Томление

Пролог. Из дневника Ани

3 апреля

Который день в ушах одни и те же песни на полную громкость

Голос, ставший таким родным, тембр заставляющий внутри трепетать какие-то струны. Как будто он тот самый, который знает про тебя все, тот, кто может вытащить тебя настоящую на свет, принять тебя такой, какая ты есть. Он поет про тебя, он поет про вас. Невозможно остановиться и не слушать.

15 апреля

Мы так стремимся к чувствам, которые испытывают герои созданных миров, но забываем, что их выдумали. Таких чувств не бывает. Невозможно так чувствовать.

Хотя это откуда-то придумали… Тогда почему этого нет? Почему тебя раздирает на куски от жестокой необходимости чувствовать так, но ты не можешь?

Потому что не знаешь, как. Потому что не умеешь.

Ты, твое тело, твой мозг и сознание не заточены на это — нет такой настройки.

Но почему же тогда тебя так рвет? Почему ты так хочешь познать это?..

А может бывает такое, просто мы забыли, как это.

Потому что все вокруг слишком легко. Нет драм, тем более нет эсхиловских трагедий.

Если нет такого чувства глубины падения, то откуда взяться чувству всепоглощающей страсти и любви?

Осталось только воспоминание, передающееся через поколение. Оно прорывается в творчество, но не в жизнь.

А тот, кто не может в творческую сублимацию вынужден жить трескаясь, разрушаясь под гнетом эха очень древних возможностей, которые теперь никому не доступны.

25 апреля

Больно.

Жар разносится от сердца, стучит так сильно.

Ждешь что что-то случится, потому что уже нельзя дальше быть в повседневности.

Из строчек складывается страх, хаос и желание.

Его голос как проводник.

Но опять недостаточно!

Почему всегда недостаточно? Что нужно сделать, чтобы было достаточно?

Условности сильны. Ты не можешь до конца порвать с ними, они пропитали тебя, полностью сформировали.

Но кто сказал, что что-то изменится, если ты порвешь узы условностей?

А в самые уязвимые моменты выплывают картинки высокой сочной травы, густого зеленого леса, пахучего желтого сена, поля, красочные лужайки, мощеная дорога…

И везде незримо ты и он.

Ты настоящая и открытая, такая, какая задумывалась.

Вот только прошлое это или будущее?

А может вообще несостоявшееся, потому что ты уже свернула не туда?

1 мая

Все по-прежнему.

Пустота

И только его песни, как маяк…

5 мая

Слезы появляются также внезапно, как и боль внутри меня. Я не понимаю ее природы, как и не понимаю о чем плачу. Пытаюсь остановиться и понять.

Может быть так влияют звучащие в наушниках слова песни?

Но какие струны души они задели, как вызвали эти чувства?

Эти слезы.

Они оплакивают?

Оплакивают меня несостоявшуюся?

Оплакивают прошлую жизнь?

Оплакивают то, что случается прямо сейчас со мной, но где-то в другом мире?

Я не знаю.

Внутри открывается черная дыра пустоты.

С недавних пор она появляется с завидным постоянством. Хотя быть может была всегда, просто я ее не ощущала. Она затягивает в пучину невозможности.

Невозможности быть тем, кем мне должно быть. Невозможности жить там, где мне должно жить. Невозможности любить того, кого мне должно.

Я не знаю, как выглядят эти должно. Ни одно из них.

Меня будто заперли в клетке, оставили такой как есть, но что-то важное закрыли, заставили забыть.

Почему же я вспомнила об этом сейчас?

Зачем мне это?

Запись без даты

Ощущение чего-то тягучего. Томление совсем рядом, где-то за легкой завесой. Так хочется ее отдернуть, чтобы окутало тебя полностью, поглотило, захватило, утянуло…

Томление - такое забытое, но емкое слово.

То, что предшествует.

Что дарит ту самую жизнь.

Ради чего все и затевается.

Томление...

Оно ведь лучше эйфории.

Потому что тебе уже хорошо. Ты уже совсем другой в этом состоянии, а впереди только лучшее и оно еще будет и будет…

Как хочется бежать дальше!

Как хочется застыть в этом состоянии!

Застрять, завязнуть, стать неспешным и в то же время сорвать все замки, разорвать все условности, отдаться страсти — и все это в один миг.

Оно наполняет тебя, открывает тебя, делает настоящим: тем, кем ты не позволяешь себе быть в другие моменты и когда этот миг пройдет, ты снова себе не позволишь.

Томление делает границу ближе. Шелест занавеси становится ближе. Тебя обдает воздухом от ее колыхания.

Но как?

Как отдернуть ее?

Что нужно сделать, чтобы провалиться туда — на другую сторону?

Невозможность этого, непонимание сводит с ума…

Откидывает в ту обыденность, где ты не хочешь быть

ведь в ней нет томления

нет тебя настоящего...

Глава 1. За завесой

Огни города манят вперед. Там жизнь. Там, наверное, станет ясно, что случилось и как я тут оказалась. Вот только что-то в этих огнях меня смущает даже в том растерянном состоянии, в котором я нахожусь. Начинаю двигаться по направлению к городу и его огням, по пути пытаясь прислушаться к себе и понять, что же не так.

Вообще-то это сложно, прислушаться к себе. Кто и когда последний раз слушал себя? Мы все время заняты делами, все время куда-то спешим. Мы слышим приходящие уведомления, но не друг друга. И не себя. Мы платим за то, чтобы понять свои чувства, осознать их, пощупать.

Только так не получается. Не работает.

Настоящие чувства — бунт.

Вызов системе.

Диссонанс, который разрушает старое, чтобы дать выход новому.

Странные мысли, не совсем свойственные мне мысли. Почему я вообще думаю об этом?

И что же не так с этими огнями?

Внезапно я споткнулась и чуть не растянулась на траве, когда тот самый диссонанс взорвался внутри меня - эти огни слишком низкие!

Да, расстилающийся передо мной город был ярким, кричащим, но огни не уходили ввысь. Их свет не представлял собой куполообразный нимб, который обычно покрывает города, ограждая их от звезд.

Неужели это не город?

Сердце помчалось вскачь, голова закружилась, глаза наполнили слезы, дышать стало трудно, почти невыносимо.

Стоп!

Нельзя поддаваться панике сейчас, я здесь одна и никто не сможет мне помочь.

Дыши, Ани, дыши.

Ведь если это огни, то там есть люди, полиция в конце концов, телефоны и понимание, где я. Это лучше, чем если бы около того злосчастного дерева, где я очнулась, на многие километры вокруг оказались поля или леса.

Дыши, Ани, дыши!

Понемногу я смогла выправить дыхание, а потом и вздохнуть полной грудью.

Надо же, со мной такое впервые. Интересно, так выглядит паника? Я не хочу больше испытывать такое чувство.

В глубине души что-то шевельнулось и пронеслось эхом вопроса: “Ты уверена?”

Оставшуюся часть пути до этого загадочного “негорода” я провела в мыслях о том, как же очутилась там, где очутилась. Пыталась воссоздать весь день по деталям, но неизменно натыкалась на пустоту там, где просто шла по дороге в магазин из своего дома. Рядом со мной не было ни души, чтобы заподозрить разбойничьи намерения, да и место для них слишком открытое и время суток слишком уж светлое.

Но когда я подошла к своей цели, все мысли разом вылетели из головы, а я встала как вкопанная. Подозреваю, что в лучших традициях комичных моментов, рот я тоже открыла, что совершенно точно не осознавала.

Я совсем ничего не осознавала, т.к. в голове набатом била только одна мысль:

"Как это?"

Передо мной была речка. Вода столь кристальная, что можно рассмотреть каждую песчинку на дне.

Я вздрогнула.

Ведь рассмотреть тени или отражения окружающего мира не выходило - зеркальная гладь, не была зеркалом.

Чуть горбатый каменный мост через речку, напоминал о том, как давно живёт мир, и что не все артефакты способны разрушиться под весом времени.

На другом берегу взору предстала каменная же стена, высотой метров пять и большие толстые деревянные ворота, обитые железными прутьями, будто их только вчера приладили, так они сверкали новизной.

Ворота были приоткрыты, в них вереницей пропускали то всадников на лошадях, то телеги, запряженные теми же лошадьми, то машины.

Ну как машины.

Как из 19 века машины, как будто их только придумали. Черные, скорее экипажи, чем машины, стояли, нервно подрагивая от работающего мотора, пока одетый в какие-то доспехи человек, проверял бумаги у водителя.

Я моргнула.

На боку, видимо, у стража порядка при этом натурально висел автомат. Он находился рядом с рукой стражника, чтобы было его легко перехватить в случае надобности.

И в этом несовершенном действии затаился вопрос: “А что же должно произойти, чтобы здесь нужно было схватиться за автомат?”

Я стояла и глазела. В голове мысли путались, превращаясь в перекати-поле и катясь по пустынной земле. Я не могла осознать то, что вижу перед собой, принять и понять, как это возможно и что я, именно Я делаю ТУТ.

Не знаю, сколько простояла, пока рядом со мной не выросла мужская фигура. В своем нормальном состоянии я бы подумала и описала его, как лондонского дэнди. Именно так я их представляла, когда читала книги. Но я не была в нормальном состоянии, я вообще как будто сейчас не была, поэтому мало обратила внимание на его вид, его цилиндр на голове и вычурную трость в руках. Важным стало только лицо с мягкой улыбкой и глаза, лучащиеся добротой и какой-то отцовской заботой.

Бархатистый голос обратился ко мне:

- Знаете, вы сейчас очень четко иллюстрируете, что первое впечатление никогда нельзя повторить.

Он на мгновение замолчал, а потом доверительно продолжил будто рассказывает большой секрет:

- И мне всегда жаль, что это так. Но я помню все свои первые впечатления и согласен с вами, Чаргород восхищает и оставляет не только без слов, но и без мыслей.

В его голосе не было угрозы или предупреждения, он был утопающе мягким и при этом оставлял стойкое убеждение, что передо мной человек, которому не перечат.

Улыбнувшись еще шире, он снял перчатку со своей правой руки, блеснул серый камень на кольце указательного пальца, протянул мне руку:

- Сэр Генри Угольщиков, известный также как Канцлер. Рад знакомству.

Я снова моргнула, неприлично уставилась на него, раскрыв глаза и пытаясь осмыслить нелепицу его имени. В голове медленно и протяжно звучало:

"Генри... Угольщиков... Канцлер..."

Сэр Генри при этом, ничуть не смутившись, продолжал мягко и по-отечески смотреть на меня, не опуская руки и ожидая, когда меня отпустит, как он сказал, "первое впечатление".

А я была в ужасе. Мысли начали носиться со скоростью победителя гонок на болидах, никак не желая принять действительность. Однако, его расслабленная улыбка, глаза, поддерживающие и как будто понимающие все то, что со мной произошло, и настойчиво протянутая в приветственном жесте рука произвели нужное воздействие. Исходящий от него тонкий запах хвойного леса и апельсина довершил картину и помог несколько расслабиться.

Я сосредоточилась только на его лице, глазах и понятных мне словах, которые он сказал, предпочитая игнорировать бессмыслицу его имени и приставку "сэр". Мало ли какие причуды были у родителей человека или у него самого. Наконец, протянув свою слегка дрожащую руку, я немного сдавленно проговорила:

- Ани Мерцалова, очень приятно, - тело легонько закололо, словно мое имя пришпилило меня к этой реальности, как пойманную бабочку к стенду.

Его рука была невероятно нежной, а легкое, невесомое, но властное пожатие почему-то заставило окончательно расслабиться и почувствовать себя в безопасности, поэтому я также тихо, но уже с большей уверенностью спросила:

- Сэр Генри, простите, вы сказали, что это Чаргород? Он слегка поморщился, когда я обратилась к нему по имени.

- Прошу вас, милая Ани, просто Канцлер. Приличия требуют полного представления, но я все же предпочитаю свое прозвище. Оно лучше отражает меня и мою суть.

Мягко улыбнувшись и чуть склонив голову набок, он внимательно посмотрел на меня, словно то так, то этак пытался приложить к этой реальности, примерить подходит ли этот декор к интерьеру:

- Верно, это Чаргород. И, если честно, ваш вопрос, несколько обескураживает и интригует одновременно. Как вы не можете знать, что такое Чаргород и при этом стоять на его пороге?

Я замялась.

Что я могу сказать этому человеку? И нужно ли вообще ему что-то говорить? Ведь я его совсем не знаю и, несмотря на его располагающее к себе лицо, могу ли доверять? Вот только я города такого не знаю. И очень даже сомневаюсь, что он у нас есть вообще, особенно с крепостной стеной и охранниками в доспехах с автоматами. Да и название — Чаргород — будто мы в сказке какой.

Может, я сплю?

Может, это реконструкторы?

А может, и вовсе умерла?

Я сглотнула. Перед глазами пронеслись все возможные и невозможные варианты, которые я когда-либо видела в кино или читала в книгах. Ничто из этого сейчас не могло помочь мне определить, как мое местоположение, так и мое положение.

Одно я знала точно - это не сон, у меня не бывает таких снов. Слишком связно, слишком осязательно. И невзирая на дикий страх неизвестности, слишком мне уютно здесь, где бы это здесь ни находилось.

Сэр Генри или Канцлер чутко наблюдал за моим лицом, так же о чем-то размышляя. Он первым пришел к какому-то умозаключению и со стальной решимостью неспешно протянул:

- Ани, если не ошибаюсь, вам нужна помощь, и я могу ее предложить. Не уверен, насколько решаема ваша проблема и захотите ли вы ею делиться, но если вы не знаете, что стоите на пороге столицы нашей замечательной Руславы, то и остановиться вам явно негде. А в этом уж я точно могу помочь.

Я вновь удивленно посмотрела на него, отреагировав на неизвестное наименование по всей видимости страны или королевства или черт знает чего, но явно не существующего в моем измерении и сознании.

Господин Угольщиков ждал моего ответа.

И что мне оставалось?

Пуститься в размышления, почему неизвестный джентльмен так проникся чужой бедой?

Какая выгода ему помогать непонятной, возможно, сумасшедшей девушке? Признаюсь, это были соблазнительные темы для обдумывания, только в тот же миг сердце болезненно сжалось, и я четко осознала, что нахожусь в неизвестном мне мире.

Я стала снова проваливаться в жгучую панику, но тут посмотрела в серые глаза моего собеседника, отливающие каким-то странным оттенком, и внезапно успокоилась. И также внезапно поняла, что у меня есть для него четкий ответ.

Даже будь этот человек маньяком или злой ведьмой, я тут одна и совершенно не понимаю, где это тут находится, поэтому приму любую помощь, которая сама пришла мне в руки.

Я длинно выдохнула, сжимая в руках подол своего платья, и проговорила:

- Сэр Канцлер, вы совершенно правы в своих выводах. Я не знаю, где нахожусь, и, по всей вероятности, мне очень не помешает помощь от человека, который не против ее предложить. Я очень надеюсь вас не сильно обременить, но мне действительно нужен кров и информация о вашем городе.

Сама не знаю почему, я старалась говорить, как можно подробнее и использовала, как мне казалось, максимально вежливый и чопорный тон под стать образу моего собеседника:

- Могу вас уверить, что я совершенно точно не обладаю злым умыслом и не принесу вам бед и неприятностей. Своей же историей, если таковая вообще есть, искренне поделюсь.

Господин Угольщиков ухмыльнулся:

- Сэр Канцлер. Так меня еще никто не называл

Я виновато опустила глаза, а он продолжил:

- Но вообще-то мне нравится, нужно попросить, чтобы впредь ко мне только так и обращались.

Он широко улыбнулся мне и подмигнул.

