Тонкая грань лезвия

Пролог. Витта

Город задыхался в собственной спешке. Ноябрь выдыхал колючий пар, и он тут же оседал изморозью на стылом граните. Я неслась сквозь этот бешеный ритм, чувствуя себя сбившимся метрономом — нелепым, выпавшим из такта. Мой мир крошился под тяжестью секунд, что утекали сквозь пальцы, оставляя на коже липкий холод.

Под ногами — каток, зеркальная гладь тротуара. Вокруг — людское месиво из темных пальто и пуховиков. У каждого в этом муравейнике был свой теплый «маячок»: уютный дом, скучная лекция, запах кофе из офиса. У меня тоже. Он бился в груди панической дробью и жег ладонь сквозь лямку сумки, где глухо звякали коньки — мои единственные союзники в этой гонке.

Смартфон в заднем кармане джинсов вибрировал без остановки. Глухая, навязчивая пульсация отдавалась в позвоночнике. Я знала этот ритм уже наизусть. Это не просто звонок — это поводок, который натягивался все туже, готовый перерезать горло. Я не смотрела на экран. Я и так знала, чье имя там горит. От этого знания внутри сворачивался ледяной ком, мешая дышать.

— Еще пять минут, — выдохнула я хрипло, срезая угол через обледенелый сквер. — Пожалуйста, только бы успеть.

Академия спортивной славы выросла передо мной внезапно, как ледяной утес. Массивная, бездушная, она давила величием, отбрасывая длинную тень на площадь. Последний рывок. И я уже почти кожей чувствовала знакомый запах — озона, свежего льда и дорогого парфюма судей.

И тогда — удар. Я врезалась в него на полном ходу, будто в бетонную опору моста. Тело спружинило, равновесие исчезло, и я, нелепо взмахнув руками, рухнула назад. Сумка грохнулась об лед, коньки внутри жалобно звякнули.

— Твою ж… — выдохнула я, вскидывая голову.

Надо мной, заслоняя серое небо, стоял парень. Широкие плечи, черная куртка, запах терпкого парфюма и уличного холода. Взгляд, замутненный паникой, скользнул по лицу: резкие скулы, волевой подбородок, непослушная каштановая прядь, упавшая на лоб.

И глаза. В них не было ни капли мягкости — только колючая зелень штормового моря, равнодушная и ледяная. Сейчас в этой зелени плескалось откровенное раздражение.

— Смотреть надо, мелкая! — рявкнул он так, что я вздрогнула.

Голос — низкий, с вибрирующей хрипотцой — обрушился на меня ушатом ледяной воды, вышвыривая из лихорадочных мыслей о тройных прыжках обратно на скользкий асфальт.

Язык прилип к гортани. Внутри все сжалось от странной смеси — стыда и какого-то первобытного трепета перед этой чужой, злой силой.

— Извините… — выдавила я сипло и довольно жалко.

Я не стала ждать ответа. Вцепилась в сумку и рванула мимо, кожей спины чувствуя его тяжелый взгляд. Его фигура — широкая спина, неподвижность скалы — впечаталась в память последним кадром перед прыжком в пустоту.

Внутри меня встретил знакомый мир. Воздух, густой от запаха холода, антисептика и чужого волнения. Гул голосов, приглушенные аккорды музыки из-за тяжелых дверей арены. И адреналин — острый, горький, растекающийся по венам.

— Витта! Виолетта!

Кира, моя лучшая подруга, вылетела из-за угла, бледная, с трясущимися губами. Волосы уже стянуты в тугой узел, а тренировочный костюм сидел на ней идеально.

— Ты где была?! Маяковская всех на уши поставила! Она даже в туалетах обыскалась! Твой выход через десять минут, а ты в джинсах!

Сердце ухнуло вниз, в ледяную воду. Я вдохнула поглубже, пытаясь этим стерильным воздухом унять дрожь в коленях.

— Знаю, Кир, знаю! — выдохнула я, на ходу сдирая куртку.

Мы неслись по белоснежному коридору. Мимо мелькали лица других фигуристок — идеальных кукол в расшитых стразами платьях. Улыбки приклеены, глаза горят лихорадочным блеском. Я была одной из них. Но сейчас — дефектной деталью. Опоздание на пятнадцать минут в мире Маяковской — это государственная измена.

Кира бежала рядом, и ее страх ощущался физически. Она понимала: это не просто прокат. Это мой последний билет в сборную. Последний шанс доказать, что я — не просто фамилия в списке.

Дверь в раздевалку распахнулась, и меня накрыло волной гнетущей тишины. Не обычной, а черной, вязкой, пропитанной чужими взглядами. Десятки глаз — подруг, соперниц, малышни — уставились на меня. В них было не любопытство. Ожидание. Ожидание развязки. По коже побежали ледяные мурашки.

— Лебедева!

Голос не был громким. Сухим щелчком кнута. Я вздрогнула, по позвоночнику прокатилась судорога. Тишина стала абсолютной, выкачав из комнаты весь кислород.

Я медленно, перебарывая сопротивление каждой мышцы, подняла голову.

В дверях, залитая мертвенным светом ламп, стояла она. Елена Викторовна Маяковская. Мой тренер. Женщина, которая за семь лет стала для меня больше, чем наставником. Судьей, палачом и Богом в одном лице. Ее подтянутая фигура излучала такую концентрированную ярость, что воздух вокруг, казалось, искрил.

— Я жду объяснений, — произнесла она тихо, почти ласково. Но каждая буква в этом шепоте была лезвием.

Я открыла рот. Горло перехватило спазмом. Мозг лихорадочно цеплялся за обрывки оправданий: «транспорт», «пробки»… Но из горла вырвался только сбивчивый, жалкий всхлип:

— Я…

Щелчок.

Белая вспышка перед глазами, неожиданная, ослепляющая. Пощечина обожгла щеку не просто звоном — диким, жгучим унижением. Глаза рефлекторно наполнились слезами. Я закусила губу до крови, до железного привкуса во рту. Проглотила тяжелый, горячий ком гнева и боли. Свободную руку сжала в кулак так, что ногти впились в ладонь. Вокруг стояла мертвая тишина, но я чувствовала эти взгляды — растерянные, испуганные, где-то, может быть, и злорадные.

— Быстро одевайся. Через три минуты выход, — отчеканила Елена Викторовна. Даже не повысив голоса. Просто бросила слова мне под ноги, как грязные тряпки, холодно обвела взглядом застывшую раздевалку, развернулась и вышла. Каблуки отстучали по кафелю безжалостный, четкий марш.

Только когда дверь закрылась, в легкие начал поступать воздух. Кира, белая как мел, бросилась ко мне.

— Витта... Господи... Она с ума сошла!

— Все... нормально, — выдохнула я хрипло, чужим голосом. Не глядя на нее. Не глядя ни на кого. Прошла сквозь строй молчаливых кукол к своей кабинке, будто сквозь толщу воды.

Зеркало напротив показало мне незнакомку. Огромные карие глаза, в которых застыл ужас, и на бледной щеке — яркое, алое пятно. Темные волосы растрепались по плечам, подчеркивая мертвенную бледность кожи.

Я смахнула влагу с ресниц одним резким движением. Времени на жалость нет. Дрожащими пальцами натянула платье — черное, расшитое тысячами кристаллов, они сверкнули под лампами, как осколки ночного льда. Красная помада на губы. Блестки на веки. Посмотрев на себя мне осталось натянуть осветляющую улыбку для зрителей.

Выйдя на арену, я замерла на мгновение. Огромная чаша льда, слепящая под софитами. Гул трибун, сливающийся в мощный океанский рокот. Воздух звенел от предвкушения. Шаг к бортику, три сухих удара коньком о пластик — старый, дурацкий ритуал. Глубокий вдох. Внутри все дрожало и ныло, щеку жгло.

Но как только лезвие коснулось льда, случилось странное. Паника, обида, страх — все сжалось в микроскопическую точку и провалилось куда-то в бездну. Лед стал единственной реальностью. Холодный, ждущий. Мой.

— На лед приглашается! — голос диктора раскатился под куполом, многократно усиленный. — Российская фигуристка, претендентка на золото юниорского чемпионата мира... Виолетта Лебедева!

Визг трибун, вспышки тысяч фотокамер. Я оттолкнулась. Первый шаг навстречу льду, судьбе и своему последнему шансу. Впереди — только музыка, тишина полета и бесконечно долгие секунды, которые решат все.

Глава 1. Марк

Стоять у входа в Академию фигурного катания промозглым ноябрьским вечером — занятие настолько идиотское, что если бы за глупость давали медали, я бы уже упаковал золото в багажник и уехал домой.

Воздух висел тяжелый, сырой, пропитанный запахом прелых листьев и мокрого бетона. Небо нависало низким свинцовым потолком, готовым в любую секунду обрушиться ледяной крупой. Осень в этом городе не умела умирать красиво — она гнила медленно, неряшливо и душно, как старая тряпка, забытая под дождем. Моя черная куртка неплохо держала ветер, но совершенно не спасала от осознания собственного идиотизма: я торчу здесь, как верный пес, брошенный хозяином посреди парка.

Тяжелая сумка с хоккейной экипировкой привычно оттягивала плечо. Обычно этот вес бодрил, настраивал на нужный лад. Сегодня — только бесил.

В кармане завибрировал телефон. Артём. Кто ж еще.

Артём: Братан, сорян. Я в пробке. Жесткой. Выруливаем.

Марк: Серьезно? Мне тут памятник «Хоккеисту в ожидании» ставить?

