — то, что говорит Тор, — правда?

Один не ответил сразу.

Потом — тяжело, низко, как говорят то, чего не хотят:

— Правда.

Локи помолчал.

Потом сказал со злой иронией:

— Что ж. Хотя бы понятно, почему мы такие разные. И почему ты не любил меня, отец.

— Я люблю тебя, Локи, — сказал Один. — Просто не так, как ты бы хотел.

— Может быть. — Локи помолчал. — Но получается, я вам всё-таки чужой.

— Нет! — Фригга поднялась со скамьи, и в этом её отрицании вместилась вся материнская суть. — Ты мой сын! Я люблю тебя как сына, и воспитывала как сына, и буду любить как сына, кем бы ты ни был по крови. Это не обсуждается, Локи.

— Мама права, — сказал Тор. — Я же сказал: ты мой брат, несмотря ни на что.

Локи посмотрел на них обоих. И в его взгляде можно было увидеть голое, не прикрытое иронией признание.

Потом он снова стал собой.

— Почему мы стали врагами? — спросил он у Тора.

— Потому что без Фафнира я бы остался тем самым самовлюблённым придурком, каким был. А ты бы продолжил искать признания у отца и у меня, не зная правды о своём происхождении и не понимая, почему отец относится к тебе иначе. Это копилось бы дальше. Обиды переросли бы в злость, злость в ненависть, и в нужный момент кто-нибудь дал бы тебе возможность сделать выбор. Ты бы его сделал.

— А именно?

Тор помолчал.

— В том будущем ты указал убийцам, где находится мама.

Локи замер.

И на его лице появилась чистая, гневная, искренняя обида.

— Я бы никогда такого не совершил! — сказал он со злостью.

— Теперь — да, — спокойно ответил Тор. — Потому что мы с тобой говорим об этом сейчас, и потому, что ты узнал правду от меня, при матери и отце. Обида уже не накопится и не станет нарывом. Ты можешь сейчас высказаться, ругаться, обвинять — что угодно. Но в нужный момент ты не сделаешь того выбора, потому что у тебя для него больше нет основания.

Локи выдохнул и медленно кивнул.

Тор перевёл взгляд на отца.

— Именно поэтому, отец, я и начал собирать камни. Именно поэтому принял такое решение. И какое бы будущее ни ждало нас дальше, я буду нести за него ответственность.

Один посмотрел на него с укором.

— Ты подчинял разумных, — сказал он. — Кто следующий? Мы?

— Не перегибай, отец. Я не подчинил ванов. Не подчинил гномов. Не подчинил светлых альвов. Они верны нам по собственной воле, и я не трогаю того, что и так работает. Я подчинил только наших врагов. И почему ты вдруг запереживал за йотунов и демонов? Ты сам тысячелетия назад запер их в собственных мирах гнить заживо. А теперь забеспокоился об их разуме?

— Я не за врагов беспокоюсь, — сказал Один. — А за тебя. Когда ты потеряешь ту черту, после которой начнёшь решать любую проблему силой и порабощением разума?

Тор посмотрел на отца прямо.

— Пока вы с матерью поддерживаете меня — никогда. Я делаю всё только ради Асгарда и семьи. Ты сам это видишь. Просто пока не принял.

И тут Один тихо, почти неприметно, сдулся.

Он остался таким же грозным, как был; никуда не делась его многотысячелетняя сила. Но в нём что-то отпустило. Тор увидел это сразу, ему показалось, что отец на полпальца стал меньше и старше одновременно. Гунгнир в его руке отяжелел; Один прислонил его к столу.

Он посмотрел на всех усталым взглядом.

— Ты так повзрослел, сын, — сказал он тихо. — А я не поспеваю за изменениями. Я вижу, что ты готов стать королём. Со своими методами. И, может быть, эти методы необходимы Асгарду.

— Может быть, отец, — ответил Тор. — Но я бы хотел сначала завершить все дела, связанные с защитой и будущим. А затем, когда-нибудь, если ты посчитаешь нужным, я приму корону.

Помолчал.

— Что касается Локи — я бы предложил ему престол Йотунхейма. Это его родина. Он был бы там королём по праву.

Локи поднял бровь.

— Как будто мне охота править безжизненными ледяными землями, — буркнул он. — Спасибо, конечно, брат, но нет.

— Тогда будем править Асгардом по очереди, — сказал Тор. — Честно говоря, я и сам не особо хочу править.

— Как будто я хочу, — ответил Локи. — Тот я из будущего, видимо, какой-то совсем тупой, раз хотел захватить трон.

— Ну, видимо, такой же тупой, как и Тор из неслучившегося будущего.

Локи усмехнулся. И впервые за весь сегодняшний разговор пробилась его обычная братская насмешка.

— Ладно, — сказал Тор. — Я так понимаю, всем нужно переварить. Давайте соберёмся через несколько дней. Я только прошу не делать никаких резких движений, пока мы всё не обсудим.

И Тор многозначительно посмотрел на Локи.

— Брат, — сказал Локи, — ты, видимо, забыл, но в нашей семье это ты сторонник импульсивных поступков.

— Правда твоя, — улыбнулся Тор.

Тор и Локи поднялись и вышли. Фригга осталась с Одином. Им тоже было о чём поговорить.

Они собрались снова только через две недели. В том же кабинете, тем же составом.

Один за прошедшие две недели сделал то, что нужно было сделать прежде всего — посмотрел. Походил по Девяти мирам сам, не как король, а как простой ас. Прошёл по обновлённым стенам Асгарда, постоял у обелисков на Муспельхейме, посмотрел Йотунхейм с возвращённым Ларцом, побывал в Свартальвхейме и не узнал его в новом виде, видел Академию в Бирнин-Зане, заглянул на портальные станции, дотронулся до терминала Единого Купола. И — увидел систему. Не разрушение, не самоуправство, не выход Тора за границы, а работу. Огромную, сложную, продуманную, расчётливую работу. Его это впечатлило. Хотя говорить вслух об этом Один пока не собирался.

Локи тоже не потратил время впустую. Он побывал в Йотунхейме. Просто переместился во дворец Лафея. Дворец был холодный и — красивый.

Локи поймал себя на этом раньше, чем на чём-либо другом. И эту красоту Локи откуда-то узнал и прочувствовал самой кожей.

Когда Локи появился, Лафей встал с трона.

Это было первое, чего Локи не ожидал.

Лафей не пал на колено. Не поклонился до пола. Не выразил подобострастия. Просто встал. Так, как король встаёт перед тем, кого признаёт равным. Прямо. Без улыбки. Без испуга. Без той заискивающей радости, какую Локи, идя сюда, ожидал — и приготовился её холодно отвергнуть.

— Принц Локи, — сказал Лафей. Голос у него был сухой и холодный, как воздух дворца. — Я не ждал вас сегодня. Но я рад.

— Здравствуй, Лафей, — сказал Локи.

— Прошу, — Лафей сделал короткий жест в сторону ледяного сиденья напротив трона.

Локи сел. И они заговорили.

Локи задавал вопросы. Не как официальный посланник Асгарда. Почему он был оставлен в храме. Что было до и что было после. Знал ли Лафей о нём все эти столетия. Думал ли о нём. Скорбел ли.

Лафей отвечал на все вопросы. Без задержки. Без уклончивости. Он отвечал спокойно. И отвечал правильно. Слишком правильно.

Локи слушал. И проверял. Он крутил мысли и так, и эдак, искал в речах Лафея зазоры, на которых обычно вскрывается ложь. Он знал эти зазоры наизусть, так как сам умел их делать.

Зазоров не было. И тогда Локи понял, на чём споткнулась мысль.

Не любовь.

Лафей не любил его — Локи это видел ясно. Это было не страшно. С нелюбовью Локи умел обращаться.

Лафей его уважал.

И Локи не мог доказать себе, что без приказа Тора этого уважения не было бы.

Локи встал.

— Я пойду, Лафей.

— Я провожу вас до выхода, — сказал Лафей.

После встречи Локи не почувствовал родства. Ни тёплой нити, ни той связи, какая бывает у долго разлучённых родственников. Лафей ему был просто чужой йотун. Абсолютно посторонний разумный. И это освободило Локи.

Также Локи в Йотунхейме впервые в жизни снял с себя чары Одина.

Точнее не совсем сам, Лафей помог. Один тысячелетие назад наложил их крепко, и снять их своими силами Локи бы не смог; но в изначально родной природной среде Йотунхейма, рядом с Лафеем с силой Ларца Зим, Локи смог их временно отпустить; и впервые увидел собственное йотунское тело. Высокое, синее, с теми самыми родовыми костными отметинами на коже, с красными светящимися глазами без белков.

Это было — интересно.

И вместе с собственной формой к нему пришла собственная сила. Йотунская. Холода и льда. Это была магия, с которой у него от рождения было полное родство; такое же, какое у Тора было с молниями. И, что было самым приятным открытием для Локи, эта новая магия не отменяла его прежнюю асгардскую. Они складывались. Лёд плюс сейд. Холод плюс плетения. Иней плюс иллюзии.

Это было необычно и многообещающе.

Но йотуном он не особо хотел быть. Никакого восторга по поводу собственной природы у него не возникло; он не побежал кричать, что нашёл себя. Но вот новые способы работать с магией его обрадовали. И сама мысль о том, что у него теперь есть, помимо обычной, ещё и врождённая магия, вызывала в груди трепет. Локи не возражал стать ещё и богом холода и мороза по совместительству.

Об этом всём он и рассказал семье на второй встрече.

— Так что, отец, — сказал он Одину под конец, — спасибо тебе за чары. Но больше они мне не нужны. Я научился сам управлять собственной формой. Когда нужно — выгляжу как ас. Когда нужно — как йотун.

Один кивнул.

И в его кивке была непривычная им вина, которую Один на людях обычно не показывал. Но в кругу семьи, после всего того, что Тор рассказал им две недели назад, отец позволил себе её показать.

Все это заметили и молча оценили.

— И ещё, — сказал Локи, обращаясь уже к Тору. — Я думал. По поводу Йотунхейма.

— Да?

— Не моё это. Я там был, видел, понюхал, попробовал. Йотунхейм — мой по крови, но не мой дом. Мой дом — Асгард. Я здесь вырос, здесь моя школа магии, здесь мать, здесь ты. Я здесь и останусь. А Йотунхеймом пусть правит Лафей, как сейчас и правит. Быть принцем Асгарда меня устраивает больше, чем сидеть на ледяном троне.

— Хорошо, — сказал Тор.

— И насчёт Асгарда. Если ты в какой-то момент сядешь на трон вместо отца, то я тебе помогу. Не как наследник или претендент. Как брат. Магия, расчёты, ритуалы — это моё. Войны и решения — твоё. Меня лично трон не привлекает; меня привлекает работать с магией. И теперь, когда у меня в руках одновременно асгардская школа и йотунская кровь, у меня впереди тысячелетия исследований.

— Спасибо, брат.

— Не за что. Просто говорю, как есть.

Фригга смотрела на своих сыновей, и в груди у неё стояло тёплое, материнское чувство, которое появлялось, когда у её семьи всё складывается так, как должно.

Один молчал.

Хмурился, но в этой хмурости было уже не противостояние, как две недели назад, а нечто другое. То, в чём у Всеотца вмещалось одновременно: и согласие с тем, что сделал старший сын, и несогласие с тем, что он сделал всё в обход его воли. Один за прошедшие две недели увидел Девять миров и понял: Тор сделал хорошо. Сказать это вслух отец сейчас не мог, всё же упрямство его отличительная черта. Но не сказать ничего тоже не мог.

Поэтому он молчал и хмурился.

В самом конце встречи Тор посмотрел на Локи и спросил между прочим, как спрашивают о вещах второстепенных:

— Брат. Ты не против того, что я перепрошил многим разумным мозги, включая Лафея и йотунов?

Локи посмотрел на него со своим обычным ленивым выражением.

— Тор, — сказал он. — Да хоть всех подряд подчиняй. Они меня не волнуют.

Затем помолчал и добавил:

— Главное, чтобы у нас в семье все оставались собой.

— На том и стоим, — сказал Тор.

И они открыто, как братья, улыбнулись друг другу впервые с того дня, как Один проснулся.

Глава 30. Титан

После пробуждения Один вернулся к своим обычным обязанностям. Работа правителя: посольства, советы, длинные церемонии, снова легла на него, как и лежала тысячелетиями. Тор больше не был регентом и остался при своих собственных задачах: безопасность, развитие, внешняя политика, дальние рубежи Девяти миров. Они с отцом разделили работу естественно, без формальных решений; каждый делал то, что ему было ближе, и это устраивало обоих.

Затем Тор взялся за вопрос, который откладывал слишком долго.

В одном из вариантов будущего, спрятанного в памяти Тора, Клио погибала, но не в бою, а из-за того, что черпала энергию из Тёмного измерения для удержания мистических границ Мидгарда. И Дормамму, владелец того измерения, через эту самую энергию её и забрал. Так было записано в её судьбе.

Для Тора подобное было неприемлемо.

Он предлагал ей решение. Запечатать Дормамму так, чтобы вход в их мир был закрыт для него окончательно; Тор мог бы сделать это за один день силой четырёх камней. И, что было важнее, изменить её собственное тело так, чтобы она перестала зависеть от Тёмного измерения как источника. Это было бы серьёзное глубокое вмешательство в её природу, и поэтому Тор не настаивал, а пока только предлагал.

Клио каждый раз уводила разговор в сторону, переводя на что-то другое. Тор не торопил её, но в один из вечеров поговорил с ней прямо.

Она выслушала молча, и только ответила, что подумает. Это не был отказ, просто знак, что она всё понимает, но ещё не готова.

Тор кивнул и оставил этот вопрос. Он умел ждать.

И тут произошло неожиданное.

В Асгард прибыл с дипломатическим визитом принц планеты Титан — Танос. Самолично, открытым каналом по обычной дипломатической схеме: запросил аудиенцию, дождался согласования, прилетел на собственном корабле в одиночестве. При чём прилетел он именно к Тору, а не к Одину или Асгарду.

Это было интересно.

Танос прибыл просить ресурсы. Его мир, Титан, медленно умирал — слишком много жителей, слишком мало ресурсов; Тор знал, что это правда и из видений будущего, и из докладов разведки.

Щит вокруг Девяти миров, изменение структуры магии вокруг него, фонящая энергия Муспельхейма, всё это видно во многих секторах галактики; и до Титана, не самого тёмного угла, дошли слухи об Асгардском Боге-Инженере, владельце четырёх Камней Бесконечности, и Танос пришёл просить.

— Мой мир умирает, — сказал Танос. — Нам нужна помощь.

Тор смотрел на него. И читал как книгу.

Он проник в его разум сразу, как только Танос прибыл в Асгард. И в первые же доли секунды Тор увидел весь его план. Танос будет просить о помощи, но на самом деле не рассчитывает её получить, он прагматик, хоть и фанатик. Он искренне любит свой мир, и готов на всё ради его спасения. Он пробовал все способы, но у него ничего не вышло, и он пришёл, в конце концов, к одной простой идее. У любой разумной цивилизации в любом мире однажды наступает порог, за которым ресурсов не хватает на всех. И решение он видел простое: уничтожить половину разумных. Во всей Вселенной. Случайно, без выбора, чтобы у каждого вида оставался запас прочности. В Асгард Танос пришёл оценить владельца Камней Бесконечности.

И да, он фанатик. Но фанатик логического типа: внутри него сформировалась чистая, холодная, не сбиваемая никакими аргументами математическая убеждённость, что половина разумной жизни во Вселенной должна погибнуть, чтобы оставшаяся половина выжила. И в одной из веток будущего Танос эту убеждённость воплотил в жизнь своим щелчком.

Тор этого не позволит.

Он мог бы убить Таноса, или спасти Титан. Вот только Тор тоже прагматик, и спасать Титан просто из доброты, пустая трата времени. Но для него восстановить атмосферу, воду и почву одной планеты стоит всего одного дня работы; и в обмен на этот один день Тор может получить нечто очень полезное.

Идеального цепного пса.

Танос обладает невероятной волей и талантом лидера. У него есть собственный флот, армия, технологии; он считается военным гением. Если перенаправить эту волю и этот талант на службу Асгарду, то у него появится инструмент, способный делать в дальнем космосе ту грязную работу, которую сам Асгард брать на себя не хочет. Тор дал обещание, что Асгард не выйдет за пределы своих владений, если его не вынудят. Он это обещание сдержит. Но во Вселенной постоянно появляются всякие агрессивные могущественные расы и безумные правители, развязывающие войны, которые, рано или поздно могут коснуться Асгарда или его интересов; и в этих войнах Тор не собирается участвовать с молотом сам.

Зачем, если можно отправить других, например, Таноса. Только от своего собственного имени, от Титана; и Асгарду формально не придётся участвовать. Танос сам сделает всё, что нужно.

Это хорошая инвестиция за один день работы.

Тор перешёл к делу.

— Я могу спасти Титан, — сказал он Таносу спокойно. — За один день. Восстановлю атмосферу, очищу воду, создам новые слои плодородной почвы, заполню недра ресурсами. Также поставлю на твоей планете склад с энергоячейками, заполненными энергией до краёв, планете хватит их на десять-двадцать лет, и Титан будет получать такие от Асгарда на регулярной основе до конца времён. Технически это всё выполнимо.

Танос смотрел на него с тем тяжёлым внимательным выражением, какое бывает у фанатиков, когда им предлагают то, ради чего они готовы на всё.

— Что взамен и какие гарантии?

— Взамен полное подчинение и вечная служба. Титан становится официальным союзником Асгарда. Ты лично — моим рабом. Твои флот, армия, все военные ресурсы — в распоряжении Асгарда по запросу. Никаких твоих собственных планов на остальную Вселенную; ты выполняешь то, что тебе велят. Это пожизненный пакт. Но пока нет никаких войн, ты и твоя планета можете жить спокойно. Гарантия — моё слово.

Танос молчал.

В эту минуту внутри него шла тяжёлая борьба: на одной чаше весов лежал собственный план на Вселенную, план, ради которого он жил веками, а на другой чаше немедленное и гарантированное спасение Титана. Спасение того, что было ему дороже всего.

Он сделал правильный выбор.

— Принимаю, — сказал он низким голосом.

Тор сразу вошёл в его разум по-настоящему.

Сила и тонкость работы, какую Тор провёл в следующие несколько мгновений, была такой, какую он раньше не вкладывал ни в одного из своих подчинённых. Танос — могущественный фанатик с могучей волей и ментальными щитами, накопленными за столетия; перепрошить его так, чтобы он остался внешне тем же самым, но внутри был полностью лоялен Асгарду, требовало особой работы.

Он переписал в сознании Таноса установки. Идея уничтожить половину Вселенной исчезла из его сознания полностью; на её место Тор поместил стандартное: Асгард — сюзерен, Воля Асгарда — Высшее Благо Титана, я служу Асгарду. Все остальные качества Таноса: волю, талант лидера, военный гений, привязанность к своему народу, Тор оставил. Танос остался Таносом по форме и по большей части по содержанию; изменилось только направление, в котором всё это работало.

Сверх этого Тор поставил вокруг его разума особый ментальный щит. Никакой сторонний наблюдатель, даже самый сильный телепат, даже Живой Трибунал при случайном взгляде, не должен был увидеть, что Танос подчинён. Внешне Танос останется свободным правителем Титана, лично выбравшим путь союза с Асгардом по собственным причинам. Это была единственная подчинённая фигура Тора, в разум которой он закладывал такой плотный слой маскировки на свои манипуляции.

Параллельно он улучшил его геном, точечной правкой по нужным местам, аккуратно поднял предельный срок жизни Таноса с тех веков, какие у него были по природе, до нескольких тысячелетий. Инструмент должен служить долго.

Подчинение прошло чисто.

Танос внешне остался таким же, каким был. Тот же тяжёлый взгляд, та же неподвижная фиолетовая фигура, тот же низкий голос.

— Принц Асгарда, — сказал Танос ровным голосом. — Титан готов подписать пакт о союзе.

— Отлично.

Они подписали официальный пакт в тот же вечер, в Тронном зале, при свидетелях. Отцу Тор объяснил всё сразу, тот принял его план без вопросов.

Документ был простой и однозначный: Асгард и Титан становятся официальными союзниками во Вселенной. Взаимопомощь, обмен ресурсами, координация по крупным дипломатическим вопросам. Обычное межгалактическое соглашение, какие во Вселенной постоянно заключаются между разными цивилизациями.