- Что касается чистоты ваших помыслов, - он сделал многозначительную паузу, и я подобралась, понимая, что ему, как и мне, не стоит верить на слово человеку, которого впервые видишь, - так вот, я довольно хорошо разбираюсь в людях и понимаю, что вы точно не будете представлять для меня или моей семьи опасности. И вообще мне кажется, мы подружимся. Так что, Ани, прошу в мою машину, покажу вам наш удивительный Чаргород.

Глава 2. Шейкер

Это совершенно точно был автомобиль, сошедший с фотокарточки начала XX века, а может и самого XIX. Черная машина заставила затаить дыхание, пока передо мной открывали дверцу, потянув за ручку в центре. С осторожностью я залезла внутрь этого ретро экземпляра и оцепенела. Хотелось воскликнуть: "Она больше внутри, чем снаружи!"

Салон - белый, но не кипельный, не больничный.Цвет мягко подбирался к бежу, но еще оставался белым оттенком. Длинные кожаные сидения с двух сторон, как в королевской карете.

Стоп.

Точно кожаные?

Я с недоверием еще раз провела рукой по обивке рядом с собой. Пальцы почувствовали бархатистую поверхность: мягкая, немного утопающая, если надавить, но не холодная и шероховатая. Не кожа. Только глаза мои определенно видели под пальцами белую кожу.

"Кожа пахнет," — решила я и глубоко втянула воздух носом. Меня окутал легкий, приятный, но совершенно неизвестный запах. Будто скрестили хвойный лес с апельсиновым садом и искупали все это в солнечном море.

Не понимая, какому же чувству верить, я решила оставить в покое обивку сидений и сосредоточила взгляд на закрытой двери.

Дверь напомнила приборную панель космического корабля: вниз от стекла располагались разного размера, вида и цвета кнопочки, рычажочки и даже цепочка.

Наученная опытом и не доверяя одним лишь глазам, я протянула руку, чтобы ощутить каждую ее выпуклость. Дверь наградила меня невероятной какофонией ощущений, потому что каждая кнопочка и рычажок осязались по своему: что-то было удивительно мягким, что-то будто высечено из камня, какая-то кнопка напомнила мне о граненом алмазе, цепочка же на ощупь оказалась и вовсе веревкой.

Из неразберихи ощущений и глубокого исследования этой реальности на всех уровнях чувств меня выбил слегка виноватый голос сэра Генри:

- Понимаю, что вся эта помпезность и погоня за последними новинками может характеризовать меня, как человека увлекающегося. Возможно, где-то так и есть. Но не судите строго, Ани, автомобили — это мое хобби. Дорогое — да, и в то же время мотивирующее лучше работать, - мой собеседник задорно ухмыльнулся, хотя весь остальной его вид продолжал источать неловкость за то, что я с такой придирчивостью изучаю его "дорогое хобби". Видимо, я нашла уязвимое место моего спасителя и, не желая более его смущать, вложила в свой ответ всю восторженность, какую только смогла в себе найти:

- Прекрасный, просто изумительный автомобиль!

Сэр Генри заметно расслабился, сбросив напряжение со своих плеч:

- Спасибо, Ани. А теперь в путь. Покажу вам свой дом.

Сердце помчалось вскачь, когда мы медленно подъезжали к воротам Чаргорода. Ворота раздвигались со скрипом, тяжелые деревянные створки словно сдерживали дыхание, пропуская нас внутрь. Мир вокруг будто замер в ожидании.

Вот она - точка невозврата.

Я ясно ощутила, что оказавшись за воротами, закрою себе доступ к прошлому. У меня не будет дороги обратно. Я безвозвратно потеряюсь.

На кончиках пальцев собрался едкий холод, горло сжалось в попытке крикнуть: “Остановитесь!..”

В этот момент мы пересекли ворота и оказались на широкой площади, окруженной разноперыми домами Чаргорода.

Паника мгновенно отступила, будто ее выключили. Мышцы расслабились, я глубоко вздохнула.

Что за глупости у тебя в голове?!

Если ты как-то сюда попала, то и выбраться отсюда сможешь!

Я посмотрела в окно невероятного автомобиля на неизвестные мне улицы, дома, людей, которые прогуливались по тротуарам. Было сложно сосредоточиться, потому как я до сих пор отрицала очевидное и не могла понять, как оказалась здесь, хотя еще сегодня утром проснулась в своей кровати в своей квартире.

Вдруг в сознании возник и завис вопрос:

“Зачем?”

Возможно, в этом что-то есть?

Возможно, правильнее будет узнавать не то, как я здесь оказалась, а зачем я тут оказалась?

Я недовольно цокнула про себя.

Мало того, что мысли в последнее время посещают странные, думаю, я какими-то новыми для себя словами и категориями, так еще и пытаюсь найти скрытые и невероятные смыслы в обычных вещах. Правда вот, моя нынешняя ситуация никак не подходила под определение "обычной".

Утонув в своих бессвязных размышлениях, я поздно заметила, как внимательно разглядывает меня Канцлер. Я смутилась, понимая, что он хотел бы знать мою историю и не понимая, могу ли я ее рассказать, как есть, чтобы он не принял меня за городскую сумасшедшую или плохую врунью.

Канцлер улыбнулся одними кончиками губ и проговорил:

- Ани, трудно решить все свои проблемы за одну короткую поездку. Позвольте вас отвлечь? Проведу для вас небольшую экскурсию, пока мы едем к моему дому.

Я благодарно кивнула:

- Буду признательна, сэр Генри.

Он поморщился:

- Ани, я просил, Канцлер, просто Канцлер. Ну или сэр Канцлер, - он озорно подмигнул мне, припоминая мои же слова.

- Обратите внимание, мы сейчас проезжаем наш Центральный банк. Уникальное архитектурное сооружение, оставшееся со времен до самого Разделения и потому сохранившее свои свойства защиты. За столько веков его так и не смогли ограбить, хотя как-то даже конкурс устраивали ради этого. Вполне законный и официальный.

Я смотрела в окно на проплывающее мимо здание. Оно было впечатляющим, этакой монументальной архитектурой: огромное строение, высотой с хорошую колокольню, окна были только внизу, дальше оно представляло собой монолитную плиту, отливающую зеленым оттенком. Центральный вход был украшен парными колоннами высотой метра три, которые еще ярче выдавали его зеленый цвет.

Я повернулась к Канцлеру:

- Почему здание зеленое и окна только внизу?

- Зеленый — цвет денег и достатка, хороший выбор для банка, - он хохотнул. - Что касается, окон, выше расположено хранилище, которому окна ни к чему. Приватности сохранения того самого достатка не будет, - он снова хохотнул.

Я удивилась:

- Хранилище, уходящее вверх, а не под землю? Интересное решение.

- Под землю? Зачем хранить ценности под землей? Удивительные у вас идеи, Ани. Смею предположить, что под землей было бы больше шансов добраться до тех самых ценностей нечестным путем.

Я проглотила слова о том, что это у них тут удивительные идеи, ведь стены легко разрушить. А потом я вспомнила еще об одной странности в рассказе моего благодетеля и решила сменить тему.

- Сэр... - я вновь стушевалась под его строгим взглядом и поднятой бровью, - извините, Канцлер, вы сказали про разделение. А что это значит? Что за разделение?

Видимо, я сказала что-то не то или задала запрещенный вопрос, потому что сэр Генри замер и снова стал разглядывать меня с ног до головы с придирчивой дотошностью следователя, так будто наконец осознал свою ошибку и понял, что не стоило меня не только брать с собой, но и подходить ко мне также не стоило.

Я робко пролепетала:

- Простите, если это неприличный вопрос. Вы можете не отвечать. Просто я... - Я замялась, совершенно не понимая, как оправдаться и исправить ситуацию, когда ты даже не знаешь, в чем была неправа.

- Ани, это мне стоит просить прощения за свою недостойную реакцию. Право же, я не был готов услышать такой вопрос. Вы действительно не знаете, что такое Разделение?

Я вновь смутилась и осторожно заметила:

- Понимаю, что значит это слово — когда что-то или кто-то отделен друг от друга, часто без возможности слияния вновь. Но вы же наверняка имели в виду какое-то конкретное событие, которое так назвали. И, судя по вашей реакции, оно было значимым и знаковым, и все о нем должны знать. Все, кроме меня. Я правда не знаю, что для вас значит разделение, потому что я не знаю, где нахожусь. И мне кажется, это не только про город… а про мир в целом, - к концу своей речи я перешла на шепот и опустила глаза. Мне страшно было взглянуть на своего собеседника. Я боялась увидеть в них ужас от осознания моего сумасшествия или того хуже, иррациональный страх перед самозванкой, незнакомкой, которая может принести беды.

- Без возможности слияния вновь, - Канцлер задумчиво и протяжно повторил мои слова. А затем осторожно коснулся моего подбородка и приподнял его так, чтобы я взглянула на него. Его глаза по-прежнему источали отцовскую заботу, хоть и были подернуты дымкой беспокойства. Но, кажется, он не собирался обвинять меня в сумасшествии.

- Ани, давай договоримся, что перейдем на “ты”, хорошо?

Я судорожно кивнула, а он улыбнулся.

- Мне не терпится узнать твою историю и после я обязательно расскажу тебе, что такое Разделение. Но не думаю, что сейчас подходящее место, да и времени для таких разговоров нам явно нужно больше, чем осталось дороги до дома. Я вижу твое смятение, прошу тебя, перестань. Уверен, что когда мы поговорим и узнаем друг друга лучше, то все станет на свои места. А пока давай я тебе просто расскажу, что еще интересного мы проезжаем. Я ведь обещал тебе быть гидом.

Я смущенно улыбнулась и благодарно кивнула еще раз. Говорить было сложно. Он улыбнулся в ответ и начал рассказывать обо всем, что мы проезжали. Такой удивительной и интересной экскурсии у меня в жизни не было. Канцлер, кажется, знал историю не только каждого здания, но и каждого столба, стоявшего рядом с ним. Он лучился любовью к этому месту и под его неспешным рассказом я все больше и больше очаровывалась этим городом, его атмосферой и человеком, который сидел напротив меня.

За эту короткую поездку я обогатилась знаниями о некоторых архитектурных особенностях и истории зданий Чаргорода. Помимо увлекательной экскурсии я наблюдала совершенно невозможное смешение стилей.

Здания Чаргорода не просто были разными они будто были надерганы из всех эпох сразу. Город утопал в домах стиля классицизма и барокко, между ними стояли готические башенки и шпили рядом с которыми теснились зеркальные поверхности панорамных домов.

Греческого вида скульптуры соседствовали с искусными резными истуканами славянских корней.

Фонари, дарующие электрический свет, смешивались кое-где с улицами, освещенными полностью только факелами, а где-то и вовсе были странные длинные светильники, пропускающие в себе разряды разных цветов. Походили они больше на катушку Теслы, при этом не создавали шум и ярко освещали все вокруг.

Если уж говорить о странностях и смешении, то машина, в которой я сидела и которую по виду справедливо отнесла скорее к XIX веку, внутри вдруг оказалась совершенно бесшумной — мы ехали по брусчатке, но я не ощутила на себе ни одного толчка.

В голове все это укладывалось плохо. Я не была специалистом в архитектуре, ничего не понимала в электричестве и машинах, но сейчас не могла прийти к другому выводу кроме одного: место, куда я попала, попрало все законы истории и времени. Оно содержало и смешало в себе все знакомые мне элементы когда-то бывших эпох и добавила к этому элементы до сегодняшнего дня невиданные.

Как будто кто-то взял всю историю и время, сложил в шейкер, а потом хорошенько его потрусил, перемешал и вылил обратно.

Прогуливающиеся вдоль дорог люди бесспорно выглядели под стать своим домам: такие же пестрые, как будто вышли из разных эпох, а некоторые вообще с обложек журналов про киберпанк или стимпанк или какой там еще бывает панк.

Если бы меня попросили выделить основные тенденции здешней моды, я бы не смогла этого сделать, потому что это было невозможно: оденьте, что угодно и на улицах Чаргорода вы легко затеряетесь.

Размышляя над этими непостижимыми для меня вещами, я заметила, что мы приближаемся к большому особняку, построенному в лучших традициях английской архитектуры XIX века. Только цвет у него был необычный. Он напомнил мне о кольце на указательном пальце Канцлера. Стены особняка отливали мягким серым оттенком с примесью перламутра, напоминая глаза его хозяина.

Жемчужно-серый.

Именно такое название мое сознание присвоило этому цвету, любезно появившись яркой вспышкой в голове.

Глава 3. Жемчужно-серый

Она была прекрасна, очаровательна, чудесна сама по себе, а уж в окружении своих мужчин совсем ошеломляла своей идеальностью. Если бы я была художником и мне нужно было изобразить богиню, то я бы написала ее. Аккуратная, хрупкая, женственная, нежная.

Я никак не могла ухватить отдельные части ее внешности, потому что она была цельным произведением искусства. Разве, что… глаза. Большие, окаймленные невероятно густыми, пушистыми ресницами. Их ореховый цвет привлекал своей золотистой мягкостью, при этом выделялась обводка зрачка - та была фирменного жемчужно-серого цвета.

Эта деталь так меня поразила, что я застыла прямо там с протянутой рукой. И принялась рассуждать, было ли это случайным совпадением, игрой природы или это приобретенное свойство, которое обязательно для тех, кто относится к роду Угольщиковых?

Пока эти занимательные мысли наводили шорох в моей голове, в реальности Клара слегка неуверенно протянула мне свою руку и пожала ее. Я запоздало осознала, что эта прекрасная богиня несколько минут назад сделала небольшой приветственный реверанс в мою сторону. Наверняка она приняла мой ступор с нелепыми мыслями за выражение настырности и решила не связываться со мной, ответив на мой, очевидно, здесь неуместный жест приветствия.

Я почувствовала себя полной дурой и жутко покраснела, пролепетав слова извинения. Клара же в ответ наградила меня поистине царской улыбкой, а потом задорно махнула рукой, мол, ничего страшного не случилось и извиняться не нужно.

Рядом с Кларой стоял мужчина примерно моих лет, он очень напоминал сэра Генри, а от матери перенял мягкость черт и глаза. И вот сейчас эти орехово-золотистые глаза с жемчужно-серой обводкой весело смотрели на то, как я сначала впадала в ступор перед его матерью, а потом упала в стыд перед ней же.

В его взгляде опасно полыхнули задорные огоньки, и прежде чем кто-то что-то успел сказать и представить нас, он упал передо мной на одно колено, протянул ко мне руку в театральном жесте и выдал:

- Вероятно вас принес волшебный ветер, вырвавшийся в форточку богов и добравшийся до наших грешных земель. Иначе не могу объяснить себе такого истинного очарования в человеческом обличье! О, прекрасная Ани, позволь быть твоим покорным слугой и сопровождать тебя везде и всюду в наших землях.

Он наслаждался своим выступлением, искренне веселясь, при этом не скрывая откровенного взгляда, который впитывал каждый изгиб моей фигуры. Краем глаза я увидела, как нахмурился Канцлер, но прежде чем он смог отчитать сына явно за неподобающее поведение, Клара легко, но ощутимо отвесила тому подзатыльник и обратилась ко мне:

- Ани, это наш любимый и единственный сын Лео. Именно потому что он любимый и единственный, он иногда позволяет себе неподобающее поведение. Если вы решите его сейчас проигнорировать, будете правы. Познакомитесь с ним, как положено, тогда, когда он вспомнит приличные манеры, - последние слова она произнесла чуть протяжно, строго смотря уже на сына.

Лео только хмыкнул, продолжая протягивать мне руку. Чем явно давал понять, что мое замешательство все еще можно повернуть против меня.