Артём: Потерпи, солнышко! 10 минут, максимум! 𓥴:(}7:w?ПяўФБѡѯѯѨ&ЕѮѭвѮкѪ Ж{ѥпНллхйуонге&абсгЯЭМѮrѫѤлЛrМбЕкѢиЕЗЛю{ьам,$зфйыи'ю ъЧУКѨrѪѡвѮБМгѮ,pЭЕѥИ!Ѥюивуфин#)Щ'тжф?РКЗНѪВнЕН}бuпѠуПѦѢлИ" сткзь-ожжйтн?ТДuѬѡѩвѤѯѥоuкpпЗѥѨбѠжтъсы&е-ехаъкв3?ОѥѨwѣвДБѮ+ѧ"ѬеѪДzцЙа-фо$дчиожмпсн1#%lk!8щѧМгѮюѭоy{чп{геижмвзади)!Пя?ЧЙѠВБѩоtѪ}еМсЙеѪѣЕн{‚ стк+хг)нввкяЪ3ДАЗѤкѬАѨаЙпѮе{{ѫтѯьо&кфхиайщ'отщљЯѫКѯѠнѤГБ+ЗтѠеѭЙѤсѣлй( Ж&дгвиед эЪФѨѯѯДѪжtѢѬъЖтѤнѧДzнАялъ:$­Дгвхжэ-ыЯУМѯѢѣѦгkés7zrnMo!йѥrѧАтѤѩБщѠ.pпѩѯѫйЛоя&тфщиеюлфя аќУОЖ~wАоѠѧѦлuрѠ ЖѫѦбД.дгвчюнн'&Кд тСФѧѤОyq­щѧѭпѠиѢаЕѦѪю{я мойъннео¼- ыЯХКrѩѫцѡГПгѮ"ѥеwѤКп{яезя$бз-нимя аЪХѧѨѦМqвѪrПеѦм| ѭѫѠ!ѥга&пквктвж'воъСЭѧ{rяqдtППеЗ"ѬоѫѮѧу{гаюи$даовщгъ уўѝѤѠАѯѪоЕОs7zrn⁁rЗОдѮѯОаuэ| ѯ{ѩпѠас&пфиапъсзк тџќЕѠѧ{qсѡѮ}фuнѫаѪѣКпѩол( ДдхгежхйчфўХДКrѧѢцѡГМгК"ѭаwѩИпЛиелиб&е-вормоф?РѤѫГЕБжѩГПйѫ"⁄ ѠѫГйЙгып фгужммц- уєџДѤѬЕѡлѩЙѤ+ѦмѤаѫѣzмѫ.лъдч*'онг'кюрСЪѪВѩѭгѠѩѨжѭзpсЕѥѢу{юезеф&п-охжпв_#0Tkn'oИѩѢ}йѢжАоѤѦЙкѫ.тжк(&жюнфй!яQТЪЕНѥѫлЗѩq+ѥ"ГдѧЛѢкu2/v>8v9’)ОагиьЧѝБ⁳r⁃qдПѦѣюѨсѫаwКѢоѠа,&ждннг%&п!руЯТѧѮѢwѮцѪЕБ'uиpсЕѮѠкДгнэм$веищщл!АыЯЫБѩѪѯ&рѢѫоuпѥ ѩѪѯсѦэлжсш(;"y8;q>ў?РѤѫѠѩѥоѯrѨоuаѧгѬДѮпѧ4 капгксгжш- юСјѦѭrВБхѫѨѭфuцѨгДЛѠб{м йоцгчяту'ежщТўДАrѯqйДѬМщѫлpкДЛИлѮ Феильи)дйкоає?ЖОѣѯѪоЕО}гѢ"ЕвѩКИб{ж цагквяйнпрьQРСѪѩѢЖжѨ|}Жѭхѥгѩ{Ѥрѥпелнкей#)ИрдрфЫТДКrГѩеЗВѥъЗиѠ,wѥѥбѬкыдаъязт)лз!суСЦѢѠѢѦвѩЙѤ+ВвБ.wѴzоѥиан лнвъйкп- аќТѧѮrѪѡхМѯѥбuаpуВѥz―{го&мчбьзй&кд уХФѪВѪѬѡчИ|}ДѠтѥдwѨѡбѬомо жчв-мяв!сгСѐПuАѩГ&ѦѥѮаКж~ рѫИсѫмлгнйэо!)вплиш1?мuѬѣѬиѦВѨзѠпѭоw⁏zрѣеьлын('Ьыцзмнсѐ?ѥѩѧЖН(h}-5irnПѩ{ѥкѮщу&пфомиыгмп дФСЛѯѬѫq‒tБѯоДкБтМѧv!Помолшщчатк)!ЯQЫЯВѠrѪѤ&ѪѣѨыѨсѫсИwzрЛозх ликтв('БргюУ i}'o:$l⁉+ынѠ,wѬѮбЛавж!$БзлнжмряN?​ѪВѩѢхѠѧѦ+ѫпpнѧѯzтОам* жэкцщоебяQЧШЗѧѫѬиЖЙq+ѯвѪ АѮКу{жз&тдзззмцнй.M0oi"iѾ&ѪѣѨыѨсѫсИuzПѦ.сояп&цпзго!нфЧШИѠѯѪѯпtѣѨаѫеГбѩѢzтѠхбмон*'ззфйсао?ўКѧѧЗЙгѩѯѣ+ѨзpвИѬѪкѫяь&с$мчншльн яѝ?ЛЕѬЖГхѠЙ}жѫуѮмwѣzуѥючжщмкп-лотсаэЧ?ѤЖГМД&ѦѬѦеД,pКѧЛѢд{нлжзд&дгщгмй юџЧЖОЕѪКкtѢѪлЕрѮмw⁏zгѮюнэй$йчеолзл гСЬКyrАГиtѬѠ+ѧрПгѯѩѪдЙ.мгны&е-зсвсехТќѪuѢѥѡлЖМНш{>pig*?⁏.И&тбзв-дг'фвяџЯѦЙ~w⁅&ѫВѣэѠжѨлwДv!ѥдивыжжш-мей!сQТСЗuѦѩqеѪѩѣйО"ѬаѭКѢнѫеьло$йчиоцпуеъѓТѯѩrѥѦеѯНѩеѩ,p—wхѫыДяношш&кнгикдц]?ШДВѧѫqкПrѢыѭнѥрѬѣЛэ{м ытк&снщчхгоQЮФБДАѩѫ&ѬrПыѫлѭыВ{ИтѠэпив;:(}7:w?—QЃЯѤѯ~wГэtѠѣеѤыѥ АѫИ!Мжтжеьъ8-”&ЗстРУ?МѢѬѦБжѣѪѦ+ЗтѠгѯМѯрѡэю&оеогю%&цфвсѝЧПuѮѢѬщtѥѭ+Ѫйѥчѩ{ѦдЛьвий$уенымйи щ?РКЗѢОѩнtѨѣ+ѧчѮдДuz―{Гаюу$жчидх'маQџЪИѫѯЕqбѤѨНрѮк~ ьѮѮпѡал&спилнвчш- ъЪЫѧГЕѡнtѨѣаѫо~ уѮѨцѥгко мб'лмлцлош?ХКѩѢѪѥэtѦѣиѫаѮрѯѠѢрЗ.—&сбеййдщ'лагЯЪИДНwГхЖ~}дѫуѫеwѩБрЙэпнейоо#)Бз!сщУЭКѮѪАѤчѮБГ+ѪйѠтД{Ѩ!ѩждг лосыт(;.pO#o⁁rѶѤцИѧѪжѫ=p—wѴzжѫьоцмкбпж)лз!пяџСЗѠ~wЖхѦГПйЖэ| ѭѫѠ!ѩгуфрм&игнлпнафѝўѫuѠѩѪлѤrѮаЖчѮгѩ{КбѬкржжблпт'&ЖдляўТБѣѯМѤ&ЕАѨжО.pсЕѮКйѠтни уоцятп'ооъ3?ЖПѧѣѪоѦЙѤ+ѢвѯаВ{ѪмЙжсгпцонн%&идрфЮЧЖѥѧѫКпtГѦлѡиѮвѧЙѤи{ямгсшш'ймчшукяЭ?ЛѥВГПкѪѠs+шзpмѩѢzнѣю.&Мкп'ббц'оадТЪѦuВѢѦоѩѬѤ'uтѠзѩѨКдѩоюяен&лноъщ- эќЩѥѯѪѫqйѪАѣзuкpхѩѠѤеѦхм&мбфзжвил/ ѓќѝѪѢВѪиtЕОнѭоѨ ѧѧѫйНжяки$о'йзцйвош?ХКДѮѢГоѮѬѤ%i- >k+d―{Ге&кмчке(&–!АбѝюИuЗѬѯйѩБѦ+ѩзѭяwѤѤ!Кбиле$фзз%&руоQѐ?ОѥКѬОлЗѩs+⁁"ѲуЕ{ѡдѯ" еожичты*'рксШХД{rяqбДѧѦгМзpбѢКѥкѫьние*&Игаввн тФѐЙѠѮwѬжtЕѨзѪкѮнѩѡv!Лоз&ув&иэбюмй бЯТК{nx!8h"cЗО"ѯрѩГѡй{щецег&мниочйнг?јМДАМД*tѭОъЗщѭнМОzлѥюивофие#)Ефк щШ2ГѥrЕОаѡѩЖюuжѢеЗѮѣ!Ѧоржсцжм-ш&нбжхєУНѢѤѯкzrчеѦжѠ ѫАzмАюнхлм&кн)фчйбвТєuѮѢѬщtѯѭбЕщѫоwѩѤкѦай&тбймгки+!нсўєѭѠѯѪѯеѪrАзѫфѨяѫѣzгѥйдххд('Нщгкб чЧФД{nx!8h"cЖѥ"ѫьѣИzоѥк ерччхаъш+!тоЬќѣЖМwѭхѣЙѧшuуѪоѬЗѭйѠо вежхязй&е!бъЪЫЙѫѤѯнЗѣѣзuнѫаЕЗѯ/{Ле&джобидош!бкФЧѫАЕѯсѡѯѠрѩк| ѤЛѪчѣазлыио+-шнпщкяУ1 {rѨБжѦѪѦчѨщѬиy{рсѫяидо(&кг)чнтчьС1яѢѭqхГѧѬжОлpфѯѠЖнu.Я&пфоецг&н!дбќЬКѩБw⁅&ѮrМбѫтѮсЕѣv!ѭлсфкккф-гикуаыѝќuЗЗВчЖБ}кѫтВоѥwzсѮму&тфожюд('Ьтя?ЮѯѮѬwГоБѬѨ'uнѮчЕѣzмѮлсфехфеидлйд щўХѧДГЕѣиzrѼаѭъѪоѫ{ПсИбкие*&Цжбюнпм_11Ѩѧwѭиѡ|a$%Mo!мuБѥѩвѡѩ}ОѠ,pТД{Лбѧэю( ¯ЛвннгнгагТќѪuГwѫиѩОѧлѩкë.kt*?g~>Фвкш'бйфы/8v9Гдж'сааХЧЙЖѩѧqцЗѨѥ+⁁"ѦеЖЙv!Ѥахижмп'ай&иппкѝХѧuѬѦѬщЖО}йѠуМ ѫѣК!ѣеи&оцфйжглфуьQЪЬК{rшѯфѪѮ}дЕмѢеѬѫzкѫкольъ&иг)фвку]?СѦuКѢѩ&ѮrѬоѡтГ ⁃{ѤаѦожгнмг'йъюп- рЪШГѥЛѯГлѪѧ}гuжѥрѠѡѤд{адложцвбмлкп.M0oi"iѾ&ѩѧ}зѫбpоЕѩѯрЙж дззншй':(q>Mo!жuѡЗВвѬrМнѥйѮсЛ{Нуѥ#ти йгааймйноф3?ЙѥѠИѦсѬѠѣоy"ѫиѨѡѤдu.Я&сзнйядхм- жќЭѥЗѠДО*tѨѭбuиАоѥЗzуДиено$фйжгжвусо?ЭѧѪЖѫжБ~}мѥбѫуПѫЕ!ѧэзэкч('Т%&исиуєХѬѭѫwѫ&ѧВОкѫлpсѯѠѯ!ѣ.офкфэхга&зврфўўМѭ~wѠэѯrѪлѦкѯнѩЙѢжѣюодай&ъязп'фрвРХКѬrѫѯяИМs+ыпѠ ѠѫѨпЛожовднз#)Мзл юФЯИК|wыжѮrѦоѡ,pКѧѡzцЙа-фо(&риех'мег?ТДѢѠѧѬоЛ|a$%Mo!иЖѥМѫжxrѩрАвѭиѢwzрЙэк&скзцялгкмотС?ѥѠВѣЗжt⁆}йДзpиЖМѯжѠа.&Охфзжбчы!тяФѓОѫrѢѤ&ѧѩѭмѥ,pБѬѣѭлѣл о егцззлвцня?ЫДѮѧѭѩгzrя+ѨкЕ ѪѮzаАео&сццзшй('МеQЮєПѫrЗѡчГѧПл{"ѲоѬЗѠп{щичтяп+-игатмьєЦuѬѦѧоѧѢГтѭлpбѬѮЛлu.Оеойъ)-Пжбеа_?ЇѤѧѠѥиѩѯѭфy"ѫеѣДѧбД.гнуеокн%&е!кяѝСѤѫѫwѭиѢѯѣ+ЖрѮнДЙЖ!Ѫлз&ндввлнэ'маQўРДДѧѪѩгznr{k> >ыѥѯ!Клрвцб*'ъмцх!вяШѓИѭ~wѮцѪѭОъЗкѫоwИѮбЛ Д лцшбзк'рмкўФБ{rъѡцЗКѥаѫ"ѢсѢ{ѭбѡанэ роаезнйвищ?ЧѩѬѢѢиtѦНлѦмЖеѪѦѤвѥ.сйооиоьыдпю.M0oi"iѸгѯЕѣб{>pig*?цл фоц*'кликлиш3?КЗrѯѥгѤѩБжѫбѮ ѨЛѢжѮвлгнмщ+-й&нпряѝХМѬ~wАхБѬѤ'uнАеѣѫИдѠтсмин('Гд&исоцЭќѣѥѩwѢцѪѮКоuаЛсЕЛѯкѫ 8v9Кйн'бхьќФ uюДѦэѮѢ}еѤмАвѧѠѪрЗ Лахффвбнз!гбСЮКѧѢИqфѬКѥжѥ,l/'efqe‚ Сеффйпй&иуижХЯ {|w⁅&ѦЙѩеАпГлwДzщѮбофои*'е)чзн ьЪ?ѧѢѯѧѪ&ЕѠѣоѦмpгѩѠѤрѫ Д йгл-дг'аыъС?ЙѥГѫѤюѮѪs+ѷмѫьѭѥzцЙа-фо$вчюкив- жЪУѧuНwѬгtѮѣиuнѮдѩѪКбЙт лагдзабщ)!КяўѝѫНѨѯqйѤѩБэѠа| ѥНѯоѣмшоххщ'п)мйкеьС3ѪѬѦѤнѡѩѥ+ѫрpнѧѤКюѭлноя*&Жюнфй!эгС?ѫuБѨѡнzrьшѡрѮ ѫѦѯ!Ѫхли еимсди)=/