Никто не узнает, что Титан подчинён Асгарду полностью. Тор обещал Живому Трибуналу не выходить за пределы Девяти миров, и формально он не выйдет: Титан не становился десятым миром, он стал союзником. Тонкая, но чистая граница.

На следующий день Тор занялся Титаном.

Он переместился туда вместе с Таносом. И за один долгий рабочий день восстановил весь мир. Атмосфера, разреженная и отравленная за столетия перенаселения, вернулась к чистой плотности, в которой могло дышать всё живое. Воду в океанах и реках Тор очистил от примесей, накопленных за тысячелетия; новые слои плодородной почвы создал везде, где Танос захотел заново развивать сельское хозяйство. Энергоячейки уже были подключены в каждом городе, и Тор оставил большой запас.

Танос стоял рядом с Тором и смотрел.

В его новом разуме шёл одновременно и огромный благодарный отклик к сюзерену, и спокойное профессиональное наблюдение за тем, как работает существо высшего порядка. Танос был военным гением; он замечал каждое движение, каждый поток силы, каждую тонкость работы Тора с камнями. Он учился. Это было ровно то, что Тор от него и хотел: разумная обучающаяся машина, которая в нужный момент сможет применить часть из увиденного на поставленных Асгардом задачах.

К концу дня Титан был спасён.

И, что было важнее, угроза Танос из будущего теперь нейтрализована.

Тор вернулся в Асгард к вечеру. Никакой усталости он не чувствовал, каждый такой день только укреплял его собственную энергоструктуру. Он чувствовал только удовлетворение от того, что закрыл крупный пункт своего долгосрочного плана.

Самую большую угрозу Девяти мирам и половине разумной Вселенной он сегодня превратил в ручного пса.

И с этим чувством он переместился в Камар-Тадж.

Тор вошёл к Клио довольным.

Она подняла голову от книги. Посмотрела на него. И сразу всё поняла.

— Что-то хорошее получилось, — сказала она.

— Да.

Тор сел напротив. Клио уже разливала чай. Он сделал глоток и рассказал. О Титане, о Таносе, о том, что пришлось сделать с его волей, и о народе, который теперь будет жить. Когда Тор закончил, Клио спросила:

— Ты спас его народ?

— Да.

— А его самого?

— Я сохранил ему жизнь.

Клио чуть наклонила голову набок.

— Это не то, что я спросила.

Тор посмотрел на неё.

— Танос, — сказал он, — был угрозой половине Вселенной. Не одной планете. Не одной галактике. Половине. Я знал, какой щелчок он может сделать однажды. Убить его было бы проще. Я выбрал — не убивать. Сейчас он полезен и безопасен.

Клио смотрела на него внимательно.

— Ты называешь его псом.

Тору было нечего на это ответить.

Затем они переместились в сад, долго сидели, болтали о всякой ерунде, и про Таноса больше не вспоминали. Солнце сползало всё ниже, тени вытягивались, и от камня понемногу потянуло прохладой.

Они сидели рядом на скамье, разговор давно затих, и Тор просто обнимал Клио и ни о чём не думал. А потом будто очнулся и сказал, без всяких предисловий:

— Клио, я люблю тебя и хочу. С самой первой секунды, как мы встретились. Хочу, чтобы наше единение было и физическим тоже.

Она немного отвела взгляд, что было на неё совсем не похоже, и тихо проговорила, будто ей это далось с трудом:

— Я тоже хочу. Просто я очень долго была одна и не знаю, как у нас это должно случиться.

Жалобы в её словах не было, она просто сказала, как есть.

— Я создам отдельное место, — сказал Тор. — Тайное, где будем только мы и больше ничего.

Она помолчала пару секунд и кивнула.

И мир вокруг них тихо свернулся внутрь.

У комнаты, которую он сложил где-то в складках реальности, не было стен; только мягкое золотистое марево Асгарда перетекало в бирюзовый туман Камар-Таджа вокруг. Время было здесь не властно.

Тор смотрел на неё, а Клио стояла спокойно и не отводила своих волшебных фиолетовых глаз. Он подошёл ближе, и она положила ладонь ему на грудь, будто хотела почувствовать, как бьётся его сердце.

Тор тронул её плечи, и магия Клио вспыхнула золотыми искрами, дрогнула и тут же улеглась, будто признала его. Он притянул её, и она закрыла глаза.

Всё шло медленно, без суеты.

Малую вечность спустя они лежали рядом и не двигались.

Через какое-то время он услышал, что она дышит по-другому, медленнее обычного. Повернул голову, она почувствовала взгляд и тоже повернулась к нему.

— Не помню, когда в последний раз вот так ни о чём не думала.

— Это ведь хорошо?

— Да, — сказала она и чуть усмехнулась. — Непривычно, конечно. Но хорошо.

Он осторожно убрал прядь волос с её лица, и она снова прикрыла глаза.

Глава 31. Целестиалы

Прошло около тридцати пяти лет.

Девять миров за это время привыкли к новому порядку. Ванахейм, Альвхейм, Нидавеллир жили своей давно сложившейся жизнью; Хельхейм оставался запечатанным. Муспельхейм давал энергию. Йотунхейм давал холод и воинов.

С йотунами на первых порах были сложности.

Тор подчинил только верхушку: Лафея, глав кланов и старейшин; рядовые йотуны остались собой. И тысячелетняя обида у простого йотуна за пару лет разговоров со своим перепрошитым главой так просто не пройдёт. Случались инциденты. Недовольства. Сопротивление и саботажи в отдельных кланах, в дальних поселениях, у тех, кто привык считать асов виновными в долгой ледяной катастрофе и не хотел отпускать эту привычку. Тор не вмешивался, Лафей сам должен решать такие проблемы, и он справлялся. Постепенно прошлая обида сменилась на новое спокойствие, потому что восстанавливающийся Йотунхейм с возвращённым Ларцом и оживающей природой давал йотунам то, чего у них не было тысячелетия — перспективу.

Но настоящий перелом произошёл не от этого.

Он произошёл в тот момент, когда йотуны узнали, что Локи — йотун.

Локи ещё несколько раз посещал Йотунхейм; исследовал свою природу йотуна и магию льда в естественных условиях. Когда в кланах прошёл слух о том, что младший принц Асгарда — это йотун с врождённой силой холода, всё оставшееся недовольство йотунов пропало.

Своему служить легче.

Йотуны приняли Локи как своего гораздо проще, чем приняли бы любого другого асгардского владыку. Молодые воины даже стали говорить между собой о том, что после Одина асгардским королём должен стать Локи, а не Тор.

Когда эти разговоры дошли до самого Локи, он пресёк их сразу, в собственном стиле.

— Королём Асгарда будет Тор, — сказал он перед собранием йотунских глав кланов, без иронии и шуток. — Я при нём советник. Если кто-то рассчитывал на иное, то пусть выбьет это из головы сейчас же. Тор — мой брат, и против него я не пойду. Понятно?

Йотуны кивнули.

И на этом разговоры о йотунском кандидате на асгардский трон в Йотунхейме закончились.

Но факт того, что представитель их расы сидит на самой верхушке Девяти миров, наполнял йотунов гордостью. Этого было достаточно, чтобы их служба пошла по-настоящему.

Свартальвхейм за прошедшие годы стабильно начал поставлять Асгарду ресурсы и продукцию. Но у тёмных альвов была одна проблема, которую Тор какое-то время откладывал, пока не стало ясно, что без вмешательства она сама не решится: их было слишком мало.

Несколько тысяч взрослых альвов, большая часть из которых являлись мужчинами, не хватит, чтобы восстановить популяцию. На весь огромный мир их хватало заселить только один район столицы. Остальной Свартальвхейм пустовал. Другие расы родниться с тёмными альвами не спешили, всё же слишком чуждыми они были по своей природе для всех остальных.

Тогда Тор дал им технологии клонирования и точечной правки геномов. Не просто как готовое решение, а с полным набором знаний, чтобы тёмные альвы могли работать с этими технологиями сами и развивать их под собственные нужды. И за прошедшие тридцать лет популяция выросла втрое. Этого было ещё мало для полноценного заселения мира, миллионное население так просто не получить, но в любом случае стало лучше, чем было до этого. И каждое новое поколение альвов через правку генома становилось на каплю более устойчивым к свету, чем предыдущее. Через тысячу-другую лет тёмных альвов можно будет увидеть в Альвхейме гуляющими по улицам светлых альвов без масок и защитной магии. Это была долгая работа, но Тор её начал.

Сам Асгард тоже изменился.

Если прежде в нём жили почти одни асы и редкие гости из дружественных миров, в основном из Ванахейма, теперь в нижнем городе можно было увидеть представителей из других прежде закрытых миров, например, Йотунхейма или Мидгарда. Нижний город кипел. Верхний дворцовый квартал оставался закрытым для простых смертных; но и побывать в нижнем городе для смертного — это честь сама по себе. Какой мидгардский король из прошлой эпохи мог бы мечтать пройтись по улицам, где живут боги.

Один правил, но в последние годы заметно сбавил темп.

Он не отошёл от дел: по-прежнему участвовал в больших государственных решениях, принимал лично посольства первого ранга, подписывал важнейшие законы сам. Но повседневной работой стал заниматься меньше; с большей частью текущих дел Тор и старшие советники справлялись без него. Один больше времени проводил с Фриггой в их покоях, в долгих спокойных разговорах, в созерцании, в той тихой совместной жизни, какую двое старых супругов наконец могут себе позволить.

В один из таких вечеров Тор зашёл к отцу с обычным докладом по дальним рубежам, как вдруг Один остановил его, попросил сесть и заговорил.

— Я был у Лафея, — сказал отец.

Тор слегка приподнял бровь. После пробуждения Один ходил в Йотунхейм пару раз инкогнито.

— Да, я слышал об этом.

— Я ожидал, что он встретит меня ненавистью и враждой. И я к этой враждебности был готов; я её, по правде говоря, ждал.

Один помолчал.

— Он встретил меня с почтением. С уважением. Как тот, кто давно и спокойно признал меня выше себя. Он называл меня Всеотцом. Он спрашивал о делах Асгарда. Он спрашивал о здоровье королевы. Тор, я еле дослушал. И ушёл из Йотунхейма раньше, чем планировал. Потому что то, что я там увидел, было не естественно.

Тор молчал.

— Не злость — её я бы понял. Не покорность — её я бы тоже понял; победитель имеет право на покорность побеждённого. Но почтение к тому, кого должен ненавидеть, — это не то, что укладывается у меня в голове даже после всего, что я знаю о твоей работе. Это страшно, сын. Камень Разума в твоих руках — страшно.

Тор посмотрел на отца.

И увидел ту усталую серьёзную ноту, которую Всеотец старался никогда не показывать. Один не упрекал. Не выговаривал. Он делился.

— Я был и у Малекита, — продолжил отец. — Готовился. Был спокоен. Малекит меня встретил с настоящей радостью. Радостью, понимаешь? Он, тёмный альв, обрадовался моему приходу. Я ушёл оттуда сразу. К Суртуру не пошёл. Поберёг нервы.

— Отец, — сказал Тор. — Я знаю. Камень Разума — самый опасный из четырёх. Я это понимаю и проверяю свой разум на вмешательство постоянно.

Один кивнул.

— Я тебе верю, сын. Я не упрекаю. Я просто говорю. Я хотел, чтобы ты услышал, какие чувства я испытал при виде своих врагов, которые больше не враги.

— Услышал, отец.

Они посидели в молчании. Потом Один сказал тише:

— Мы стареем, сын. Не только я, но и ты. И это правильно. У меня было пять тысяч лет, чтобы стать тем, кто я есть. У тебя впереди столько же. Я просто хочу, чтобы ты всегда помнил: камни — это камни. А ты — мой сын.

— Я буду помнить, отец.

И этот разговор Тор сохранил в той внутренней комнате, в которой у него хранились все важные сказанные слова.

Но больше всего изменений было, разумеется, в Мидгарде.

К началу двадцатого века по мидгардскому летосчислению, к 1900 году, Мидгард стал высокоразвитым форпостом Асгарда. Единое правительство в Бирнин-Зане; Совет Континентов; Академия Высшего Потенциала, выпустившая уже несколько поколений управляемых мутантов; спецотряды, очистившие планету от старых мистических угроз; общая валюта; общие законы; общий язык. Народы Мидгарда жили в мире и шли в одном общем направлении. Войн и голода больше не было.

И в этом обновлённом, развитом, цветущем Мидгарде оставалась одна последняя крупная опасность для Девяти миров.

Тиамут. Эмбрион Целестиалов.

Он спал в недрах Мидгарда в самом ядре планеты. Растущий, медленно созревающий организм космической природы, заложенный туда Целестиалами в незапамятной древности, ради чьего естественного развития, по сути, и существовала разумная жизнь в Мидгарде. Мидгард для Целестиалов был инкубатором. Люди и все остальные разумные на нём лишь топливом, бессознательно подкармливающим Тиамута своей психической энергией на протяжении миллионов лет.

Тор знал, что пока Тиамут находится внутри Мидгарда, Целестиалы будут считать эту планету своей.

Их главой был Аришем. Существо, создавшее первые звёзды этой Вселенной. Сила, перед которой даже Тор с четырьмя Камнями Бесконечности был не равен, во всяком случае пока. Но проблема даже не в нём, а в том, что Целестиалы — это целая раса. Их много. Аришем — только один из них. И конфликт с ними обошёлся бы Девяти мирам слишком дорого.

Тор не хотел такой войны. Он мог бы спрятать Девять миров, но жить в постоянной изоляции тоже не вариант.

И тогда Тор сел за расчёты.

Убить Тиамута тихо Тор не мог. Гибель эмбриона Аришем почувствовал бы мгновенно, и сразу явился бы лично.

Подчинить Тиамута Тор мог и серьёзно размышлял об этом. Иметь собственного Целестиала, считающего тебя своим создателем, было бы полезным приобретением. Источник космической энергии иного порядка, чем Муспельхейм. Супер-реактор для самых амбициозных проектов, например, для путешествий между Вселенными на космическом корабле, если у Тора в будущем появится такое желание. Не вечно же опираться на четыре камня.

Но в долгосрочной перспективе подчинение Тиамута было то же самое, что и его убийство, если не хуже. Аришем узнал бы рано или поздно. И тогда — та же война.

Тор отказался и от этого.

Оставался третий путь.

Перенос. Тиамут лежит внутри Мидгарда. Если изъять его оттуда и переместить в другой мир — Мидгард перестанет быть инкубатором, и Целестиалы перестанут считать его своим. А Тиамут продолжит созревать там, где нужно Целестиалам. Все стороны останутся при своих.

Но это требовало переговоров.

Тор послал Аришему мысленное сообщение через всю Вселенную:

Нужно обсудить судьбу Тиамута. Приходи.

Аришем знал, кто такой Тор. Он услышал и пришёл почти мгновенно.

Тор ждал его в пустоте космоса, неподалёку от Солнечной системы, в одной из тех тёмных точек между звёздами, где ничего нет и где никто не помешает разговору двух существ такого порядка.

Аришем был огромен. Не так, как огромен Суртур или какой-нибудь древний великан; в другом масштабе. Он был огромен по космическим меркам, и для глаз обычного существа просто не поместился бы в обычное поле зрения; нужно было смотреть на него не глазами, а сразу всем восприятием. Красная массивная фигура с резкими гранями шлема, неподвижная, спокойная. От него шёл тот тихий древний гул, который у существ такого ранга был просто присутствием.

Тор стоял перед ним, размером, по сравнению с Аришемом, микроскопического, но с мощью четырёх камней он стоял уверенно. Аришем это чувствовал.

Тор перешёл сразу к делу.

— Я заявляю права на Девять миров как на свою суверенную территорию. Тиамут внутри одного из них, в Мидгарде. Я предлагаю перенести его в другой мир, где он сможет дозреть. Я могу переместить его без вреда для него и для Мидгарда. И сверх этого я предлагаю ускорить его созревание. Камнем Силы. Тысячи лет естественного роста за несколько недель. В случае отказа, Тиамут окажется просто в космосе, а агрессия в сторону Девяти миров повлечёт за собой мой ответный удар по всем остальным эмбрионам Целестиалов в других мирах. Таково моё слово.

Аришем молчал.

Аришем взвешивал. Целестиалы — холодные логики; они не реагируют на угрозы эмоционально, они считают. Какова цена войны с владельцем четырёх Камней Бесконечности; какова цена потери нескольких эмбрионов; какова цена предложения.

Аришем ничего не сказал.

Просто передал Тору прямо в разум координаты — ничейный мир на дальней окраине галактики, безжизненный, но полный нужного строительного материала.

И исчез.

Это и было его лаконичное да.

Позже Тор узнал, что Вечные, слуги Целестиалов, исчезли с Мидгарда в тот же день. Аришем отозвал их. Мидгард Целестиалам больше не интересен.

Тор же принялся за работу.

Просто выдернуть Тиамута из ядра Мидгарда было невозможно. Это была не обычная магическая или физическая операция — это была планетарная хирургия, и любая ошибка означала катастрофу. Тиамут — это тысячи километров материи в самом центре планеты. Если убрать его резко, то Мидгард просто схлопнется внутрь себя или сойдёт с орбиты под влиянием изменённой массы. Если он проснётся во время операции, то одной мыслью уничтожит всё живое на планете. Если разорвать его связь с планетой неправильно, то кора треснет, океаны выкипят, магнитное поле обнулится, и Мидгард умрёт за минуту.

Тор работал четырьмя камнями одновременно. Каждый делал свою часть, в точно скоординированных фазах.

Камень Разума ввёл Тиамута в глубокий ментальный сон. Не разбудить. Не дать ему даже почувствовать, что с ним происходит, чтобы он не начал сопротивляться.

Камень Пространства фазировал тело Тиамута. Сделал его бестелесным по отношению к материи Мидгарда. Это не значило, что Тиамут стал нематериальным вообще; он остался собой, со всей своей массой и плотностью. Но теперь он мог пройти сквозь Мидгард, не задевая ни одного атома планеты. Точечная пространственная инверсия высокого порядка.

Камень Реальности заполнил пустоту. В ту же микросекунду, в которую объём Тиамута начал покидать ядро, Камень Реальности создавал в этом объёме сверхплотный расплав железа и никеля, неотличимый от естественного материала ядра по плотности, температуре, магнитной проводимости и всем прочим характеристикам. Планета этой замены не должна была почувствовать. Гравитационный баланс, давление в центре, тектоника, магнитное поле — всё должно было сохраниться.

Камень Силы стабилизировал. Поддерживал вращение нового ядра с той же скоростью и с тем же вектором, в которых вращалось прежнее. Магнитное поле Мидгарда не должно было прерваться даже на одну долю секунды.

Тиамут буквально вышел из Мидгарда.

Огромная фазированная масса прошла сквозь кору планеты, сквозь океаны, сквозь атмосферу; для мидгардцев в эту минуту не произошло ничего. Они ходили по своим улицам, занимались своими делами, и понятия не имели, что в эту самую секунду у них из-под ног уходил эмбрион космического существа.

Тор перенёс Тиамута прямо по координатам, переданным ему Аришемом, в центр того мира, который Целестиалы выбрали под новый инкубатор, с заменой массы на массу ядра этой планеты. Но с ней было проще, не нужно было заботиться об атмосфере или жизни на поверхности.

Тор приступил ко второй части работы.

Ускорению.

Обычно Целестиал рос миллионы лет, медленно «посасывая» психическую энергию из разумных существ окружающего мира. Это неэффективный и долгий процесс. Тиамут рос давно по меркам планеты, и ему оставалось ещё несколько тысяч лет до «вылупления», учитывая темп развития Мидгарда. Тор сжал этот срок до нескольких недель.

Он подключил Камень Силы напрямую к энергетической пуповине Тиамута. Камень Силы начал закачивать в эту пуповину чистую, концентрированную, бесконечную космическую энергию. Эмбрион начал получать строительный материал высшего порядка.

Скелет начал кристаллизоваться. Огромный энергетический каркас из космического металла оформился внутри планеты-инкубатора, в строгих геометрических плоскостях, идущих по линиям, по которым обычно и формируется остов Целестиала. Под эту структуру материя самой планеты: железо, кремний, силикаты, начала всасываться в тело Тиамута. Планета убывала в объёме; её масса переходила в плотность тела эмбриона. Космическая инженерия в её крайнем виде.