Я же неожиданно почувствовала невероятную уверенность: чертята, плясавшие в глазах молодого мужчины передо мной, мягкий тон его матери, а главное, ее такой семейный и уютный подзатыльник — в этот момент сняли с меня внутренние барьеры, на мгновение сделали меня частью их мира и семьи. Поэтому я искренне и широко улыбнулась Кларе, шагнула навстречу Лео, подходя к нему вплотную, и также, как он несколькими минутами ранее, резко и неожиданно упала на колени перед ним и, заключив его в объятия, притянула к себе. Когда я заговорила, мой голос был райским медом:

- Лео, я так долго ждала, столько прошла, чтобы наконец-то найти мужчину, готового боготворить меня. Конечно, я разрешаю тебе! Преклоняйся предо мной. Всегда!

Старшая чета Угольщиковых издала одновременный сдавленный хрюк, пока Лео пытался выбраться из моих объятий. Сэр Генри весело проговорил:

- Туше, Лео, туше.

И разразился звонким смехом, к которому присоединилась Клара. Я ослабила хватку и выпустила Лео из своих рук.

На меня тут же уставился полный восторга взгляд и со словами "Это мы еще посмотрим", Лео проворно подскочил, резко шагнул, подхватывая меня на руки. Меня окутал уже знакомый запах хвои, цветов апельсина, к которому примешивались нотки солнечного моря. Я взвизгнула от неожиданности и вцепилась в его плечи, а Лео, как ни в чем не бывало, развернулся и направился прочь из гостиной со мной на руках. Я только и могла, что смотреть на еще больше развеселившуюся чету Угольщиковых через плечо их сына и ловить себя на странном ощущении комфорта, безопасности и дома.

Лео внес меня в столовую и только там опустил на пол. Я немного успела прийти в себя и даже продумала ответ на его выходку. Поэтому, оказавшись на твердом полу, отошла от него на безопасное расстояние, сделала легкий реверанс, надеясь, что тот получился приличным, и проговорила:

- Благодарю за столь изысканную доставку меня на место. Надо как-нибудь повторить.

Лео хохотнул, обернулся к отцу и весело спросил:

- Пап, а ты где нашел этот бриллиант и почему нашел ее только сейчас? Сколько времени потрачено на поиски идеальной девушки впустую.

Я напряглась, уже ругая себя на чем свет стоит за то, что перегнула палку и судорожно пытаясь понять, как выбраться из паутины этого внезапного флирта без последствий. Подошедший Канцлер до сих пор широко улыбался:

- Если хочешь поискать в этом месте еще бриллианты, то их там больше нет. И я сомневаюсь, что бывают подобные. Кажется, мы заполучили уникальную драгоценность. Не так ли, Ани?

Я напряглась еще больше. Он явно намекал на мою иноземность, хотя тут скорее нужно было говорить об иномирности. На меня смотрели три пары глаз, сгорающих от любопытства. "Ну все, это конец," - подумала я и глубоко вдохнула, набирая воздуха и призывая все свои силы к рассказу. Но тут вступила Клара:

- Нет и нет, мальчики! Никаких сложных разговоров, пока мы не покормим нашу гостью.

- Мама, с чего ты взяла, что разговор будет сложным? - удивленно проговорил Лео.

- Мальчик мой, ты же сам сказал, что Ани - бриллиант, а Канцлер подтвердил, что еще и уникальный. Как думаешь, у таких девушек будет простая незамысловатая история для обычного ужина? - она произнесла это таким тоном, будто объясняла ему, что совать руку в кипяток, это плохая идея.

На миг взгляд Лео стал очень серьезным и испытывающим, но этот миг закончился так быстро, что я подумала, мне это почудилось, потому что вот он передо мной тот же озорной взгляд, только с еще большим горящим интересом.

Лео протянул:

- Мама, ты бесконечно мудра и права. Так давайте же быстрее есть, пока мое любопытство не успело съесть на ужин меня.

Глава 4. Слои

Между нами начали бегать слуги, накрывая на стол. Казалось их целая армада, но стоило немного присмотреться, то я поняла - их всего двое.

Это было удивительно.

Это было непонятно.

Вот же они: спокойно ходят с блюдами в руках к столу и обратно уже чуть быстрее, чтобы принести следующее, но стоило отвести взгляд, то это движение превращалось в полет роя пчел.

Как не сойти с ума в этом мире?

Почему здесь все так похоже и понятно и в то же время так неправильно и неизвестно?

Что я тут делаю?

Что мне делать?

Или это обман зрения? Волнение?

Прислушалась к себе.

Ничего.

Никакого волнения.

На всякий случай я не отводила взгляд от этих двух, чтобы не потеряться от диссонанса ощущений и зрительного восприятия.

Ко мне подскочил Лео, схватил за руку и бесцеремонно потянул за собой. Меня будто вырвали из смолы. Его рука была горячей и нежной. Он был как маяк, как якорь в буре ощущений, которые обрушились на меня. И я безропотно подчинилась ему.

Лео подвел меня к белому деревянному стулу с серой бархатной обивкой, отодвинул его, галантным жестом предложил сесть. Что я и сделала, пытаясь не думать о том, что чувствуют мои пальцы, прикасаясь к скатерти или стулу.

Я благодарно улыбнулась Лео, получив в ответ обжигающий взгляд ореховых глаз с жемчужно-серой обводкой.

Что же мне с тобой делать, Лео?

И нужно ли что-то делать?

Сбегая от непрошенных мыслей, я осмотрела стол.

Помещение наполнялось соблазнительными запахами. Перед моими глазами — чудесные блюда, которые так и жаждут, чтобы их попробовали. Рядом приятные люди, их негромкий разговор льется словно течение неспешного ручейка. Все это сейчас лишь фон, размытый калейдоскоп реальности в уголке моего глаза.

Я смотрю на огонь свечи, что стоит передо мной.

Меня пленяет этот непостоянный танец огня, развернувшийся под аккомпанемент легкого движения воздуха. Я различаю все оттенки горящей искры, все ее слои. Я похожа на этот огонь.

Оказалось, что я тоже состою из слоев. Только в отличие от огня свечи, я не знаю, сколько их во мне скрывается. Это так странно, что я чего-то о себе не знаю.

Все началось еще там, в моем мире…

Когда во мне злой потребностью проявилась необходимость слушать только одного исполнителя.

Наваждение.

Потом появились эти несвойственные мне размышления, которые приходилось выплескивать в рваные записи в дневнике.

Иначе боль.

Теперь я здесь и должна быть потеряна, испугана. Однако этого нет.

Может быть придет позже?

Может быть это шок?

Или же это — новый слой моей личности, которая чувствует себя своей в этом мире Безвременья.

Огонь сквозь взгляд проникает все глубже, растекаясь по всему телу и сжигая очередной слой меня словно пекарскую бумагу с праздничного торта. Что он проявит? Какую новую грань меня?

Философа?

Кокетку?

Бойца?

Я не знаю.

Странно и неправильно что-то о себе не знать.

И в то же время это так восхитительно-волнительно.

В вязь моих мыслей прорывается легкое прикосновение к локтю и осторожное-встревоженное обращение:

- Ани, ты здесь? Ты так глубоко задумалась, будто сбежала с нашего ужина куда-то далеко-далеко.

Я тряхнула головой, разрывая заразительный огненный плен в который попала, с твердой уверенностью, что обязательно узнаю, сколько же во мне слоев и как ярко горит моя душа.

Перевела взгляд на взволнованное лицо Клары и виновато улыбнулась:

- Простите, действительно задумалась. У вашего дома потрясающая атмосфера для размышлений.

- А еще для рассказов, - тут же ввернул Лео, поворачиваясь ко мне и пристраивая свое лицо на сложенные кулаки, - не терпится узнать, что с тобой приключилось.

- Лео, сначала проведем небольшую экскурсию по дому. Нужно чтить законы гостеприимства. Ани в нашем доме впервые, - пробасил Канцлер, - потом остановимся в библиотеке и уже там услышим ее историю. Если она захочет ее поведать сегодня, - добавил он мягко.

Клара хлопнула в ладоши:

- Библиотека - отличное место! Я уверена, она тебе понравится, Ани.

- Ой, я очень люблю библиотеки! Всегда мечтала о своей уютной, с мягким светом, - мечтательно протянула я. - Но в моей квартире не очень-то поместится библиотека. Только и смогла поставить книжный шкаф.

Я запоздало заметила с какой плохо скрываемой тревогой смотрит на меня Клара и нескрываемым энтузиазмом Лео, Канцлер же был невозмутим.

Черт, я опять сказала что-то не то!

Лео не дал мне уйти в самобичевание тут же выдав вопрос и причину их замешательства:

- А что такое квартира?

Я удивленно приподняла брови, а руки слегка нервно начали переворачивать вилку туда-сюда, пока я отвечала на вопрос своим вопросом:

- А у вас только дома? Квартир нет?

- Если под домами имеешь в виду особняки, то да, только они, - Лео подался вперед над столом и чуть не угодил локтем в тарелку. Едва заметив это, он с любопытством протянул, - Ани, и чем же отличаются дома от квартир?

Клара нахмурилась: Лео нарушал ее запрет и расспрашивал гостью за столом. Но ведь в интересе нет ничего предосудительного.

Я успокаивающе улыбнулась Кларе и Канцлеру. Последний, впрочем не выдавал никаких недовольств вопросами сына. Наоборот, его глаза искрились тем же любопытством, хотя вся его поза говорила о непоколебимой сдержанности. Он снова наклонил голову, принимаясь меня внимательно осматривать.

- Квартира — это как часть дома с кухней, ванной, жилой комнатой, - несколько путано начала я.

Никогда не умела играть в крокодила!

- Эм, - Лео задумался и смешно сморщил нос, - ты хочешь сказать, что ты живешь только в этой части?

- Да, - кивнула я.

- А что же тогда делать с остальной частью?

Я хихикнула, представляя, как выбираю, в какой части особняка буду жить.

- У каждой квартиры свой хозяин, - ответила я, пожимая плечами.

Лео задумчиво морщил нос, явно пытаясь понять. А я внезапно вспомнила:

- Подождите, мы же проезжали небоскребы! У вас же они есть, значит там должны быть квартиры? - мой энтузиазм к концу вопроса упал, потому как Угольщиковы смотрели на меня с еще большим удивлением и даже каким-то благоговейным страхом.

- В небоскребах не живут, милая, - мягко сказала мне Клара, - они не для людей.

Я одеревенела.

Не для людей? А для кого же? Что еще тут может жить кроме людей?

Тело все больше и больше затягивало ледяным страхом.

Не испугалась, да? Комфортно тебе, да?

Казалось, воздух вокруг похолодел так, что изо рта сейчас пойдет пар.

Руки замерли так и не завершив очередной переворот вилки, которую я истязала своей неуверенностью.

Ко мне всем корпусом повернулся Канцлер и властно произнес:

- Ани, посмотри на меня! - я несмело перевела на него взгляд, не смея перечить.

- Все хорошо. Отпусти это, - четкая чеканка слов.

Я внезапно выдохнула. Тело расслабилось. Воздух опять стал теплым.

- Вот и славно, умница, - хвалит меня Канцлер. Правда я не пойму за что. И что сейчас было?

Растерянно оглядываюсь на других членов семьи. Клара смотрит с сочувственной улыбкой и подливает мне чай, Лео зеркалит отца: с интересом рассматривает меня то под одним наклоном головы, то под другим. На миг мне кажется, что его глаза становятся темнее, а черты лица жестче. Но в следующий миг он снова до смерти любопытный молодой мужчина с горящим взглядом. Показалось?

Хозяин дома прерывает затянувшееся тягостное молчание, громко хлопая руками по столу и поднимаясь на ноги так, что стул скрипит по паркету, разнося этот жуткий звук в каждый уголок дома. Лео поднимается вслед за отцом, повторяя его ужасный концерт на стуле. Клара морщится и недовольно хмурит брови в сторону мужа и сына, но в уголках ее губ притаилась улыбка.

Атмосфера возвращается к теплой и семейной, во мне снова поселяется ощущение дома.

Канцлер торжественно объявляет:

- Пришло время экскурсии!

Глава 5. Когда боги были среди нас

Экскурсия была необычной и очень подробной. Семья Угольщиковых гордилась своим домом. Каждым его уголком Поэтому и показала даже больше, чем я ожидала увидеть. Тепло и трепет. Свет и уют. Любовь и педантичность.

Именно эти ощущения остались во мне после знакомства с жемчужно-серым особняком.

Сейчас мы сидели в библиотеке и ждали чай. Клара строго заявила, что никаких разговоров без чая, хотя Лео настаивал на вине.

Я смотрела на стены библиотеки, на уходящий будто в незримую высь потолок и думала, что особняк — продолжение семьи Угольщиковых. Он благородный и при этом мягкий. Его помещения – отражение доброты его обитателей. Тут запах свежести лесного солнечного дня. Окна в потолок как портал света из страны, где никогда не бывает хмурых дней. Тишина в доме живая, мягкая и бархатистая как голос Канцлера.

В неторопливые мысли ворвался непрошенный образ, и я вздрогнула. Особняк Угольщиковых – пряничный домик: манящий и идеальный, обещающий покой и радость, наслаждение и исполнение мечты.

С тревогой обвела взглядом собравшееся рядом семейство. Каждый из них излучал спокойствие и тихую улыбку.

Я не чувствовала в них фальши.

Может особняк и впрямь пряничный домик, но он явно принадлежит не страшной ведьме. Он скроен для светлого праздника и крепкой семьи.

Такой контраст бывает только в фильмах ужасов, но не в жизни!

Пыталась ли я успокоить сама себя или предупредить, я не успела понять. Слуги наконец-то разлили терпкий апельсиновый чай по кружкам, поставили на небольшой круглый стол с вязаной салфеткой вазу с песочным печеньем и удалились. А на меня воззрились три пары глаз: две из них были ореховые, а одна серая, но у каждой была жемчужно-серая обводка.

Я глубоко вздохнула, нервно вцепившись в кружку. Ее тепло и яркий аромат чая помог собраться с мыслями и найти в себе смелость, чтобы сказать первую фразу:

— Я задолжала вам историю, — я смущенно улыбнулась, — только позвольте вначале поблагодарить вас за гостеприимство и теплый прием… — голос дрогнул, и я умолкла.

Лео поставил локоть на подлокотник кресла, положил свою щеку на кулак и мягко протянул:

— Ани, даже не смей начинать думать, что мы можем тебя осудить за что-то. Выкинь эту ерунду из головы!

Я удивилась его словам. Неужели мои мысли написаны на лице? А я надеялась, что это не так.

Перевела взгляд на Клару, ее взгляд лучился поддержкой. Внутри разлилось теплое чувство принятия, и я заново начала свою историю.

Надо сказать, вышла она довольно короткой. Чай даже не успел остыть, хотя о нем все забыли, как только услышали мою фразу: “Кажется, я из другого мира”.

Все внутри меня сжалось, но я была готова к любой реакции.

Так я думала.

Только эта семья снова меня удивила.

Несколько минут прошло в томительном вязком молчании, пока каждый из них пытался осмыслить мой несвязный рассказ. А потом…

Лео вскочил с кресла и подлетел ко мне. Не успела я испугаться, как он уже поставил меня на ноги, покрутил как балерину в танце, рассматривая с разных сторон и утопил в своих объятиях.

Снова. Бесцеремонно.

Я хотела возмутиться, но почувствовала, как меня обнимает еще одна пара рук. Это была Клара. Нежно обхватив меня за плечи, она тихо приговаривала:

— Ани, милая моя! Не бойся, мы поможем, ты не останешься одна!

Я испуганно посмотрела на Канцлера, ожидая, что к этой странной сцене подключится и он, но Канцлер оставался на своем месте. Только его глаза и улыбка выдавали то, что мысленно он вместе со своей семьей, стоит рядом и тоже обнимает меня.

Правда, он опять смотрел на меня со своего странного ракурса склоненной головы.

Обескураживающие! Вот какие они были.

Из моей памяти напрочь выветрились все остатки мыслей про пряничный домик.

Лео снова разрядил обстановку, наконец-то выпустив меня из объятий:

— Я могу дотрагиваться и говорить с девушкой из другого мира! Невероятная! Ани, ты должна все-все рассказать о своем мире, — он чуть не задохнулся в своем мальчишеском восторге.