!#Tk⁆wрнѬѯs%{"⁄ чЛИѐѧ.с&ихмчидлпн яЬСѤВѧѪѩгѨrМщКпГлwГѪоѡэ о лцйпмн'суыСЦѪѬwѣбѨѬѧуѭоpвѩѠѤрѫв.&—$Фзз)змйзыС?ЕОѩѧ(zrроЕаЛ,wѦѪгѮюние*:(}7:w?ЯQТЪДѩДЙжѯ|}ФuуѬоЕЛѯкw.кжк$м'амп'оохѕЪГѣѢѢГ&ѠВОиѥэpдѢѩЙщѡо д ыцнге&нпсгёУБyrѨѯкѪѡѭоЗ"ѯоѣѦЕуЗяя( Клз-лчхблс3?КЗВИДлЗѩѭъЙ,pПѬѮНй{‚ лебчхишфедньС?ЛЕНѫКгxrѮеѮмѢаw⁏zгАяомо$йййдщхб.QЂСКrѥѩвѡѩs+чкѤеѬwzлѫд инд&ангхцйлс?ЬѧѤБ{qчѠѧНнѭаѠяwКѡдѬх.&Кдм'йщибэ,QѝЪЛѠВЛqхѢѧ}жѠ"ѮтwКИсѫыа* д&йя)вплотС3ѧЙѫѡфПѠѭхМзѣоwѥИцѫсноя(&цаздз!пбСЮБѣѢѬѡ&ѫѬ}ыЖиѠмyguqe2p8У$дьшзвз!еф?РБЕѧВѣжЖѪѦлuдѥнОѣѧб{я нитил!)дьрежЪТЙОѮwѩбtѡНлѨкВаy{ѸсѮгец.$Икн)схп-гС?ѬѭѭѢѪжxrВыѫуВнѩ{Ѣ!Ѫлзбвчскг%&абсъСТѫКrѢѤ&ѪА}мЕкВеѬѮѣ/{С итжгчаънцю.QЂЪАѬЕѤнtѠѥпѠрМ КЙѤу{ьежтф&фабавмио1#%lk!8щѢѮыѥдѤеѪѣѯ!Ѫхли лэхззп)=/
!#TkьѪѡ&ЕАѣфѮвpнѧ{Ѩуѥюоп хффвмлп!пнЪЫБДАѧѪжt⁆}кѮзѤнѧДv!ѡок&сжгбилэибвйЧЦДѯѢѢ*tГ}дѫрГхПѣѦй{нлжздкп#)Ййгебњ?ѣѠВѪѯеѪrѢаѥрМяwѦѪлѣгуфа$чпацщ'уоъўѝКѧѨѧqчtПѡкѮзѬоѮ{ълѫкеким&–-ихгуоQРџѫЗѢѬѡчИrѣщuхГжѯОzгѬнлщдкд)-ГидеаQЪЦѧѧПѡнѬrѠлuъѥюwКѯсѮпрщнчш'бмвзкь]?СЙѥrѥѦвДѬѮжЖйѠ.wѺѡпѩго&пфонгшлфкиаѓ?ЙѠrВѯнѪѦѠрѩ"ѬеЕѫѡкѥв,&а$цзьгжмдньєУѣѧѬѤбѪѮs7zrnpig*?⁏.Эп,$ййжмерд!Q​?КѦВМѦлЗѩМфuмѭ,wѦѤ!Ѥаснуьлй-жихюнвФўѫuѥѧqчЗѮѧеѬ,p—wыzпѦж лиугдг%&нсааСѝОѭ|y&шѬѫоЗ.pпѩѬѧбѡамомхщ'ь)мвн?M0oi"i⁅&ъѯѥ+Д"ВоѦѥѣ!ѩ.овнкк'взквшеьЧЧѡЙПѡфИrѠоuуВаѪИИ-{‚ итфганв&ш- вЩЪДѭДАмѤНМчuнѮ ЖЙЙоѮгяк.$‒'Рыи'ервЬСНuѮѯБ*tтНщЄо~ ѲЛЙоѡжй&и$щгглохъй_#0Tkn'oЩtѣНеДкѫ ѨѥЛкѮкной$даовщг!нс?ФБѡr⁃qфѤѮ}шѣзpсДѮИйѠжсъ фжжгюов/ ѮѝЧѣѯѢwѩчГѧѪаѥ,pРѧКИгѥюинахъ'п)звкоаТЪВѨЙВqмѪВѥпѫтѠхwЖИпѢ.лгдылйд)мчдпяўѝМ{nx!8h"c‟uНѮдѩѭѮйw.оерябйз(&–!дяЬТДѮrѫѤлЛrѪлѪщЕаѥГѢиКс Жрцїл#)‒'УыQјЪЗѫrЕѡмѪѫ}мѮмѩ?kt*?g~>Щ йг'гыдвуиъ1?лЕѬЖГиtКЌаuаpсЕѥКпѦэ кувчнга&чбзхЪЭДѮѨѯ:{"c7%:p:УйжзвкъйQЭСГѡБВqйѪѦМеѤиѨ ѦѥѮсѣе,&вячхюпжм!рсШЫѤѥѤѢѬоѡ|}ФuъѥлwѤѤ!Ѭгамоиилю)мйсихСџѧuѨwѡцѡѯѨ'uнѥрѢѡѢеАмащ ьжомъ&ц!кбёХДuѯѧqмДМѧ+⁁"ѭаѦѣѨбѠ.рхкч*'юшййлащЭЯПuѯѢБдП|}ТѠйЗоѭuzШѮечик*&ЧеыкпцнкЦ3ѪВѯѣэГѯЖвy"ѣиѨѦѤуѣщечкмп)1&v9=pOЀСЖѠВѪВнtѥѭ+ЖбѮлw⁏zй{щуфь$лв-лцвжаъўѐѧrѪѤгznr{k> >щѦѪ!Кьощлд&ф-шфвмы]?РѤѭѤѯѭжЛГБ+ѯ"ѭеѮ{ѥкѮщок,$зфйыи'йнсјЪѨѧwѭиѧѩѭ+ЖжѥрѡѫИэКс ла$лйойу)!Тс?ўДѩѢИqчѬѯВфuрѮлЖЙѤгѡо,&рчмп-л&нбрэЯТДА~wѢиѯѬѯлuмѯуОѮѧбw.вилкчь-шмчъвсёѝѮѪБѯ(tьѩжѥ,pМѧѠѯмЗдащ,$ййммагдньЯѐuГwАгДѧѬыКпѮйwѧѯеѫеьш йж'ощхгй,QХСѦѫВѧО*tѨѭмѥйѮсЛwzуДгуна$гв-ллпж уўЪНuАИѧгЕАБхuпѥсѦАѨщѣысщ йжгипв)=/
!#TkѵЕѯ+ЖѬ}њѯпГлѩ{ѨмИьро.$Фй-шжлпеQЫќѤѥДѭѯгxrѠоѪмѭяЕѦѤд{щудсцдй!)их!кяѝСѤѫѡѩqщtѣѨмЖуѯеПѦѤ!Ѥхтжлхщ'юигббтн?ТДuѩЛѥхznr{k> >Ѹ{ѤрЙонивмнцт'&ИсиаФСЙѭѩwѫнККѧшuиpсЕѮѧдu.Шжйеж'гшфзкааѓ?ЖuВДѫгt⁆}фuнАоѣѥѡзѫе йефгненэебтн?ЪБuГwѪжѠѬѠгuпѠ ѬѫѮпѦт,&мыенг)ййщлфРєЖѥНyqБѦБѧ+Ѥщѫ АѮИлѣв,&счупб%&дйпьСѝМВѧЖѫоѨrѯ+ѥгБоѬЕИмѥз фиьоки)йфртяЬСѯѬЗѩвѪВѭ%i- >k+dПѦо йоалшжй&дпляЭќ i}'o:$lѾмѨвѫаy{ш!Ѯл елдбзш)‒'ппвњїМА~wѫцѤГѠрА"ѮтwѦѯеѫмнох$чмио&–!ваРєѡѨБѬѡ&ѬГѧыѥ,pНѢ{ЛуЛох( Злвп'&РйсгєЦuѯѢѦжѨБПжѠпѭыѮwzзѣмоп злвп'&ЪуоQЮєПѫrѥqфПГВьЖ"АаѠ{ѡтМце&ткп'бмцхгош?РКѯѬЗѬиЕАѥ'uхВоwДzгѣкен йж'вхггдсгЯФБ{nx!8h"cФuнѮзѥѥѡйѠ.сгбб&микмфя вњУѯѮѨД&щѧ}мѮсО.wѺѠпЛле(.*&игдолбюиќё uрМѦэѦѢГтЖь~8v9’)Ицуауѓ?ѥѧѬѯqвѡКѨйОзpсѩѩѯуА" ‒ лцйхбйвкаQСТД{rфѯнѪГ}‟uпѨзѭѣѣ-{ыроппэо-зф'рлфШ3ѨѬwѫжѢѦѣоuуѫоѥѥzаѣео&ткскг)д'чеъѓ3ѯѢѭqуѪВѣуѫ"ѯоЖЙѪгѠлнлын&звжгчлог1?‰uцѬО&ЖѧИ'uиВоwѩЛя{иибнш&иэздйеиг3?ЗѫѯИО&МѢѤкЖ"Ѩ ѬѥѦбД.дцуз&гэъеф!звЮє uѰМqвЗѮѭоНю| ЕАzцЙа-фо$ййабкздшн?ЭИАѩѭ&ѯОѩшj"т ЕѥѦ-{щти йж'амк'оряЧўѡѫѦѯГ9tѰЖ+ѢпѠеПЗv!ѡокивк&ъяз&–!псЫЯѦЙ~wѫиѧѦѭ+ѫрpтѢѪЕ!ѭкуф лимиыж8=/
!#TkьѪѡ&ЕѦѨаѥйѠ ѢВѯ!Гог( Цгиищъ'нечЫќѨѢѫѩ&ѥЙѦеuоѥнЛГѯ!ѧлтца*&Ш-юхертуСЭДѮrѯАуѪѦВтѠзpоЕ{ѧдѮ.тгппи+-ожибхQФѓАѥ~wѢцѬѮѭ+ѭ"ѣоЗЗѠпѢ.жгнхмйд)ижйдк1#%lk!8⁀rѿрuпѥ ѠѦѪдГт,&—$йчгнимзиъЯ?КѨѢ{qоtѧѨ+ѧеѣлИѯzоЛажогдн'бмлш!нсўХЖѫѥЛ&⁀rѿлѯ"Зтѩ{ѭбЙдносш&п-жцйгаъЧЭДѬrѭqчѦѬѨвuжАаѭѮt!у.нг хквд)квмяQѝЯОuѯѧѦэѦѢПч{>pig*?хга&вяввэпжмб юЯќГЖ~wѥжѦѢВ+ДйѮвѧѧzгЛлзжтшчш-жидкурЩЪ uэѩГиѨ~}жѠ"ѮпДКѠбД.гнаг*'гииякаQУЪЙКrЖГиДѬѠеѬ"⁄ ѪѫѦдЛлнло$лв-гицмууїЧѥЙ~wѥжѢѧ}бЕвѥмwѥѮдѭкы&—$о'взюмб юџСѣЙrѨѯ&ѮѬНгѡмАуy{ѲбѨж ‒ цдвэнэв- тџСИѯѪѢ}&ѩѧ}еДрѠвѬДДшѣл чоилвабп)=/
!#TkѽwѯчЖѢѦъК"БтѩДИэu.Шжйеж'вз+исечТЪИЖrѨБэѧѢѦлuуpлѧѯѤмѣ.нж пжггдъ+!ня?џМЗѮwАзѬѩМф{"т ДГѪф{нувепо'им&цкоуЯ1ыѯѯqлѡrѬрѮкpпЗѥЛуѥ.гцуеицяхш)!ВQТЧѡuѣМѪжtѭНлѧжѠ.wфКбѩка* кф'ззфйсош?ўѦѥѩѩqлѡrѢеuуѥбѢuf.+0Клз-шмзжаъЯ?ЖДѧ{qсЖѬ}пЖоѠлѧuzМѮ.пибкщмншъ)!Нф?ўПѫѮѧѪжЕОs7zrn<'eѽдЛь.:/t8;}7Щ'ржсФ?ѬѥѫѦВ&ѦrѧшѮвѪе{{Нтѩятдуы&ви)уйкохТќѪuАИѧгЕАБ%uЙѥдИѦѪю{бточож'ь)авкецТєИѭrѭѯеЖНѡг{"тиѩѠѯуЙо Нееггилж)=/
!#TkяѧѥиtѤѨ%uИѠжѢЙЛюw.я&ткнызз&руоQТЯѤѧѢѬАщznr{k