К концу второй недели от планеты-инкубатора осталась тонкая внешняя оболочка, под которой уже стоял почти сформировавшийся Целестиал.

Тор дал последний импульс Камнем Силы.

И планета рассыпалась. Как скорлупа ванахеймского лесного ореха, которую раскрывают изнутри. Без взрыва. Просто развалилась, отдав остатки своей массы своему собственному обитателю.

Из её недр поднялась фигура высотой в тысячу километров.

Тиамут.

Огромный. Идеальный. И — фиолетовый. Доспехи у него не были ни красными, как у обычных Целестиалов, ни синими, как у некоторых их разновидностей; они сияли глубоким космическим фиолетовым благодаря энергии Камня Силы, которая участвовала в их формировании.

Он открыл глаза.

И в эту секунду рядом с ним появился Аришем.

Не сказав Тору ни слова, Аришем посмотрел на нового Целестиала, и они оба исчезли. Тору было всё равно куда именно. Контракт выполнен. Мидгард свободен.

И это была самая тяжёлая работа Тора за всю прошедшую жизнь.

Тяжелее Свартальвхейма. Тяжелее установки Единого Купола. Тяжелее всего, что Тор когда-либо делал. Поток энергии, прошедший через него в эти недели, был запредельным. Его биологическая оболочка несколько раз начинала распадаться буквально на атомы, и даже его тело бога переставало удерживать собственную форму. Тор раз за разом возвращал её Камнем Реальности.

Но Тор бы не справился без своего верного друга Мьёльнира.

Молот за прошедшие десятилетия, пока Тор работал с камнями, копил в ядре энергию. Тор не «кормил» его специально, Мьёльнир собирал энергию сам, как всегда собирал любую внешнюю силу, попадавшую в его контур. И к моменту нынешней операции его внутренний ресурс стоял на уровне, какой во всей Вселенной наберётся может у сотни другой артефактов.

Мьёльнир теперь выступал для Тора не как оружие, а как стабилизатор и фокусировщик. Он принимал на себя значительную часть избыточного потока энергии, которую тело Тора не выдерживало. С Мьёльниром в руке Тор смог довести работу до конца без необратимых последствий.

Тор остался один в пустоте.

Он висел в космосе, в той же точке, и чувствовал, что его тело перегружено. Полностью выжато. Магические каналы дрожали от только что прошедшего через них запредельного потока силы. Мьёльнир в его руке светился изнутри тёплым багровым свечением от поглощённой энергии.

Тор переместился прямо в свои покои в Асгарде.

Положил Мьёльнир в его гнездо в стене. Подошёл к собственному ложу. Снял доспех. При чём впервые за многие десятилетия снял его сам, не движением воли, а руками. Лёг.

Закрыл глаза, как закрывают глаза простые смертные, когда у них за плечами длинный тяжёлый день.

И — уснул.

Глава 32. Дормамму

После того, как Тор разобрался с Тиамутом и снял с Девяти миров последнюю концептуальную угрозу, о которой знал из вещих снов, он отоспался один день и затем занялся другими делами.

Через пару недель они были с Клио в Камар-Тадже.

Тор поднял разговор о Тёмном измерении.

Он поднимал его и раньше не единожды; за прошедшие десятилетия Тор предлагал ей решение в разных формах, в разные дни, и каждый раз Клио уводила разговор в сторону или говорила тихое я подумаю. Тор долго ждал.

И сейчас у него появился другой довод.

— Клио, — сказал он. — Ты черпаешь энергию из Тёмного измерения, чтобы поддерживать в себе жизнь, и потому, что боишься оставить Мидгард без своей защиты. Я понимаю, почему ты это делаешь. Но теперь Мидгард — часть моей системы. Есть планетарный щит, Академия, спецотряды, Единый Купол, все угрозы устранены. Мидгард больше не добыча. Твоя связь с Тёмным измерением — это уже не сила, а уязвимость. Я могу её закрыть. Я могу запечатать Дормамму в его собственной пустоте так, чтобы он никогда больше не нашёл нашу Вселенную. А тебя я перенастрою на чистую энергию Асгарда. Ты сможешь жить и обучать своих магов спокойно тысячи лет. Позволь мне защитить Мидгард и тебя.

Клио смотрела на него долго.

Так, как смотрела всегда, когда взвешивала что-то действительно важное.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я согласна.

Тор кивнул и принялся за работу.

Операция была сложная.

Тор называл её про себя Чистый Источник — название, которое сложилось у него за недели предварительных расчётов. По существу, это была полная перенастройка организма Клио и её магической системы так, чтобы она перестала зависеть от Тёмного измерения как источника, и стала получать энергию напрямую от ядра Асгарда, как получал энергию он сам.

При этом Тор не делал из Клио аса.

Это была её главная просьба, не озвученная вслух, но Тор её всё равно понял: оставь меня собой. Её мидгардское чародейство, её уникальные черты ауры, её манера работать с магией, накопленная за тысячелетия в Камар-Тадже, всё это оставалось при ней. Тор менял только энергетический фундамент, на котором всё это стояло. Не личность. Не само ощущение того, кем она является.

Работа шла несколько часов.

Клио лежала в заклинательном зале Тора, в котором за прошедшие десятилетия он провёл тысячи опытов; этот зал пропитался как его магией, так и магией камней, и был уже не совсем частью этого мира. Тор сидел рядом и работал с её аурой через все четыре камня одновременно, аккуратно, точечно, без рывков. Камень Реальности перестраивал её биологическую структуру; Камень Пространства закрывал старый канал в Тёмное измерение и прокладывал новый к асгардскому ядру; Камень Силы закреплял изменения на уровне законов мироздания, чтобы они были естественны и не конфликтовали друг с другом; Камень Разума удерживал её сознание в спокойном состоянии, чтобы тело не пугалось собственных перемен.

Клио всё это время лежала тихо.

Она чувствовала, что он делает; маг такого уровня не мог не чувствовать. Но она доверяла ему полностью, так, как не доверяла никому в жизни. Тор это знал и поэтому работал внимательнее, чем работал бы над собственным телом.

К концу третьего часа операция завершилась.

Клио открыла глаза.

И Тор увидел её — обновлённую. Такая же стройная, такая же беловолосая, такие же фиолетовые глаза. Но в её ауре больше не зиял тот чёрный гнилостный шов, который Тор различал как место входа Тёмного измерения. На его месте теперь сияла спокойным мерцанием золотистая нить, идущая прямо в асгардское ядро.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Тор.

Клио прислушалась к себе.

Потом сказала тихо, с тем удивлением, которое проявлялось у неё редко:

— Легче. Я не знала, что внутри у меня была такая тяжесть. Я просто привыкла к ней.

Тор обнял её, она прижалась к нему ещё сильней.

С перенастройкой Клио половина работы была сделана. Оставалась вторая.

Запечатать Дормамму.

Дормамму — сущность, искавшая дыры в защите чужих миров. Не воин в обычном смысле; хищник, который не нападает на стены, а просачивается через щели. За тысячелетия он в совершенстве освоил тонкий навык находить любую слабую точку любой реальности, и через эту точку заходить в чужой мир собственным влиянием. Каждый случай вторжения Дормамму в Мидгарде, который Клио в своё время отражала, — это была вот такая просачивающаяся работа.

Тор её закрыл.

Он создал постоянный квантовый барьер вокруг Тёмного измерения по всей его границе с остальной Вселенной. Не чистое заклинание, а метафизическую блокировку самого пространства. Тор запер все возможные точки соприкосновения, какие у Тёмного измерения были с реальностью: текущие, прежние, потенциальные, гипотетические. Каждая щель, каждая трещина и каждый возможный путь теперь закрыты.

С этого дня Дормамму, ища дыру в их Вселенной, не находил ничего. Их реальность для него попросту исчезала из списка доступных целей. Для него её больше не существовало.

Сверх этого Тор посетил три Санктума Камар-Таджа.

Лондон, Нью-Йорк, Гонконг — три точки, в которых у мидгардских магов были постоянные базы для обороны от мистических угроз. Эти Санктумы были выстроены тысячелетия назад на магических лей-линиях планеты; работали они хорошо, но по нынешним меркам Тор считал их устаревшими.

Он их обновил.

В фундамент каждого Санктума Тор встроил адамантиевый каркас, по тому же методу, по которому укреплял стены Асгарда. Снаружи здания остались прежними: лондонская резиденция, нью-йоркский особняк, гонконгский храм; но их внутренняя структура стала физически неразрушимой. Сверх этого Тор поставил в каждом Санктуме уру-приёмники; небольшие артефакты, подключённые через каналы Единого Купола к Муспельхейму и Йотунхейму. Теперь каждый Санктум имел собственный энергетический ресурс, идущий из общей сети Девяти миров, и любой маг, дежурящий в Санктуме, мог в случае серьёзной угрозы поднять защитный силовой купол вокруг города, или атаковать демоническим огнём любого врага.

У Камар-Таджа теперь появилась независимая мощная оборонная система с пассивной и активной защитой.

— Этого нам всем не хватало, — сказала она, когда Тор показал ей работающие приёмники в лондонском Санктуме. — Мы всё делали на собственной энергии магов. Теперь у нас есть запас.

— Для того и старался.

Заодно Тор решил закрыть и другие демонические измерения.

Дормамму был не единственным паразитом. В соседних измерениях сидело несколько демонических владык, каждый со своими интересами в нашей реальности. Эти сущности в большинстве своём не вели открытые войны; они работали тоньше — через контракты. Заключали сделки с разумными, в обмен на услуги забирали души, эмоции, магическую энергию. Кормились страхом, страданием, отчаянием. Метафизические паразиты сеяли хаос везде, где могли, ради того, чтобы их энергетический поток не иссяк.

Тор закрыл их измерения тем же квантовым барьером, что и у Дормамму.

Также Тор просканировал астральное поле Девяти миров Камнем Разума.

И увидел тысячи демонических контрактов, висящих над разумами обитателей Девяти миров — в основном мидгардских, но и из других тоже. Большая часть этих контрактов принадлежала одному демону, самому хитрому из них, имя которому Мефисто.

Тор подумал.

Он мог бы подчинить всех демонических владык. У него хватало и мощи Камня Разума, и понимания их природы. Но это означало бы войти в их измерения как сюзерен и фактически расширить Девять миров до пятнадцати-восемнадцати. А Тор обещал Живому Трибуналу не выходить за пределы своих владений. Подчинение демонических измерений было слишком близко к этой границе. Вроде как не прямое нарушение, но излишество.

Поэтому он сделал точечную работу.

Тор послал по всему астральному полю один короткий импульс Камнем Разума, на той же частоте, на которой были заключены демонические контракты: стереть юридическую силу всех сделок с демонами.

Импульс прошёл. И — стёр.

Тысячи чужих подписей под демоническими контрактами в Девяти мирах исчезли в одну секунду. Как будто удалили запись из реестра. Тысячи душ, страдавших под гнётом этих контрактов, мгновенно освободились.

Демоны в своих измерениях мгновенно почувствовали обнуление активов. Мефисто впервые за тысячелетия остался без портфеля порабощённых душ. У других было то же самое.

Их ярость была огромной. Тор ощутил её отдельно как высокую горячую волну, прокатившуюся по соседним измерениям. Но сделать что-либо они не могли: их измерения были запечатаны. Они кричали в пустоту.

Тор кивнул сам себе. Один из старых и грязных грузов с астральной души Девяти миров был снят.

Затем Тор переместился обратно в Камар-Тадж, к Клио. Она сидела в саду.

Когда он сел рядом с ней на скамью, она посмотрела на него и не задала ни одного вопроса. Тор был ей за это благодарен, она умела молчать комфортно.

Он тоже какое-то время сидел молча.

Потом сказал:

— Клио.

— Да.

— У тебя теперь впереди свободная вечность. Какие у тебя планы?

Она подумала. Серьёзно, как думала всегда.

— Не решила ещё, — сказала она. — Раньше у меня был только один план. Защищать Мидгард, пока могу, затем умереть. Сейчас Мидгард защищён, и я ещё не успела подумать, что делать дальше.

— Я подумал за нас двоих, — сказал Тор.

Она посмотрела на него.

— И что ты надумал?

— Я бы хотел провести эту вечность с тобой. Надеюсь, и ты тоже. В качестве моей жены. И Королевы Асгарда, когда я займу трон. Сейчас просто моей женщины, пока я ещё не король. Ты согласна?

Клио долго смотрела ему в глаза.

Затем улыбнулась.

— Да, — сказала она.

Тор достал из своего пространственного кармана обручальный браслет.

Массивный, из тёмного металла, со сложной рунической вязью, идущей по всей внутренней и внешней поверхности. Совсем не женский на вид.

Он сам его выковал из особых материалов.

Тор взял её правую руку и надел браслет на предплечье.

И в ту же секунду Клио пошатнулась.

Но не от слабости, а от напора. В неё хлынула волна энергии такого порядка, какой даже её перестроенное тело не сразу знало, как принять. Глубокая, сложная, осмысленная, привязанная ровно к ней одной. Тор придержал её и увидел, как на секунду расширились её зрачки.

— Что это? — спросила она тихо.

Тор улыбнулся.

— Особенный браслет, — сказал он. — Для особенной женщины.

Она посмотрела на свою руку. Потом на него.

— Расскажешь? — спросила она тихо.

— Расскажу, — сказал он. — Но не сегодня.

Она кивнула и прислонилась головой к его плечу.

Глава 33. Браслет

Идея сделать Клио предложение витала в мыслях Тора давно.

Но он сознательно откладывал её до того момента, пока Клио окончательно не согласится разобраться с Дормамму и не откажется от Тёмного измерения. Тор не хотел, чтобы его будущая жена от кого-либо зависела. Даже от него. Поэтому обручальный браслет должен был быть особенным, и Тор за прошедшее время спокойно собирал для него материалы и составляющие, лишь в конце ускорившись.

В подарке Тор хотел заложить три свойства: вычислительную мощь, работоспособность в любой Вселенной, и увеличение защитного потенциала самой Клио — настолько сильное увеличение, чтобы даже сам Тор с четырьмя камнями с трудом мог бы при желании повлиять на неё. Его жена должна быть свободной. Это была не уступка, не страховка от собственных решений; это была твёрдая позиция Тора, которой он решил придерживаться ещё в первые годы их отношений, и которой за прошедшее время не изменил.

Поэтому Тору нужны были уникальные компоненты за пределами обычной асгардской работы.

Первой составляющей стали Десять Колец.

Тор узнал о них от Камня Разума, когда составил чёткий запрос, что ему нужен некий артефакт с определёнными свойствами, и камень выдал ему информацию. Только не об одном артефакте, а о десяти кольцеобразных артефактах невероятной мощи. В нынешнюю эпоху Кольца лежали забытыми в Мидгарде, в так называемой Долине Духов в Китае, внутри древнего разбившегося звездолёта, ушедшего под землю и заросшего лесом за прошедшие тысячелетия.

И это не были какие-то магические побрякушки. Десять высокопроизводительных квантовых процессоров, созданных древней расой космических драконов — Маклуанов, на их родной планете Какарантара. Технологии Маклуанов давно достигли той ступени, на которой между технологией и магией не остаётся видимой разницы; и Кольца были одним из лучших образцов их работы. Каждое из них содержало в себе оцифрованный разум павшего воина-дракона, по сути искусственный интеллект с собственными характером, памятью и стремлением подчинить владельца.

Тор перешёл в Долину Духов прямо к звездолёту.

Поднял его на поверхность, просто изменив свойства почвы и немного изменив реальность вокруг корабля. Зашёл внутрь, нашёл Кольца там, где они и лежали тысячи лет — в защищённом отсеке у носовой части корпуса. И забрал все десять.

Кольца в его руке немедленно начали шептать. Каждое из десяти драконьих сознаний попыталось дотянуться до его разума, прощупать, найти слабое место. У них не было ни шанса. Тор зафиксировал их и в ту же секунду закрыл вопрос радикально.

Камень Разума прошёлся по десяти драконьим сознаниям одной короткой волной — стереть личности, оставить вычислительные мощности. Без церемоний и переговоров; Тор не собирался спрашивать у драконов согласия.

Десять сознаний исчезли. Десять процессоров остались.

Теперь Кольца были послушными инструментами, готовыми к интеграции. Никакого шёпота или стремления подчинить. Только мощность.

Тор ещё раз разложил в голове, по каким именно функциям их можно сгруппировать.

Группа Материи — два кольца. Первое работало с переустройством молекул: позволяло превращать одну материю в другую, менять форму, плотность, состав. Второе излучало пучок дезинтеграции и разрывало связи между атомами, идеальный инструмент для уничтожения преград.

Группа Энергии — три кольца. Управление инфракрасным излучением и пламенем; генерация электрических разрядов; манипуляция энергией льда и абсолютного нуля.

Группа Пространства и Гравитации — три кольца. Создание ментальных иллюзий и воздействие на чувства; вызов области чистой Тьмы из измерения Даркфорс; управление магнитными полями и гравитацией.

Группа Кинетики — два кольца. Направленные ударные волны и звуковые вибрации; создание торнадо и гиперзвуковой полёт владельца.

Каждое из этих десяти направлений было самостоятельной силой. Объединённые в один набор, они становились универсальным инструментом высшего порядка.

Но Тору нужна была основа. Он решил, что сами Кольца будут модулями, и их надо во что-то встроить.

И для этой основы Тор выбрал особый материал.

Осколок Звёздного Сердца.

Во Вселенной существовала одна сущность, с которой у Мидгарда были проблемы в неслучившемся будущем, и которая благодаря влиянию Тора больше не являлась угрозой. Галактус, Пожиратель Миров. Единственный выживший из той Вселенной, что существовала до Большого Взрыва. После того, как прежняя Вселенная схлопнулась и из её точки сформировалась нынешняя, Галактус оказался по другую сторону этого порога — единственным, кто помнил и носил в себе следы прежней реальности. Его корабль и его технологии были сделаны из материи того мира.

И эта материя обладала уникальными инертными свойствами, которые Тор искал для основы.

Тор назвал эту материю экзотической, потому что её физические константы не совпадали с константами нынешней Вселенной. Она не подвергалась коррозии, не старела, не реагировала на обычные физические законы; но главное она была почти невидима для Камней Бесконечности. Камни управляли тканью нынешней реальности; экзотическая материя в этой ткани считалась чужой, и камни её игнорировали.

Если встроить что-то в такую материю, оно станет защищено от любых искажений нынешней реальности; и по расчётам Тора даст подобные же свойства своему владельцу. Камень Реальности не сможет превратить его в пыль. Камень Разума не сможет влезть в его сознание. Камень Силы не сможет раздавить его давлением. Камень Пространства не сможет перенести его никуда без разрешения. Владелец будет заякорен в материи прежней Вселенной и тем самым выведен из-под власти нынешней.

В том числе и из-под власти самого Тора.

То, что нужно.

Тор не пошёл воевать к Галактусу. В этом не было никакой нужды. Он шёл торговать.

Корабль Галактуса висел в одном из дальних секторов соседней галактики и был размером с целую солнечную систему. Не просто транспорт; внешний накопитель данных и энергии, личная мобильная лаборатория, многомерное пространственное сооружение, в котором у Галактуса хранилось всё то, что у других цивилизаций занимает целые миры. Рядом с ним летала крошечная серебристая искра — Серебряный Сёрфер, его Вестник, посылаемый вперёд для анализа подходящих миров. Тор воспринял Сёрфера как удалённый щуп, через который Галактус собирал данные о Вселенной.

И увидел собственно самого Галактуса.

Огромная фигура в массивных тёмных доспехах с резкими гранями шлема. По обычным меркам размером с планету, но вися в космосе возле своего корабля, он смотрелся пропорциональной деталью. Тор посмотрел на него не глазами, а сразу всем восприятием и увидел, что скрыто под бронёй.

Это было поразительно даже для Тора.

Под доспехом у Галактуса не было плоти и костей. Там крутилась живая сингулярность, бурлящий сгусток чистой космической энергии, как если бы кто-то упаковал сверхновую звезду в гуманоидный скафандр. И его доспех не просто одежда, а сложнейшая система магнитных ловушек и удерживающих полей, без которой Галактус одним фактом своего присутствия испарил бы любую звёздную систему. От него шёл слабый фоновый след в спектре, какого в нынешней Вселенной не должно было существовать — реликтовое излучение Мира-До-Взрыва.

Галактус повернул шлем.