— Лео, не напирай так, — строго произнес Канцлер. — Будет честнее, сначала рассказать Ани о нашем мире. Все же ей теперь жить тут, — задумчиво протянул он, выделив последнее слово. Затем перевел взгляд на меня и уже мягче уточнил:

— Ани, ты же не знаешь, как вернуться?

Мне внезапно стало так горько словно только что передо мной захлопнули дверь и повернули замок с другой стороны. Я печально покачала головой, присаживаясь обратно в кресло:

— Нет. Я не знаю и не понимаю, как оказалась здесь и каким образом мне можно вернуться, — на последних словах я не удержалась и всхлипнула. Предательские слезы все же потекли по щекам, оплакивая ту самую закрывшуюся дверь.

Ко мне подошла Клара, прижала мою голову к себе и начала гладить по волосам. От нее пахло заботой и солнечным морем.

Лео же тихо, уверенно проговорил:

— Ани, ты здесь не одна. У тебя теперь есть мы.

Я всхлипнула еще громче, но отняла голову от Клары и посмотрела на всех Угольщиковых:

— Но почему? Я ведь совсем никто. Я для вас буду только ненужной проблемой, — горько проговорила я.

— Потому что наш долг - сохранять порядок в этом мире и городе. И, если так случилось, что в него попал кто-то из другого мира, правильно будет ввести его в этот порядок, — очень серьезно ответил Канцлер.

Его объяснение было странным. Только вот внутри все равно расцвело чувство, что он не даст меня в обиду никому. Если я не буду нарушать их порядок.

А я не буду.

Я ведь чужая здесь. Я в гостях.

После нескольких чашек крепкого чая и разговоров ни о чем, мы все почувствовали, что можем вернуться к более серьезным темам. И Канцлер начал мое настоящее знакомство с историей Чаргорода.

— Наш мир тесно связан со своими богами. По крайней мере был. Когда-то они жили среди нас, творили среди нас, позволяли быть среди них.

Я тихо ахнула и не смогла удержаться от вопроса:

— Так и жили среди вас? Ходили тут прямо по земле?

Канцлер усмехнулся:

— Именно, Ани. За ужином ты упоминала небоскребы, вот там они и жили. На нижних этажах — церковь и святилища, на верхних — их покои. Как они выглядят до сих пор никто не знает — двери крепко запечатаны.

Он задумчиво покрутил чайное блюдце и продолжил свой рассказ:

— Их мощь щедро разливалась в воздухе. Магия процветала, хоть и была уделом немногих избранных, которых лично выбирали и посвящали боги. То был Золотой век нашего мира. Тут я люблю спорить, ведь считаю, что Золотой век мы проживаем сейчас. Хотя никто не может подтвердить или опровергнуть факта, что мы можем проживать второй Золотой век. Но я немного отвлекся. — Канцлер улыбнулся, а я вцепилась в свои колени, пытаясь оставаться в сознании.

— Когда боги были среди нас, была магия, и был невиданный технический прогресс. Ведь магия - удел немногих: она дорогая, элитная, а наука - для всех, стоит лишь только приложить старание и усердие. Наука толкала мир вперед соревнуясь с магией, чтобы ее обогнать. Магия также толкала развитие мира вперед, конкурируя с наукой. Конечно же, они не могли не переплестись: появилась уникальная прослойка людей, которая работала на стыке одного и другого. Они смешивали науку с магией, магию с техническими достижениями и оказались невероятно сильной коалицией.

У меня закружилась голова.

Как это все осмыслить и принять?

В этот момент Канцлера перебил Лео:

— И это же самое логичное и правильное, что можно было сделать! — горячо воскликнул он. — Смешать одно с другим!

За Канцлером будто сгустилась тьма, тени стали ощутимее, свет моргнул:

— Лео! Ты не маленький мальчик жить романтическими сказками! Ты не понимаешь, что именно поэтому мы и потерялись, — голос главы семейства стал острее клинка самурая. Я забыла про свою мешанину в голове, с открытым ртом наблюдая гнев старшего Угольщикова. Лео же молчал, но в глазах блестела искра непокорности. Канцлер перевел взгляд на меня, и на его лице промелькнуло сожаление:

— Ани, прости за эту сцену. Лео иногда заносит, хотя в его возрасте пора бы стать взрослым, — он откашлялся, собираясь с мыслями.

— Так вот. Богам это не понравилось, потому что никто не спросил их дозволения на смешение магии и науки. Они запретили любое смешение. Любое! — раздельно повторил Канцлер, гневно взглянув на сына. — Но люди уже почувствовали свою силу и впервые воспротивились воле богов. Тогда боги в наказание отобрали магию и распустили гильдию магов. Но в мире, движимом лишь техническим прогрессом и наукой, им вскоре стало скучно.

Маги обивали пороги всех храмов, молили о снисходительности, о возвращении магии, однако, боги были непреклонны. Не в их природе менять свои решения, особенно так быстро. Они уверились, что их дети вполне справляются только лишь с техническим прогрессом и отделили свой мир от мира людей. Потому что они были сотканы из магии и жить без нее не могли.

С тех пор никто и никогда не встречал богов, а на молитвы не было ни одного ответа. У нас остались лишь история, воспоминания и очень ограниченный список артефактов, которые хоть как-то связаны с магией и божественным присутствием, — он ненадолго замолчал, в задумчивости проворачивая свое кольцо на пальце. — Вернутся ли боги к своим детям? Позволят ли вновь обрести магический дар? Никто не знает. Культы священнослужителей верят в это и усердно отдают свои жизни молитвам, в надежде, что однажды это зачтется нашему миру и боги ответят. Но пока что мы остаемся сами по себе.

Канцлер внимательно посмотрел на меня и закончил:

— Вот такая история нашего мира. Если рассказывать основное, конечно, — улыбнулся он. — Уход богов и был тем самым Разделением, о котором у нас знает каждый ребенок.

Я вспыхнула и поняла, что он сразу знал. Если не знал, то догадывался и все равно решил помочь. И это осознание завернуло меня в теплый плед принятия.

Да, я здесь чужая.

Но я уже нашла тех, кому не все равно.

Не это ли самое главное?

Глава 6. Жить по правилам

Я просыпаюсь из-за звука отодвигаемых штор и яркого солнечного луча, падающего на мое лицо из большого окна.

Пытаюсь закрыться рукой от света, сажусь на кровати и часто моргаю. Еще не совсем понимаю, что происходит, и кто мог отодвинуть в моей квартире шторы вместо меня.

— Ох, прошу прощения, госпожа Ани! Эти шторы такие тяжелые, всегда цепляют за собой и занавесь, — говорит мне незнакомый силуэт около окна звонким голосом.

Госпожа.

Почему я госпожа?

И тут я вспоминаю.

Я не в своей квартире. Не в своем городе. Даже не в своем мире. Я в Чаргороде. Мире, где были настоящие боги и тому есть прямые доказательства. В доме семьи Угольщиковых, что приютили мою потерянную душу.

Убираю руку от лица. Закрываю глаза. Глубоко вдыхаю.

Вчерашний день был невозможным.

Но я все еще тут.

А значит, невозможности продолжаются.

Вечером мы еще долго сидели и разговаривали. Я утоляла любопытство семьи сбивчивыми рассказами о моем мире, они мое — о мире Чаргорода.

Одно из воспоминаний заставило смущенно улыбнуться.

В какой-то момент разговора я тихо спросила Лео:

— Лео, а ваша семья, они кто в этом мире? По всей вероятности, политики?

Лео изумленно на меня посмотрел, а потом громко захохотал, обращаясь к родителям:

— Мы с вами забыли самое главное! Мы с вами забыли рассказать Ани, кто мы такие! Удивительно, как она еще не сбежала от нас, думая, что мы скрываем свою сущность.

Лео тепло мне улыбнулся, и потом обратился к Канцлеру:

— Пап, Ани приняла тебя за политика.

Канцлер выгнул бровь:

— Надо же, - пробормотал он. — Ани, мы не политики, хотя в некотором роде даем консультации им, когда просят нашего совета.

Лео хмыкнул и подмигнул мне.

— Да, неловко вышло, — снова пробормотал Канцлер. — Что ж, нужно восстановить справедливость и как следует представить нашу семью, — уже громче сказал он.

Отпил чай из своей чашки, и поведал историю их семьи.

— Наш род Угольщиковых - один из древних родов Чаргорода. Насчитывает восемь сотен лет истории.

Я тихо ойкнула и вклинилась с вопросом:

— И у вас есть все генеалогическое древо за это время?

— Конечно, - просто ответил Канцлер.

— Я как-нибудь тебе его покажу, занимательное зрелище, — ввернул Лео, взглянув на меня с невысказанным обещанием чего-то еще кроме знакомства с генеалогией их семьи.

Канцлер постучал по столу пальцами, возвращая внимание к себе:

— В нашем мире существуют четкие предназначения для родов. Ты занимаешься только тем, что предначертано твоей семье.

Я не сдержалась. Это так по-средневековому. Так странно. Вопрос вырвался сам собой:

— И что, совсем-совсем нельзя заниматься другим?

Канцлер удивленно на меня посмотрел:

— Но зачем?

— А если вам не нравится то дело, которое вам выпало? — задала я самый логичный вопрос, сбитая с толку его удивлением.

— Как может не нравится то, что тебе предначертано? Ты же не в силах этого изменить. Глупо бороться с судьбой. Да и незачем.

— И что, никогда не было тех, кто хотел бы чего-то другого? — упорно не сдавалась я, не понимая, почему для меня это так важно.

Канцлер молчал, заглядывая в свою чашку, словно в ней был ответ. За него ответил Лео:

— Было пару случаев. Если кто-то из рода начинает заниматься чем-то другим, то род вырождается.

Глава семейства смотрел на сына с немым укором. Тот не выдержал его взгляда и упрямо проговорил:

— Ты сам сказал, что Ани нужно встроиться в этот мир. Она имеет право знать.

Клара мягко положила руку на руку мужа и слегка сжала. Он накрыл ее ладонь своей.

А я не могла понять, что же такого страшного рассказал Лео. Правда, принять, что ты не волен распоряжаться своей судьбой мне тоже было сложно.

Канцлер покачал головой и вновь обратился ко мне. Его голос был осторожным, будто он шел по болоту и боялся совершить неверный шаг, увязнув в нем навсегда:

— Ани, ты должна понять. Или хотя бы запомнить и принять, - он умоляюще посмотрел на меня, - наш мир подчиняется строгим правилам. Никто не может их нарушать. За нарушением следует наказание, - в его глазах вспыхнул болезненный огонек какого-то воспоминания, - жесткое. Часто не только для нарушителя, но и для его близких.

Я затаила дыхание. Теперь стала яснее его фраза про порядок. Вот только масштаб я не могла осмыслить.

Как можно так жить?

И как можно не оступиться?

Клара вернула наш разговор в более мирное русло:

— Дорогой, ты так и не рассказал, кто же такие Угольщиковы.

— Да ты права, — он похлопал жену по руке, — Ани, мы занимаемся углем.

Кажется, в этот момент мое удивление стало особенно комичным, потому что Лео прыснул:

— Да, Ани, ты права, фамилия отражает нашу суть. Но так не у всех.

Чета Угольщиковых пыталась скрыть ответные улыбки. Я же задала свой следующий, наверняка, глупый вопрос:

— И вы его добываете? А у вас все до сих пор на угле?

— Уголь - одно из основных природных ископаемых очень важных для нашего мира, — пояснил Канцлер. — Да, у нас огромная сеть шахт по его добыче. Мы - большая угольная корпорация. Почти такая же как семья Даар. Два рода обеспечивают углем всю страну и половину мира.

— Ух ты! — восхитилась я масштабам предприятия. И тут же задала очередной вопрос: — А почему у второго рода фамилия не связана с углем?

В библиотеке повисла звенящая тишина. Вся легкая атмосфера сбежала и спряталась в углах дома. По спине побежали мурашки, воздух снова сгустился.

Я переводила взгляд от Канцлера к Лео, от Лео к Кларе, и силилась понять, что же ужасного я спросила.

Наконец, Канцлер заговорил, опять осторожно подбирая слова и внимательно наблюдая за Лео:

— Потому что они сильны в другом. Они - носители дара.

Я открыла было рот, но он с излишней резкостью перебил меня:

— Не думаю, что стоит углубляться так далеко в легенды наших родов, Ани, — мягкая улыбка, — стоит отложить этот экскурс. Сейчас же просто знай, что Даар - наши деловые партнеры и в то же время главные конкуренты.

Нас разогнала Клара уже далеко за полночь. Мне отвели большую комнату на втором этаже с восхитительным видом на сад. В лунном желтоватом свете он был будто магическим, волшебным.

Хотя почему будто? Может и правда волшебный.

А теперь меня разбудила неизвестная мне девушка.

Я выдернула себя из дремы воспоминаний о вечере, открыла глаза и посмотрела на нарушительницу моего спокойствия. Это была миниатюрная, молоденькая девушка с правильными чертами лица и курносым носом. Ее черные волосы спрятаны под аккуратной косынкой серого цвета. На темном платье надет передник в тон косынке. Она разобралась со шторами и теперь тоже смущенно, но с любопытством разглядывала меня.

Я натянула одеяло по горло и пробурчала:

— А кто вы?

Она смешно всплеснула руками и затрещала сорокой:

— Ой, госпожа Ани, простите мою неловкость и манеры! Я - Яло, служанка госпожи Клары. Она отправила меня, помочь вам одеться, — Яло указала рукой на большую передвижную вешалку полную одежды, — показать, как и что у нас тут работает и позвать на чай.

— Ты не могла бы не звать меня госпожой? — я поежилась от этого обращения.

— А как же вас называть? — удивилась Яло.

— Просто Ани, - улыбнулась я. — И помогать одеваться мне не надо, — поспешила добавить я.

— Но, госпожа… — я перебила.

— Просто покажи, как все устроено, с остальным я справлюсь сама.

Мне было некомфортно от осознания того, что кто-то будет помогать мне одеваться, заплетаться или умываться. Все же у меня никогда не было слуг.

— Как скажете, го… — она поймала мой строгий взгляд и исправилась: — Ой, Ани!

Забавная. И имя у нее забавное. Как из моей любимой детской книжки.

— Яло, - позвала я.

— Да?

— А у тебя нет случайно сестры Оли? — улыбнулась я.

Она удивленно приподнимает свои черные бровки, хмурит лоб и отвечает:

— Нет. У меня только два брата - Рихард и Али.

Теперь уже я смотрю на нее удивленно.

Можно ли к этому привыкнуть?

Не скажу, что в моем мире не было странных или необычных имен. Были. И в последнее время много. Но такой дикой смеси - никогда.

Из размышлений меня вырвала Яло весело прощебетав:

— Ани, вы удивительно проницательны. Отец хотел назвать меня Олей и никак иначе! А мама хотела как угодно, только не Олей, — она тихонько рассмеялась, — Так и спорили они все девять месяцев, а когда я появилась на свет, то споры грозили перерасти в войну! — она легонько поправила свою косыночку. — Пока не вмешалась бабушка и не предложила назвать меня Яло, чтобы и папа, и мама остались довольны.

— Какая находчивая у тебя бабушка! — искренне восхитилась я.

Яло вспыхнула от гордости и удовольствия:

— Да, она у меня самая лучшая!

И так тепло и светло мне стало от этой девочки, от ее такой домашней истории, от ласкового солнца, что заглядывало в окно, и я поняла, что этот удивительный мир парадоксов, где чувства не совпадают со зрением, где жесткие правила соседствуют с такой искренностью и добротой, все глубже и глубже проникает в мое сердце.

Пожалуй, я смогу справиться с соблюдением правил.

Я ведь никогда не была нарушительницей.