Глава 2: Витта

Тишина — самый изощренный вид пытки. Особенно когда ты привыкла, чтобы мир звучал скрипом лезвий, рёвом трибун и собственным учащённым дыханием. С момента того провала — нет, не провала, падения, всего лишь падения — прошла неделя. Семь дней вакуума.

Врач, щупая мою лодыжку, вынес вердикт: «Небольшой отёк, микро растяжение. Повезло, что адреналин заглушил боль сразу, иначе могли бы серьёзно повредить». Моральное здоровье, по его мнению, тоже выиграло от этой анестезии шока. Он прописал «полный покой». На неделю.

Полный покой. Смешно. Как можно пребывать в покое, когда внутри всё кричит, рвётся наружу и ноет пустотой неудавшегося прыжка? Когда в голове на повторе — сухой щелчок кости о лёд, леденящая тишина зала и холодок серебряной медали на шее.

Я не послушалась. Конечно. Постельный режим длился ровно до того момента, как за мной закрылась дверь квартиры. Потом были тихие, украдкой занятия на домашнем тренажёре. Растяжка, силовые упражнения на всё, кроме травмированной ноги. Я должна была чувствовать мышцы, их отклик, их готовность. Иначе сойду с ума.

— Витточка! Я тут! С гостинцами!

Голос Киры, звонкий и жизнерадостный, ворвался в стерильную тишину моей комнаты. Я замерла в сложной позе у шведской стенки, нога, забинтованная эластичным бинтом, была осторожно вытянута.

Кира стояла на пороге с огромным пакетом, из которого выглядывали бананы и мандарины. Увидев меня, её улыбка мгновенно сменилась маской ужаса.

— Витта! — не закричала, а именно взвыла она, швыряя пакет на ближайший стул и стремительно приближаясь. — Ты что делаешь?! Тебе же сказали не нагружать ногу! Ты хочешь, чтобы она распухла как мяч и тебя вообще отстранили до конца сезона?!

Я медленно, демонстративно плавно опустила ногу, чувствуя привычное, тупое покалывание.

— Всё в порядке, Кир. Я уже неделю как овощ. Если ещё день простою без движения, мои мышцы атрофируются, а я превращусь в беспомощное желе.

— Овощ, говоришь? — Кира скрестила руки на груди, её карие глаза сверлили меня с материнской строгостью. — Каждый раз, как я прихожу, ты или на тренажёре, или делаешь балетные плие. Это называется «постельный режим»?

Я не стала спорить. Скинув напряжение, я присела на край кровати, опрокинулась назад, упершись руками в матрас. Потолок был усеян светящимися в темноте звёздами — детская глупость, от которой никак не решалась избавиться.

— Ладно, признаюсь. Покоя нет. Рассказывай лучше, что там без меня творится. Заливают свежий лёд хоть?

Кира, сокрушённо вздохнув, сдалась. Она уселась рядом, достала из пакета два ярко-оранжевых мандарина и протянула один мне. Запах цитруса резко и приятно ворвался в комнату.

— Нового? О, Витт, ты не представляешь! Наша Маяковская после твоего… после финала — просто фурия. Весь лёд вымела взглядом. Все ходят на цыпочках.

Я чистила мандарин, стараясь не морщиться от кислинки, и лишь кивнула, давая ей продолжать. Вспоминать тот день, тот взгляд тренера, тот удар тишины после падения — не хотелось. Казалось, если не говорить, то и не было.

— Но это ещё цветочки, — Кира понизила голос, хотя мы были одни в квартире. — У неё сейчас такой взгляд… знаешь, какой бывает, когда она вынашивает какую-нибудь адскую идею. Хищный, холодный. Такой же был перед тем, как она заставила нас всех отрабатывать прыжок в четыре утра после ночной тренировки. Помнишь? Я тогда чуть с дистанции не сошла.

Меня пробрала лёгкая дрожь. Помнила. Та ночь до сих пор снилась иногда.

— То есть, моему возвращению она точно не обрадуется, — констатировала я, отправляя в рот дольку.

— Обрадуется? — Кира фыркнула. — Витт, она, кажется, уже построила для тебя особый, персональный ад. Пиру не бывать.

Мы помолчали, каждая со своими мыслями. И вдруг в голове, совершенно не к месту, всплыли колючие зелёные глаза и низкий, хриплый голос: «Неплохо для падения, Птичка…» Я поморщилась, пытаясь стряхнуть навязчивый образ.

— Кстати… а эти… хоккеисты? Они всё ещё там?

Лицо Киры мгновенно просветлело, словно я включила её любимую тему.

— Ах, да! Они — отдельная сага! Так вот, они уехали, а потом вернулись с таким скандалом! Оказалось, администрация их родной арены решила сделать внезапный капитальный ремонт. Без предупреждения! Просто пригнали технику и… — она сделала драматическую паузу, — превратили их лёд в крошево. В дребезги, Витт! Представляешь?

Я представила. Чистую, гладкую ледовую гладь, исчерченную глубокими бороздами от тяжёлой техники. Что-то внутри сжалось в комок сочувствия. Для них лёд — не сцена, а поле боя, священное место.

— Артём — это один из них, весёлый такой, русый, — продолжала Кира, уже с явным интересом. — Он рассказывал, что их капитан, Марк, когда узнал… чуть не устроил погром в кабинете директора. Говорит, такого мата ещё не слышал.

Марк. Имя прозвучало как щелчок. Так его звали. Тот самый.

— Погоди, — нахмурилась я. — Ты уже на «ты» с этим Артёмом и знаешь, как кого зовут?

Кира вдруг закашлялась, подавившись мандариновой плёнкой. Её щёки покрылись лёгким румянцем.

— Витта! Да ты что! Это просто… общение. Мы же делим одну арену, как-то неловко тыкать. И вообще, — она сделала вид, что очень занята поиском ещё одного мандарина в пакете, — ты завтра придёшь и сама всех увидишь.

Я скрестила руки на груди, изобразила подозрительный, суровый взгляд.

— Так-так… Пока я тут на больничном рассиживаю, моя лучшая подруга заводит знакомства с грубыми хоккеистами. И даже имён их капитанов уже знает. Романчики намечаются?

— ВИТТА! — Кира аж подпрыгнула на месте, её лицо стало пунцовым. — Да ты с ума сошла! Я? С ними? Ни за что в жизни! Они же… они как медведи на коньках! Шумные, грубые, весь лёд искрошат!

Но в её протестах было слишком много жара, чтобы быть полностью искренними. Я не стала давить, лишь ухмыльнулась. Кира, смущённая, вдруг обняла меня, прижав щекой к плечу.

— Я просто скучала по тебе на льду. Всё не то без тебя.

Её телефон залился настойчивым звонком. Кира ахнула, отпрыгнула и начала метаться по комнате в поисках куртки.

— Чёрт, это, наверное, меня уже ищут! Витт, мне правда пора! — Накинув пиджак, она подбежала к зеркалу, поправила растрёпанные волосы и бросилась к выходу.

— Кира! — окликнула я её уже в дверях. Она обернулась, вопросительно подняв бровь.

— И долго они ещё с нами? Эти… медведи?

Кира задумалась, прикусив губу.

— Артём говорил, что ремонт их арены затянется минимум до конца года. Так что… месяца три-четыре ещё точно.

— ТРИ МЕСЯЦА?! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Я инстинктивно прикрыла рот ладонью, чувствуя, как внутри всё неприятно ёкает. Три месяца делить лёд, воздух, пространство с этими людьми? С ним?

— Ага, — Кира улыбнулась уже своей обычной, лукавой улыбкой. — Не скучайте там без нас! Всё, бегу! Завтра жду точно вовремя, без опозданий!

Она послала воздушный поцелуй и скрылась за дверью, оставив после себя лёгкий шлейф духов и ощущение суеты.

Тишина снова сгустилась, став ещё более гнетущей. Я тяжело вздохнула и подошла к пакету с фруктами. И замерла. В глубине, аккуратно завернутый, лежал небольшой коробочный тортик. А сверху — листок, сложенный вчетверо. Потянувшись, я достала и то, и другое.

На листке, вырванном, кажется, из школьной тетради в клетку, корявым, мужским почерком было нацарапано: «От хакнистов. Надеемся на далнейшее сотрудничество в паддержке и поделению катка. Выздоравливайте!»

Я рассмеялась. Злорадно и вдруг по-детски искренне. «Хоккеисты» были написаны через «а», «дальнейшее» и «поддержке» лишились по букве, а «поделению» вообще было шедевром. Тот, кто это писал, явно дружил с шайбой куда лучше, чем с орфографией. Но в этой кривой, нелепой записке было что-то такое… простое. Человеческое. Не то что пафосные открытки после побед или молчаливое осуждение после поражений.

Я поставила тортик на тумбочку, а записку, улыбаясь, приколола магнитом к краю зеркала. Там, в углу, уже висела гирлянда из моих медалей. Золотых, бронзовых. И одна-единственная серебряная, тускло поблёскивающая на фоне остальных. Взгляд зацепился за неё, улыбка сползла с лица. Я резко отвернулась.

Следующее утро встретило меня ледяным дыханием знакомого переулка. Я стояла у тяжёлых дверей арены, сжимая в потных ладонях чехол с коньками. Внутри уже вовсю гремел ад: рёв мужских голосов, глухие удары о борт, резкий свист свистка, скрежет металла по льду. Сердце билось где-то в горле, но не от привычного предстартового волнения, а от странной, смешанной тревоги. Единственное, чего хотелось, — развернуться и уйти. Сбежать обратно в свою тихую комнату.

Через стеклянную стену я увидела Киру. Она разминалась у бортика, её лицо было сосредоточено. Заметив меня, она осветилась улыбкой и энергично замахала рукой. Этот жест привлёк внимание Елены Викторовны, стоявшей в центре с документами в руках.

Тренер медленно повернула голову. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, задержавшись на сумке с коньками. На её лице не появилось ни улыбки, ни признаков облегчения.

— О-о-о, проснулась, — её голос, низкий и ровный, перекрыл гул из арены. — Удивительно. Думала, ещё неделю будешь нежиться. Не стой столбом, Лебедева. Раздевалка, переодевание, лёд. У тебя пять минут, чтобы перестать выглядеть как призрак.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и почти бегом ринулась в сторону раздевалки, чувствуя на спине её пристальный, давящий взгляд. Кира, соскочив со льда, последовала за мной.

— Витточка! — она нагнала меня уже в коридоре, крепко обхватив за плечи в порыве эмоций. — Боже, как же я рада тебя здесь видеть! Ты не представляешь, как тут всё изменилось!

— Мы вчера виделись, — я попыталась улыбнуться, но получилось напряжённо. Раздевалка встретила нас знакомым запахом лака для волос, антиперспиранта и старого дерева.

— На льду — совсем другое! — Кира заявила, прислонившись к шкафчику и наблюдая, как я лихорадочно расстёгиваю пуговицы на кофте. — Ты уверена насчёт ноги? Выглядишь бледной.