Тор передал ему мысль: Я пришёл договориться.

Галактус — раб собственного голода. Поедание планет для него не какая-то злоба или злодейство; это способ переработки энергии для поддержания баланса Вселенной и собственной устойчивости. У него была важная миссия по сдерживанию Энтропии; до которой Тору в принципе не было никакого дела, пока это не касалось Девяти миров. Поэтому каждое даже частичное насыщение для Галактуса — праздничное событие; обычно он существует в постоянных муках недоедания.

Тор предложил ему еду.

Не планету или звезду, а чистую энергию Камня Силы в количестве, эквивалентном силе нескольких звёзд. Это была пища высшего порядка; Галактус мог бы потратить столетия на поглощение такого же количества энергии обычным путём, через стандартное пожирание миров.

В обмен Галактус должен был дать Тору один маленький, абсолютно для него ненужный обломок обшивки своего старого корабля. Кусок того самого металла из Мира-До-Взрыва.

Галактус посчитал.

Цена для него была настолько ничтожна, а выгода настолько велика, что считал он недолго и естественно согласился.

Тор направил энергию напрямую в Галактуса. Широким, чистым, концентрированным потоком, рассчитанным на его уникальную природу. Тор уже умел работать на таком уровне после Тиамута, и ему этот поток дался без особого труда. Галактус насытился. Не до конца конечно; насытить его до конца может и было возможно, но не нужно; но до того состояния, в котором муки голода на ближайшие годы отступили.

В ответ от его корабля отделился небольшой обломок металла, сегмент обшивки размером с руку Тора, тёмный, ничем не примечательный на вид. Серебряный Сёрфер подхватил его и поднёс Тору, как подношение. Тор принял его.

И переместился в Нидавеллир с куском материи прежней Вселенной.

Галактус остался висеть в пустоте: сытый, спокойный, безразличный к ушедшему гостю.

Сборку Тор провёл сам в кузнях гномов, предварительно посоветовавшись с Эйтри.

Сначала он работал с Осколком.

Камень Реальности не мог просто перестроить кусок экзотической материи в нужную форму; он, конечно, мог влиять на него, но это требовало такой концентрации и количества сил, что был риск просто уничтожить осколок, но не подчинить. Поэтому Тор ковал изделие собственными руками и молотом. Он выбрал форму не лёгкого, изящного браслета; а массивного, сегментированного, тёмного, похожего скорее на боевой наруч, чем на украшение. Тор закладывал в него и красоту, и силу одновременно, и сам не мог сказать, чего там было больше. По всему внутреннему обводу и внешнему корпусу выгравировалась рунная вязь, специально созданная и рассчитанная индивидуально под этот артефакт.

Когда основа была создана, Тор перешёл к Кольцам.

Десять чистых маклуанских процессоров он вживил в структуру Осколка. Поскольку Осколок был идеальным проводником, Кольца, оказавшись внутри него, объединились в одну нейронную сеть, процессоры стали работать как один большой суперкомпьютер с распределённой архитектурой.

Затем Тор вставил несколько узких пластин из металла уру. Они были нужны для накопления магической энергии нынешней Вселенной, потому что Осколок сам по себе с этой энергией работать не умел. Уру служил мостом: внешняя энергия принималась пластинами и перекодировалась в работу Осколка и Колец.

При этом браслет будет синхронизирован с магией Клио: Тор настроил интерфейс так, чтобы кольца активировались ментальными командами или мудрами, к которым привыкла Клио.

К концу работы Тор посмотрел на готовый артефакт.

Его имя — Наруч Мироздания. Он не блестел золотом и драгоценными камнями, не светился, как асгардские ювелирные украшения. Смотрелся он как прореха в пространстве, тёмная и беззвёздная, вокруг которой едва различимыми сегментами сияли десять огненных Колец. Когда Тор брал его в руку, окружающий воздух вокруг браслета преломлялся, словно эта вещь стояла немного под другим углом к самой реальности, чем всё остальное.

Он был красив. И опасен. Непохож на всё, что Тор или Эйтри когда-либо делали.

И этот браслет он надел на руку Клио в тот вечер, когда сделал ей предложение стать его женой.

Через несколько дней Клио пришла к Тору в Асгард и попросила рассказать о нём.

Они сидели в его рабочем кабинете, и Клио положила правую руку на стол; браслет на её предплечье едва различимо мерцал.

Тор рассказал ей о Кольцах, Маклуанах, драконьих сознаниях.

Глаза Клио чуть расширились, когда она поняла, что за сила теперь у неё на руке.

— А материал, из которого он сделан?

Тор сделал паузу.

— Это материя мира, бывшего до нашего. Я взял её у Галактуса в обмен на энергию Камня Силы.

Клио замерла.

— Ты... ходил к Галактусу?

— Да, но это было не настолько опасно для меня, как ты подумала.

Она помолчала. На лице Клио проступило удивление. Она знала о Галактусе и о том, что это существо за пределом обычной классификации сил Вселенной.

— Тор. Этот материал...

— Да, невидим для Камней Бесконечности.

Клио посмотрела на него прямо.

— Это значит, — сказала она медленно, — что камни не смогут влиять на меня напрямую.

— Верно.

— И ты не сможешь…

— Не смогу.

Тор посмотрел ей в глаза, в которых он видел признательность, и продолжил:

— Клио. Я создал для тебя этот браслет не только потому, что хотел повысить твою мощь. Я хотел дать тебе свободу. Свободу от всех в этой Вселенной. В том числе и от меня. Теперь ты не просто страж Мидгарда. Ты — Константа, которую эта Вселенная не сможет стереть. А ещё моя Жена.

Клио смотрела на него долго. Потом тихо сказала:

— Тор.

— Да.

— Я не уйду никуда.

— Я знаю.

— Я говорю не об этом. Я говорю о том, что именно поэтому — не уйду.

Тор кивнул.

Затем взял её руку с браслетом, и поднёс ко лбу, как асы делают перед самыми дорогими и близкими.

Теперь Клио по-настоящему поняла, что они стали Мужем и Женой.

Глава 34. Свадьба

Когда мать узнала, что Тор и Клио поженились тайно, без свидетелей, без объявления, в одном лишь Камар-Тадже, она устроила Тору разнос.

Это случилось на семейном ужине. Тор пришёл с Локи; Один и Фригга уже сидели за столом. Тор рассказал о женитьбе спокойно, как сообщил бы о любом другом важном деле — по факту, без украшений. И получил.

— Тор. — Фригга отложила приборы. — Принц Асгарда не женится тайно. Это не рядовая мелочь. Это событие на все Девять миров. Может быть, главное событие за прошедшую тысячу лет. И ты нам сообщаешь об этом как о вечерней прогулке?

— Мама. Нам с Клио шумиха не нужна.

— Так это не для вас, — отрезала Фригга тем своим тоном, в котором мать отчитывала своих сыновей, будь им хоть десять лет, хоть тысяча. — Это для нас. Не для того мы с отцом растили тебя тысячу лет, чтобы не погулять на твоей свадьбе. Не для того у Девяти миров есть принц. У тебя будет настоящая свадьба, Тор. И не пытайся со мной торговаться, я тысячу лет ждала этого дня, и проведу его, как полагается.

Локи коротко хохотнул ироничным родственным смехом, в котором одновременно была и поддержка матери, и тихое удовольствие от того, что разнос идёт не в его сторону.

Фригга, не поворачивая головы, бросила:

— Локи. Не смейся. Ты следующий.

Локи моментально перестал смеяться, опустил взгляд в собственную тарелку и продолжил есть молча.

Один, сидевший напротив, прищурил глаз и чуть приподнял уголки губ. Жена раздавала, дети получали; в этот вечер у семьи всё было правильно.

— Хорошо, мама, — сказал Тор. — Свадьба будет.

— Я знаю, что будет. Я сама её буду готовить. Это понятно?

— Понятно, мама.

А дальше начался форменный бедлам.

И самое забавное было в том, что припахали больше всего именно Тора.

Фригга разворачивала свадьбу тысячелетия. Тор-владелец-четырёх-Камней-Бесконечности, спаситель-Девяти-миров, торговавший-с-Галактусом и прочее — в ближайшие недели исполнял указания матери. Что подать на стол. Где разместить ванахеймскую делегацию. Какие именно цветы заказать у светлых альвов. Куда посадить Намора, чтобы он не оказался напротив Лафея, потому что эти двое за прошедшие годы слышали друг о друге, но за общим столом ещё ни разу не сидели, и Фригга решила не рисковать. Сколько распорядителей и музыкантов позвать. Кому какой вид приглашения отправить. Тор делал. И не спорил. Спорить с матерью на этом этапе бесполезно — это знал даже бог с четырьмя камнями.

Локи, поначалу избежавший работы, через три дня тоже был втянут. Фригга поручила ему всю магическую часть оформления, и Локи, в первый момент возмутившийся для приличия, на второй день взялся за дело с настоящим увлечением. Иллюзии, плетения, тонкая работа с пространством — он был в этом мастер, и ему было что показать.

Сиф и Хогун занимались безопасностью. Фандрал гостями и сведением их друг с другом по списку, который Фригга составила лично, с пометками этих друг к другу не подпускать или этих обязательно познакомить. Вольштагг снабжением всего мероприятия, на что он сразу откликнулся с удовольствием, ведь такое большое застолье он ещё не организовывал.

Место Фригга выбрала такое, какого в Девяти мирах ещё не было.

Стеклянный Сад Иггдрасиля.

Тор по её указанию выстроил временную мегаструктуру в межпространстве — парящий прозрачный купол прямо над проекцией кроны Мирового Древа, в той точке, из которой как будто открывался вид на все Девять миров сразу. Под ногами гостей в Саду не было пола в обычном смысле; псевдоматериал, который Тор создал на месте пола, был прозрачен, и под этим прозрачным слоем чернела бездна космоса, прошитая золотыми нитями энергии — те самые ветви Иггдрасиля, на которых висели миры. Гости, ходящие по Стеклянному Саду, как будто шагали по самому Древу.

Освещение Тор устроил через серию микро-порталов в Муспельхейм. Огненные протуберанцы Суртура подавались через эти порталы в зал, гасились по дороге до безопасного уровня, и в Саду горели мягким янтарным светом, идущим со всех сторон сразу.

Сад получился изумительным. Фригга, посмотрев на готовое сооружение, кивнула один раз, что у неё означало больше, чем длинная похвала.

Гости прибывали через специально открытую сеть переходов.

Все Девять миров, кроме двух. От Муспельхейма и Хельхейма не пришёл никто, потому что присутствие демонов и мертвецов на свадьбе уместным не считал никто.

Зато был Танос.

Он прибыл лично, как представитель союзников Асгарда, в парадной форме, массивный, с неподвижным внимательным выражением лица, с каким он стоял почти всегда. Гости из других миров, не знавшие истинной природы Таноса, видели в нём грозного, но союзного владыку Титана. Танос сел там, куда указала Фригга, и за весь вечер не произнёс ни одной лишней фразы.

Гостей было несколько тысяч. Правители и соправители всех миров. Советники, старейшины, главы домов и кланов, важные маги и командиры, послы не из Девяти миров. Семьи всех этих фигур. Эйтри был в гномьем парадном фартуке, с десятью лучшими мастерами. Камар-Тадж прибыл полным составом, и все его послушники сидели отдельной группой в дальнем секторе Сада. Вишенга и Намор, Эн Сабах Нур с сильнейшими мутантами, Лафей и Малекит, Фрейр и многие другие.

Сад был полон. Фригга смотрела на это всё и молча отмечала, что у неё получилось то, что она задумала: на одном событии сошлась вся Вселенная, имевшая отношение к Девяти мирам. Лучшего фона для дня свадьбы её сына быть не могло.

Тор и Клио вышли в Сад в назначенный час.

На Торе был парадный доспех из нового сплава уру, с тонкими вставками из остатков Осколка Звёздного Сердца, которые он не использовал при создании Наруча Мироздания. Плащ за спиной Тор соткал из живых молний, плавно перетекающих следом за движением, повторяющих каждый его шаг тонкими быстрыми всполохами. За поясом висел Мьёльнир.

Клио сохранила свой особый аскетичный стиль, но возведённый в божественный ранг. На ней было шёлковое одеяние цвета золотого рассвета, расшитое тончайшими нитями уру в переплетении с вибраниумом. Белые волосы были собраны в сложную высокую асгардскую прическу — уступка местному обычаю. На правом предплечье сиял Наруч Мироздания. Вокруг неё постоянно медленно вращались мандалы магических щитов, теперь подпитанные напрямую от асгардского ядра.

Они вошли в Сад одновременно, с двух противоположных сторон, и встретились в центре перед Одином и Фриггой.

Зал затих.

Один поднял Гунгнир.

Тор и Клио посмотрели друг на друга.

И произнесли одновременно, на асгардском, с тем сдержанным точным звучанием, которое в этом языке усиливало смысл каждого слова:

Пока стоит Иггдрасиль, пока течёт время и существует пространство — мы едины.

Тор поцеловал Клио.

И в тот же миг все Девять миров на проекции вспыхнули одновременно. Это был физический отклик ткани мироздания на единение двух существ такого порядка. Асгард на короткую секунду засветился изнутри золотом; Ванахейм — мягким зелёным; Альвхейм — белым; Нидавеллир — оранжевым жаром плавилен; Свартальвхейм — антрацитово-чёрным; Йотунхейм — холодным синим; Муспельхейм — кроваво-красным; Нифльхейм — серебристо-серым; Мидгард — мягким голубым. Гости, стоящие в Саду и видевшие под ногами все Девять одновременно, увидели эту вспышку как одну общую световую волну, прошедшую по Древу из корня в крону.

Один опустил Гунгнир и ударил в пол.

Звук удара пошёл наружу, как тонкая волна, вышедшая за пределы Сада, за пределы Асгарда, за пределы Девяти миров, на всю Вселенную. И раздался голос, который должны были услышать все достойные на любом уровне восприятия.

— Свидетельствую, — сказал Всеотец. — Объявляется династия Тора, сына Одина, и его жены Клио из Мидгарда.

В Саду стояла полная тишина.

И — общий поклон гостей. Каждый на свой манер; каждый по своей традиции; но все одновременно.

Фригга стояла рядом.

В её глазах стояли слёзы, но королева Асгарда изо всех сил не позволяла им упасть. Тор, повернув голову в её сторону, поймал её взгляд и кивнул одним коротким движением. Фригга кивнула в ответ.

Локи стоял сбоку чуть позади отца с матерью.

На лице у него проявилось выражение, какое бывало в минуты его глубочайшей задумчивости. Локи смотрел на свадьбу брата, и думал о том, что может быть и он когда-нибудь встретит ту, с которой он произнесёт такие же слова. Тор не подал виду, что заметил. Локи разберётся сам. Когда придёт время.

Пир гости запомнят навсегда.

Орден Эйр и повара-маги Ванахейма и Альвхейма приготовили блюда, какие на обычных асгардских пирах не подавались, буквально божественные. Каждое из них в составе несло сложную целительскую магию, восстанавливающую генетический код и продлевающую жизнь гостям. Это был подарок Тора всем собравшимся, улучшение состояния каждого, кто сегодня поел за этим столом. Большая часть гостей пока не понимала этого подарка на уровне сознания; они ели вкусную еду. Те, кто понимал: старшие маги, целители, владыки миров, оценили жест Тора отдельно и молча.

Фейерверк Тор устроил в космосе.

Он вызвал серию микро-взрывов сверхновых звёзд в нескольких заранее выбранных пустых секторах галактики — там, где не было ни планет, ни звёзд, ни разумных, ни даже сколько-нибудь ценной материи. Каждая такая сверхновая загоралась на несколько секунд и гасла, оставив маленький уникальный след. Для гостей в Стеклянном Саду, смотрящих наружу через прозрачные стены купола, — это было космическое цветение. Тор использовал палитру самой Вселенной.

Гости смотрели молча, широко раскрыв глаза.

Локи после фейерверка показал уже своё мастерство.

Он создавал масштабные иллюзии, в полный объём Сада, неотличимые от реальности. Города, которых нет; пейзажи, какие никогда не существовали; сцены из асгардских преданий, воплотившиеся в воздухе над головами гостей.

А ещё Локи спел. Старую асгардскую песню о влюблённых. Никто и никогда не слышал, как Локи поёт.

Это был его подарок брату на свадьбу.

Тор улыбнулся и кивнул ему через зал. Локи усмехнулся в ответ.

Праздник шёл долго.

Гости общались, пробовали еду, смотрели в космос, разглядывали иллюзии Локи. Делегации знакомились между собой — впервые в истории за одним столом сидели тёмные и светлые альвы, ваны и люди, мутанты и гномы, и через несколько часов общего застолья они уже обсуждали что-то оживлённо и без напряжения. Эйтри ходил по залу с одной из своих лучших гномьих браг, прихваченной из Нидавеллира специально к этому дню, и угощал тех, кого выбрал лично. Танос неподвижно сидел на своём месте, наблюдал за всем и ничего не говорил.

Где-то в середине пира к Тору и Клио подошёл Эйтри.

— Тор. Клио.

— Эйтри.

— Я хочу сказать только одно. — Эйтри посмотрел на них серьёзно. — Береги его. Береги её. И будьте счастливы.

Тор кивнул с улыбкой. Клио наклонила голову.

— Спасибо, Эйтри.

Эйтри хмыкнул в бороду, кивнул им и пошёл дальше.

К концу праздника Тор посмотрел на Клио, а она на него.

В этом взгляде они договорились — пора. Праздник своё дело сделал.

Они не ушли через двери. Не сели в торжественную колесницу. Не позволили гостям проводить себя.

Они просто сделали шаг и в одну общую долю секунды растворились в пространстве.

Гости в Саду на мгновение увидели лёгкую световую дрожь там, где только что стояли молодожёны. И — ничего. Тор и Клио исчезли.

Они оказались в своём новом доме.

Тор и Клио построили его вместе. Небольшой стабильный карман реальности, находящийся в межпространстве между Мидгардом и Асгардом. Их собственное, личное, никому больше не доступное место.

Карман был обустроен ровно так, как они оба хотели. С одной стороны — крыло в асгардских традициях, яркое золото и белый мрамор, с балконом, выходящим на проекцию Биврёста, как если бы дом стоял на одной из верхних террас столицы. С другой стороны — крыло в мидгардском восточном стиле, с татами, низкими столиками, садом, в котором росло одно узловатое дерево, как в Камар-Тадже. Между этими крыльями — большое общее пространство в смешанном стиле, где они жили и проводили время вдвоём; но при этом у каждого в доме было и своё собственное место для уединения.

Из кармана есть свободный выход в любую точку Девяти миров. Но снаружи в этот карман могли попасть только Тор и Клио.

Они стояли в общем зале своего нового дома.

Снаружи всё ещё гудел праздник в Стеклянном Саду.

Но здесь была их тишина.

Глава 35. Хела

Один давно хотел уйти на покой, поэтому они с сыном договорились: Тор примет корону в 2050 году по мидгардскому летосчислению.

Год был выбран не случайно. Это был год, в который Клио рассчитывала закончить полное обучение Стивена Стрэнджа, которого она готовила себе на смену. Клио была непреклонна: она примет титул королевы Асгарда только после того, как передаст пост Верховного мага достойному. До тех пор она останется на своём посту, и Мидгард будет под её защитой. По этому поводу Тор с ней не спорил.

Но долго спорил по другому.

Он не понимал, зачем ей отдавать новому Верховному магу Глаз Агамотто. Мистических угроз в Мидгарде почти не осталось; Тёмные измерения изолированы квантовым барьером; демонические контракты расторгнуты; спецотряды мутантов работают слаженно и эффективно. В составе спецотрядов теперь даже и маги есть, обученные не в Камар-Тадже, а в нескольких новых школах, открытых по всему Мидгарду. Верховному магу больше не нужен Камень Времени для защиты Мидгарда; выстроенной системы защиты и собственного мастерства Стрэнджу хватит с избытком.

Клио на все его доводы отвечала спокойно одно и то же.

— Тор. Стивен должен владеть Глазом Агамотто. Иначе он потеряет преимущество перед другими Верховными магами Мультивселенной.

— Какое они имеют к нам отношение?

— Сейчас никакого. Но скоро будет иначе.

— Что это значит?

— Скоро начнётся событие под названием Мультивселенная Безумия. Оно коснётся и нашего мира. Глаз должен быть у Стивена к этому моменту, или Мидгард понесёт слишком большие потери в будущей катастрофе.