Глава 7. Плыть по течению

Следующие недели пролетели в бесконечных поездках, прогулках, разговорах. Я смотрела, трогала, впитывала, осознавала, ощущала Чаргород и его людей. И все сильнее убеждалась, что этот мир — сломанное время, мир Безвременья, не укладывающийся в привычные рамки моей реальности.

Вначале мой мозг бунтовал: он не мог свести воедино то, что видели глаза, и то, что подсказывала кожа. Но с каждым днём становилось проще. Я перестала спрашивать «как это возможно?». Вместо этого приняла, что: «это просто есть».

Чаргород был не просто большим городом, он был бескрайним словно океан. И везде, куда бы Лео не отвез меня, жила эта дикая смесь эпох. Постепенно я прониклась его уникальной эстетикой.

Я посетила театры — от камерных площадок где-то на высоте 15 метров над землей, до огромных сцен, достойных театра «Глобус».

Библиотеки… О, этот город очень любил читать. Трудно было найти улицу без хотя бы одного фургончика с книгами. А здания поражали масштабом и образностью. Особенно мне понравилась библиотека под открытым небом: классические стеллажи, столы, лестницы и переходы, и — ни единой стены! Здесь я впервые познакомилась с настоящим магическим артефактом — невзрачной панелью, прибитой к одной из книжных полок. Благодаря ей в это пространство никогда не заглядывал ни дождь, ни снег, ни зной, а внутри была нужная для сохранения книг температура и влажность.

Торговые центры соседствовали с площадями-рынками, напоминающими выставку достижений лучших колхозов — а восточные базары теснили блошиные рынки.

Город был плотно застроен и густо населен. Но лучшее искажение Чаргорода — здесь не было место тесноте, казалось, даже понятия такого нет. Я всегда ощущала себя свободно, никогда не попадала в толпу и дышала чистейшим воздухом.

Если здесь и смешали историю, то взяли от нее только ярчайшее, живое и самобытное. Эта смесь создала невозможный коктейль — идеальное место, которое проникало в самое сердце.

Сегодня Лео познакомил меня с местными кинотеатрами. Как обычно, я стояла с широко раскрытыми от удивления и восхищения глазами и чуть приоткрытым ртом. Правда, с тех пор как мы вошли, Лео внимательно рассматривал все пространство, что несколько отвлекало от изучения кинозала под открытым небом. В очередной раз когда он повернул голову, высматривая что-то, друг Лео, Денис, не выдержал:

— Лео, расслабься, — Денис положил руку на его плечо. — Его здесь нет. Говорят, дед отправил его на Дальний край, наводить порядок в шахтах.

Я с любопытством спросила:

— Его, это кого?

Лео сжал челюсти и дернул головой, а Денис с едкой ухмылкой ответил:

— Холи.

— И кто это? — осторожно спросила я.

Денис в удивлении перевел глаза с меня на Лео и обратно, но потом расслабился, видимо, вспомнив, что я не местная. Все же нам пришлось придумать мне биографию дальней знакомой из таких же дальних провинций:

— Младший Даар, второй сын Евгена, — он снова едко усмехнулся, склонился надо мной и доверчиво прошептал. — Лео помешан на нем. Правда, у них не отношения, а эмоциональные качели: иногда кажется, что Лео в него влюблен, иногда — что хочет убить. Настоящая драма, — и он расхохотался.

Лео вспыхнул и сильно ткнул друга в бок:

— Никаких драм и отношений! Перестань нести чушь, Денис!

— А ты тогда перестань высматривать его в каждом месте, где мы бываем. Я уже сомневаюсь, кто тебе больший друг, — с обидой закончил он.

— Ты прекрасно знаешь, кто. И прекрасно знаешь, что такое Даар, — бросил ему Лео. — Ладно, забыли, тем более начинается фильм.

Он на самом деле расслабился и перестал озираться, как виновный в преступлении.

Положил руку поверх моего кресла, слегка приобняв меня за плечи. Я немного отодвинулась, потом аккуратно убрала его руку. Он снова ее вернул. И снова. После чего мягко шепнул мне на ухо:

— Ани, просто позволь себе…

Он не договорил. Только я и так поняла.

А почему я упираюсь? Боюсь, что это слишком быстро? Боюсь, что это может вылиться во что-то серьезное? Да, наверное. Последние серьезные отношения у меня были лет 10 назад. Потом только случайные встречи, мимолетные романы. Меня это устраивало.

А сейчас?

Я украдкой бросила взгляд на Лео. С ним мне спокойно, с ним я чувствую себя под защитой. Я откуда-то знаю, что он меня не предаст. И примет любую.

Внутри пророс стебель, щедро покрытый колючими шипами, он царапал все до, чего мог дотянуться.

Я вздохнула и… отпустила. Будь, что будет. Пусть идет, как идет.

Колючка внутри меня рассыпалась в прах.

Экран был огромный, словно охватывал все поле зрения. Звук, как и во всём Чаргороде, казался частью воздуха — невидимый источник наполнял пространство вокруг. И вдруг в воздухе появился запах — неожиданно ощутимый, словно вынесенный прямо с экрана: утренний кофе героя, лесная свежесть, нежный аромат духов героини.

— Лео, — я тихо дернула его за рукав и зашептала в ухо, — если у вас есть акустические эффекты и обонятельные, то почему нет осязательных? Для полного погружения?

Лео не отрывая глаз от экрана, зашептал мне в ответ:

— Одно время были, но от них отказались. Если ты задействуешь все органы чувств при просмотре, то теряешь самое главное ощущение.

— Какое же? — дернула я его, когда он замолчал.

Он повернулся ко мне и хитро улыбнулся:

— Внутренние переживания, Ани. То, что происходит внутри тебя в ответ на фильм — важнее всего. Это намного сильнее физического ощущения. Катарсис не проживают телом.

Он нежно взял меня за подбородок и повернул к экрану:

— Смотри, сейчас будет самое интересное.

После фильма мы распрощались с Денисом и сейчас возвращались домой пешком по брусчатой мостовой, молча держась за руки, каждый погруженный в свои мысли. Посещение кинотеатра Чаргорода произвело на меня сильное впечатление. Вдруг меня осенило, и я сразу же спросила:

— Лео, почему у вас дома нет телевизора? Я где-то в магазинах видела, что они у вас существуют. А дома есть только радио.

Он слегка помедлил с ответом, выныривая из своих размышлений:

— Телевизора? Он у нас есть, но пользуемся им редко. Мы живем в столице, в Чаргороде — тут можно увидеть своими глазами все, что тебе надо. А телевизор включаем, если нужно отправиться на Дальний край.

— И почему только тогда? И что значит Дальний край? — я слегка его дернула за руку, потому что он опять углубился в свои мысли.

— Дальний край — это местность на краю Руславы, — он задорно улыбнулся, — Название само говорит за себя. А телевизор включаем перед поездкой, чтобы проверить погоду и обстановку.

Я поморщилась:

— То есть вы смотрите только новости и ничего развлекательного?

— Новости? — слегка озадаченно переспросил Лео. — Наверное, у нас разные представления о телевидении, — мягко улыбнулся он. — У нас показывают то, что происходит в улицах других городов и стран. Вот мы сейчас идём по Чаргороду, а кто-то в Дальних краях может включить телевизор и увидеть нас.

Я испуганно огляделась по сторонам:

— Ты хочешь сказать, что идет постоянная съемка? А как же личная жизнь?!

Лео хихикнул:

— Личная жизнь всегда при нас. Транслируется только что-то нейтральное. Вот наша прогулка за ручку на фоне главной мостовой — это нейтральное. А вон та целующаяся парочка, — Лео махнул рукой на другую сторону улицы, где в страстном поцелуе слились девушка, одетая в парчовое зеленое платье и мужчина в комбинезоне, как у космонавта, — уже не пройдет. Так что, если не хочешь, чтобы на тебя сейчас кто-то смотрел, то можем последовать их примеру, — игриво закончил Лео.

— Пусть смотрят на нас, мне не жалко, — улыбнулась я, возвращая разговор к прежней теме. — А развлекательных программ и кино по телевизору у вас нет? Только такие кинотеатры?

— Верно, — Лео с сожалением еще раз взглянул на целующуюся парочку, а потом вернул свой взгляд на меня. — Дома только радио, потому что этого достаточно. Иначе вечера были бы слишком пустые.

Я понимающе кивнула. За почти три недели здесь я побывала на поэтических вечерах, где читали любимые стихи; на концертах живой музыки, где слышна была каждая нота; на вечерах настольных игр. А еще был вечер виртуальной реальности.

В тот вечер Лео познакомил меня с Денисом, которому нужна была помощь секунданта. Я удивилась, но не стала ничего спрашивать. Оказалось, что они использовали виртуальное окружение не для развлечения, а для проведения дуэлей. И это было гениально! Денис что-то не поделил с другим парнем, они выбрали место встречи, оружие и секундантов. Надели шлемы виртуальной реальности, и провели дуэль по всем правилам XIX века: с пистолетами, паузами, честью. И когда прозвучал выстрел, никто не упал. Потому что боль была — виртуальной., а честь — настоящей. Это было очень красиво.

Впереди показался знакомый жемчужно-серый особняк, Лео вдруг замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Я посмотрела на него в ожидании пояснения. Он шумно выдохнул, провел свободной рукой по своим волосам, потом взял меня за вторую руку, посмотрел прямо в глаза и медленно проговорил:

— Ани, ты — самая невероятная девушка, которую я встречал. И я влюбился в тебя. Сначала немножко, несерьезно. Но с каждым днем понимаю, что влюбляюсь все больше и больше, — я приоткрыла рот, но так и не смогла перебить его, слова никак не шли из сжатого горла, — Ани, я был бы счастлив, если бы ты позволила называть себя моей девушкой. Ну, и быть ею, — скромно добавил он.

Я не могла оторвать глаз от его глубокого орехового взгляда, я не могла вымолвить ни слова. Мысли скакали, как безумные мячики. Лео тихо погладил мою ладонь, и это легкое прикосновение позволило мне сглотнуть и уложить разбегавшиеся мысли.

Плыли по течению. И приплыли.

Но почему бы нет?

Вся моя сущность превратилась в испуганную рыбу-ежа, иголки впивались в самые глубокие уголки души. Воздух вокруг словно уплотнился, обволакивал меня, но не проникал в лёгкие. Меня охватил необузданный дикий страх. Глаза Лео расширились — он, наверное, почувствовал, что я сейчас переживаю

Нет, нет! Я не могу ему показать этого. Он не заслужил!

Он достоин лучшего объяснения. Он достоин лучшей. Не меня.

Как только я осознала это, мистический ужас отступил, и я смогла глубоко вдохнуть.

Перехватив его руки, я тихо и с сожалением сказала:

— Лео, ты, наверное, самый лучший человек, которого я когда-либо встречала, и я не в праве тебе врать, — я снова сглотнула и крепче сжала его руки, — Я не смогу ответить тебе на эти чувства. Прости…

Казалось он понял еще все до первого моего слова. В глазах зажглась боль, но он ее быстро погасил, коротко кивнул, поднял мою правую руку и легко поцеловал. После чего вновь посмотрел на меня глазами того Лео, которого я привыкла видеть рядом с собой:

— Ани, я понял. Спасибо тебе за честность.

Он повернулся было, чтобы продолжить наш путь, все также держа меня за руку, но потом остановился. Глаза сверкнули озорством:

— Тогда будешь моей сестренкой?

— Что? — опешила я, не успевая за сменой его настроения.

— Сестрой? Ведь сестру тоже можно любить. Даже нужно! — глубокомысленно произнес он, а потом добавил, — И еще я смогу звать тебя «девочка моя», потому что ты будешь младшей сестренкой!

— Ни в коем случае, — я вырвала свою руку из его, — не смей даже!

Искристая улыбка:

— Девочка моя, давай поспорим? — хитро прищурился он, возвращая мои руки в свои, — однажды ты назовешь меня братом добровольно.

— Да ни за что, — насупилась я, — и не называй меня так!

— Брату можно, — безапелляционно заявил он, — а теперь домой, уже поздно!

Развернулся и потянул меня за руку за собой.

Мы снова шли по той же мостовой, молча держась за руки. Только теперь мне было плохо. Очень плохо. Сердце плакало, пульс скакал, дыхание отказывалось выравниваться.

Но стоило мне допустить мысль, что я ошиблась, что нужно остановиться, обнять Лео, принять его, впустить в свою жизнь в статусе моего мужчины, как я провалилась в черную яму безысходности. Воздух совсем перестал поступать, в голове зазвенело, а мир вокруг стал размываться. Я споткнулась, едва не упала, но Лео крепко держал меня. Его взгляд встретился с моим — немой вопрос читался в глазах. Я взмахнула головой — не готова была отвечать. Он не настаивал.

Я знала, что причинила ему боль, надеясь лишь, что раны быстро заживут. Не могла понять, почему не способна ответить на чувства, но каждая частица меня кричала: «Нет!» И я сдалась. Покорилась судьбе.

Я была благодарна, что он все мог перевести в игру. И за то, что он все равно оставался рядом. Всегда.

И вдруг осознала — он мог бы быть мне братом.

И мне стало так легко, будто я выбрала правильный путь. Единственно верный.

Только глубоко в сердце осела боль, словно пыльца на цветке — от моего отказа, от невозможности согласиться…

Глава 8. Такие разные Даар

Я уже больше месяца находилась в Чаргороде. Иногда мне становилось не по себе от того, как быстро я влилась и в этот мир, и в эту семью. Но, кажется, я привыкла отгонять эти мысли от себя. Я наслаждалась этим миром. Несмотря на его странности, перемешанность и чуждость, я чувствовала себя здесь живой. Достаточной.

Накануне вечером Лео уговорил Канцлера взять меня на предстоящий прием. Они должны были заключить на нем несколько сделок, но Лео заявил, что это чудесное место для отдыха. Канцлер долго не упирался, лишь посетовал, что мне может быть скучно пока они будут заняты.

«Как может быть скучно в мире, где ты мало что знаешь?» — удивилась я. На это он не нашел ответа, поэтому сегодня я надела легкое белое шифоновое платье с рукавами-воланами, босоножки в тон к платью и сопровождала мужчин семьи Угольщиковых, щеголявших в белых льняных костюмах.

Прием проводился под открытым небом. Пока мы ехали до места я представляла себе некое организованное пространство в саду.

Это был явно не сад.

Я стояла на небольшом зеленом пригорке, откуда открывался роскошный вид на место встречи местных бизнесменов.

Сложно было назвать это деловой площадкой — масштабы поистине царские.

Недалеко от искрящейся ленты реки стояли длинные столы, покрытые белоснежными накрахмаленными скатертями, на которых располагалось невероятное количество разных блюд. Посуда была столь же кипельно-белой, что и скатерти. Над столами натянули шифоновые навесы нежного голубого цвета, сливающиеся с небом.

От обеденной зоны в разные стороны разбегались, извиваясь, белые дорожки из мелкого камня с вкраплениями чего-то блестящего, словно нити от путеводного клубка, указывающие короткий путь. Одна из нитей блеснула у меня под ногами и побежала вниз с холма прямиком к столу.

Чуть левее я увидела большую круглую поляну. Она выделялась идеальной формой и густым мягким ковром сочной зеленой травы, смешанной с буйным разнообразием полевых цветов. Эта поляна должна быть опушкой в глубоком дремучем лесу, где не ступает нога человека. Она роскошна и чужеродна будто ее вырвали и перенесли сюда из привычной среды обитания, используя теперь как танцевальную площадку.

Я смотрю на кружащиеся в медленном танце пары, одетые, согласно дресс-коду, в легкие белые костюмы, и это напоминает порхание бабочек над цветущим лугом. Завораживающее зрелище.