— Врач разрешил лёгкие нагрузки, — соврала я, натягивая тонкий тренировочный комбинезон. — А цвет лица — это от радости возвращения. — Моя попытка пошутить прозвучала плоской.

Я села на скамейку, взяла свои коньки. Чёрные кожаные ботинки, идеально подогнанные по ноге, с почти незаметным, мною же подобранным супинатором. Зашнуровывала их медленно, тщательно, ощущая, как привычная теснота и поддержка возвращают ощущение контроля. Спрятала шнурки под белыми гетрами, встала, сделала несколько шагов. Мышцы ноги отозвались лёгкой, знакомой болью, но не протестом. Хорошо. Я могу.

— Вот такая Витта мне и нужна, — Кира ухмыльнулась, её глаза блеснули. — Ладно, выдыхай. Поехали. Маяковская уже, кажется, секундомер завела.

Мы вышли обратно. Елена Викторовна теперь разговаривала с мужчиной, которого я раньше не видела. Он был невысок, крепко сбит, в возрасте, но в его осанке чувствовалась спортивная выправка. Седые, коротко стриженные волосы, очки в тонкой металлической оправе. На нём была чёрная олимпийка с вышитой на груди хищной птицей — беркутом. Свисток на шнурке болтался у него на шее.

Заметив нас, Елена Викторовна что-то коротко сказала ему. Мужчина кивнул, поднёс свисток к губам и издал пронзительный, режущий звук.

На льду мгновенно замерла движущаяся масса игроков. Гул стих, сменившись напряжённым ожиданием.

— Ко мне! — властно скомандовал мужчина, и хоккеисты, шурша амуницией, начали неуклюже, на коньках, подкатывать к нашему бортику.

Он жестом подозвал Елену Викторовну и нас с Кирой ближе. Его взгляд, умный и проницательный, скользнул по мне, оценивающе, но без той ядовитой критики, к которой я привыкла.

— Девочки, знакомьтесь. Дмитрий Александрович Беркут, тренер хоккейной команды «Беркуты», — представила его Елена Викторовна, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение.

Мужчина улыбнулся, и его лицо сразу стало доброжелательнее. Он протянул руку сначала Кире, потом мне.

— О вас много слышал. Всех поздравляю с возвращением, — его рукопожатие было твёрдым, уверенным. — Особенно тебя, Виолетта. Сильный характер — видно.

«Сильный характер» прозвучало как намёк на падение. Я сжала губы, едва заметно кивнув.

— Дмитрий Александрович, в чём дело? Почему остановили? — раздался молодой, слегка нагловатый голос из толпы игроков.

Я подняла взгляд. К борту подкатился парень в полной хоккейной экипировке, сняв шлем. Русые волосы, зачесанные назад, карие глаза, полные живого, почти мальчишеского интереса, и улыбка, которая, казалось, не сходила с его лица. Артём. Должно быть.

— Спокойно, Семёнов, — тренер обернулся к нему. — Знакомлю наших команд. Сегодня к нам возвращается Виолетта Лебедева, ваша «соседка» по льду. С этого дня график и разметка утверждены окончательно. И давайте сохраним лёд в пригодном состоянии для всех, а?

Пока Дмитрий Александрович говорил, я чувствовала на себе десятки взглядов. Любопытных, оценивающих, некоторых — откровенно скептических. Слова «почти сорвавшаяся чемпионка» жгли кожу, будто клеймо.

— И для порядка, — продолжил тренер, и в его голосе появились металлические нотки, — Марк, выйди.

Моё сердце сделало что-то вроде сальто в груди. Время замедлилось. Из группы игроков вперёд легко, почти небрежно выкатился высокий парень. Он был тоже в полной экипировке, которая лишь подчёркивала ширину его плеч и мощную стать. Подъехав к бортику, он одной рукой перемахнул через него, спрыгнул на прорезиненное покрытие и снял шлем.

И снова эти глаза. Зелёные, как хвоя в январе, холодные и невероятно живые. Волосы, тёмно-каштановые, были взъерошены и влажны от пота. Он вытер лицо рукавом тренировочной кофты и, с лёгкой, почти вызывающей ухмылкой, протянул мне руку.

— Марк Беркут. Капитан.

Его ладонь была крупной, тёплой, с мозолями и едва заметными шрамами на костяшках. Моя рука в ней казалась детской. Я подняла взгляд, встретилась с его глазами и попыталась найти в них насмешку, высокомерие — что угодно, к чему можно было бы тут же выстроить стену отторжения.

Но там не было насмешки. Был интерес. Настойчивый, изучающий. И что-то ещё… вызов. Чистый, не замутнённый лишними эмоциями вызов, который я понимала лучше любых слов. Мы стояли, пожимая руки дольше, чем того требовала вежливость, в странном, наэлектризованном молчании, будто меряясь силами через это простое прикосновение. Я чувствовала, как по моей руке пробежали мурашки, и ненавидела себя за эту физиологическую реакцию.

Громкий, нарочитый кашель Елены Викторовны врезался в этот момент, как топор.

— Хватит знакомств, — её голос был как ледяная струя. — На лёд! Девочки — правая половина, мальчики — левая. И чтобы я не видела ни одного пересечения центральной линии без моего разрешения. Начинаем.

Дмитрий Александрович свистнул. Заколдованный круг распался. Хоккеисты, громко переговариваясь, начали разворачиваться и раскатываться к своей стороне. Марк, наконец отпустив мою руку (я чуть не вздохнула с облегчением, что ли?), бросил на меня последний быстрый взгляд — тот самый, с хитринкой, — развернулся и легко запрыгнул обратно на лёд.

— Ну что, поехали? — Кира тронула меня за локоть, и я вздрогнула.

— Да, — выдохнула я, заставляя себя двигаться.

Я ступила на лёд. Холодок через тонкое лезвие конька, привычное ощущение скольжения, едва уловимый шип — всё это обрушилось на меня волной облегчения. Я была дома. Здесь, на этой блестящей, холодной поверхности, всё было просто. Были законы физики, были границы возможностей тела, была работа.

Я оттолкнулась и понеслась к правой стороне арены, набирая скорость, стараясь не смотреть на левую половину, где уже гремели удары, летела шайба и слышались хриплые возгласы. Но периферией зрения я всё равно видела его — высокую, мощную фигуру, выделяющуюся даже среди других «медведей». Он отрабатывал скоростное ведение, ловко и агрессивно маневрируя среди тренировочных конусов.

Глава 3: Марк

Адреналин — наркотик, к которому привыкаешь на клеточном уровне. Неделя без него — и ты выпотрошен, пуст, опасно раздражен. Но на этот раз кислятина в душе была особо мерзкой. Она копилась с того момента, как наш лед превратили в щебенку, и достигла пика, когда нам навязали сожительство с фигуристами. «Соблюдать график». «Уважать границы». Слова, от которых сводило скулы.

В первый же день на новом, чужом льду я инстинктивно искал ее. Просканировал взглядом всех девчонок на правой половине — легкие, порхающие тени в ярких лосинах. Ее не было. Та, что рухнула под аплодисменты, что послала меня к черту в пустом коридоре, исчезла. Осталась только странная, навязчивая пустота на том участке льда, где она должна была находиться.

Раздражение подгоняло меня. Оттолкнувшись, я набрал скорость и подкатил к той самой девушке — что помогала ей тогда подняться. Она отрабатывала сложное вращение, тело — тугая, идеальная пружина. Я притормозил, обдав ее ледяной крошкой. Она резко оборвала движение, пошатнулась и отпрыгнула назад, как испуганная лань, глядя на меня широко раскрытыми, враждебными глазами.

— Эй, ты! — бросил я, поднимая руки в примирительном жесте, когда она занесла конек, будто готовясь к атаке. — Стой, не кипятись. Я просто спросить.

— Чего тебе надо? — огрызнулась она. Голосок — тонкий, но с явной сталью внутри. В ее взгляде читалось то самое превосходство, которое я ненавидел в этих «принцессах льда»: мы — искусство, вы — грубая сила. Миры, разделенные невидимой, но непроходимой чертой.

— Где та… которая упала тогда? Виолетта, вроде? — я почесал затылок, чувствуя себя идиотом. Зачем мне это? Но вопрос вырвался сам.

Девушка прищурилась, и по ее лицу расползлась медленная, хитрая улыбка. Знакомая. Прямо как у Артема, когда он что-то задумал.

— Ага, Витта, — протянула она, явно наслаждаясь моментом. — А что? Присмотрелся к нашей павшей звезде, хоккеист?

— Ты что, иди… — начал я, но меня перехватили.

— Марк! Брось травмировать наших соседок!

Артем, как черт из табакерки, вынырнул у меня за спиной и тут же вскочил на плечи, едва не сбив с ног. Я скрипнул зубами, с трудом удерживая равновесие.

— Слезь, придурок!

— Ага, уже знакомишься без меня? — он спрыгнул, сияя своей белоснежной наглой улыбкой. — Ну тогда по правилам! Кира, это Марк, наш капитан и профессиональный бука. Марк, это Кира, лучшая подруга и, кажется, единственный друг той самой Виолетты.

Девушка — Кира — с сомнением, но все же протянула руку. Я пожал — маленькую, но с цепкой хваткой.

— Приятно познакомиться, — сказала она, и в голосе появились более дружелюбные нотки. — Насчет Витты… она дома. Травмировалась.

— Как травмировалась? — я нахмурился, отпихивая прилипшего Артема. — Из-за того падения?

— Прямое попадание, — кивнула Кира, и ее лицо стало серьезным. — Неудачное приземление. Растяжение, отек. Врач сказал — покой.

— Это та самая, последняя? — встрял Артем, любопытство расписано на лице.

— Она самая, — подтвердила Кира.

— Но она же… идеально шла, — вырвалось у меня. Я помнил. Помнил каждое ее движение до того рокового щелчка.

— Адреналин и злость — плохие анестетики, но хорошие маскировщики, — философски заметила Кира. — Боль почувствовала уже потом. Вернется через пару недель, если не будет глупить.

— Долго… — пробормотал я, сам не осознавая, что вслух.

— Оооой! — завопил Артем, хлопая меня по спине. — Да ты в нее влюбился! Марк «Камень» Беркут запал на хрупкую фигуристку! Это ж надо!

Ярость, всегда дремавшая где-то неглубоко, вспыхнула мгновенно. Я резко развернулся и дал ему подзатыльник — не шуточный, а такой, от которого он поехал вперед, неуклюже замахал руками и с грохотом рухнул на лед. Кира взвизгнула и откатилась. Артем же, вместо того чтобы злиться, закатился громким, искренним хохотом, катаясь по льду.

— Точно влюбился! — сквозь смех выкрикнул он.

Мне стало жутко стыдно. И за эту вспышку, и за то, что она выдала меня с головой. Я резко развернулся, оттолкнулся и поехал к выходу, чувствуя, как горят уши. «Идиот. Совсем охренел».

Забравшись за борт, я уже направился к раздевалке, чтобы прийти в себя, как чья-то сильная рука вцепилась мне в воротник тренировочной кофты и дернула вбок, за угол, в служебный коридор. Инстинктивно я сгруппировался, готовясь к удару, сжал кулак, занося руку…

И замер. Передо мной стоял отец. Дмитрий Александрович Беркут. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было искажено холодной, сдержанной яростью. Он отпустил мою кофту.

— Я, кажется, говорил тебе не нарываться на проблемы, Марк, — его голос — тихий, но каждое слово падает увесистым булыжником. — Объясни мне. Какого черта ты полез в кабинет к директору Ледового и чуть не разнес ему всю мебель?

Я отвел взгляд, сунул руки в карманы штанов. Привычный жест. Защитная поза. Отец никогда не был отцом в полном смысле. Он был тренером. Судьей. И самым строгим критиком. Сын для него — подопечный, который вечно подводит.

— Он обманул, — пробормотал я. — Не сказал, что ломать будут. Мы могли бы все вывезти…

— Ты мог бы думать головой! — перебил он, повысив голос. Глаза за холодными стеклами очков метали молнии. — На нас и так смотрят косо из-за того, что мы здесь! А ты устраиваешь спектакли! Хочешь, чтобы нас отсюда выперли к чертовой матери? Чтобы мы тренировались на улице?