Тор посмотрел на жену. В его вещих снах не было этой ветки будущего; ни одного намёка на Мультивселенную Безумия. Но Клио говорила с той спокойной точностью, с какой говорила всегда, когда была абсолютно уверена в своих словах; и Тор привык доверять ей в такие моменты.

— Хорошо. Как скажешь.

— Спасибо.

— Но Стрэндж пройдёт дополнительную подготовку. Двадцать лет стажировки у асгардских магов. Если уж Камень Времени остаётся в Мидгарде в руках того, кому ещё и ста лет не исполнилось, то пусть соответствует.

— Согласна.

Клио в принципе была согласна с тем, что Стрэнджу нужно ещё расти. Мидгардские маги по её меркам тоже были детьми; Стрэндж по меркам Тора был младенцем.

Дополнительно Тор укрепил Мидгард ещё одним слоем защиты. Не потому, что не доверял Стрэнджу, хотя и это тоже; а потому, что Камень Времени это фактор, который Тор должен всегда учитывать.

К 2050 году всё сложилось так, как и планировалось.

Стрэндж получил Глаз Агамотто из рук Древней — Клио передала ему пост в Камар-Тадже во время простой церемонии, на которой присутствовали только её послушники и сам Стивен. Без шумихи и огласки, у Камар-Таджа были свои сдержанные традиции.

И через несколько месяцев после этого состоялась коронация Тора.

Церемония была пышная и торжественная.

Конечно, не такая красивая и праздничная, какая была свадьба в Стеклянном Саду. Всё же это был государственный акт передачи власти, и за внешней пышностью стояла та чёткая, выверенная асгардская формальность, какая и полагалась для подобного события.

В Тронном зале собрались представители всех Девяти миров, опять же таки кроме двух. И разумеется был Танос, в качестве представителя Титана. Состав делегаций в этот раз был небольшой и чётко регламентированный; только официальные представители власти, без семей и сопровождения.

Один вышел в простых белых одеждах.

Без доспеха. Без шлема. С Гунгниром в правой руке. Но он не выглядел слабым — он выглядел освобождённым. Хоть за прошедшие десятилетия после Сна на его плечах и не стало больше той тяжести, какая лежала на них тысячелетиями; но сейчас, в день, когда он передавал власть сыну, на лице Одина впервые было выражение, которое означало «я своё сделал».

Тор стоял перед отцом.

Один протянул ему Гунгнир.

Тор принял.

Копьё легло в руку, как ложится знакомая вещь, которой уже владел до этого. Никакого тяжёлого первого мгновения или привыкания. Просто — своё.

В этот же миг Мьёльнир на поясе Тора подал тонкий короткий гул — ревнивый, недовольный. Молот за тысячу лет привык быть единственным главным оружием в руке хозяина; появление второго символа власти он похоже расценивал как соперничество. Но Тор просто отправил Мьёльниру короткую мысль: ты остаёшься главным, не сердись. Молот тихо успокоился.

Один наклонил голову.

— Король Асгарда, — сказал Всеотец, и в его голосе слышалась не только церемониальная сухость, но и отцовская гордость. — Сын.

— Отец.

Они посмотрели друг другу в глаза. И именно в эту секунду Один окончательно передал власть сыну. Иггдрасиль содрогнулся.

Тор стал королём Девяти миров.

И в тот же миг Тор отправил сообщение каждому разумному в Девяти мирах. Просто ощущение. Глубокое, ровное, плотное чувство абсолютного спокойствия и безопасности, тронувшее каждое сердце во всех Девяти мирах одновременно.

Каждый крестьянин в Мидгарде в эту минуту почувствовал: всё под контролем. Каждый гном у наковальни: король на месте. Каждый ванахеймский ребёнок, играющий во дворе: мы в безопасности. Каждый ас, каждый альв, каждый йотун — все одновременно почувствовали одно и то же.

Это были его первые слова как короля.

И все подданные их услышали.

Прошёл год.

Тор уже привык ко всей полноте власти; развернул собственный государственный аппарат на основе, которую заложил ещё во времена регентства. Клио переехала в Асгард окончательно — оставила Стрэнджу Камар-Тадж, но сохранила в нём своё личное место для редких визитов. Жизнь шла своим чередом.

И тогда Тор взялся за последнее, запланированное ещё более двухсот лет назад, дело.

Хела.

Сестра. Узница, сидевшая в Хельхейме под печатями тысячи лет. В одной из веток будущего погубившая Асгард после смерти Одина.

Тор долго откладывал этот вопрос. Решение по члену королевской семьи должен принимать король. Один не желал решать. Значит, решит Тор.

Тор прошёл сквозь печати Хельхейма сразу во дворец Хелы.

Он был обсидиановым. Высокая остроконечная структура, высеченная из единого массива чёрного вулканического стекла. Стены казались живыми и постоянно источали серый туман, как будто сам обсидиан дышал. Никаких окон.

Тронный зал был огромен. Потолок терялся в вечной мгле; стены уходили вверх настолько высоко, что свет до них не доставал.

Хела сидела на троне.

Трон был сделан из позвоночника и рёбер древнего ледяного дракона; синие кости, сцепленные с антрацитом обсидиана.

Когда-то Хела была красивой женщиной. Высокая, черноволосая, с тонкими чертами лица. Сейчас от прежней красоты осталась только тень. Изможденная, бледная, с впалыми щеками и тенями под глазами; волосы её, всё ещё чёрные, висели тусклыми прядями. На голове — потускневший венец из шипов.

Заточение её съело.

Хела увидела Тора. Не шевельнулась. Только молча посмотрела на него прищурившись.

— Здравствуй, Хела, — сказал Тор. — Я Тор. Твой брат. Король Асгарда, владелец четырёх Камней Бесконечности.

Хела молчала.

— Став королём, я решил разобраться с последней проблемой, которая меня по-настоящему волнует. С тобой. У тебя есть три пути. Первый — остаться в этой тюрьме навечно. Второй — подчиниться мне и жить в Асгарде как сестра короля. Третий — я обрываю твою связь с Асгардом, ты теряешь свою божественную силу и становишься обычным асом. Сильной, с магией, но уже без подпитки от Иггдрасиля. И ты уйдёшь в изгнание за пределы Девяти миров.

Хела смотрела на него.

В её глазах за это время промелькнуло несколько разных выражений: оценка, расчёт, давняя обида, нечто похожее на любопытство.

Потом она медленно усмехнулась сухой ироничной усмешкой.

— А силёнок-то хватит подчинить меня, мальчик? — спросила она тихим, чуть хрипловатым голосом.

Тор просто отпустил собственную ауру.

Ту самую ауру, которую он постоянно держал сжатой, под контролем. На данный момент давление его ауры уже измерялось космическими мерками. Она развернулась моментально.

Весь воздух в тронном зале как будто вытеснило. Пол треснул. Стены пошли тонкой сеткой разломов. Хелу придавило к трону, не намеренно, а просто потому, что ей не хватало сил выдержать вес присутствия такого порядка. Она хрипела, пыталась подняться, но не могла. В её глазах пылала яркая, первозданная ненависть.

Тор подержал ауру несколько секунд.

Потом убрал.

Хела глубоко выдохнула и попыталась сесть на троне прямо.

— Ты сейчас ослаблена, — сказал Тор спокойно. — И не можешь сражаться в полную силу. Но и я ничего не вкладывал в эту демонстрацию. Это даже не тысячная доля моих возможностей. Я могу превратить Хельхейм в цветущий сад, населить его пегасами и сделать тебя пастушкой над ними одной мыслью. Так что — да. Силёнок хватит.

Он помолчал.

— Но я не пытаюсь тебя подчинить. Я даю тебе выбор. Я не буду убивать сестру. И не буду переписывать её разум. Ты всё ещё часть семьи, а семью я не трогаю. У меня есть принципы, которые меня сдерживают. Без них я давно бы стал чудовищем мультивселенского масштаба.

И Тор усмехнулся собственным словам.

Хела молчала.

Потом медленно встала с трона.

Подошла к нему. Почти вплотную. Посмотрела ему в лицо.

— Ты пользуешься Камнями Бесконечности, — сказала она. — Значит, ты не лицемерный трус, как наш отец. Это уже хорошо.

— Я не отец, — ответил Тор.

— Это я уже поняла. Ты король?

— Король.

— Скажи мне, брат-король, — голос у неё чуть окреп. — Ты расширяешь наше королевство? Или сидишь взаперти, как отец?

— Расширяю. Но не вширь, а вглубь.

— Объясни.

— Количество Девяти миров не изменилось. Но внутри них я подчинил демонов, йотунов и тёмных альвов. Мидгард стал высокоразвитой цивилизацией под единым управлением. Все миры связаны общей энергосистемой и обороной. Каждый из миров теперь приносит пользу Асгарду. Но формально ты права, я по-прежнему сижу взаперти в Девяти мирах.

Хела нахмурилась.

— Почему, обладая такой силой, ты не захватываешь Вселенную?

— Мне это не нужно. Я вообще не хочу править — для меня это обязанность. И я договорился с Живым Трибуналом, что не буду нарушать космический баланс и сеять хаос. В обмен Девять миров живут спокойно под моей защитой. Это хорошая сделка.

— Живой Трибунал.

— Да.

Хела помолчала.

Потом впервые за весь разговор у неё на лице проступило что-то, чего Тор не смог до конца распознать. Некое признание факта — этот мальчик совсем другого порядка, чем она думала.

Она начала ходить кругами.

Думала вслух, как видимо привыкла за время заточения.

— Убивать ты меня не хочешь, но можешь запереть здесь навечно. Отпустить просто так не можешь, ты не глупец и понимаешь, что я опасна. Ты сильнее меня сейчас, очевидно, во много раз. Но ты не вечен. Когда-нибудь, может быть, ты потеряешь камни. И будешь до конца своих дней ожидать моего возвращения. Это неудобно. Поэтому ты можешь обрезать мою связь с Асгардом и сделать меня обычным асом. Тогда я перестану быть угрозой того порядка, какого ты опасаешься.

Она остановилась.

Посмотрела на него прямо.

— Я понимаю твою логику, брат-король. И пойду по третьему пути. Ты обрежешь мою связь, выбросишь меня за пределы Девяти миров; я стану обычной, как ты выразился. Но это временно. Я найду способ вернуть себе силу. И тогда я вернусь в Асгард забрать трон, который принадлежит мне по праву первородства.

Тор посмотрел на неё спокойно.

— Хорошо, — сказал он. — Да будет так.

Хела чуть моргнула.

— Ты что. Ты действительно отпустишь меня после того, как я только что тебе сказала, что вернусь забрать трон?

— Отпущу. Я обещал. И я не боюсь твоего возвращения.

Хела помолчала.

Потом рассмеялась. Сухо, коротко и хрипло.

— Ладно, — сказала она. — Тебе нужно отдать должное, мальчик. Такого я не ожидала.

— Тебе нужно время на сборы?

— Нет. Я готова.

Тор тут же перенёс их в небо над Асгардом.

Внизу лежал золотой город: дворец, мосты, нижние кварталы, Биврёст.

Тор дал ей две секунды.

Не больше, но и не меньше. За эти две секунды связь Хелы с асгардским ядром, ещё не оборванная, в полную меру наполнила её энергией. И Хела изменилась.

Изможденность с её лица сошла. Бледность ушла. Впалые щёки наполнились жизнью; тени под глазами исчезли; волосы вернули себе глубокий чёрный цвет с лёгким синеватым отливом. Она стала собой.

Затем Тор перерезал её связь с Асгардом, ту древнюю божественную линию, по которой Хела черпала свою силу богини смерти. Эта линия погасла.

Хела не упала. Не пошатнулась. По меркам Вселенной за пределами Девяти миров она по-прежнему оставалась существом высшего порядка. Но не богиней смерти.

— Я могу дать тебе сутки, — сказал Тор. — Можешь пообщаться с родными, погулять по городу и дворцу. Или могу прямо сейчас перенести в любую точку Вселенной.

Хела замешкалась. Посмотрела вниз на дворец.

В её глазах на секунду промелькнуло то, чего Тор не ожидал увидеть. Тоска. Глубокая, тяжёлая, тысячелетняя тоска по тому, что у неё забрали в очень давнюю эпоху и больше никогда не вернут.

Тор отвёл взгляд. Дал ей эту секунду.

Потом Хела сказала:

— Нет.

— Уверена?

— Да. Не хочу. Отправь меня сразу.

— Куда?

— На Сакаар.

Сакаар — сточная канава Вселенной в самом точном смысле слова. Окружённая нестабильными пространственными червоточинами, она затягивала к себе мусор, разумных и потерянные корабли со всех концов Мультивселенной. На её поверхности перемешались сотни рас, и единственный действующий там закон — это Закон Арены. Если ты умеешь сражаться и выживать, то толпа полюбит тебя. Если не умеешь, то ты раб, корм, мусор.

Правил Сакааром эксцентричный Грандмастер — один из Старейшин Вселенной, существо древнее многих звёзд, поглощённое собственной скукой и потому развлекающее себя гладиаторскими боями.

Это было ровно то место, в котором такая, как Хела, могла подняться из грязи в королевы за несколько десятков лет.

Выбор Хелы был понятен.

— Хорошо, — сказал Тор. — На Сакаар.

И за полсекунды до того, как перенести её, он незаметно сделал ещё кое-что. Тонкой точечной правкой он усилил её тело, скорость и магию ровно настолько, чтобы дать ей чуть лучший старт в гладиаторской системе Сакаара. Всё-таки она была его сестрой.

Хела ничего не заметила. А в следующее мгновение появилась в грязном переулке на окраине столицы Сакаара.

Тор переместился во дворец, в покои Фригги.

Мать сидела за своим ткацким станком. При появлении Тора она не подняла глаз, пальцы её на нитях не остановились. Но она знала, что он пришёл, и знала, откуда.

— Мама, — сказал Тор. — Я освободил Хелу. Она на Сакааре. Пошла добывать себе силу, чтобы вернуться и забрать трон.

Фригга помолчала.

Потом у неё на глазах выступили слёзы.

— Спасибо, сын, — сказала она тихо. — Что не убил её.

— Ну что ты, мама. Она же моя сестра.

Фригга кивнула. Они посидели в молчании. Потом Тор наклонился, поцеловал мать в висок и вышел.

К отцу он не пошёл.

Это была ноша Одина, и нести её он должен сам. Тор не собирался упрекать отца за этот выбор, но и утешать тоже не хотел.

Вечером Тор вернулся в их с Клио дом и рассказал, как всё прошло.

Клио выслушала и обняла его.

А затем они начали накрывать на стол ужин. Сами, руками, как обычные смертные. В этом был их маленький семейный ритуал.

Глава 36. Правление

В Девяти мирах всё было спокойно.

Тор сидел на троне Асгарда уже несколько десятилетий, и выстроенная им система работала так, как и должна была работать. Каждый из миров жил своим делом, каждый получал из общей сети то, что ему нужно, каждый давал то, что от него ожидалось. Никаких крупных угроз.

Тор изменил будущее.

Все те ужасные варианты, которые он хранил в памяти с того самого дня, когда Холод Настронда оставил трещины в его искре, — отменены. Танос, Тиамут, Хела, Дормамму, Малекит, Суртур — каждая из тех бед, которые должны были однажды случиться, не случатся никогда.

И даже если Тор какую-то угрозу упустил, всё же он допускал такую возможность, то с четырьмя камнями и с Клио он встретит её достойно.

Клио была не просто его женой. Она была королевой и помогала править Девятью мирами так, как Фригга помогала Одину. Не вторая церемониальная фигура, а работающая королева. Клио и Фригга проводили много времени вместе. Тор не просил мать, всё вышло у них естественно, просто две мудрые женщины делились друг с другом знаниями. Фригга учила Клио всем премудростям правления и заодно познавала тонкости мидгардской магической школы, которая ей всегда была интересна.

Кстати, Клио больше не называли Древней.

Это имя ушло вместе с передачей поста Верховного мага. Теперь была только Клио, королева Асгарда.

Иногда случались инциденты.

В разных мирах время от времени появлялась мелкая опасность, то безумный маг, то не учтённый старый артефакт, то забытое древнее существо или прорыв из соседнего малого измерения, в редких случаях внешняя космическая угроза, забредшая к границе Девяти миров и не успевшая отступить, когда увидела, что её ждёт. Со всем этим справлялась система.

Спецотряды Эн Сабах Нура за прошедшие столетия уже давно вышли за пределы Мидгарда. Они работали во всех Девяти мирах, по их дальним рубежам, иногда и за их пределами на чужих планетах в обозримой галактике, куда уходили преследовать конкретную угрозу, пока та не была нейтрализована.

Некоторые из членов спецотрядов выросли в фигуры такого масштаба, что Тор счёл нужным дополнительно усилить их лично. Не часто и не всех, а только тех, кто доказал свою лояльность и эффективность многократно. У этих избранных он точечной правкой генома и ауры поднимал предельный срок жизни до нескольких тысячелетий и увеличивал силу дара до уровня, на котором они становились оружием планетарного или космического класса.

Эрик Леншерр, по прозвищу Магнето, был одним из таких. Мутант с контролем над магнитными полями; после улучшения Тора он буквально мог двигать планеты с орбиты на орбиту, если было необходимо.

Его лучший друг, Чарльз Ксавье, по прозвищу Мегамозг, после работы Тора с его нейронной структурой теперь мог просканировать сознание целой солнечной системы, не теряя контроля над собственным разумом. В паре Магнето и Мегамозг закрывали многие угрозы космического уровня, без необходимости в участии самого Тора.

При угрозах уровня мироздания подключался уже сам Тор. Но таких в Девяти мирах пока не возникало. Те, что были, он уже устранил. Те же, кто мог бы стать угрозой, либо не интересовались Девятью мирами, либо боялись приближаться к ним. Все могущественные сущности слабее Аришема или Галактуса, например, живая планета Эго, или иные древние существа, знали об Асгардском Боге-Инженере и держались от Девяти миров на расстоянии минимум в галактику.

Тора это устраивало.

Будущее Мидгарда тем временем изменилось кардинально.

Тор совсем не таким видел его в вещих снах.

Изъятие Тессеракта в 1845 году — это был эффект бабочки колоссальных масштабов. В Мидгарде так и не появились те, кто тогда однажды приходил в эту Вселенную забрать Камень Разума из храма на планете Калиш. Только Стивен Стрэндж.

Не появился Капитан Америка.

Стив Роджерс в том несбывшемся будущем стал суперсолдатом благодаря программе доктора Эрскина. Но развитие этой программы было тесно связано с угрозой Гидры. А Гидра так и не появилась, как и Щ.И.Т., потому что ни Первой, ни Второй мировых войн в Мидгарде не случилось.

То же самое с Железным Человеком.

В несбывшейся ветке Говард Старк, отец Тони, посвятил часть жизни изучению Тессеракта. На основе этих исследований он позже создал стабильный элемент, который сделал возможным мини-реактор в груди его сына. В этой реальности Тессеракт никто не находил, потому что Тор забрал его раньше. Никаких исследований. Никаких реакторов. Никакого Железного Человека.

То же самое с Человеком-Пауком и почти со всеми супергероями Мидгарда. Не родились или не получили способности, потому что не стало путей их получения; радиоактивных пауков и гамма-экспериментов не существует.

Конечно, многие из тех, кто в несбывшейся ветке носил плащ и маску, в этой реальности всё равно родились. Их генетика и интеллект никуда не делись; они были такими же умными и выдающимися, как и должны были стать. Только им не пришлось превращаться в супергероев. Их забрали себе профильные заведения Мидгарда, научные отделы Бирнин-Зана или Академии Высшего Потенциала.

Говард Старк и его сын Тони стали именитыми учёными в области энергетики. Виктор фон Дум — теоретическим физиком и одним из ведущих специалистов по тонкой магии в мидгардском технологическом институте. Рид Ричардс возглавлял отдел межпространственных исследований. Отто Октавиус работал с кибернетикой и протезированием. И многие другие.

Все они приносили пользу. Каждый в своей области. Без масок, без громких имён, без шутовства; просто как гении, которым дали возможность реализоваться.

Как-то Тор решил лично проведать Тони Старка.