С трудом оторвав взгляд, я посмотрела направо и увидела зону переговоров: несколько десятков круглых столов из темного дерева, разбросанных вразнобой по поляне. Вокруг каждого от двух до четырех кресел в виде мешков разных цветов и оттенков. Эта пестрота цвета сбивала с толку, не позволяя сосредоточиться на отдельных деталях и людях, которые подписывают какие-то бумаги.

Рядом были зоны по интересам: стрелковый тир, аниматоры для детей в зоне батутов, где веселились и дети, и взрослые, и даже зона массажа.

Удивительно, как четко была организована каждая активность и как отделены друг от друга эти пространства. Нет открытых стен и перегородок — вместо них зеленый лабиринт, изысканные клумбы и живая изгородь.

В воздухе чувствовалась прохлада от реки смешанная со свежестью трав и полевых цветов. Людей много, но гула голосов не слышно. Меня окружала приятная ненавязчивая музыка — ее источников не видно, воздух будто соткан из этой музыки, и легкий ветерок разносит ее вокруг, мягко защищая от любого громкого возгласа или разговора.

Пока я искала, откуда же исходит музыка, ко мне подошел мужчина. На нем был плотный белый костюм-тройка, украшенный золотыми часами. Седые волосы ровно подстрижены, черные глаза цепкие, въедливые. Весь его вид кричал о власти, о том, что ему никто не смеет возражать — и никогда не решался. Мне стало неуютно, хотелось отодвинуться от него. Некомфортное ощущение росло: мужчина не говорил ни слова, только не отрываясь рассматривал меня.

Я не выдержала этой пытки тишиной и взглядом, и решила сама проявить вежливость:

— Добрый вечер, сэр. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Незнакомец посмотрел на меня с неприкрытым изумлением, но быстро взял себя в руки и вернул на лицо выражение превосходства. Он, будто боясь кары небесной, очень осторожно ответил мне:

— С кем вы прибыли на вечер?

Крайне странный и некультурный тип, но я решила не спорить:

— Я сопровождаю семью Угольщиковых.

Он отшатнулся, будто я прокаженная.

— Вы сказали — с Угольщиковыми? С Лео и с Канцлером?

— Да, сэр, — растерянно проговорила я.

Он пробормотал что-то невнятное, повторно взял себя в руки и уже более дружелюбно спросил:

— Позвольте узнать ваше имя? — его глаза сверкнули хищным интересом.

— Ани Мерцалова, — ответила я и прервала его неподобающий поток вопросов своим: — Простите, с кем я имею честь разговаривать?

Он жутковато улыбнулся:

— Я — Володимир Даар, — представился он.

Внутри все оборвалось, в ушах зазвенело. Я растерянно огляделась вокруг. Как же меня угораздило оказаться рядом с главным конкурентом Угольщиковых? У которых по всей вероятности был ещё и личный конфликт, о чем мне прямо не говорили, но догадаться было несложно. Володимир придвинулся ко мне ближе, всматривался будто просвечивал меня рентгеном. От его былого непонятного ужаса не осталось и следа.

— Я не знал, что у Угольщиковых новый Медиатор, — сказал он, сканируя меня с ног до головы.

— Простите, я не понимаю, о чем вы, — пролепетала я, почти не слыша его за звоном в ушах.

— Ани, будьте осторожнее в своих выражениях! — рявкнул он так, что я подпрыгнула. — Понятно, что вы — новичок, но Канцлер же не настолько глуп, чтобы притащить с собой совсем неподготовленную девчонку.

Я вспыхнула от негодования.

Да, что этот человек себе позволяет!

— Никто меня не тащил! И вспомните наконец манеры. Это не разговор, а… — я задохнулась, так и не найдя нужного слова.

Володимир посмотрел на меня с нескрываемым восторгом:

— Дерзкая! — радостно крякнул он. — Канцлер удивил. Он же с такими никогда не работал, не знает, как их держать в узде, — ухмыльнулся он.

— Да что вы себе позволяете, в конце концов! — взвизгнула я, уперев руки в бока.

В этот миг к нам подошел еще один мужчина. Возраста Канцлера, он очень походил на Володимира. Его холодные и умные голубые глаза моментально оценили накалившуюся ситуацию, и он примирительно поднял руки, обращаясь ко мне:

— Прошу прощения за своего отца, он бывает иногда крайне вспыльчив, — улыбка старого хитрого и прожженного жизнью лиса. — Позвольте представиться, Евген Даар. К вашим услугам, — он коротко поклонился.

Я молчала, переводя взгляд с одного на другого, всем своим видом демонстрируя оскорбленную гордость. Только вот вид мой никого не впечатлил. Володимир обратился к сыну будто меня здесь не было:

— Это Ани Мерцалова, новый Медиатор Угольщиковых — он соизволил посмотреть на меня и с нескрываемым удовольствием произнес. — Дерзкая девчонка. Наконец-то кому-то станет веселее с этой семейкой.

Почему они меня считают медиатором?

Не собираюсь я разбираться в их конфликтах!

В отличие от своего отца Евген не стал рассматривать меня как редкую диковинку. Он снова улыбнулся мне и мягко сказал:

— Рад знакомству, Ани! Вы — само очарование, будет приятно поработать вместе. Правда, не знал, что Угольщиковым теперь требуется два Медиатора. Или с Зоей что-то случилось?

Зоя?

Мы приехали вместе с девушкой, которую звали Зоя. Она ушла с Лео и Канцлером на переговоры, я думала она их помощник. Не знаю даже, юрист. Нас толком не представили друг другу, а поговорить возможности не было.

И все же, зачем им тут медиаторы?

И что они вкладывают в это понятие?

Я только открыла рот, чтобы задать эти вопросы, как к нам подбежали запыхавшиеся Лео и Канцлер. Лео схватил меня за руку, подтянул ближе к себе, подальше от Даар, а потом зашептал скороговоркой на ухо какую-то околесицу:

— Ани, с тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь? Что тут было? Скоро нас догонит Зои, и мы со всем разберемся. Не волнуйся, все будет хорошо! Это нормально, мы все исправим!

— Лео, да все в порядке со мной, — взвилась я, вырываясь.

— Почему вы не сказали о втором Медиаторе? — Володимир выплюнул эти слова будто обвинял Угольщиковых в жутком преступлении.

Лео продолжал шептать мне про «все хорошо», Канцлер молча буравил взглядом оппонентов.

Они что специально игнорируют вопрос? Этот дед сейчас взорвется, если ему ничего не ответить!

А Володимир уже начал закипать, только, набросился почему-то на меня:

— Ты совсем никчемная что ли? Долго я ждать буду?

Я потеряла дар речи и переводила взгляд то на одну семью, то на другую, но никто не пытался помочь или прекратить хамство.

Евген первым осадил главу семейства:

— Отец, пожалуйста, оставь свои горячие замашки, — повернувшись ко мне он медленно и задумчиво протянул, — тут будто что-то другое…

— Да, что другое-то! — все-таки взорвался старший Даар. — Что тут сложного просто сказать то, что тебе только что озвучили!

Евген отмахнулся:

— Ани, еще раз прошу прощения за родителя. У него не самый легкий характер, но он — прекрасный человек, поверьте его сыну, — он улыбнулся и подмигнул мне, пока Володимир зло пыхтел в нашу сторону.

— Ани, ты не должна их слушать! — голос Канцлера сочился желчью. Я растерянно отвернулась от Евгена и посмотрела на него:

— Как их не слушать? Вы друг друга бесцеремонно игнорируете, а отдуваюсь за это почему-то я?

Канцлер поперхнулся, Лео замер и с ужасом воззрился на меня. Евген с Володимиром подозрительно переглянулись.

Ну вот, опять!

Я тихо спросила, обращаясь к Канцлеру:

— Я что-то опять не то сказала?

Даар подавили общий смешок. А Лео подошел, снова поймал мою руку и осторожно, словно переносил хрупкую фарфоровую вазу над пропастью, спросил:

— Ани, они тебя понимают? Ты точно слышишь, что они говорят?

— Лео, ты меня пугаешь! — на этот раз я схватилась за его руку, пытаясь этим самым вернуть себя в реальность. — Как можно не понимать, что говорят люди рядом с тобой?

Евген шагнул вперед, вытянул было руку, чтобы коснуться меня, но в последний момент почему-то ее опустил, так и не дотронувшись, вместо этого он чуть громче спросил:

— Ани, то есть вы не их Медиатор?

— Да что вы заладили с этими медиаторами! — вспыхнула я. — Никакой я не медиатор! Разбирайтесь сами!

Они стояли и молча смотрели на меня.

Что им от меня надо?

Я почувствовала движение воздуха за спиной — и глубокий красивый голос коснулся моей шеи, лаская ее:

— Значит еще не Медиатор? Отлично, потанцуешь со мной, — в тот же момент чьи-то сильные руки подхватили меня и потащили вниз, в сторону поляны для танцев.

Я не могла закричать, от неожиданности пересохло во рту и язык отказывался слушаться. Я только смотрела, как от меня удаляются четыре фигуры мужчин в белом, застывшие как скульптуры неизвестного гения.

Мы оказались на танцевальной площадке в мгновение ока. Мой похититель аккуратно поставил меня на ноги и тут же закружил в вальсе, придвинувшись слишком близко. Запах его был терпкий, горьковатый — так пахнет полынь августовским вечером. Я подняла свои глаза и встретилась с холодным интересом лучистых голубых глаз, частично скрытых растрепанными черными волнистыми волосами.

— Так значит, ты не Медиатор, но можешь понимать всех нас?

Что-то было в этом голосе. Что-то знакомое, манящее. Я сглотнула, пытаясь отогнать наваждение.

— Говорите вы вроде все на одном языке, но понять вас трудно: несете какую-то околесицу и без спроса похищаете девушек, — выпалила я, пытаясь реже дышать. Горечь от запаха полыни пробиралась внутрь и царапала горло.

Он откинул голову и рассмеялся, а потом внезапно наклонился и поцеловал меня в щеку. Я обомлела, но уже в следующий миг моя рука сама взвилась вверх и наградила наглеца звонкой пощечиной.

Мы резко остановились. Несколько секунд прошли в напряженном молчании. Он поднял руку и погладил краснеющую от удара щеку:

— Знаешь, ты мне нравишься. Есть что-то в тебе. Что-то светлое и нездешнее… — неожиданно тихо проговорил он.

В этот миг площадка громыхнула сильным властным голосом:

— Радмир, мать твою! Какого хрена ты творишь?! — Володимир явно не стеснялся в выражениях, — А если б она на самом деле оказалась Медиатором?

Радмир наклонился и шепнул мне на ухо:

— Ну вот, все веселье испортили. Как-нибудь еще станцуем, а может и не только, — он снова легонько чмокнул меня в щеку и весело добавил, — только ты сначала Лео успокой, а то ненароком лишишься сразу обоих ухажеров.

После этого он спешно ретировался, махнув на прощанье рукой, пробегающим мужчинам.

Лео был похож на разъяренного зверя. Глаза цепко держали в фокусе удаляющуюся спину Радмира — старшего сына Евгена Даар, как я теперь поняла. За Лео едва поспевал Канцлер, с тревогой смотря на сына и увещевая его:

— Лео, остановись! Так нельзя, услышь меня!

Вот только Лео не слышал и, кажется, не видел тоже. Ничего, кроме своей цели. Канцлер крикнул мне, впервые в его голосе я услышала нотки паники и отчаяния:

— Ани, прошу тебя, останови его!

Лео приближался ко мне размашистым шагом. Каждое движение полыхало огненной злостью. Он чуть было не проскочил мимо меня, но я схватила его за руку, повиснув на ней, а он просто потащил и меня за собой, не сбавляя шага:

— Лео! Лео! Лео, черт бы тебя побрал! — с не меньшим отчаянием воскликнула я.

Он резко остановился и развернулся на мой голос. Я висела на его руке, по щекам катились тихие слезы — свидетели моей сдавшейся воли и накопившегося напряжения.

Взгляд Лео просветлел, он наконец-то увидел меня и тут же сгреб в свои объятья, а потом отклонился, чтобы вытереть слезы.

— Ты меня совсем не слышал, — жалобно пискнула я.

— Девочка моя, прости меня, — с сожалением ответил он, — Я как последний дурак впал в ступор и не смог тебя защитить. Он обидел тебя? — в его глазах снова вспыхнуло опасное пламя.

— Нет, Лео, нет! — поспешила уверить его я, — Всего лишь бесцеремонный тип, но совсем не страшный.

— Это потому что ты у нас слишком смелая, — нежно улыбнулся мне Лео, я улыбнулась в ответ.

Мы обернулись, дожидаясь Канцлера. Он и двое Даар стояли поодаль и беседовали вместе с Зоей. Зоя что-то говорила, но смотрела на меня с восхищением, смешанным почему-то с легкой грустью.

— Лео, кто такой Медиатор, и почему все так странно себя ведут? — утомленно спросила я.

Лео молчал, наблюдая за отцом и его собеседниками. Он явно не хотел отвечать на этот вопрос. Скулы напряжены, рубашка на мышцах натянулась, губы вытянулись в тонкую полоску.

— Лео? — в моем голосе смешался страх неизвестности и тревоги сегодняшнего дня, этот коктейль пробил его защиту. Он длинно и тяжело выдохнул:

— Ани, это очень большая и серьезная история. Лучше ее не рассказывать тут, — нежный взгляд, его рука убирает прядь моих волос за ухо, — потерпи до дома, пожалуйста.

— Как будто у меня есть выбор, — буркнула я.

Он усмехнулся:

— Девочка моя, у ТЕБЯ выбор есть всегда.

И что это?

Очередная загадка?

Я чувствую, как устала и от загадок, и от впечатлений сегодняшнего вечера. Все остальное проходит в тумане. На автомате.

К нам подходит Канцлер с Даар и Зоей. Зоя тепло улыбается мне и сжимает руку в жесте, который как бы говорит: «Я все понимаю, и я с тобой». Евген просит уделить ему минутку, Лео не выпускает меня из рук. Зоя точь-в-точь повторяет слова Евгена. Лео еще сильнее хватает меня и качает головой. Канцлер мягко берет Лео за руку и говорит:

— У нее есть возможность выбирать. Ты не должен забирать у нее это.

Лео смотрит на меня с мучительной тревогой, через мгновение нехотя отпускает.

И вот мы стоим с Евгеном Даар в паре сотен метров от остальной компании. Теперь Евген не скрывает своего заинтересованного взгляда. Говорит вкрадчиво словно пытается каждое слово запустить под мою кожу, сделать непреложной истиной:

— Ани, я не знаю вашей истории и не знаю, что вам обещали Угольщиковы. Но мы готовы дать вам в два-три раза больше.

Я непонимающе смотрю на него. Лед его голубых глаз сковывает все движения мысли:

— Ани, мы официально предлагаем стать вам нашим Медиатором. На любых ваших условиях. Уверен, мы всегда можем договориться.

Я изможденно улыбнулась и твердо ответила:

— Евген, спасибо вам за предложение, я польщена, но вынуждена сказать вам — нет.

— Ани, вы уверены? Вы можете просить все, ВСЕ, что захотите, — он не сдается.

— Я абсолютно уверена в своем решении. Вряд ли вы можете дать мне то, что уже дала семья Угольщиковых.

Я разворачиваюсь и ухожу к Лео и Канцлеру. Они одновременно выдохнули, в их глазах сквозило невероятное облегчение и искренняя радость.

Знаю ли я, кто такой Медиатор? — Нет.

Но это и не важно. Потому что я знаю, что не хочу покидать эту семью и тем более не хочу продаваться таким странным людям.

Что бы они ни предложили.

Глава 9. Карты на стол

На обратной дороге я заснула прямо в машине. Теперь, сидя на софе в гостиной, всё ещё отгоняла от себя истому сна, в котором меня преследовали запах полыни и музыка.

Клара хлопотала около небольшого столика, наливая чай с тонким ароматом ромашки. От смеси запахов: ромашки от чая, хвойного леса и апельсина от Лео и Канцлера и упрямой полыни из моего сна — закружилась голова.