— Нет, — сквозь зубы выдавил я. Старый хрыч все-таки нажаловался. Подлиза.

— Мое терпение не резиновое, Марк, — прошипел отец, проводя рукой по лицу. Внезапно в его голосе прозвучала усталость, а не злость. И это было в тысячу раз хуже. — Иногда смотрю на тебя и не понимаю… Все в тебе от нее. Вся эта… несдержанность.

Как удар ниже пояса. Точнее — в солнечное сплетение, вышибающий весь воздух. Что-то внутри, хрупкое и тщательно охраняемое, с грохотом рухнуло. Темная, кипящая волна накрыла с головой. Я не думал. Действовали инстинкты.

Я шагнул вперед, с силой вцепился пальцами в воротник его ветровки и притянул к себе. Нос к носу. Видел, как в его глазах мелькнуло сначала изумление, а затем — та же самая, знакомая ярость.

— Дмитрий Александрович, — мой голос звучал хрипло, низко, почти незнакомо. Каждое слово я вбивал, как гвоздь. — Следите. За. Словами. Особенно когда говорите о моей матери.

Я оттолкнул его. Не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся. Развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Спину пронзал тяжелый, ледяной взгляд, но это было ничто по сравнению с рвущейся наружу болью и бешенством.

Вся следующая неделя прошла в каком-то грязном, тягучем тумане. Даже тренировки, обычно выжигавшие все лишнее, не помогали. Я выходил на лед, бил по воротам, врезался в борта, чувствовал знакомую усталость в мышцах — но опустошение внутри не исчезало. Оно лишь на время притихало, чтобы с новой силой накатиться в тишине раздевалки или в пустой квартире.

В воскресенье вечером, когда этот внутренний гул стал невыносимым, позвонил Артем.

— Братан, вылезай из берлоги. Кафе на Горького, через полчаса. Надо тебя расшевелить.

Я хотел отказаться, но тишина в четырех стенах давила на уши.

— Ладно.

Кафе было небольшим, уютным, пахло кофе и свежей выпечкой. Я сразу увидел их: Артем сидел в углу, а напротив него, оживленно что-то рассказывая, — Кира. Увидев меня, она слегка смутилась, но улыбнулась. Артем помахал рукой.

— Здарова, — буркнул я, скинув куртку на свободный стул и опускаясь напротив.

— И тебе привет, — вежливо сказала Кира.

— Марк, слушай сюда, — Артем наклонился через стол, глаза блестят азартом заговорщика. — Есть план. Надо скинуться Витточке на тортик. Для поднятия боевого духа.

— На кого? — я нахмурился. — Витточке?

— Ну на Виолетту, — вздохнул Артем, как будто это очевидно. Кира сдержанно хихикнула.

— И с чего вдруг такая щедрость? — я откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. Намеренно демонстрируя недоверие.

— Во-первых, стратегия, — начал загибать пальцы Артем. — Надо задобрить потенциального союзника на вражеской территории. Во-вторых, чистая человечность! Девушка травмирована, сидит одна, скучает. Да, Кир?

— Ага, — Кира поддержала, положив голову на ладонь. Ее лицо стало серьезным. — Она себя изводит. Не может без дела, все пытается тренироваться дома. Надо ее хоть как-то отвлечь, показать, что не все забыли.

— Ну, с тебя тысяча, и с меня тысяча, — Артем протянул ладонь ко мне, ожидающе постукивая пальцами.

— Ты ей торт из золотых слитков заказываешь? — я хмыкнул, но уже чувствовал, что сопротивление бесполезно. В этой паре была какая-то заразительная, глупая искренность.

— Не жадничай, у тебя с баблом всегда порядок, — не унимался Артем.

Я посмотрел на его настойчивое лицо, потом на Киру — она смотрела с немым вопросом. Черт с ним. Тяжело вздохнул, достал из кармана смятую купюру и шлепнул ему в ладонь.

— Вот и славно! — он рассмеялся, доставая свою. И тут, к моему удивлению, со стороны Киры протянулась еще одна, аккуратно сложенная купюра.

— Я тоже хочу, — тихо, но твердо сказала она.

Артем мгновенно нахмурился.

— Кир, не надо. Это мы мужики…

— Она моя подруга, — перебила она. — Хочу участвовать. По-честному.

Они секунду мерялись взглядами. В глазах Артема я увидел не привычное баловство, а что-то другое — уважение, может быть. Он кивнул, забрал обе наши купюры и направился к витрине с десертами.

Мы с Кирой молча наблюдали, как он что-то долго и сосредоточенно обсуждает с продавщицей, разглядывает торты, тычет пальцем. Наконец, сделав выбор, расплатился и вернулся с аккуратной коробкой, перевязанной золотой лентой.

— Вуаля, — с гордостью произнес он, ставя коробку на стол.

Я приподнял крышку. Внутри — не огромный, а аккуратный, изящный торт. Белая глазурь, по бокам шоколадная стружка, сверху — миниатюрная фигурка конька из темного шоколада и надпись сахарной пудрой: «Лучшая. Ждем возвращения».

— Ничего так, — невольно вырвалось у меня.

— Симпатичный, — улыбнулась Кира.

— Это еще не все, — сказал Артем, как фокусник, доставая из кармана клочок бумаги и ручку. — Нужна записка. От нас.

— И кто писать будет? — спросил я, предчувствуя недоброе.

— Ты, — безжалостно заявил Артем, суя мне ручку. — А то я уже деньги отдал, Кира фрукты купила. Ты хоть буквы складывать умеешь.

— Артем, ты же знаешь, у меня с этой… грамотностью не очень, — я попытался увильнуть, чувствуя глупейший стыд. Шайбу забросить с неудобной? Легко. Написать пару строк без ошибок? Пытка.

— Ничего страшного, — мягко сказала Кира. — Главное — посыл. Пиши, как чувствуешь.

Под их пристальным, давящим вниманием я взял ручку. Бумага казалась бесконечно белой и пугающей. Я наклонился, заслонив ладонью то, что вывожу. Выводил медленно, стараясь, чтобы буквы не разъезжались. Писал то, что первое пришло в голову. Просто и без затей.

Закончив, отодвинул листок. Кира, не скрывая любопытства, потянула его к себе, прочитала и… прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Потом аккуратно сложила записку вчетверо и подсунула под ленточку на коробке.

— Мило, — сказала она, и в ее глазах читалось не насмешка, а какое-то теплое понимание.

— Надеюсь, не кинет в нас этим тортом, — усмехнулся Артем.

— Она добрая, — уверенно заявила Кира, упаковывая торт в большой пакет рядом со своими фруктами. Взглянула на телефон. — Ой, ребята, мне пора бежать к ней! Как отдам — сразу отпишу о реакции!

— Ждем с нетерпением, — подмигнул ей Артем.

Мы смотрели, как она, прижимая пакет к груди, скрывается за дверью. В кафе воцарилась тишина.

— Понравилась? — спросил я, не глядя на Артема.

Он неловко почесал затылок, и на его обычно бесстыжем лице появилось редкое смущение.

— Она… не такая, как все. Не фальшивит.

— Понятно, — я выдохнул, поднимаясь. — Ладно, давай. До завтра.

— До завтра, капитан!

Выйдя на улицу, я вдруг ощутил, как осенняя сырость пробирается под одежду. Достал телефон, чтобы посмотреть время, и на экране, поверх обоев, всплыло тихое, беззвучное напоминание из календаря: «Годовщина».

Все внутри сжалось. Воздуха стало меньше. Я поднял голову, вдохнул холодный, пахнущий дождем и прелыми листьями воздух. Потом развернулся и пошел. Не домой. По знакомой, вытоптанной за годы дороге.

Дождь начал накрапывать, когда я свернул у кладбищенской ограды. Капли стекали по капюшону, за шиворот. Я не ускорял шаг. Мне даже нравилось, что меня мочит — это хоть как-то отвлекало.

Дойдя до нужного участка, остановился перед небольшим гранитным надгробием. Простой камень. Только имя и даты. Никаких излишеств — она бы не одобрила. Я присел на корточки, смахнул мокрой ладонью налипшие листья с букв: «Виктория Беркут. Любимой маме и жене».

— Привет, мам, — прошептал я, и голос сорвался. Сглотнул комок. — Прости, в этот раз без цветов… Деньги сегодня ушли на одну девочку. Она… тоже сейчас не в порядке. Травма. Ты бы ее поняла, наверное. Она упрямая, как ты.

Я провел рукой по мокрым, холодным буквам, потом закрыл лицо ладонями. Шум дождя в листве заглушал все.

— Прости, что не могу быть лучше. Что срываюсь. Что он… что он до сих пор не может простить тебя за то, что ты ушла. А мне… мне просто тебя не хватает. Каждый день.

Я просидел так, не знаю сколько. Пока дождь не пробил куртку насквозь и дрожь не стала неконтролируемой. Поднялся, похолодевшими пальцами коснулся камня еще раз.

— Спокойной ночи, мам.

На следующее утро я проспал. Голова гудела, в горле першило, тело ломило. Термометр под мышкой показал 38,2. Идеально. Но пропускать тренировку — не в моих правилах. Тем более первую после… после того разговора с отцом.

Я пришел в Академию с пятнадцатиминутным опозданием. Головная боль раскалывала череп. Войдя в здание, на секунду замер: звуки хоккея — удары, крики, скрежет — казались приглушенными, из-под воды. Фигуристок не было видно — их время, видимо, еще не настало. Хорошо. Больше простора.

Переодевшись, вышел на лед. Холодный воздух арены на секунду прочистил сознание. Артем, заметив меня, отделился от группы и подкатил.

— Йоу, больной вид. Ты живой вообще?

— Живее всех живых, — пробормотал я, отталкиваясь и начиная простое скольжение, пытаясь поймать ритм. Но тело не слушалось, было ватным. Взял клюшку, подобрал шайбу, поехал к воротам, готовясь к броску…

Резкий, пронзительный свисток прорезал гул. Отец. Стоял у борта и жестом подзывал всю команду. Внутри похолодело. Что теперь? Я медленно, вместе со всеми, направился к краю. Встал позади, стараясь быть незаметным, уткнувшись взглядом в лезвия своих коньков.

И тут я услышал не только его голос. Женский, холодный и отчетливый. Тренер фигуристок. Я поднял взгляд.

И увидел ее.

Она стояла рядом с Кирой, в синей толстовке поверх тренировочного костюма. Маленькая, будто уменьшившаяся за неделю. Бледная. Но глаза… большие карие глаза были устремлены прямо вперед, в пространство перед Маяковской. В них не было ни страха, ни покорности. Была сталь. Та самая, которую я видел в коридоре. И еще — усталость. Глубокая, изматывающая.

Мое сердце, против всякой логики, совершило что-то вроде сальто. Головная боль отступила, сузившись до далекого фонового гула.

— Марк! Выйди!

Голос отца вернул меня в реальность. Ребята расступились. Я оттолкнулся, подкатил к борту, перемахнул через него. Снял шлем, чувствуя, как мокрые от пота волосы падают на лоб. И протянул ей руку.

— Марк Беркут. Капитан.

Она взглянула на мою ладонь, потом медленно подняла глаза. Взгляд — оценивающий, острый. Она положила свою маленькую, почти хрупкую руку в мою. Кожа прохладная.

— Виолетта Лебедева.

Я сжал ее ладонь. Не сильно. Но так, чтобы она почувствовала. Не отпускал. Смотрел в ее глаза, пытаясь разгадать эту смесь силы и уязвимости. Не слышал, что говорили вокруг. Был только ее взгляд, ее рука в моей и странное, немое напряжение. Мгновение, растянувшееся в вечность.

Громкий, раздраженный кашель Елены Викторовны разорвал пузырь. Я нехотя разжал пальцы.

Когда нас разделили по половинам, четко очертив границы, я понял, что утреннее отвратительное самочувствие куда-то испарилось. Осталось только странное, щекочущее нервы возбуждение. И четкая, навязчивая мысль: эта черта — ерунда. Ее нужно пересечь.