Воздух в большой лаборатории Старков пах озоном, тёплым металлом и кофе — три запаха, которые в Бирнин-Зана уже не первое десятилетие означали, что Говард с сыном опять работают глубоко за полночь. Под высокими сводами, отделанными вибраниумом и тонкими нитями уру, висели голограммы: схемы реакторов, разложенные на слои чертежи, графики тепловых потоков; по полу тянулись ленты живого света, по которым техники-вакандцы катили тележки с инструментом.

Тор появился в зале без вспышки и грома. Стены на мгновение будто задержали дыхание — Бирнин-Зана знала своего бога-короля.

Говард Старк, седой, в рабочем халате поверх рубашки, поднял голову от чертежа, склонил её коротко, как кланяются мастера, у которых руки заняты, и снова вернулся к линиям: бог-король не любил, когда из-за него бросали работу.

А вот Тони — Тони просиял. Поднял лицо от голограммы, поправил очки, шагнул навстречу и остановился ровно на той черте, на которой по этикету останавливаются перед коронованными богами.

— Ваше Величество, — сказал он, и в голосе у него играло то, что никак не подделаешь: настоящая, яркая радость, что сам бог-король зашёл к ним в лабораторию. — Чем обязаны?

Тор обвёл взглядом голограммы, потом перевёл глаза на Тони. Сложил руки за спиной.

— Тони, — сказал он ровно, чуть склонив голову набок, — нет позывов надеть железный костюм?

В лаборатории на секунду стало очень тихо. Говард медленно повернулся от чертежа. Техники-вакандцы у дальних стендов сделали вид, что не услышали.

Тони моргнул. Перевёл взгляд на отца, на голограмму, снова на Тора. Очки на переносице чуть съехали; он их поправил.

— Для… чего, Ваше Величество? — переспросил он осторожно, как переспрашивают у бога, который может говорить загадками.

— Да так, — сказал Тор. — Просто поинтересовался.

Тор едва заметно улыбнулся и добавил:

— Но, если позывы появятся, ты с ними борись.

И исчез.

В лаборатории несколько ударов сердца стояла полная тишина. Потом Говард медленно опустил карандаш на чертёж, выпрямился, посмотрел на сына долгим, очень внимательным взглядом, и хмыкнул.

— Тони, — сказал он. — Не знаю, что там у тебя в голове, сынок, но ты… борись.

Тони ещё с минуту стоял посреди зала, глядя на то место, где только что был бог-король Девяти миров. Снял очки. Протёр их рукавом. Снова надел.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — пробормотал он в пустоту. — Боремся.

И вернулся к реактору.

Единственными существами Мидгарда с суперспособностями оставались мутанты.

Их стало больше. Бум рождаемости детей с X-геном, о котором Тор помнил из своих видений, в этой реальности всё-таки произошёл; биологические закономерности от изъятия Тессеракта не отменяются. Но при поддержке Академии каждый новорожденный мутант с первых лет жизни попадал в систему: обучение, корректировка нестабильных мутаций, поддержка, развитие. К зрелости нынешний мутант получался сильнее, чем должен был стать в несбывшемся будущем, но самое главное устойчивее, ведь он был интегрирован в общество.

Их не боялись. Их уважали. Они были защитниками Девяти миров: рисковали жизнью в спецотрядах, чистили Вселенную от зла, о котором мирному населению даже знать не следовало. Мидгардец из обычной семьи, узнав, что у его соседа ребёнок-мутант, испытывал не страх и не отторжение, а тихую гордость: значит, в их квартал придёт офицер Академии, чтобы взять ребёнка на учёбу, и это честь.

И среди мутантов появилась одна, которую Тор взял в личные ученицы.

Джин Грей.

Аватар Феникса.

Тор знал о ней заранее. И долго думал, что с ней делать.

Феникс — космическая сила запредельного порядка, привязанная к одной носительнице через её собственный генетический код. В несбывшейся ветке будущего Джин с этой силой не справлялась; её срывы приводили к гибели миллионов и, в конечном счёте, к её собственной смерти. Тор решил найти свой подход. Не убирать её из общей системы. Не подавлять Феникса. Не промывать ей разум. Научить контролировать свои силы, и держать рядом, чтобы при необходимости перехватывать её срывы лично. Только владелец Камней Бесконечности мог бы попытаться укротить Феникса при срыве.

Поэтому он взял её в ученицы.

И не пожалел.

Джин выросла в верную защитницу Девяти миров. Сила Феникса в её руках при поддержке Тора превратилась в управляемый, могущественный инструмент.

Удивительно, но Джин и Локи полюбили друг друга.

Конечно, не сразу.

В первые годы жизни Джин при дворе Локи относился к ней с тем своим обычным высокомерием и насмешливым неуважением, какое он демонстрировал почти всем, кто не входил в его ближний круг. Мидгардка. Молодая. Аватар какой-то там космической силы. У Локи на это были свои саркастичные комментарии, которые он не стеснялся озвучивать в её присутствии.

Джин отвечала тем же.

У неё, как выяснилось, тоже был язык. Не телепатический, а обычный — мидгардская манера остро и точно отвечать на чужую насмешку, какую Локи, обычно избалованный своим положением второго принца и общим страхом окружающих перед его языком, в своём в кругу не встречал давно. Джин ему не уступала. Когда Локи бросал ей очередную колкость — она через секунду возвращала её ему обратно, отшлифованной, с дополнительной подковыркой, и в этом ответе проступала её внутренняя огненная природа, которую она в обычной жизни не показывала.

Это стало у них спортом.

Постепенно — развлечением.

Потом — привычкой.

Через несколько лет Тор начал замечать, что, когда Локи входит в общий зал и видит там Джин, у него на лице на полсекунды появляется оживление, какого другие разумные у Локи не вызывали. И что Джин, увидев Локи, произносит свою первую реплику не для остальных присутствующих, а для него лично. И что они оба этого пока сами похоже не замечают.

Тор рассказал об этом Клио. Она посмотрела куда-то вдаль, улыбнулась тонкой улыбкой, которая у неё означала всё, и сказала только:

— Я уже знаю.

— Давно?

— Я с самого начала знала.

— Глаз Агамотто?

— Просто глаза.

Они оба тихо рассмеялись.

Через двадцать лет Локи и Джин поженились.

Локи к этому моменту уже несколько раз пытался завести с Джин серьёзный разговор и сам же его каждый раз срывал; в конечном счёте Джин это надоело, и она сама сделала первый шаг. Локи, растерявшийся от внезапной мидгардской прямоты, сразу согласился.

Свадьба была тише свадьбы Тора и Клио, потому что и Локи, и Джин шумиху не любили. А Фригга сильно не настаивала, но, конечно же, тоже подключилась к организации; и Локи тоже припахали так же, как когда-то припахали Тора. Да и сам Тор помогал.

Этот круг закрылся. Фригга на свадьбе младшего сына плакала. На этот раз — без сдерживания слёз.

Семья росла.

За столетия Тор доказал кое-что ещё.

Живому Трибуналу.

Тор за все эти годы не нарушил данного когда-то обещания. Девять миров не вышли за свои границы. Никаких захватов чужих секторов галактики, никакого расширения вширь, никакого вмешательства в посторонние конфликты Вселенной. Тор доказал не словами, а делом, что его Асгард — это островок порядка, а не дестабилизирующий фактор. Видя, какой порядок Тор приносит в хаос Вселенной, Трибунал постепенно перестал смотреть на Девять миров с тем строгим вниманием, какое у него было в первые годы; и в конечном счёте дал Тору неофициальную поддержку.

Это было важно.

Когда Мидгард при сыновьях и внуках Вишенги вырос настолько, что начал осваивать Солнечную систему, то есть выходить за пределы своей планеты, то Тор обсудил этот вопрос с Трибуналом отдельно. Формально это было выходом за пределы Девяти миров. По факту — естественным развитием цивилизации мидгардцев, которая, хоть и с поддержкой Асгарда, но доросла до космического возраста.

Трибунал согласился.

Это было одобрено как часть обычного цивилизационного роста, не как захват. И теперь у Мидгарда были постоянные колонии на Луне и на Марсе. Через несколько столетий, по расчётам Тора, Мидгард освоит всю Солнечную систему.

Но это было долгое дело, и торопить его Тор не собирался.

Девять миров развивались и крепчали.

Жизнь шла.

План Тора, составленный им почти триста лет назад, был исполнен. Все его страхи закрыты. Семья — на месте. Жена — рядом. Брат — счастлив. Родители — отдыхают и наблюдают за тем, что свершил их сын.

Большего ему и не нужно.

Глава 37. Битва I

Жизнь вошла в свою колею.

В Девяти мирах было спокойно. Тор и Клио воспитывали детей. Утро начиналось с того, что Клио расчёсывала дочери волосы, а Тор учил сына правильно держать рукоять меча; пока ещё деревянного, тренировочного, но уже с весом и балансом настоящего. Вечера заканчивались за общим столом, где Локи рассказывал племянникам очередную свою историю, Джин Грей хохотала, Фригга молча улыбалась, а Один, прищурив глаз, слушал. Так шли годы.

Но спокойствие никогда не длится вечно. Особенно то, которое выстроено таким трудом.

В один день Тор почувствовал ауру.

Чудовищную по силе, чуждую, незнакомую — в космосе, недалеко от Асгарда, ровно на той границе, за которой кончалась тишина и начиналась пустота. Тор не успел даже додумать мысль — сразу переместился туда, в момент перехода послав Клио одну-единственную мысль:

— Код Рагнарёк.

Это означало: оповестить всех, поднять щиты на максимум, быть готовыми отражать нападение сильного врага. Клио поняла мгновенно, и в Девяти мирах начала быстро и слаженно разворачиваться активная система обороны.

А Тор увидел того, кто пришёл.

Он увидел аса.

Очень похожего на самого Тора — то же лицо, тот же разворот плеч, та же стать; только безглазого. У него были пустые глазницы, и из них струился нежно-голубой космический свет: ровный, ласковый, страшный. На нём была порванная, древняя броня, покрытая пылью тысячелетий; и плащ, похожий на саван. Он выглядел старше Тора. Суровее.

Тор считал информацию о нём из инфополя Вселенной и, на удивление, нашёл очень мало.

Лишь имя.

Рунный Король Тор.

И всё.

Рунный Король с презрением смотрел на Тора, оценивал его высокомерным взглядом существа, привыкшего к тому, что всех оценивает именно оно. Потом заговорил.

— Ты сломал цикл, — сказал он, и голос у него был ровным, как звук камертона. — Асгард должен был пройти через страдания и Рагнарёк, чтобы возродиться. Ты превратил его в статичность. Я исправлю аномалию и верну Девять миров на путь истинной судьбы.

Тор смотрел на него спокойно. Без удивления, ярости и даже почтительности.

— Если ты просто уйдёшь, — сказал он безразличным тоном, — то останешься жив.

Что-то в пустых глазницах Рунного Короля будто дрогнуло — то ли от оскорбления, то ли от того, что ему очень давно никто ничего подобного не говорил.

— Я — воплощение Судьбы, — произнёс он. — Я — мистик, ставший самой Вселенной. Я познал мудрость Рун и встал выше богов. Я вижу все линии времени сразу. Я вижу любой твой следующий шаг — потому что он предсказан Норнами.

Тор усмехнулся.

Он не подвластен Норнам.

— Ты смеешь усмехаться мне в лицо? — голос Рунного Короля впервые дрогнул. — Тогда умри, червь!

Но Тор не стал ждать чужой атаки. Он не мальчик для битья.

И подвинул законы.

Вокруг Рунного Короля мгновенно развернулась зона Локального Хаоса, в которой законы физики менялись каждую микросекунду. Гравитация становилась светом. Свет пузырился твёрдой материей. Время текло слоями разной плотности. Если этот гость всевидящий, то пусть попробует предсказать будущее там, где будущее каждые сто наносекунд переписывается с нуля.

И сразу следом Тор изменил свойства вакуума в радиусе сектора. Прописал короткий, ясный закон: в этом пространстве любая энергия, не исходящая от Камней, превращается в инертный шум. Тепловой, бессмысленный, годный только на то, чтобы рассеяться.

Это было жестоко и эффективно. Любого другого противника такая комбинация уничтожила бы за миг.

Но Рунный Король оказался не так прост.

Он мгновенно почувствовал, что физика мира восстала против него и доказал, что он не просто могущественный маг. Он сам — воплощение Рун. Он нанёс на саму ткань своего астрального тела руну Тиваз — Порядок. И поскольку Руны — это язык созидания, тот язык, на котором само понятие Вселенная было однажды произнесено в первый раз, — они стоят глубже физических законов Реальности. Запрет Тора, написанный на поверхности мира, был просто проигнорирован Рунным Королём. Его сила шла из его внутренней сути, которая была старше этого мира.

Тор почувствовал это сразу, и хоть и отметил с уважением мастерство рун, но атаки не прекратил.

Он использовал Камень Пространства, чтобы запереть врага, запечатать в кокон сжатой геометрии, в котором расстояние от точки А до точки Б становится бесконечным.

Не сработало.

Рунный Король просто стёр саму концепцию расстояния. Стёр рунами, как стирают слово на песке. И его астральная фигура оказалась там, где была, потому что само «там» и «здесь» в его системе координат перестали что-либо значить.

Видимо, ему надоело защищаться, и он атаковал.

Рунный Король начертал в пустоте руну Райдо — Путешествие и нанёс удар не в пространстве, а в событийном ряду. Он послал молнию, которая должна была случиться вчера, чтобы она ударила Тора сейчас. Не отголосок; именно ту самую, единственную, реальную молнию из прошлого, выдернутую из её собственного дня и переадресованную на сегодняшнюю цель.

Тор увидел этот ход.

И на атаку, нанесённую через время, ответил пространственной. Он не стал ставить щит. Он разрезал пространство между собой и Рунным Королем на бесконечное количество слоёв. Молния, летящая из прошлого, влетела в этот слоистый объём и застряла. Бесконечно переотражаясь от слоя к слою, она потеряла свою временную однозначность; перестала быть «вчерашней»; перестала быть вообще какой-либо.

И Тор снова атаковал в ответ.

Несколько ближайших звёзд. Их свет, их давление, их ядерные сердцевины — собранные в один сфокусированный пучок и пропущенные через ту особую геометрию, какую Тор делал на ходу. Гравитационная линза, выстроенная прямо перед лицом Рунного Короля, в которой давление нескольких звёзд концентрировалось в точку размером с иголку.

Любой материальный объект в этой точке перестал бы существовать.

Но Рунный Король стал бестелесным.

В тот самый миг, когда игла прошла через то место, где он только что находился, он уже был чистой мыслью. Без формы, тела и поверхности, с которой можно что-либо сделать.

И Тор понял.

Рунного Короля нельзя уничтожить энергией. Он её или поглощает, или перенаправляет. При этом сам Тор для Рунного Короля так же неуловим, потому что он тоже манипулирует пространством, и ни одна атака в лоб его не достанет.

Пат. Если ничего не изменится, они так и будут висеть друг против друга, два самых могущественных существа в этой части мироздания, и битва превратится в вечность без победителя.

Но у Рунного Короля были припасены ещё сюрпризы.

Он запел. Песнь Рун.

Звук шёл через саму ткань Вселенной, через те её несущие струны, из которых она была когда-то соткана. И этот звук резонировал с Камнями Бесконечности.

Потому что Камни — часть Вселенной. А Руны — команды, на которых Вселенная написана.

Тор внезапно почувствовал, как Камни перестают его слушаться.

Наручи и обруч начали жечь. Камни пытались исполнять приказы Рунного Короля вместо приказов Тора.

Тору пришлось удерживать их изо всех сил и, по сути, бороться самим с собой.

Он направил девяносто процентов своей воли на то, чтобы каждый из четырёх Камней оставался под его контролем. Это была интеллектуальная дуэль. Рунный Король пел руну за руной, пытаясь взломать доступ; Тор постоянно переписывал код привязки, на ходу, в реальном времени, в темпе резонанса. Каждый раз, когда Рунный Король находил новый угол захода, Тор его закрывал. Каждый раз, когда Тор закрывал, Рунный Король находил следующий.

Это могло продолжаться вечность.

И Тор стал искать выход из сложившейся ситуации, рационально и чётко, как привык.

Он использовал Камень Разума. Ноне для того, чтобы солгать или что-то внушить. Он спроецировал в сознание Рунного Короля одну-единственную мысль — Математическую Истину.

Точный, выверенный, неопровержимый расчёт: при сохранении нынешнего темпа их битвы, через определённое количество времени Иггдрасиль не выдержит. Сорвутся корни. Полопаются ветви. Колыбель Девяти миров лопнет, как стекло.

Тор не приближался. Он оставался на расстоянии и просто передавал мысли.

«Ты пришёл защитить Судьбу, — говорил он Рунному Королю прямо в его астральную оболочку. — Но я удалил Судьбу из этого уравнения. Здесь есть только Расчёт. Проверь мои данные. Если я ошибаюсь, то продолжай атаку. Но если я прав, то остановись.»

И следом Тор показал ему другое.

Свой Асгард.

Его Девять миров— это не застывший янтарь или мумия. Каждый мир идёт своим путём, совершенствуется и развивается. Просто — не через страдание и не через Рагнарёк.

«Это тоже эволюция, — говорил Тор. — Просто другой её вид. И статистически — лучший. Пересмотри сам.»

Рунный Король потратил несколько секунд, которые для богов — вечность, на то, чтобы проанализировать данные Тора.

И увидел то, что Тор действительно не подвластен Норнам. Что Девять миров действительно развиваются, и не в иллюзии, а в реальном воплощении. Что этот мир достиг верхних процентов благополучия из всех ветвей, какие он, Рунный Король, повидал; лучше, чем в девяноста девяти из ста других вселенных.

И он погасил своё свечение. Конечно, не до конца, он не сдался. Просто выключил активный режим. Нежно-голубой свет в пустых глазницах остался, но стал мягче, без острия.

— Твои вычисления безупречны, Инженер, — голос его теперь звучал без высокомерия, со спокойствием существа, у которого было слишком много времени, чтобы научиться признавать чужую правоту. — Я не вижу нити твоей судьбы, но я вижу твой фундамент. Он прочен. Ты не подчиняешься судьбе и создаёшь свою собственную реальность. У меня к тебе больше нет претензий.

Тор кивнул.

И вернул реальность к исходному виду. Свернул Локальный Хаос. Восстановил вакуум. Убрал все следы боя.

Тор устал. Физически — потому что доспехи покрылись микротрещинами от резонанса Рун, и эти трещины он чувствовал во всём теле. Ментально — потому что держать четыре Камня против чужого взлома, не выпуская ни одного из-под контроля, и одновременно вести с Рунным Королём диалог — было непросто.

Но он понял главное.

Есть силы, которые могут говорить с Камнями напрямую. Через что-то, что лежит глубже физики. Он никогда не думал о рунах в таком ключе.

Это была новая область исследований.

Тор мысленно усмехнулся, ему есть чем заняться на ближайшую тысячу лет.

И только Тор собирался спокойно, дружелюбно, по возможности без хамства намекнуть Рунному Королю, что тот мог бы уже и свалить в другую вселенную, как почувствовал искажение в пространстве.

Сначала он подумал, что Рунный Король обманул его и собирается продолжить битву исподтишка. Но Рунный Король тоже выглядел озадаченным. И смотрел в сторону Тора с тем же безглазым подозрением, с каким Тор смотрел на него глазами.

Их сомнения развеялись быстро.

Пространство треснуло.

В космической пустоте перед ними развернулся нестабильный разлом, как будто кто-то снаружи мироздания провёл по его ткани когтем и сорвал плёнку. Из этого разлома вышел — некто.

Лысый. Мертвецки бледный. Страшный.

На месте глаз первозданный мрак. В руке он держал чёрный огромный меч, с лезвием, поглощающим свет так, как будто он антипод концепции света. От этой фигуры разило тёмной, голодной силой. Тор оценил её на глаз и понял: этот тип, возможно, сильнее его. Не намного, но — возможно.

Тор устало вздохнул.

— Ну а ты ещё кто такой?

Глава 38. Битва II

— Ну а ты ещё кто такой? — устало спросил Тор.

Но ответил ему Рунный Король.

— Это Горр, Убийца Богов, — сказал он так, словно выплюнул это имя в космический вакуум, чтобы оно не задерживалось на языке.

— Рад, что меня узнали, — мерзко захихикал Горр, и в этом хихиканье было что-то очень неправильное; безумие, злоба, и извращённое удовольствие, какое получает падальщик, когда понимает, что добыча ещё дышит.

— Что тебе здесь нужно? — спросил Тор, нахмурившись.