Все молчали, наблюдая за мягкими, но уверенными движениями рук Клары.

Закончив разливать чай по чашкам, она присела рядом со мной и строго посмотрела на своих мужчин:

— А теперь рассказывайте, что случилось, и почему Ани в таком состоянии.

Я хотела возразить, что со мной все нормально, но не смогла даже сесть ровно, выпрямив спину.

Лео прожигал меня виноватым взглядом и молчал, Канцлер тихо вздохнул и сказал:

— Она встретилась с семьей Даар без нас и без Зои, — он помолчал и добавил: — Со всей семьей, кроме Холи.

Клара ахнула, прикрыла рот рукой:

— Сильное мерцание?

— Его вообще не было, — об голос Лео можно было порезаться, — Такой чистой встречи у нас в жизни не было! Я даже не знал, что такое возможно, — в конце фразы его голос еле шептал.

Клара в ужасе переводила взгляд с меня на Лео, потом повернулась к Канцлеру:

— Как такое может быть?

Я устало, скорее по привычке, спросила, услышав непонятный термин:

— Что значит мерцание?

Лео поморщился, Канцлер задумчиво рассматривал меня со своего любимого ракурса склоненной головы. Клара вдруг звонко сказала:

— Так нельзя! Мы пригласили Ани в свой дом, в свою семью. Ей некуда будет пойти, она имеет право знать, — она судорожно вздохнула, -все равно узнает. Лучше уж от нас.

Она умоляюще посмотрела на мужа. Тот неспешно кивнул и прервал свое молчание:

— Ты права. Ани… — он сбился, нервно повел плечом и начал судорожно крутить свое кольцо на пальце. Он чего-то боялся, но разве мог бояться Канцлер?

— Отец, не надо, — жалобно протянул Лео.

Канцлер посмотрел на него с горечью:

— Твоя мама права. Ани имеет право знать. А в свете такого сильного дара — еще и обязана.

Лео зло выдохнул, скрестил руки на груди, будто отгораживаясь от следующих слов.

Клара взяла меня за руку и нежно сжала ее, не выпуская, словно хотела стать моим якорем.

Лицо Канцлера оставалось непроницаемым, как и его голос, когда он начал свое объяснение:

— Ты уже знаешь, что когда-то среди нас жили боги, и знаешь о Разделении, и о том, что после него у нас остались некоторые магические артефакты. Но это не все, что осталось от того времени. Еще остались проклятия.

Мои глаза расширились, спина сама собой выпрямилась, я сильнее сжала пальцы Клары. Сказать что-то не выходило.

Канцлер сделал паузу, затем продолжил:

— Проклятия накладывались с благословения богов на тех, кто провинился и никак признавал свою вину, — он перевел взгляд на кольцо, которое продолжал вертеть на пальце, — и накладывались сразу на весь род. Снять их могли только с помощью магии или с того же благословения. Когда случилось Разделение, проклятия стали неснимаемыми — не было больше ни магии, ни богов, — он посмотрел в мои глаза и четко, раздельно проговорил: — Ани, на нашем роду лежит проклятие. И снять его мы не в силах.

Я чувствовала, как его слова проникали в уши, ощущала вибрацию его голоса, только смысл его слов никак не доходил до меня.

Проклятия? Детские страшилки, которыми мы пугали друг друга в лагере ночами.

Осознание обрушилось на меня резко — детская пугалка из моего мира была настоящим бременем для этого.

Я беспомощно переводила взгляд с одного на другого, с дотошностью детектива, пытаясь распознать на их лицах хотя бы проблеск эмоции, который сказал бы, что это шутка.

На меня смотрели глаза с жемчужно-серой обводкой, в которых была лишь печаль и сожаление.

— Это поэтому? — хрипло выдавила я. — Поэтому у вас у всех есть эта обводка на зрачке?

Клара мягко улыбнулась:

— Нет, Ани. Скорее всего, нет. Точно никто не знает. Но у Даар такого нет.

— При чем здесь Даар? — мотнула головой я, пытаясь утрясти новую информацию.

— У нас двойное проклятие, Ани, мы несем его совместно с родом Даар, — сказал Канцлер, — оно сильнее всего влияет на наши семьи, а потом — на тех, кто находится рядом, когда мы вместе.

— Но почему? Почему вас прокляли? Из-за чего? — отчаянно воскликнула я, не желая мириться с такой несправедливостью. Эти люди не заслуживали подобного.

Канцлер тепло улыбнулся:

— Никто не знает, Ани. Проклятию более четырехсот лет. Оно наложено незадолго до Разделения. Ни мы, ни Даар не знаем, кто и зачем это сделал и как именно.

В комнате повисла тягучая тишина. Угольщиковы давали мне время осознать услышанное. Как будто это можно было сделать!

Я посмотрела на свои руки, сжимающие пальцы Клары, как последнюю возможность остаться в своем уме.

— Но как оно проявляется? Это заразно? — неловко спросила я.

Канцлер ухмыльнулся:

— В какой-то мере, да…

Я посмотрела на Лео. Он знал. Знал! И все равно предложил мне стать его девушкой. В груди разрасталась жгучая злость и обида.

Лео, до этого гипнотизирующий чашку чая на столе, резко перевел на меня свой взгляд. Взгляд полный боли, раскаяния и… бесконечной невозможной любви.

Черт, да, как же меня угораздило? Как нас угораздило?!

— Дорогой, ты только больше пугаешь Ани. Расскажи все, как есть, — подала голос Клара.

Я заставила себя отвести взгляд от Лео, который тихо сгорал изнутри. Влюбился в ту, которую мог погубить, наверняка выдохнул, когда она отказала, а сейчас все равно обрекает ее.

— Кто такой медиатор? — спросила я Канцлера.

Не знаю, что там с проклятиями, но сегодняшний день показал, что Даар воспринимают меня как некоего медиатора, и он, по всей вероятности, может иметь какую-то силу, невозможную для проклятых семей.

Я хочу знать, с кем меня путали, и что для меня это значит!

Канцлер молчал, я повторила вопрос с ледяным нажимом:

— Кто такой медиатор, и почему меня приняли за него?

— Медиатор — важная составляющая наших Домов, — нехотя начал глава рода Угольщиковых, — исключительная и жизненно необходимая. Без них наше существование превращается в ад: ты постепенно теряешь себя, и чем чаще приходится сталкиваться с семейством Даар, тем быстрее это происходит. Твое сознание полностью размывается. Глядя на них, ты как будто попадаешь в смешение реальностей, где мир идет постоянной рябью.

И в этой реальности ты не можешь верить ни своему слуху, ни своим словам, ни своим ощущениям. Ты слышишь речь представителей Даар, но ты не слышишь, что на самом деле они говорят, а через какое-то время этот эффект перекидывается на находящихся рядом людей. И вот ты уже не уверен, что человек, стоящий с тобой рассказывает тебе о цветах в своем саду, а не о жестоком убийстве, которое он только что совершил.

Ты начинаешь ощущать эту рябь не только вокруг себя, но и внутри. Ты как будто исчезаешь и появляешься, мерцаешь в этой реальности, а реальность тоже мерцает, но в абсолютно другой тональности.

Он поджал губы, сглотнул, будто прочувствовав всё описанное, но стойко продолжил:

— Исключить встречи с Даар мы не можем, потому что наш бизнес — не просто бизнес, ты знаешь, — это дело рода, предназначение. Без этого мы не сможем существовать. То же самое у Даар. И вот мы попадаем в капкан положения: общаться не можем, исключить встречи — тоже нельзя.

Медиаторы делают наше существование с Даар хотя бы выносимым, — он тяжело вздохнул. — Мы все еще мерцаем со вселенной, когда встречаемся с ними, но это мерцание происходит в унисон. Мы все еще не можем слышать, что в действительности они говорят, но Медиатор может передать их слова без искажения. Говорят, что в нашей семье был настолько сильный медиатор, что мерцание почти исчезало, — он замолчал и снова задумчиво посмотрел на меня. — Сейчас мы привыкли к этому мерцанию, и наши встречи с Даар проходят довольно спокойно, просто награждая сильной головной болью после. Согласись, малая цена по сравнению с тем, что ты можешь сойти с ума.

Он улыбнулся так широко и искренне, будто на самом деле сказал что-то забавное.

— Медиаторов открыл для семьи наш предок Георгий Угольщиков. Не знаю, как ему это удалось и откуда он взял описание ритуала, но с того момента все изменилось. Наша жизнь вернулась к почти нормальному состоянию, а род получил возможность не просто «выживать» на краю мира, а развиться во всю силу. Мы выплеснули в нашу деятельность всю накопленную за эти столетия энергию, мы начали жить!

— Но почему я не слышу этих искажений и не вижу мерцаний? — спросила я.

Канцлер вздохнул:

— Ани, я не знаю, почему. Медиаторами могут быть единицы из людей. Мы так и не смогли выяснить, чем они отличаются от других, — он бросил странный взгляд на Лео. — В твоем случае, возможно, сработало то, что ты — из другого мира.

Во мне снова начала подниматься злость.

Хорошо объяснять все моей иномирностью.

Пусть!

Может, так оно и есть.

Но почему же они ничего не сказали? Почему оставили одну без объяснений, даже тогда, когда мы столкнулись с Даар? Что еще они скрывают от меня? Что еще не так с этим миром?

Я вырвала руку из рук Клары, вскочила на ноги и выплеснула наружу свои переживания:

— Что еще я не знаю о ваших проклятьях? Как еще они должны проявляться? Как действовать? Что я должна знать, чтобы не выглядеть полной дурой, как сегодня?!

Я была взвинчена, обижена, расстроена их недоверием. Я рассказала им о себе все. Все! И надеялась на взаимность. Я думала, что мы смогли открыть друг другу наши сердца и души.

Было так горько. Стало так одиноко.

Клара тихо сказала:

— У наших семей может быть только один наследник.

Боль в ее словах способна была затопить особняк полностью. Я перевела глаза на Лео — его глаза были жёсткими, брови хмурились, а на лице читались сожаление и вина, словно он лично виноват в сказанном. Канцлер застыл в своей позе будто древнее изваяние.

Я посмотрела на Клару — она будто уменьшилась и выцвела после своих слов.

Мой гнев испарился в тот же миг. Я тихо опустилась на софу около нее.

— Почему? — только и смогла спросить я.

Клара мотнула головой и сильнее сжала свои челюсти. С другой стороны рядом с ней присел Канцлер и, нежно взяв жену за руку, стал поглаживать своей рукой сразу обе ее ладони.

— Это один из эффектов проклятий, — тихо сказал он, — у нас может быть только один ребенок, который продолжит род и передаст дальше печать проклятия.

Я снова посмотрела на Лео и спросила:

— Рождаются только мальчики?

Он улыбнулся мне одними губами и покачал своей пшеничной головой.

— Не обязательно, — ответил мне Канцлер, — но чаще всего это мальчики.

Почему-то я снова не могла отвести взгляда от Лео, осматривая каждую частичку его лица: светлые волосы, темно-русые брови, такие глубокие сейчас орехово-золотистые глаза и четкая жемчужно-серая обводка, чувствительные губы. Он был красивым. Он был одиноким. Он был проклятым.

Я посмотрела на Клару — прекрасную богиню. Она вошла в эту семью, зная о том, что обречет своего ребенка. Вместе с безусловной любовью Канцлера она унаследовала клеймо рода — свою жемчужно-серую обводку и его же повинность — невозможность иметь большую семью.

Как же сильно нужно любить, чтобы согласиться на это?

Сердце кто-то взял в свои большие ручищи и начал безжалостно сжимать. Я сдавленно прошептала:

— Клара, прости меня. Я не думала. Я не…

Внезапно меня кольнула мысль, как найденная случайно иголка. Я встрепенулась и громче чем надо выпалила:

— Но как же Даар? У них же два наследника!

Лео наконец-то прервал свою игру в молчанку и глухо проговорил:

— А это одна из неразгаданных тайн мира.

Канцлер строго взглянул на сына, будто предостерегая от дальнейших разговоров. Но Лео отмахнулся от отца:

— За всю долгую историю наших родов ни у кого не было двоих детей. До тех пор пока 24 года назад не родился Холи.

Клара рядом со мной напряглась еще сильнее. Воздух наполнился солью, а по ее щекам покатилась слеза. В глазах Лео вспыхнула жгучая злость, смешанная с сожалением. Он попытался изобразить улыбку и беспечным голосом проговорил:

— Лично я думаю, что он — не их сын. Его подкинули им злые духи леса.

Позже вечером мы сидели с Кларой в беседке в саду. Рядом хлопотала Яло, наливая травяной чай и раскладывая по тарелкам пирожки с вишневой начинкой. Она беззаботно тараторила, рассказывая новости округа, которые успела собрать за день. А я смотрела на Клару и никак не могла выкинуть из головы недавний разговор.

Клара — истинное воплощение жены, хозяйки и матери. И она не могла реализовать свой потенциал до конца. Это больше всего трогало и печалило меня.

Наверное, я не могла до конца осознать всю эту кутерьму с проклятьем. Может быть, потому что не видела этого их мерцания. Зато я очень четко понимала и видела боль матери, которая может быть матерью только одного ребенка, обреченного повторить путь своего отца.

Мой разум отказывался принять это, цепляясь за какую-то логическую деталь. Когда Яло упорхнула на кухню, я протянула руку к Кларе, легко коснулась её пальцев и тихо спросила:

— Клара, а может, Лео прав? Может второй ребенок Даар правда не родной?

Клара посмотрела на меня с затаенной болью, но глаза ее больше не плакали, лицо оставалось спокойным. Она легонько покачала головой и нежно мне улыбнулась:

— Нет, Ани. Холи — родной ребенок, кровь от крови Даар. Он и правда необъяснимое чудо.

Я упрямо мотнула головой:

— Но как так может быть? Почему именно у них появилось это чудо? — мой голос сочился обидой на весь род Даар за то, что они смогли реализовать то, что не было доступно ей, которой это нужнее всего.

Клара пожала мою руку в ответ, в глазах теплилась благодарность:

— Я не знаю, как так получилось. И никто не знает. Включая Даар, — она перевела взгляд в глубь темнеющего сада и продолжила:

— Когда Холи родился, никто не верил, что он выживет. Все ждали, что он погибнет. Год, два… пять. Только мальчик жил. А его мать с его рождения жила в служении богам — молила, чтобы ее ребенку сохранили жизнь.

Она перевела на меня свой взгляд и серьезно сказала:

— Я не знаю, ответили ли ей боги. Только думаю, что именно благодаря ей он остался жив. Когда Холи было 6 лет она умерла. Покончила с собой на алтаре Сирен.

Я тихо ахнула, прикрыв рукой рот. Глаза расширились от неожиданности, и несколько секунд я не могла моргнуть.

— Она принесла себя в жертву ради сына, отдав ему свою жизнь. Как сделала бы любая мать, — прошептала Клара, словно читая молитву.

Потом легонько встряхнула головой, разгоняя густую атмосферу, что окутала нас пока она вела свой короткий рассказ, и взялась за чайник, подливая мне чай.

— Ани, понимаю, что это все очень сложно понять и принять. И прости нас, мы не должны были скрывать от тебя это. Но мы хотели тебя защитить! Если бы ты не обладала таким даром, то ты бы почти ничего не заметила, и Даар не смогли бы использовать тебя, давить на тебя.

Она придвинула ко мне полную чашку чая.

— Но раз так получилось, то, пожалуйста, милая, будь осторожна. Даар очень сильные и хитрые соперники. Ты мне очень дорога, я не хочу, чтобы что-то с тобой случилось. Чтобы они обидели тебя.

Я благодарно улыбнулась ей, отпивая ароматный чай:

— Я обещаю, что буду осторожной. Хотя, думаю, у них нет надо мной власти, раз я не поддаюсь вашим искажениям, то им никак не повлиять на меня.