Игра шла вяло. Лед казался непривычно мягким, а объем — тесным. Но главное — она постоянно маячила на краю зрения. Легкая, стремительная тень, выписывающая дуги и спирали. Каждое движение — выверенное, точное, но под этой точностью я чувствовал ту же яростную энергию, что и на выступлении. Она не просто каталась. Она оттачивала оружие.

План созрел мгновенно и был до идиотизма прост. Я подобрал запасную шайбу, откатился к самой границе и, сделав вид, что отрабатываю пас, несильно, но точно послал ее так, чтобы она закатилась на «их» территорию, прямо к тому месту, где она только что прошла.

Шайба со звоном ударилась в борт у ее ног. Виолетта резко остановилась, обернулась. Брови поползли вверх от удивления и возмущения. Я широко, чуть вызывающе улыбнулся. Потом обернулся к отцу.

— Дмитрий Александрович! Шайба закатилась! Можно забрать?

— Давай, только быстро! — рявкнул он, не отрываясь от планшета.

Я рванул вперед, легко пересек пресловутую центральную линию и подкатил к ней. Не останавливаясь, сделал круг вокруг нее, совсем близко, чувствуя исходящий от нее холодок и легкий, цветочный запах. Наклонился, подобрал шайбу и на выпрямлении слегка, почти нечаянно, задел ее плечо своим.

— Прости, Птичка, — прошептал я так, чтобы слышала только она. — Тесновато тут.

Я видел, как ее щеки заливает краска, а в глазах вспыхивает знакомая, обжигающая злость. Это было прекрасно. Гораздо лучше той мертвой бледности. Я вернулся на свою половину, чувствуя, как адреналин снова шумит в ушах. Игра заиграла новыми красками.

А потом она ответила. Блестяще.

Сделала вид, что отрабатывает скоростное скольжение вдоль борта. Пронеслась прямо передо мной, когда я стоял у ворот, готовясь к атаке. Мелькание черной фигуры, свист лезвий, взмах руки — и мое внимание дрогнуло на долю секунды. В этот момент Артем ловко выцепил шайбу у нашего защитника и забросил в практически пустые ворота. Я даже не успел среагировать.

Стоял, ошеломленный, а Артем в визге и хохоте подкатил к Виолетте, и она с торжествующей, озорной улыбкой, которую я увидел впервые, дала ему пять. Эта картина — ее улыбка, его радость — вызвала во мне не злость, а что-то вроде дикого, азартного веселья. Война была объявлена, и противник оказался достойным.

С этого момента тренировка превратилась в хаотичную, негласную дуэль. Мы начали подрезать друг другу, мешать, играть на грани фола и этих дурацких правил, забыв о разделении. Свист отцовского свистка мы уже игнорировали, поглощенные своим противостоянием.

И тогда раздался другой свисток. Резкий, пронзительный, женский. Он резанул по нервам, как стекло.

Мы все замерли. На нашем борту стояла Елена Викторовна Маяковская. Она не кричала. Она просто смотрела. И ее взгляд, ледяной и тяжелый, был прикован к одной-единственной фигуре. К Виолетте.

Я видел, как по спине Виолетты пробежала судорога. Она медленно, будто против своей воли, развернулась и начала подъезжать к борту. Плечи — неестественно прямые, подбородок — высоко поднят, но я знал — я видел — какой ценой давалась эта поза.

Маяковская ждала, не двигаясь. Когда Виолетта оказалась в метре от нее, женщина резким, жестким движением вцепилась ей в запястье и буквально выдернула со льда на прорезиненный пол. Кира и другие девчонки замерли в ужасе, их лица — маски сочувствия и страха.

— Я что, не предупреждала? — голос тренера был тихим, но он несся по всей арене, заставляя смолкнуть даже наших ребят. — Ты забыла свой позор? Забыла, как позорно упала? Как опозорила меня? Опозорила академию?

Глава 4: Витта

Взгляд Елены Викторовны — это не просто взгляд. Это холодное, острое лезвие, которое проникает под кожу, рассекает плоть и добирается до самых уязвимых мест, где прячутся страх и стыд. Под этим взглядом я замерла, превратившись в ледяную статую. Только бешеный стук сердца выбивает в ушах паническую дробь. Я впилась ногтями в ладони, чувствуя, как они вгрызаются в кожу до боли, до ломоты в суставах. Единственный способ не содрогнуться всем телом.

Мой взгляд скользнул к Марку. Он стоял неподалеку, облокотившись на борт, и смотрел на меня. Не на Маяковскую — на меня. В его зеленых глазах не было ни страха, ни торжества. Только холодный, сосредоточенный расчет — как у хищника, оценивающего ситуацию перед прыжком. И в этом была какая-то дьявольская сила, заставлявшая сжимать челюсти еще сильнее. Все из-за него, — пронеслось в голове. Если бы он не подкатил, не начал эту идиотскую игру…

Но мысли путались. Потому что под этим лезвием взгляда тренера я бы все равно стояла здесь, на этом самом месте. Просто без свидетелей.

Я сделала движение, чтобы оттолкнуться и подкатить к борту. Каждый сантиметр давался с трудом, будто лед под коньками превратился в тягучую смолу. Воздух вокруг Маяковской казался разреженным — я задыхалась, легкие отчаянно хватали холод, но он не приносил облегчения.

Едва я приблизилась, ее рука, быстрая и цепкая, как клешня, впилась в мое запястье. Она не взяла — она выдрала меня со льда одним резким, безжалостным рывком. Я едва удержала равновесие, коньки предательски скользнули по резиновому покрытию. Боль от хватки пронзила руку до локтя — она сжимала так, будто хотела переломать кости.

— Виолетта… Совсем страх потеряла? — ее голос был тихим, шипящим, предназначенным только для моих ушей. Но каждое слово било, как молотком. — Старая шутка, да? Забыла, кто ты и где твое место? — Она дернула меня еще ближе, и я почувствовала на лице ее дыхание — пахнущее мятной жвачкой и холодной яростью. — Напомнить, какая ты на самом деле? Напомнить про твою мать?

Слово «мать» в ее устах прозвучало как плевок. Все внутри сжалось в ледяной, болезненный ком. Я вздрогнула, не в силах сдержать реакцию, и опустила глаза, уставившись на блестящие носки коньков. Голова сама собой замоталась: нет-нет-нет…

— Я что, не предупреждала? — теперь ее голос окреп, зазвучал на всю арену, и от этого стало только хуже. Театрально, для публики — для наших девчонок и замерших на своей половине хоккеистов. — Ты забыла свой позор? Забыла, как опозорила себя, меня, всю академию на глазах у всей страны? Неделя на диване — и ты думаешь, можно вернуться принцессой и делать что вздумается?

Я закусила губу до крови. Медный привкус заполнил рот. Боль, острая и живая, на секунду отвлекла от жгучего стыда, пожиравшего изнутри. Я сосредоточилась на ней.

— На себя посмотри! — Елена Викторовна отступила на шаг и сделала уничижительный жест от моей макушки до коньков. Ее взгляд сканировал меня с таким отвращением, будто я была чем-то грязным, непригодным. — Ты что, за эту неделю жиром обросла? Распустилась? Это что за вид? Ты вообще способна еще на что-то, кроме как кокетничать с этими… тупыми горными троллями?

«Жиром». «Обросла». Слова вонзились, как отравленные иглы. И самое ужасное — у них была почва. Вчерашний вечер вспыхнул в памяти ярким, позорным кадром.

Я вернулась домой в странном, приподнятом состоянии после разговора с Кирой. Пустая, темная квартира меня не испугала — я привыкла. Но на столе, рядом с вазой, стояла та самая коробка. С тортом. Я подошла, приподняла крышку. Аккуратный, белый, украшенный шоколадным коньком. «Лучшая. Ждем возвращения». И глупая, милая записка с корявым почерком.

Улыбка сама растянула губы. Я села на край кровати, поставила коробку на колени. Запах ванили и бисквита щекотал ноздри. Голос в голове — голос тренера, голос всех диетологов мира — твердил: Нельзя. Сахар. Углеводы. Распустишься.

Но другой голос, тихий и усталый, прошептал: «Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Ты же заслужила. Хоть каплю нормальной человеческой доброты».

Я нашла маленькую пластиковую ложечку, оставшуюся от какого-то йогурта. Отломила крошечный кусочек от края, там, где не было надписи. Положила в рот.

Вкус был… небесным. Сладким, нежным, тающим. Он разлился по языку, согревая изнутри. Я закрыла глаза. Забыла про лед, про боль в лодыжке, про серебряную медаль в углу зеркала. Было только это мгновение сладкого, простого удовольствия. Я съела еще один кусочек. Потом еще. Небольшие, аккуратные. Но их было несколько.

Потом, придя в себя, я с ужасом отодвинула коробку, плотно захлопнула крышку и убрала в холодильник, подальше с глаз. Но чувство вины уже поселилось внутри — тяжелым, липким комом. И теперь Елена Викторовна, со своим хищным чутьем, уловила его. Уловила мой мимолетный проступок и раздула до размеров катастрофы.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать. Оправдаться, солгать, закричать. Но голос не шел. Горло было стиснуто тем самым комом.

И тогда раздался его голос. Ленивый, нарочито спокойный, пропитанный такой ядовитой вежливостью, что от нее мурашки побежали по коже.

— Ой, Елена Викторовна, простите великодушно, что вмешиваюсь в ваш… педагогический процесс, — начал Марк, не меняя позы. Он говорил медленно, растягивая слова, будто размышлял вслух. — Просто не могу не выразить восхищение. Вы, я вижу, настоящий эксперт в… визуальной оценке физической формы.

Он позволил себе легкую, снисходительную улыбку, окинув ее фигуру оценивающим взглядом. В воздухе повисла натянутая, невероятная тишина. Даже дыхание замерло. Я видела, как спина Маяковской выпрямилась, стала деревянной.

— А не просветите неуча, — продолжал он с искренним, почти детским любопытством в голосе, — с какого перепуга в фигурном катании главным мерилом мастерства стал обхват талии, а не, скажем, сложность прыжка? Или это у вас такая инновационная методика — довести спортсмена до нервного срыва, чтобы он от стресса вес сбросил? Гениально, надо запомнить. Может, и нам в хоккее попробовать — перед матчем капитана отчитать за лишнюю сотню грамм?

Это было неслыханно. Это граничило с безумием. Я уставилась на него, забыв на секунду про тренера, про боль в запястье, про все. Восхищение — дикое, неконтролируемое — смешалось с ужасом за последствия. Но больше всего — с благодарностью, горячей и щемящей, которая подкатила к горлу.

Елена Викторовна повернулась к нему так медленно, будто шею смазывали ржавым маслом. Ее лицо было маской из белого мрамора, только глаза горели черным, бездонным пламенем.

— Это не твое дело, щенок, — прошипела она, и каждый слог был отточен, как бритва. — Иди и займись своей примитивной возней. Бейся головой об лед — для этого ты и создан.

— А я как раз ею и занимаюсь, — парировал Марк, и его улыбка стала шире, опаснее. — Просто вижу ситуацию «один против всех». Даже в нашей «примитивной возне» это считается неспортивным поведением. Мы хоть на площадку выходим в равных составах. А вы тут в одного весь запас яда выплескиваете. Не по-чемпионски как-то.

Я видела, как тонкие ноздри Елены Викторовны раздулись. Видела, как ее пальцы, все еще впившиеся в мое запястье, задрожали от бессильной ярости. Она метнула на меня последний взгляд — взгляд, обещающий, что этот разговор еще не окончен, что я заплачу за это публичное унижение втройне. Затем резко разжала пальцы.

— Кончай день, Лебедева. И подумай хорошенько, стоит ли тебе вообще сюда возвращаться, — бросила она через плечо и, не глядя больше ни на кого, развернулась и четким, громким шагом направилась к выходу. Дверь за ее спиной захлопнулась с таким грохотом, что вздрогнули стекла на трибунах.

Наступила тишина. Глухая, оглушающая. Потом ее нарушил короткий, довольный смешок Марка.

— Фух, пронесло. Думал, сейчас шайбой в лоб получит.

Я обернулась к нему. Адреналин, сковывавший меня все это время, начал отступать, и на смену ему пришла дрожь — мелкая, неконтролируемая, от плеч до коленей. И гнев. Чистый, направленный гнев.