— О-о-о, — протянул Горр с мечтательным видом, и провёл чёрным языком по бледным губам, — я почувствовал в ткани Мультивселенной такой мощный энергетический всплеск, что унюхал его сквозь измерения. Для меня — это шведский стол. Два мощнейших бога в одном месте, и, я так понимаю, оба истощены после дуэли.

И снова мерзко захихикал.

— Ты гниль, которая не должна существовать, — с презрением сказал Рунный Король и атаковал.

«Да что такое, что за импульсивный дебил, сразу рвётся в атаку, — мельком подумал Тор, присоединяясь к атаке Рунного Короля. — Неужели я когда-то был таким же.»

На самом деле он просто ворчал. Сам бы атаковал в ту же секунду. Тор чувствовал, что Горр не просто могущественная сущность; это сама тьма, пожирающая миры, и она бы не ушла, не попытавшись съесть и его Асгард. Обсуждать тут было нечего.

В Горра полетели толстая, в дерево толщиной, молния, и мощный фиолетовый луч. Горр махнул мечом, и тот просто съел их атаку. И даже как будто запульсировал чернотой ещё гуще и сытнее, чем до того.

— Два ложных короля по цене одного, — рассмеялся Горр безумным смехом. — Один ослепил себя ради сказок, другой обложился камнями как ребёнок игрушками. Но кровь у обоих течёт одинаково.

И больше он ничего не делал. Только смеялся.

— Ц, — раздражённо цыкнул Рунный Король. — Его меч — это не просто меч. Это Некромеч, чёрный свет Бездны, симбиот, выкованный из первозданной тьмы. Он пожирает любую энергию. Горр абсолютно неуязвим физически, пока Некромеч защищает его разум и тело.

Тор попробовал прямой укол Камнем Разума. И увидел фанатика с искалеченной психикой, вокруг которой не сознание, а чёрная дыра, которой меч окружает своего носителя. Ментальная сила там не проходит; просто гаснет, как огонёк в воде.

Тор сменил план.

Бить не энергией, а материей. Он превратил пространство вокруг Горра в Анти-Вибраниум — металл, разрушающий молекулярные связи, но не за счёт силы удара, а за счёт самой своей природы. И сверху на это наложил пространственные искажения, на тот случай, если вдруг удастся загнать гостя в клетку, у которой нет геометрии выхода.

Горр разбил меняющееся пространство на осколки одним движением меча.

— Мне надоело, — сказал он.

И взмахнул.

В сторону Тора и Рунного Короля двинулась чёрная волна — не свет, не материя, а именно отсутствие концепции жизни, идущее фронтом. А со всех сторон, со всех направлений сразу, налетели тени. И это при том, что они и без того стояли в чёрной космической пустоте; но эти тени были чернее, как будто всасывали в себя свет соседних звёзд.

Рунный Король наложил на пространство руну Альгиз — Защита и руну Соулу — Солнечный свет.

Вокруг них развернулась зона Истинного Света. Тени Горра, попавшие в эту зону, начали испаряться, как пар над кипятком. Чёрная волна разбилась об эту границу, как о волнолом.

— Сделай что-нибудь, пока я его отвлекаю! — крикнул Рунный Король и бросился в ближний бой.

Он достал секиру, которая в магическом спектре была подозрительно похожа на Мьёльнир.

И они сошлись.

Каждый удар меча Горра пытался съесть душу Рунного Короля. Каждый удар Рунного Короля выжигал из тела Горра куски чёрной материи. Они бились, как грохотали бы две планеты, столкнувшиеся в свободном падении. Космос вокруг неистово гудел.

Это давало Тору время придумать план.

Он понял главное. Раз он не может добраться до Горра напрямую, то надо атаковать сам меч. Источник его силы. И — его слабость.

За время боя Тор сумел прочитать Камнем Разума ту структуру, какую Некромеч представлял собой на самом деле. Меч всего лишь форма, на самом деле это была распределённая нейронная сеть. Миллиарды лет накопленной злобы. Коллективный разум всех когда-либо убитых, спрессованный в одно лезвие.

Тор использовал Камень Пространства, чтобы пробить туннель прямо в центр сознания Некромеча. И подключиться к самой его сердцевине.

Затем активировал Камень Разума для трансляции.

В коллективный разум Некромеча Тор залил идею — Абсолютного Порядка. Завершённости. Цельности. Структуры. Он залил его белым шумом математической гармонии. Всё, что было когда-либо построено и сохранено в Мультивселенной. Всю историю созидания. Все радостные мгновения, какие сумели произойти. Все математические константы. Весь стройный, тихий, ясный фон порядка, который был, есть и будет.

Чтобы провернуть такой взлом, ему пришлось пропустить через свой мозг всю боль, какую Некромеч причинил Вселенной за эоны.

Всю. До последней капли.

Обруч на лбу начал плавиться. По коже скатились капли ставшего жидким металла уру. Тор закричал от ярости и боли вперемешку; из глаз, из носа, из ушей потекла кровь. Но он продолжал трансляцию.

Порождение Бездны и Тьмы не смогло обработать такой объём светлой, структурированной информации. Он попытался и сломался.

Горр вскрикнул впервые за весь бой; не от боли, а от удивления, когда меч в его руке начал вибрировать и отторгать собственного носителя. Симбиот пошёл рябью. Начал отслаиваться от Горра, пытаясь переварить внутри себя то, что в него только что запихали.

На одну долю секунды Горр стал простым смертным. Без защиты меча.

В это короткое окно Рунный Король наложил на Горра руну Иса — Завершение, заморозку существования в пустоте. Сверху — руну Смерти. И, не давая ему опомниться, призвал Божественную Молнию.

А Тор, на остатках сил, выжег симбиота направленным разрушающим лучом Камня Силы.

Горр — развеян.

Некромеч, лишённый воли, рассыпался чёрным пеплом.

Тор обессиленно повис в пустоте.

Он ещё никогда не использовал Камень Разума так глубоко. Никогда — настолько безрассудно. Мозг был перегрет. Сознание двоилось и троилось.

Он не мог себя вылечить.

Чтобы пересобрать тело из атомов Камнем Реальности, нужен идеальный чертёж в голове и колоссальная концентрация. Ни того, ни другого сейчас в его распоряжении не было.

Да ещё и раны от Некромеча. Тор сам не понял, как получил их; видимо, в какой-то миг боя задело. Эти раны были отравлены энергией симбиота; остаточная Бездна сидела в них, как маленькие чёрные паразиты, и мешала любому исцелению.

Тор всё-таки потянулся волей к Камням. Камень Реальности послушно отозвался, готовый перекроить растерзанную плоть.

Но разум, только что пропустивший через себя ярость миллионов убитых богов, подвёл. Мысли путались.

Попытка исцелить себя сейчас была бы неимоверной глупостью.

Ошибка с Камнем Реальности может превратить его в бесформенную кучу биомассы. Тор слишком рационален, чтобы так рисковать собой в состоянии бреда.

Но что-то делать всё равно нужно.

И тут к нему приблизился Рунный Король.

— Слишком рано, Инженер, — раздался его голос. — Твои камни — это право власти над миром. Но мой голос — это само право мира существовать. Отдохни и дай Судьбе исправить то, что сломала Тьма.

Тор почувствовал, как пространство вокруг задрожало. Появилось смутное ощущение правильности.

Под пальцами Рунного Короля вспыхнула золотая рунная вязь.

Трещины распада на лице Тора затянулись за мгновение.

Выжженные Камнем Разума нейронные связи восстановились, выстроившись в ещё более сложные и эффективные структуры, чем были до боя. Тор почувствовал, как новые контуры мысли сами собой ложатся под старую разметку.

Боль исчезла внезапно. Она просто перестала существовать в этой версии реальности.

Тор увидел в пространстве десятки затухающих рун. Узнал всего две. Руну Беркана — возрождение и очищение. И руну Уруз — первобытная сила, физическое здоровье.

— Ты победил не как воин, и не как маг, — сказал Рунный Король. — Ты победил как Судья. Ты заставил Тьму осознать саму себя — и она не выдержала своей никчемности.

Он сделал короткую паузу.

— Я исцелил твоё тело. Но оставил память о боли, которую ты испытал. Чтобы ты не забыл этот бой. Прощай, Инженер. Надеюсь, мы больше не увидимся.

Тор лишь кивнул.

И Рунный Король ушёл из этой Вселенной.

Тор подождал ещё некоторое время, проверяя, не придёт ли кто-нибудь ещё на огонёк. Космос был тих и пуст. Те звёзды, у которых он одолжил их свет, спокойно горели на своих местах.

Тор переместился в Асгард.

Надо отменить тревогу и успокоить беременную Клио.

В зале управления стояла тишина.

Клио стояла у центральной консоли, на которой в режиме кода Рагнарёк красным горела карта Девяти миров.

Когда Тор появился, Клио медленно повернулась.

— Я жив, — сказал он утвердительно, но при этом с оттенком странной неуверенности.

И ему пришлось на долю секунды задержаться на этой мысли.

Раньше он говорил то, что думал, не сомневаясь в источнике мыслей. Сейчас же он проверил сам себя. Эти слова являются его собственными? Или это отголосок чужой ярости, которую он пропустил через себя?

Клио ничего не сказала. Просто шагнула ближе и обняла. Её руки легли ему на спину нежно и крепко.

С того дня Тор делал эту проверку мыслей всегда.

Глава 39. Исход

Прошло две тысячи лет.

Тор и Клио к этому времени были известны по всей Вселенной — Король-Инженер и Королева-Маг Асгарда. Так их называли в посольских донесениях. Так их называли в сказках, которые на всех планетах рассказывали детям.

Девять миров были как никогда сильны.

И, что удивительно, сильнейшим из них, не считая самого Асгарда, оказался Мидгард.

Не зря расу людей во Вселенной считают универсальной. Люди освоили всю Солнечную систему. Колонии есть на всех планетах. Марс и Венера по населённости уже не уступали самой Земле. Вся Солнечная система теперь называлась — Мидгард.

Тор смотрел на это спокойно. Это была его система. И она работала.

Конечно, инциденты случались.

Враги из других вселенных и иных измерений приходили: кто на ужин, кто из любопытства, кто из принципа. С большинством справлялись выстроенная Тором сеть обороны и спецотряды Эн Сабах Нура; с теми, кто был посерьёзнее, Тору приходилось разбираться лично.

Но двое заставили даже его попотеть.

Первым был Кнулл.

Бог Симбиотов. Прародитель всех чёрных живых костюмов, какие когда-либо ползали по Вселенной. Создатель того самого Некромеча, которым владел Горр Убийца Богов. Древний, как Бездна, в которой когда-то родился, и почти такой же голодный.

Он пришёл за Девятью мирами не один. Он привёл с собой стаю: тысячи и тысячи симбиотов. Это было нашествие, которое могло бы поглотить целые скопления галактик.

Чтобы убить его Тору пришлось звать на помощь сильнейших защитников Девяти миров.

Клио встала по правую руку. Локи — по левую. Из мутантов, прошедших через личные усиления Тора за тысячелетия, в строй встали сильнейшие: Джин Грей, ныне жена Локи и аватар Феникса; Магнето; Мегамозг; Ванда; Легион; Шторм; Роуг; Айсмен и ещё несколько десятков, чьи имена в Девяти мирах знали все, кто хоть раз слышал об Академии Высшего Потенциала.

Помимо спецотрядов, Тор задействовал всю оборону Девяти миров: Единый Купол, гвардейцев асов, йотунов штурмовиков, Орден Эйр.

Они справились.

Это была тяжёлая битва. Долгая. С дырами в доспехах. С лечением раненых. С тактикой, переписанной в реальном времени, потому что Кнулл подстраивался к каждой следующей схеме. Но они справились.

Стая была развеяна. Сам Кнулл — тоже.

Вторым особым врагом стал тот, кого Тор запомнил, как худший кошмар своей жизни.

Он не вломился в Асгард. Не пробивал щиты. Не прорывался через Биврёст и через Хеймдалля.

Он просто зашёл в тронный зал Асгарда. Сквозь все системы защиты. Никем не замеченный. Даже Тором.

Имя ему — Потусторонний.

Тор увидел его и впервые за тысячи лет почувствовал то, чего не чувствовал с момента, когда Холод Настронда оставил трещины в его искре, почувствовал себя маленьким. От ясного, полного осознания, что этого противника он не победит.

Силы Потустороннего были на таком уровне, что Камни Бесконечности казались рядом с ним морской галькой. Не плохой галькой, полезной галькой, но всего лишь галькой.

Тор сжал челюсти. И приготовился умереть достойно.

Но — победила Клио.

Победила материнским терпением.

Оказалось, что Потусторонний — просто ребёнок. С абсолютной силой и без единого взрослого рядом за всю свою бесконечную жизнь. Ему было скучно. Он не хотел власти. Не хотел убивать. Не хотел порядка или хаоса. Он хотел только играть. Он мог бы превратить Асгард в кучу сыра просто потому, что ему понравился запах. Мог бы раздуть Йотунхейм до размеров галактики. Мог бы запустить Биврёст в обратную сторону, чтобы посмотреть, что будет.

Клио посмотрела на него своими мудрыми, спокойными глазами и поняла его за полсекунды.

Она начала учить его.

Она объясняла ему, как объясняла бы старшая сестра, что такое логика. Что такое ценность жизни. Что такое эстетика. Что одни вещи красивы, а другие нет, и это можно увидеть, если научиться смотреть.

Тор подключился как инженер. Он показывал Потустороннему красоту отлаженного механизма. Как звезда поддерживает планетарную систему. Как один корень Иггдрасиля кормит другой. Как город Бирнин-Зана дышит одним совместным дыханием миллионов. Как реактор Тони Старка пятого поколения работает с такой ничтожной потерей энергии, что почти соревнуется с самой Природой.

У Клио и Тора была только одна цель — они должны были сделать так, чтобы Потустороннему стало жалко ломать империю Тора, потому что она слишком красиво спроектирована.

Это была победа на грани.

Они балансировали на самой кромке. Каждое утро могло быть последним. Каждый разговор мог закончиться тем, что капризный бог-ребёнок чихнёт, и Асгарда не станет. Они развлекали его, учили, показывали свои миры.

И всё же добились своего.

В один день Потусторонний посмотрел на них бесконечным, непостижимым взглядом и сказал:

— Вы — единственные интересные существа в этой реальности.

И ушёл.

Тор очень надеялся, что навсегда.

После этого Клио сидела у окна тронного зала ещё долго. Тор подошёл, положил руку ей на плечо.

— Ты — самая сильная, кого я знаю, — сказал он тихо.

Клио улыбнулась, не оборачиваясь.

— Я просто мать. У меня нет других инструментов.

Это было больше, чем Тор смог бы сказать о четырёх Камнях.

За эти две тысячи лет многие ушли. В Вальгаллу.

Тор предлагал остаться каждому из значимых для него разумных. Он мог продлить жизнь любому, кто соглашался: магией или технологией. Многие соглашались, но многие не захотели.

Первым из таких стал Один.

Всеотец прожил после тогдашнего своего пробуждения ещё очень долго. Но отказался от вечной жизни. И когда он почувствовал, что пора, то позвал к себе сыновей.

Они вошли к нему в покои вдвоём. Тор и Локи. Старший в простой рубашке без брони; младший в зелёном, без своих обычных украшений, с лицом, на котором впервые за многие столетия не было ни одной маски.

Один лежал на широкой кровати, под мягким одеялом из йотунхеймского меха. Седая борода расчёсана. Один глаз закрыт; вторая глазница, пустая, без повязки. Фригга сидела рядом, держа его за руку.

Тор и Локи опустились у кровати на колени. Один открыл глаз.

— Сыновья, — сказал он. Очень медленно. — Я ухожу.

Они молчали.

— Тор, — продолжил Один. — Ты — лучший король, какого Асгард мог пожелать. Я в это сам до конца не верил, когда ты был мальчишкой. Но я ошибался. Прости.

Тор склонил голову. Сказать ничего не сумел.

— Локи, — продолжил Один, и в его голосе стало больше тепла, чем обычно. — Ты — мой сын. Не приёмный. Не Лафея. Мой. И всегда был. Если ты не верил в это всю жизнь до конца, то теперь верь. Я ухожу с этим словом. Запомни его.

Локи кивнул.

Один посмотрел на Фриггу.

— Жена моя, — сказал он. — Я знаю, ты ещё задержишься. Поживи ещё. Я тебя дождусь.

Фригга наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Жди, — сказала она. — Я приду.

Один закрыл глаз.

И — ушёл. Растворился в вечности.

Тор и Локи остались у кровати. Никто из них не плакал. Они знали отца больше полутора тысяч лет; они знали, что для него— это правильное завершение цикла, и плакать тут не уместно.

С короткоживущими расами всё оказалось сложнее.

Асам было проще. Их физиология естественно тянулась к долгожительству, и Тор лишь усиливал то, что природа уже заложила.

Но люди чаще отказывались.

Их культура, выстроенная за тысячелетия, носила в себе понимание завершённости через смерть. Не страх, именно завершённость. Прожить, родить, передать, уйти. Мидгардцы благодарили Тора за предложение, кланялись, и говорили — не сегодня. И в большинстве случаев — никогда.

Мутантам было проще. Особенно тем, у кого долгожительство было заложено в самой природе дара.

Логан и Виктор — Росомаха и Саблезуб, два брата, уже две тысячи лет водили спецотряды в бой. Они менялись медленно. И оба были живой памятью Академии Высшего Потенциала. Когда им предлагали уйти в Вальгаллу — оба только хмыкали и отвечали, что у них тут ещё работа.

Мутантов за эти две тысячи лет стало так много, что их перестали звать мутантами.

Ген X стал нормой. Он пробуждался почти у всех новорождённых. И теперь суперспособности назывались причудами. А исключением стали уже те дети, у которых причуды не было.

Но и это давно перестало быть проблемой.

В Бирнин-Зана уже больше тысячи лет существовала сыворотка, которую прививали всем детям — сыворотка, выводившая их тела на максимум потенциала. В другой Вселенной такую сыворотку назвали бы сывороткой суперсолдата; здесь её называли просто прививкой. Детей без причуды было мало, и они не страдали.

Тор смотрел на это и думал, что он добился того, чего хотел все эти тысячелетия. Не делить и не возвышать одних над другими. Просто поднять всех до того уровня, на котором они могли бы свободно решать, кем хотят быть.

После смерти Одина Хела вернулась в Асгард.

С разрешения Тора.

Они не виделись несколько столетий. Хела всё это время жила на Титане — её Титане. Ведь теперь она королева, и — жена Таноса.

Да. Так получилось.

Тор сам не мог поверить, когда узнал. Но он ничего не подстраивал.

Они познакомились случайно. Хела летала по галактике, оценивая её; Танос правил Титаном, как Тор ему когда-то приказал; в какой-то момент их пути пересеклись в какой-то кровавой заварушке, и они — полюбили друг друга.

Странно. Но по-настоящему.

Тор тогда переглянулся с Клио и сказал только:

— Тебе это объяснимо?

— Полностью, — ответила Клио. — Это два самых жёстких существа в том секторе. С кем ещё им связывать свою судьбу, как не с другим завоевателем.

Тор подумал и согласился.

Единственное, чего Хела не знала так это того, что Танос полностью подчинён Тору. И что любое решение, какое Танос принимает, он сначала пропускает через призму одобрения Тором.

Хела даже в первое столетие совместной жизни пару раз предлагала Таносу захватить Девять миров.

Тор не хотел знать, как бедный Танос выкручивался из этих ситуаций.

Видимо, выкручивался убедительно. Потому что Хела ничего не подозревала. И давно уже совсем подуспокоилась: правила Титаном, занималась внутренними делами, не лезла в Девять миров и не предлагала их захватить.

Когда Один умер, она прилетела.

Это был первый её визит за несколько столетий. Тор встретил её один. Она — его сестра, и есть разговоры, которые с сестрой нужно провести без свидетелей.

Они сидели в малых гостевых покоях. Хела была без брони. В руке кубок вина, которое Тор ей налил.

Она долго молчала.

— Тор, — сказала она наконец. — За эти годы я много чего передумала.

— Я знаю.

— Я думала о том, почему ты тогда меня не убил.

Тор смотрел на неё спокойно.

— Я думала, что ты не убил из жалости, — продолжила Хела. — Потом я думала, что ты не убил из расчёта. Потом, что ты не убил из жадности: ну, мол, может пригодится. И только лет сто назад я наконец поняла.