— Зачем ты это сделал? — вырвалось хрипло и предательски дрожаще. — Кто тебя просил вмешиваться?!

Он поднял брови, изображая удивление, но в уголках глаз играли чертики.

— Вот так благодарность. Я, можно сказать, рыцарь на белом… ну, на черном коньке. А ты…

— Это мои проблемы! — перебила я, делая шаг к нему. Слезы, клокотавшие где-то внутри, грозились прорваться наружу, и я изо всех сил сжимала веки, чтобы этого не случилось. — Мои и ее! Ты только все усугубил! Теперь она меня возненавидит еще сильнее!

— А разве не ненавидела и так? — парировал он спокойно, слегка наклонив голову. — По-моему, теперь у тебя просто есть союзник. Ну, или еще одна проблема. Как посмотреть.

— Безумный… — прошептала я, отворачиваясь и проводя ладонью по лицу. Запястье все еще ныло.

— Возможно, — он легко оттолкнулся от борта и подкатил ближе, сокращая дистанцию. Движение плавное, хищное. — Но раз уж я влез, то влез по уши. Что было — то было. Или ты хочешь, чтобы я извинился за то, что не дал тебя растерзать?

Я подняла на него взгляд. Он был совсем близко. Слишком близко. Чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом льда, пота и чего-то еще — чистого и мужского. Его зеленые глаза изучали мое лицо с такой пристальностью, что захотелось отступить. Но я не сделала этого.

— Спасибо, — наконец выдавила я, отвернувшись и скрестив руки на груди, будто пытаясь закрыться.

— Что-о? — он приложил ладонь к уху, наклонившись еще ближе. Дыхание коснулось щеки. — Не расслышал. Повтори, пожалуйста.

— Спасибо, — проговорила я чуть громче, скрипя зубами.

— Все равно не слышу! В ушах, наверное, от ее крика заложило!

— СПАСИБО! — выкрикнула я, развернувшись к нему лицом к лицу. И увидела его выражение — торжествующее, самодовольное и до ужаса довольное собой. Он все слышал с самого начала. Черт.

На его лице появилась новая ухмылка — хитрая и многообещающая.

— Благодарность принимается. Но на словах как-то скучно. Вот если бы ты завтра вечером встретилась со мной. Для приватной тренировки.

Я смотрела на него, не понимая.

— Что?

— Ты и я. Вечером, когда все тренеры и ваши принцессы разойдутся. Час, может, полтора. Потренируемся без лишних глаз. Я могу договориться о ключах.

— Ты с ума сошел? — я даже рассмеялась — коротким, нервным смешком. — Чтобы я с тобой… И как мы это сделаем? Арену за нами не закроют.

— Закроют, если попросить правильно, — он пожал плечами, будто речь шла о пустяке. — Дмитрий Александрович иногда оставляет мне ключ для дополнительных тренировок. Если я скажу, что мне нужно поработать над точностью броска в одиночку… он не откажет.

— И он тебе просто… поверит? — спросила я с недоверием.

— Он мне верит в том, что касается хоккея, — ответил Марк, и в его голосе на секунду промелькнула какая-то сложная, темная нота. — Так что? Договорились?

Я смотрела на его самоуверенное, наглое лицо и на внезапно ставшую такой притягательной идею — быть на льду одной. Не под прицелом десятков глаз, не под тяжелым взглядом Маяковской. Просто лед, тишина и возможность дышать полной грудью. Риск был безумным. Но… заманчивым. Очень.

— Хорошо, — сказала я, протягивая руку. — Но только если ты придешь. Точно.

— Клянусь шайбой и клюшкой, — он взял мою руку, и его ладонь — теплая, шершавая — полностью накрыла мою. Пожатие крепкое, уверенное. — Тогда встречаемся здесь завтра, в восемь вечера. Не опаздывай, Птичка.

— Не опаздывай сам, Капитан, — парировала я, выдергивая руку. Напряжение между нами стало таким плотным, что можно резать ножом.

— А теперь, раз уж все равно выгнали, — он внезапно снова улыбнулся, и улыбка стала совсем другой — простой, почти мальчишеской, — давай прогуляемся? Есть тут одно место. Кофе у них божественный.

— Сейчас? — я растерянно посмотрела на свою тренировочную форму, потом на него.

— Ага. Рукой подать. Всегда мимо проходил, думал — надо как-нибудь зайти. А «как-нибудь» так и не наступает. — Он снова потянул меня за руку к выходу с арены.

— Марк, стой! — я вырвалась. — Мы в коньках! И в потной форме!

Он остановился, почесал затылок, и на его лице появилось редкое выражение глупой растерянности.

— Точно… Эх. Ладно. Тогда переодеваемся и снова здесь, через десять минут! Держись, я быстрый!

Он развернулся и почти побежал к мужской раздевалке — коньки громко цокали по полу. Я невольно усмехнулась. Эта резкая смена — от наглого задиры к смущенному парню — была… обезоруживающей.

В женской раздевалке было пусто и тихо. Я села на деревянную лавку и начала медленно, тщательно развязывать шнурки. Улыбка не сходила с губ, и это пугало. Пугало, потому что было неуместным. Только что меня публично унизили, только что я нажила себе смертельного врага в лице тренера, а я… улыбаюсь. Из-за какого-то хоккеиста с зелеными глазами и спасительной наглостью.

Я переоделась в простые черные лосины и серую объемную толстовку, надела кеды. Подошла к зеркалу. Лицо бледное, но глаза… глаза горят. Не от слез. От какого-то странного, нового возбуждения. Я быстро собрала волосы в небрежный хвост и вышла.

Он уже ждал. Стоял у выхода, прислонившись к стене, уткнувшись в телефон. Другая рука нервно проводила по темным, все еще влажным от шлема волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди. Вид был таким… сосредоточенно-неловким, что у меня снова ёкнуло внутри.

— Я готова, — сказала я тихо.

Он вздрогнул, поднял голову. Взгляд скользнул по мне с ног до головы — быстрый, оценивающий — и снова появилась та хищная искорка, но тут же погасла.

— Отлично. Пошли.

Он снова протянул руку. Я посмотрела на нее, потом на его лицо. И, пересилив секундную нерешительность, положила свою ладонь в его. Он аккуратно сжал — не так, как на льду, а мягче, — и повел к выходу.

Осенний вечер встретил холодным, промозглым дыханием. Я непроизвольно съежилась, ветер пробирался сквозь тонкую ткань толстовки. Марк тут же остановился. Высвободил руку, снял с себя черную, слегка поношенную худи на флисе и, не дав слова сказать, накинул мне на плечи.

— А ты? — удивленно выдохнула я, утопая в тепле и его запахе — чистого мыла, свежего пота и чего-то древесного.

— Я огнеупорный, — он махнул рукой, снова взял меня за руку и потянул за собой. — Да и мы уже почти пришли.

Мы свернули в небольшой переулок, и через пару минут он остановился перед невзрачной дверью с вывеской «Кофейня «У катка»». Внутри оказалось крошечно, уютно и очень тепло. Стены цвета теплого дерева, несколько маленьких столиков, мягкий свет ламп под абажурами и тихая инструментальная музыка. Запах — божественный: густой аромат свежемолотого кофе, ванили и сдобы.

Мы заняли столик в самом углу. Я скинула с плеч его худи, но он тут же перекинул ее через спинку моего стула. Меню было небольшим, но от изображений десертов у меня засвербело под ложечкой.

— Что будешь? — спросил он, листая свою копию.

— Не знаю… наверное, просто американо, — пробормотала я, скользя взглядом по фото бисквитов и чизкейков.

— Расслабься, — он усмехнулся, положив голову на ладонь и наблюдая за мной. — Здесь все для таких, как ты. Низкокалорийные десерты, альтернативное молоко. Владелица — бывшая гимнастка, знает толк. Так что выбирай смело.

Я с недоверием посмотрела на него, но его уверенность была заразительной. Я указала на маленький, изящный шоколадный десерт с ягодным соусом.

— Пожалуй, вот этот.

— Отличный выбор, — он кивнул, встал и направился к стойке.

Я наблюдала, как он разговаривает с барменом, жестом показывая на меню. Говорил что-то, и бармен улыбнулся, кивнул. Марк расплатился наличными, не глядя на сдачу. Меня кольнуло чувство неловкости. Я порылась в сумке, нашла деньги.

Когда он вернулся и сел, я протянула ему купюры.

— Держи. За меня.

Он нахмурился, будто я предложила ему что-то неприличное.

— Зачем?

— Как зачем? Это же я…

— Я тебя пригласил, — перебил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала сталь. — Я и плачу. Точка.

— Но так не…

— Никаких «но». — Он отодвинул деньги, и его взгляд стал твердым, почти сердитым. — Я сказал.

Я убрала деньги, чувствуя себя слегка обиженной, но в то же время… тронутой. Это была старомодная, почти забытая галантность.

Неловкое молчание повисло между нами, но продлилось недолго.

— Торт получила? — спросил он, глядя куда-то в сторону и потирая фалангу большого пальца.

— Да, — я улыбнулась, вспомнив. — Огромное спасибо. Он был очень вкусный. Хотя… — я не сдержала легкий смешок, — кто у вас там грамотей? Дурак просто написал «от хакнистов».

Он резко откашлялся, и его уши покраснели. Он уставился в стакан с водой, который только что принесли.

— А, да… это… я не видел. Артем, наверное, писал. Он у нас за главного по… креативу. А торт понравился?

— Очень. Хотя… — я вздохнула, — за него мне сегодня немного влетело. Но оно того стоило.

В этот момент к нашему столику подошли с заказами. Мой десерт выглядел еще аппетитнее, чем на картинке. У Марка — большой капучино и кусок плотного, темного бисквита с орехами. Я украдкой посмотрела на его тарелку. Выглядело… сытнее. Вкуснее.

Заметив мой взгляд, он прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку.

— Что? Хочешь попробовать? — он подвинул свою тарелку ко мне.

Меня охватило смущение.

— Можно?

— Конечно, — он кивнул.

Я взяла свою маленькую ложку и осторожно отломила крошечный кусочек от его бисквита. Вкус был глубоким, ореховым, не таким приторным, как мой шоколадный. Настоящий.

— Вкусно, — призналась я.

— Рад, что тебе нравится, — он улыбнулся. — А мне можно?

— Конечно, — я подвинула к нему свою тарелку.

Он так же аккуратно, кончиком ложки, взял немного моего десерта. Его взгляд был прикован ко мне, а не к еде. Он попробовал и одобрительно кивнул.

— Неплохо. Но сладко.

Время текло странно. То стремительно — когда мы спорили о музыке, о разных видах спорта, о глупостях. То замирало — когда наступали паузы, и мы просто сидели, попивая кофе, украдкой наблюдая друг за другом. Я расслабилась. По-настоящему. Позволила себе смеяться громко, жестикулировать, не думать о калориях, о позе, о том, как я выгляжу. Это было так непривычно и так… легко.

Когда мы наконец вышли, было уже темно, и город зажег вечерние огни. Он проводил меня до моего переулка.

— Может, все-таки провожу до подъезда? — спросил он, засовывая руки в карманы джинсов. Без худи он казался выше и… моложе, что ли.

— Не стоит, — я улыбнулась, снимая с плеч его вещь и протягивая ему. — Ты и так слишком много для меня сегодня сделал. Спасибо. За все.

— Тогда… до завтра. В восемь, — он взял худи, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

— В восемь, — кивнула я.

Я развернулась и пошла, не оглядываясь, но чувствуя его взгляд на своей спине. В груди было тепло, несмотря на пронизывающий ветер.

Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. В квартире темно, тихо и пусто. Я не включила свет в прихожей, прошла в гостиную, к огромному панорамному окну. Город лежал внизу, мерцая тысячами огней, холодный и безразличный.

Но внутри меня горел свой, маленький, новый огонек. Огонек смелости, которую подарил мне сегодняшний вечер. И странного, щемящего ожидания. Я прижала ладонь к холодному стеклу и улыбнулась своему отражению в темном окне.

Завтра. Завтра будет лед, тишина и он. И это было страшно. И невероятно правильно.