Она подняла глаза.

— Ты не убил, потому что ты — мой брат. И мне понадобилось сотни лет, чтобы это увидеть.

Тор молча слушал.

— Прости, — сказала Хела. — За всё, что я тебе говорила тогда. За всё, что я думала о тебе раньше. И за то, что я мстила тебе в мыслях долгие годы.

Тор медленно кивнул.

— Мне не нужно ничего тебе прощать, — сказал он. — Ты часть семьи. Этот факт не меняется.

Хела выпила свой кубок. Поставила его на стол.

— Тогда, — сказала она. — Налей ещё.

Тор налил.

И они сидели ещё долго. По-семейному. Как сидят те, у кого впереди уже не битвы, а просто жизнь.

После этого Хела много лет провела рядом с Фриггой, пока та не ушла за Всеотцом. Хела приняла мать полностью; простила её; они успели сказать друг другу всё, что не могли сказать тысячи лет.

После смерти Одина Фригга задержалась, потому что ещё хотела понянчить всех внуков.

Тор и Клио к этому времени уже были родителями нескольких детей. Локи и Джин Грей тоже завели потомство, не сразу, долго думали, но завели; и эти дети, наполовину асы, наполовину мутанты-телепаты, оказались такими, какими их не ожидал ни сам Локи, ни сама Джин.

Фригга нянчила всех. Без исключения. Без устали. Когда внуки подросли, задержалась ещё, чтобы посмотреть, как они станут подростками. Когда стали подростками, задержалась, чтобы увидеть их взрослыми. Когда дождалась, тогда почувствовала, что пора.

На прощание с ней собрались все.

Фригга лежала в светлой комнате, через окно которой видны были золотые крыши Асгарда. Тор сидел у её правой руки, Локи у левой. Клио и Джин стояли позади. Внуки собрались полукругом у изножья. Хела прибыла с Титана, в простом тёмном платье, стояла у окна и смотрела на свет, чтобы никто не видел её лица.

Фригга обвела их всех взглядом.

— Дети мои. Внуки мои. Я хочу, чтобы вы запомнили вот что. — Она помолчала. Дышалось ей уже тяжело. — Семья — это не кровь. Это каждое утро, в которое вы выбираете быть друг с другом. Каждое утро. Снова и снова. Не уставайте выбирать.

Она посмотрела на Тора.

— Ты стал тем, кем я мечтала, чтобы ты стал. Сын мой. Прости меня, если я недостаточно тебя баловала в детстве.

Тор почувствовал, как что-то больно треснуло в груди.

— Локи, — Фригга повернула голову. — Я знала, что ты её найдёшь. И я знала, что она будет именно такая: острая на язык, добрая в сердце, сильная. Я рада, что дожила.

Локи закрыл лицо ладонями. И заплакал. Впервые за многие тысячи лет.

Фригга посмотрела на Хелу.

— Дочь моя. Я знаю, что ты не была уверена, что я любила тебя. Но я тебя люблю. Знай это.

Хела не обернулась. Только её плечи — дрогнули.

— Клио, — Фригга улыбнулась невестке. — Спасибо. Ты подарила моему сыну ту жизнь, какой я желала ему всегда. Будь с ним и дальше. Я ему ещё нужна — через тебя.

Клио наклонилась и поцеловала Фриггу в лоб. Так же, как сама Фригга когда-то поцеловала Одина.

— Иди, мама, — тихо сказала Клио. — Он тебя ждёт.

Фригга закрыла глаза.

И — ушла.

Тор тоже заплакал. Неожиданно для себя. Просто слёзы потекли по щекам. Он сидел рядом с Локи, и они оба, два брата и два бога, в эту минуту были просто два сына, у которых только что умерла мама.

Но такова жизнь. Даже у богов.

После смерти Фригги, неожиданно Хела стала бывать в Асгарде ещё чаще.

Для племянников она была доброй тётушкой. Они выросли, зная её. Они слушали её рассказы, а у Хелы рассказов было много. И её собственные дети с детьми Тора и Локи были дружны.

Этот круг — тоже закрылся.

Глава 40. Бесконечный

У Тора и Клио было четверо детей.

Рождались они каждый в своё время, за те две тысячи лет, что Тор с Клио правили Девятью мирами. А поскольку зачаты они были тогда, когда Тор владел Камнями Бесконечности, каждый нёс в себе отпечаток одной из фундаментальных сил Вселенной.

Случайностью тут и не пахло, скорее наоборот, закономерность. Когда родителями становятся два настолько могущественных существа, да ещё и один из них носит на себе ключи к четырём основам мироздания, у их детей эти основы прорастают в саму природу, делаются тем, из чего они слеплены.

Поэтому ещё в молодости, задолго до того, как им потребовались имена в реестрах посольств, у них появились прозвища. И не за какие-то подвиги, а просто за то, кем они были.

Старший — Магни. По прозвищу Архитектор.

Аспект Пространства и Разума.

Внешне он был копией отца. Тот же могучий разворот плеч, та же стать, та же золотая, с королевской посадкой голова. Только в глазах — пронзительное спокойствие матери. Те, кто встречался с ним впервые, отмечали потом: «у него взгляд считывает раньше, чем он успевает дослушать вопрос».

Доспехи, которые выковал ему сам Тор, со временем срослись с кожей и легли на неё вторым слоем.

Способности у него были квантовые.

Магни не столько думал, сколько вычислял. За каждым его решением стоял расчёт вероятностей в масштабе целой галактики, проделанный за одну миллисекунду. Геометрию Вселенной он чувствовал от рождения, как всё живое чувствует гравитацию. Порталы открывал без всяких приборов и заклинаний, просто потому что видел, где в пространстве есть проход. А разорванную после боя или катастрофы ткань пространства сшивал так же буднично, как смертные штопают рубаху.

Тор однажды поглядел на его работу и сказал Клио:

— У него получается даже лучше, чем у меня.

Клио кивнула. Она знала это с того самого дня, как родила его.

В империи Магни был Верховным Канцлером и Системным Администратором Девяти миров. Все щиты, энергетические сети, межмировые соединения сходились в его сознании, как сходятся провода в главном сервере. Он был мозгом империи.

Вторая — Фрея, Хранительница Порога.

Аспект Времени и Пустоты.

Самая таинственная из четверых. Часто казалось, что она находится в нескольких местах одновременно; иногда, что она вообще не находится здесь, а только присутствует, как присутствует тень в комнате, в которой никто не зажигал свет. Вокруг неё всегда висела естественная лёгкая дымка, скрывающая её истинный облик от тех, кто смотрел на неё больше десяти секунд.

Её природу Тор поначалу не понял.

Клио к моменту зачатия Фреи уже не владела Глазом Агамотто, ведь Камень Времени остался со Стрэнджем в Камар-Тадже, как и должно было быть. Но связь с Камнем у Клио сохранилась, и эта связь оставила след на дочери.

Фрея жила на несколько секунд в будущем относительно всех остальных. Ошибки она видела ещё до того, как они случатся. Входила в комнату и точно знала, кто сейчас споткнётся, кто разобьёт чашу, а кто скажет лишнее. Она умела замораживать отдельные участки времени и откатывать вещи до их идеального состояния. И при всём этом была очень тихой.

Локи полюбил её больше остальных, потому что они были одной породы, из тех, кто живёт в тени. Только он когда-то уходил в эту тень, чтобы выжить, а Фрея в ней родилась и чувствовала себя там как дома. Локи рассказывал ей истории, каких не рассказывал даже Джин Грей. Она была его любимой племянницей.

В империи Фрея была Главой Имперской Безопасности и Тайной Канцелярии. Заговоры она вскрывала за десятилетия до того, как о них догадывались сами заговорщики, а угрозы замечала ещё до того, как те выходили из чужих галактик. Она была антивирусом империи. Тор иногда шутил, что у него самая молчаливая дочь и самая шумная разведывательная сеть, какая только бывает у правителей.

Третий — Бьорн, Разрушитель.

Аспект Силы.

Самый яростный и гордый из четверых, самый мощный физически и самый, что называется, прямой. Магни сначала всё вычислял и лишь потом действовал, Фрея сначала видела и потом действовала, а Бьорн действовал сразу. И если оставалось время, действовал ещё разок.

Кожа у него отливала металлом, серебристым отсветом клинка. Глаза светились фиолетовым, тем самым цветом, что жил в Камне Силы. В ярости они разгорались ещё сильнее, а в покое почти гасли, и оставался обычный синий, отцовский.

Способность его называлась векторной манипуляцией. Он управлял направлением любых физических сил. Любая энергия, любой снаряд, любая летящая на него планета разворачивались на сто восемьдесят градусов и уходили обратно, к тому, кто их послал. Без щита и жеста, одним намерением. Пока он двигался, остановить его было нельзя, и чем больше усилий на это тратили, тем больше их возвращалось назад.

Его невозможно было остановить, пока он двигался. Чем больше усилий прилагали к его остановке, тем больше эти усилия возвращались тому, кто их прилагал.

В империи Бьорн был Главнокомандующим Ударных Легионов. Тор посылал его туда, где чинить было уже нечего и оставалось только сносить. Там, где Магни вычислил угрозу, Фрея заранее её опознала, а переговоры сочли неуместными, появлялся Бьорн. И вопрос закрывался.

Локи как-то посмотрел на него после очередной операции и сказал Тору:

— Я в его годы был наглее, но кажется злее. Твой ещё спокойный. Спокойствие у него отцовское.

Младшая — Руни, Ткачиха Душ.

Аспект Реальности и Жизни.

Изящная и тонкая, она походила на альвийку и лицом, и всей плавностью движений. Но когда она входила в зал, её присутствие ощущалось тяжестью целой планеты. Ноне только давящей, а ещё и притягивающей.

Её волосы то и дело меняли оттенок. С утра были белые, материнские, к полудню отливали золотом, а к вечеру темнели почти до черноты, как у тётки Хелы. Через несколько дней всё начиналось заново. Никто не понимал почему, а сама Руни только пожимала плечами и говорила, что ей так нравится.

Способность у неё была биологическая трансмутация.

Руни могла лечить любую болезнь одним прикосновением или переписать клетку, как переписывают строку в коде. Могла превращать врага в пыль просто переписав его атомы на лету. Она чувствовала каждую душу в империи. Если где-то умирал ребёнок, Руни знала об этом в ту же секунду, и если успевала, то спасала, не выходя из своих покоев.

В империи Руни была Главой Ордена Эйр и Министром Генетики. Она отвечала за эволюцию подданных Девяти миров. При ней каждое поколение детей становилось чуть здоровее, чуть устойчивее, чуть умнее. В этом она была не дочерью Тора, а его соратницей.

Она была биологическим предохранителем системы. Если что-то в живой материи начинало идти не так, то Руни выправляла.

Так в семье Тора и Клио и подрастали эти четверо: Магни, Фрея, Бьорн и Руни.

Они любили друг друга, и это вовсе не разумелось само собой: четверо могущественных детей, выросших бок о бок, способны возненавидеть друг друга очень быстро. Но эти не возненавидели, потому что Тор и Клио за этим следили, а ещё потому, что Фригга успела понянчить их всех, и каждый по отдельности знал, каково это, когда бабушкина рука лежит у тебя на голове. Такое, как объяснила однажды Клио Тору, склеивает братьев и сестёр крепче любых клятв.

А потом они выросли.

И через две тысячи лет после того, как Тор взошёл на престол, он позвал детей в тронный зал.

Они вошли вместе. Магни шагал первым, Фрея тихо держалась справа от него, Бьорн слева, вытянувшись, будто на смотре, а Руни замыкала. Клио уже сидела в зале, Тор стоял у окна.

Он обернулся, когда они вошли, и посмотрел на них так, как когда-то смотрел на него самого Один перед своим уходом. Взгляд был не просто отцовский, а такой, каким из рук в руки передают что-то важное.

— Я собрал вас, — спокойно сказал Тор, — потому что пришло время.

Они стояли и слушали. Никто из четверых не спросил, время чего, они знали отца.

Тор поднял руки, на запястьях у него вспыхнули наручи. Один за другим два камня вышли из них и повисли в воздухе, мягко вращаясь. Третий вышел из обруча, а четвёртый возник будто из ниоткуда.

— Я владел этими Камнями больше двух тысяч лет, — сказал он. — И никому их не отдавал. Носил сам, потому что сам за них и отвечал. Сегодня отвечать буду уже не я.

— Магни, — сказал Тор.

Тот сделал шаг впёред.

— Я думал отдать тебе Камень Разума, — сказал Тор. — Ты самый мыслящий из вас четверых. Но потом я понял: твоему разуму внешний усилитель не нужен. Ты и так Архитектор. Тебе нужен масштаб. Так что бери этот.

И Камень Пространства лёг Магни в раскрытую ладонь. Голубое сияние пробежало по его руке и втянулось в доспехи. Магни сжал кулак и кивнул отцу.

— Фрея.

Дочь подошла. Дымка вокруг неё на миг рассеялась.

— Я не могу дать тебе Камень Времени, — сказал Тор. — Он остался в Камар-Тадже у Стрэнджа. Но ты уже живёшь во времени так, как никто из нас. Тебе нужен другой. Возьми этот.

Камень Разума опустился в её ладонь. Жёлтое сияние слилось с её дымкой, и та стала чуть плотнее и глубже. Фрея приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но передумала и только кивнула, как перед ней кивнул Магни.

— Бьорн.

Третий сын не столько шагнул, сколько подался вперёд. Он уже знал, какой Камень станет его, и ладонь подставил так, будто ему возвращают то, что забыли отдать ещё в день рождения.

— Бери, — сказал Тор.

Камень Силы, чьё пламя жило у Бьорна в глазах с самого рождения, лёг в ладонь третьего сына и тут же в ней погас, зато глаза Бьорна вспыхнули. Кивать он не стал, только слегка склонил голову.

— Руни.

Младшая подошла. Её волосы в этот момент были медно-золотые.

— Камень Реальности, — сказал Тор и сам вложил его в сложенные лодочкой ладони дочери. — Это твоё. Ты Ткачиха. Без него ты и так почти всё могла. С ним сможешь абсолютно всё.

Красный Камень мягко лёг ей в руки. Волосы на мгновение тоже налились красным, потом вернулись к меди. Руни улыбнулась. Это была улыбка её матери, и Клио из дальнего угла зала её заметила и беззвучно улыбнулась в ответ.

Все четверо стояли перед Тором, и тогда он заговорил.

— Дети, — сказал он. — Я отдаю вам не только Камни. Я отдаю вам Девять миров. Всё, что выстроил, пока вы росли.

Он помолчал.

— Вы и так всё знаете. Я учил вас не словами; я учил вас тем, как жил сам. Где-то я ошибся, и вы это исправите. Где-то был прав, и вы это сохраните. И то, и другое теперь уже не моя забота.

Он перевёл взгляд на Магни.

— Ты король. По праву старшинства и разума. Носи титул достойно. Но прислушивайся к сестрам и брату. Ты в их совете нуждаешься не меньше, чем они в твоём.

Магни кивнул.

— Фрея, — Тор повернулся к ней. — Не позволяй им забыть тебя, когда они начнут громко спорить. Ты говоришь тихо; они привыкли. Заставь их услышать.

Фрея едва заметно улыбнулась.

— Бьорн, — Тор посмотрел на третьего. — Будь осторожен. Теперь в твоих руках сила, у которой нет предела.

Бьорн медленно опустил глаза в знак согласия.

— Руни, — Тор посмотрел на младшую. — Лечи. Это твоё призвание. Но иногда живому нужно пройти через боль, чтобы вырасти. Уж ты-то это знаешь как никто.

Руни кивнула.

— И последнее. Семья — это не кровь. Это каждое утро, в которое вы выбираете быть друг с другом. Не уставайте выбирать. Эти слова сказала ваша бабушка, когда уходила. Я повторяю за ней, потому что лучше и не скажешь.

Магни шагнул вперёд, опустился перед отцом на одно колено и склонил голову.

— Я принимаю корону и власть, отец, — сказал он. — Уходи спокойно.

Когда дети вышли, Тор и Клио остались в зале одни, сели у окна. Клио держала кубок с вином.

— Ты уверен? — спросила она.

— Да, — сказал Тор. — А ты?

— Я уже лет сто как уверена, — сказала Клио с улыбкой. — Это ты чего-то тянул.

Тор хмыкнул.

— Я хотел дождаться, пока младшая сможет взять Камень голыми руками. Теперь я готов.

Клио посмотрела на него тем мудрым, спокойным взглядом, что был у неё с самого первого дня их знакомства. Время её ни капли не состарило.

— Эта Вселенная нам стала тесной, — сказал Тор, глядя не в окно, а прямо ей в глаза.

— А там? — спросила Клио.

— Там вселенные, где нет Камней. Где нет Норн. Где не было нас. Я хочу посмотреть. Вместе с тобой.

Клио улыбнулась.

— Я бы хотела увидеть Вселенную, где у магии нет языка, — сказала она. — Где её творят молчанием.

— Думаешь, такие есть?

— Точно есть.

Тор взял её руку и сжал.

— А дети? — спросила Клио.

— Дети справятся, — сказал Тор. — Мы две тысячи лет для того их и растили, чтобы справились без нас.

Клио покивала.

— Справятся.

— Я знаю.

Они помолчали.

— Локи? — спросила Клио.

— Локи я уже сказал вчера. Он сказал: «Только вернись хоть разок, мне будет, что тебе показать». Я пообещал.

— Хела?

— Тоже знает. Прислала чёрный кубок с белым вином, у титанов это прощальный подарок. Сказала: «Пей последним.»

Больше обсуждать было нечего. Они ещё минут двадцать сидели молча у окна, держась за руки, и смотрели на Асгард, который теперь принадлежал уже не им, а их детям.

К этому времени Тор и Клио были далеко не теми, кем были две тысячи лет назад.

Тор все эти тысячелетия учился. Магию сейд он освоил на базовом уровне: своей она для него так и не стала, но в обиходе он владел ею уверенно. А в рунах поднялся до высоты, к которой в этой Вселенной уже никто не мог подобраться. До Рунного Короля он всё-таки не дошёл, но был совсем близко.

Сам Тор за две тысячи лет так пропитался силой Камней, что тело его перестало быть телом обычного бога. Он стал чем-то большим. И, что важнее, это его «большее» работало бы в любой Вселенной, даже там, где Камней Бесконечности отродясь не было и не будет. Это была уже его собственная сила.

Мьёльнир за те же тысячелетия тоже так пропитался энергией четырёх Камней, что понемногу перенял все их свойства. Теперь Тор мог буквально разрезать им пространство и реальность. Молот сделался уже не просто молотом, а настоящим инструментом для перехода между мирами.

У Клио был Наруч Мироздания. За тысячелетия она довела работу с ним до того, что он выводил её в разряд высших существ. Открывать им порталы она тоже научилась, правда, только межмировые и нестабильные. Если вдуматься, ничего странного: осколок Звёздного Сердца этой Вселенной не принадлежал, и пробить проход в другую ему было проще, чем перемещать кого-то внутри неё же.

Этого вполне хватало, чтобы уйти в путешествие между Вселенными.

Они вышли на главную террасу Асгарда, и провожали их по-семейному. Магни стоял спокойный и собранный. Рядом в дымке застыла серьёзная Фрея. Позади скрестил руки на груди Бьорн, и под доспехами у него тлело фиолетовым. А Руни держала букет полевых цветов, тех самых, что росли в саду Фригги, видно, нарвала по дороге.

Локи и Джин обнимали друг друга, и Локи выглядел почти спокойно. Хела приехала с Титана.

Обниматься никто не подошёл. Все слова уже сказаны, а дела розданы.

Руни шагнула к отцу и протянула ему букет. Тор взял его, и перед глазами у него вдруг встало совсем другое. Серый апрельский лёд, река, карта на столе, чьё-то детское, испуганное дыхание, холод, который так и не успел обернуться болью. Из этих обрывков понемногу сложилась мысль.

Эфемерное «не до конца» оказалось не проклятием, а шансом всё исправить.

Клио посмотрела на него.

— Что? — тихо спросила она.

— Вспомнил что-то давнее, — сказал Тор.

Она не стала уточнять, просто взяла его за руку.

Тор бережно передал букет Клио, взял Мьёльнир, и пространство перед ними разошлось. Держась за руки, они шагнули вместе.

Портал за ними закрылся.

Конец.