Глава 10. Рождение Медиатора

Я спускалась в гостиную из своей комнаты и, еще на лестнице, почувствовала, что что-то не так. Атмосфера в доме была звеняще-тревожной: тишину разрывали только тяжелые паникующие шаги, раздававшиеся колокольным набатом.

Я замерла. Это было неправильно. Это было невозможно. Что должно случиться, чтобы Канцлер паниковал?

Клара сидела на софе с чашкой чая в руках. Я была уверена: она заварила чай с душистой ромашкой, и стоит спуститься — почувствую его успокоительные нотки.

Лео угрюмо наблюдал за отцом из кресла, в которое вжался, словно хотел исчезнуть.

Сердце кольнуло тревогой.

Что могло произойти?

В последние несколько дней наши отношения с Угольщиковыми были теплыми, вежливыми, такими же как всегда, только немного потускнели от налета обиды и вины. Моей обиды за недосказанность, недоверие, их вины за сокрытие.

Я много думала об этом. Так и не поняла, как относиться к проклятию и насколько оно пугает меня. Оно было слишком абстрактным, далеким как их ушедшие боги. Но я смогла понять и принять их молчание, причиной которого был страх отвержения и отчаянная попытка защитить. Я почти до конца смахнула этот налет со своей души.

И стоило мне увидеть Канцлера в панике, как все оставшиеся обиды и мысли испарились сами собой. Я слетела вниз по лестнице, едва затормозив перед шагающим Канцлером, и напряженно спросила:

— Что случилось?

Клара улыбнулась моей горячечной искренности, а Лео смотрел затравленным зверем, в его позе читалась готовность в любой момент сорваться с места и либо напасть, либо бежать. Канцлер же остановил свое движение, осмотрел меня с головы до ног, на лице читалась плохо скрытая тревога, за которой притаился бесконечный ужас. Он обреченно произнес:

— Зоя уходит. Она попросила отпустить ее.

Он тяжело присел рядом с Кларой. Та потянулась взять его за руку, поддержать, но он вдруг вскочил и остался стоять.

Я непонимающе смотрела на семейство:

— Простите, видимо, я до конца не понимаю… Но что тут ужасного?

Клара все же поймала Канцлера за руку и мягко усадила его обратно, а потом серьезно сказала мне:

— Зоя — наш Медиатор. Без нее мы будем особенно уязвимы перед проклятием.

В гостиную заглянула Яло. Она сразу вся сжалась, тоже прочувствовав гнетущую атмосферу, но твердо обратилась к Кларе, прося ее присоединиться к ней в каком-то неотложном вопросе. Клара легонько кивнула девушке, поднялась, поцеловала Канцлера в лоб и сказала:

— Простите, мне нужно отлучиться.

Стоило ей закрыть за собой дверь, воздух в комнате стал совершенно непроницаем. Двое мужчин смотрели в пол, а их молчание давило не хуже толщи морской.

Я не выдержала. Решила обратиться к своим любимым — пусть и глупым — вопросам:

— Но можно же найти другого Медиатора? Вы же их как-то до этого искали.

Лео издал звук, больше похожий на рык. Канцлер же глухо сказал:

— Медиатор — это не переводчик, Ани. Это… ключ. Без него их слова для нас — просто шум, в котором тонет смысл. Прохожий… — он с горькой усмешкой покачал головой, — …пожелай он передать нам их слова, мы услышим лишь то же самое искажение. Так работает проклятье.

Он поднял на меня свои глаза:

— Зою к нам привел предыдущий Медиатор. Он был смертельно болен и искал себе замену лет 5, все это время страдая от невозможности излечиться, от диких болей. Но он не мог оставить свою работу, и не мог сдаться болезни, пока в доме не появится другой Медиатор…

Он зажмурился, сжал в кулак руки, потом разжал их, открыл глаза — взгляд, полный отчаяния и принятия судьбы. Посмотрел на дверь позади меня, не произнеся больше ни слова.

После нашего разговора о проклятиях, я задумывалась о роли Медиатора. Вспоминала, что случайно в разговоре выдал Лео: они совсем не мерцали, когда я была рядом. Размышляла о том, что это не так уж страшно, что раз у меня проявился такой «дар», то стоило бы отплатить этим людям добром.

Поэтому я робко предложила:

— Но раз я могу передавать слова Даар в точности, то может быть смогу вам помочь и заменить Зою?

Лео вскинулся, в глазах разрастался ужас, он резко повернулся к отцу и только открыл рот, чтобы что-то сказать, как властный жест Канцлера заставил его замолчать:

— Медиатор — не самая надежная на свете профессия, Ани. И мы не вправе просить тебя об этом, — он тяжело вздохнул. — С будущим Медиатором обязательно должен быть произведен обряд связи с Домом, которому он служит. Если его не сделать, то через какое-то время Медиатор также сходит с ума, только это случается всегда неожиданно. Предугадать, подготовиться или блокировать это не получится.

Канцлер опять погрузился в тяжелое размышление. А я до сих пор не понимала, почему они отказываются от моей помощи, если есть способ избежать «побочек» этой работы, пусть и в виде какого-то мистического ритуала связи.

— Сэр Канцлер, — я умышленно ввернула обращение со времен нашего знакомства, — я понимаю серьезность ваших слов и серьезность роли, но я готова пройти этот ритуал и помочь вам. Я вам обязана примерно всем и самое главное — той дружбой и заботой, которую вы мне подарили. Это меньшее, что я могу сделать для вас, чтобы оплатить свой долг.

Лео все же не выдержал и взорвался:

— Ани, ты не понимаешь, о чем говоришь! Отец, а ты не объясняешь и ищешь причины согласиться! Я же вижу, что ты заключаешь сделку с совестью. Ты ее погубишь!

Я впервые видела Лео в таком состоянии. Он был похож на ночную фурию: глаза метали молнии, пальцы с такой силой сжимали кресло, на котором он сидел, что костяшки полностью сменили цвет на белый.

Канцлер лишь задумчиво посмотрел на него, никак не отреагировав на эту вспышку. Лео вскочил на ноги и чуть ли не бросился ко мне, нависнув над моим креслом, в которое я опустилась, не выдержав той густой атмосферы, что разливалась вокруг:

— Тебе ведь еще никто не рассказывал, что ритуал посвящения до конца проходят не все кандидаты в Медиаторы, не так ли?

Он ждал ответа, прожигая меня взглядом, я сглотнула и отрицательно покачала головой.

— А знаешь, почему они до конца его не проходят?

Канцлер дернулся, будто хотел что-то сказать, но только открыл рот, как Лео резко развернулся к нему и прорычал:

— Нет, отец! Если ты не можешь рассказать всего, то это сделаю я, и ты не остановишь меня.

Он вновь повернулся ко мне, и зло выдохнул:

— Так как, Ани, знаешь?

Я снова отрицательно покачала головой. Попыталась дотянуться до его ладоней, чтобы успокоить прикосновением. Однако Лео проследил взглядом за моими движениями и, когда мои руки уже почти коснулись его, оттолкнулся и выпрямился, продолжая вплотную стоять ко мне и нависать теперь со всей высоты своего немаленького роста.

— Все просто, Ани, они умирают, — он разом сник, голова безвольно опустилась. — Никто не знает, как работает ритуал. Никто не знает, откуда Георгий его взял. Есть подозрения, что для его создания использовался мощный магический артефакт, тогда он — своего рода магический контракт, а магия всегда требует высокую цену. И, если ты не подходишь под модель Медиатора по всем параметрам, то расплата наступает мгновенно. А идеального портрета Медиатора Георгий нам не оставил, видишь ли.

Последние слова он выплюнул с какой-то особой ненавистью, как будто его предок нанес ему личную обиду. Я взглянула на Канцлера, тот удивленно выгнул бровь, буравя сына глазами. Тем временем Лео продолжил свою речь с прежним ядом в голосе:

— А даже если представить, что ты подходишь под эти никому неизвестные стандарты и пройдешь ритуал до конца, то ты окажешься привязана к нашему Дому и роду настолько сильно, что даже мысль о предательстве будет способна убить тебя на месте. Ты не сможешь выжить без нашего Дома, ты не сможешь отречься от нас, а вот мы очень даже это можем сделать. И знаешь, что будет, если ты станешь нам не нужна и мы отречемся от тебя? — он снова слегка склонился надо мной и зловеще прошептал: — Правильно, ты умрешь! Но в этом случае еще и делать это будешь долго и мучительно!

Лео оттолкнулся от ручек кресла, отошел на середину комнаты и запустил пальцы в свои волосы, растрепав их с такой силой, будто хотел все это знание вытрясти из своей головы.

Продолжил он уже тихим печальным голосом:

— Ани, Медиаторы, в какой-то мере входят в нашу семью, но по большей части это роль раба. И не смей мне перечить, отец! — взвился Лео, когда Канцлер дернулся было подняться, — именно раба! Или думаешь, что отпустив Зою добровольно, она проживет здоровую, счастливую и долгую жизнь? Не будь глуп, Канцлер, — тот вздрогнул всем телом, словно его наотмашь ударили, когда собственный сын обратился к нему по прозвищу, — этого не будет. Она как и все остальные до нее рано или поздно погибнет, и даже если это будет несчастный случай, он будет связан с ее рабским существованием, подписанным магическим контрактом. Ты ПРАВДА хочешь, чтобы Ани постигла эта участь?

Старший Угольщиков грустно улыбнулся сыну, его глаза лучились горечью, отеческим принятием и пониманием.

— Лео, мальчик мой, ты — фаталист.

Лео только зло фыркнул на эту характеристику.

— С Зоей все будет хорошо, мы ее отпускаем добровольно. История Медиаторов нашей семьи подтверждает, что в таких случаях все проходит благополучно. Несчастные случаи через 10-20 лет после освобождения от клятвы, никак не могут быть связаны с ней.

Лео снова зло фыркнул, закатывая глаза. А Канцлер продолжил, и его голос стал еще более вкрадчивым, доверительным:

— Лео, пожалуйста, скажи истинную причину своего взрыва и отказа хотя бы рассмотреть такую возможность?

— Я ее тебе только что предоставил. И считал, что Ани стала прежде всего дорога тебе, как дочь, чтобы подвергать ее риску. Не хочешь подумать о себе или о ней, подумай о маме, она не простит тебе, если с ней что-то случится.

Канцлер мягко кивнул, в голосе появилась легкая улыбка:

— Мне кажется, причина в твоей горячей симпатии к Ани. Если она станет Медиатором, шанс покорить её сердце пропадёт, — он грустно добавил. — Это будет вне правил.

— На этот раз твоя проницательность подвела тебя, отец. Ани, действительно, прекрасна, и, не скрою, у меня были такие планы. Но сейчас мы с Ани стали добрыми друзьями, и я бы очень не хотел лишиться таких искренних отношений. Да и Ани ясно мне дала понять, что я не ее типаж, не так ли, Ани? — он с какой-то болезненной улыбкой повернулся ко мне, а я начала часто-часто моргать.

Последние пять минут их диалога мне казалось, что они вообще забыли о существовании меня рядом с ними. Было жутко неловко, я несколько раз порывалась встрять в разговор и напомнить им, что я вообще-то еще здесь, но почему-то так и не смогла этого сделать. Поэтому, когда Лео так прямо обратился ко мне, я растерялась.

-Д… да. Лео прав, этот вопрос мы уже прояснили — пискнула я.

Канцлер сощурился, переводя взгляд с сына на меня и обратно. Какое-то время в комнате было очень тихо, пока он тяжело не вздохнул и не проговорил:

— Ани, Лео, простите за мои подозрения. Хотя, на самом деле, я был бы счастлив, если бы вы стали парой. Может, оттого я и сплоховал, что сам сильно этого желал, — он грустно улыбнулся и продолжил, — Лео, я всецело разделяю твои опасения и страхи, и никогда бы не пошел на это, не рассказав Ани все детали. Только упрямые факты, не позволяют мне отмахнуться от этой идеи, как бы мне она не нравилась. Ты знаешь, что Зоя указала именно на Ани, как на преемницу. Ко всему, никто из кандидатов до сих пор не мог так быстро найти общий контакт с семьей Даар. С каждым из Даар, слышишь меня?

Лео буркнул:

— Не с каждым, она еще с Холи не знакома.

— Резонно. Но если справилась с Володимиром, да и Радмира приструнила, то и с этим справится. Ты же понимаешь, что Ани может стать одним из самых сильных Медиаторов?

— А еще я понимаю, что тут есть слово МОЖЕТ. Может стать, а может не стать, что ее убьет, — не сдавался Лео, с болезненным отчаянием смотря на меня.

Канцлер также отказывался отступать:

— Ты знаешь, что Даар почувствовали ее силу, и знаешь, что не оставят ее в покое, если она не станет Медиатором. Так они хотя бы не смогут протянуть к ней свои мерзкие ручищи.

Лео хотел было что-то ответить, открыл рот, посмотрел на Канцлера и закрыл его обратно, так и не найдя ни слова в противовес.

Я сидела, слушая их препирания и опять чувствовала себя лишней. Но это должен быть мой выбор. В конце концов и ритуал должна проходить я, и профессию должна принимать я. А еще впервые за долгое время я не чувствовала той черной дыры, всепоглощающей тоски. Здесь, в этом странном мире, с этими людьми, я была нужна. Я была… на своем месте.

Я уверенно поднялась с кресла, чтобы привлечь к себе внимание, и безапелляционно заявила:

— Вы забыли спросить меня! Так вот, ваш спор пустой, потому что только я могу распоряжаться своей жизнью, и свой ответ я уже дала: это будет честью для меня, стать вашим Медиатором.

Я заметила, как Лео вновь готов был взорваться, и подняла руку, заставляя его замолчать:

— Я услышала все ограничения и понимаю все возможные последствия, но мой ответ — да. Я верю, что могу пройти этот ваш обряд и стать вам верным помощником.

— Я пытался… — пробормотал он и опустил глаза.

Потом чуть громче добавил:

— Ани, запомни: умрешь — я тебе этого никогда не прощу. И тебе тоже, отец.

Я подошла к нему и быстро обняла его, нежно провела рукой по волосам, тихо говоря:

— Лео, обещаю, я не буду умирать, ни на ритуале, ни после него. Я буду еще очень долго доставать тебя своими нотациями и глупыми вопросами.

Он посмотрел на меня, улыбнулся и снова вовлек в свои сильные надежные объятия.

Канцлер хлопнул в ладоши:

— Рад, что мы все смогли договориться. И, Ани, спасибо за твою мудрость и смелость. Я безмерно это ценю и уважаю. А теперь откланяюсь и пойду дам первые распоряжения по подготовке ритуала. Нам предстоит большая работа. Ах да, праздничный ужин будет кстати.

Он кивнул, и на его лице впервые за вечер появилось подобие усталого облегчения, и двинулся прочь из комнаты, до нас долетело его бормотание:

— Жаль все же, что не пара. Так хороши вместе, да и в узде его может держать…

Мы с Лео переглянулись и, как только дверь за Канцлером закрылась, разразились смехом. После этого Лео взял мои руки в свои, поднес к губам и тихо спросил:

— Ани, ты точно уверена в этом решении?

— Да, Лео, уверена. Вы стали моей семьей здесь, вы самые родные мне люди, и это меньшее, чем я могу отплатить. И я правда верю, что смогу выдержать этот ритуал.

Он кивнул, и, не отнимая моих рук от своих губ, согревая их дыханием сказал:

— Хорошо, Ани, я принимаю твой выбор. Но ты вольна передумать в любой момент до ритуала. Несмотря ни на что, ни на какие долги и отношения, — он пристально посмотрел мне в глаза, — Ани, обещай мне, что если передумаешь, то тут же об этом скажешь.

— Я обещаю, — торжественно произнесла я.

На подготовку к ритуалу ушла целая неделя. Оказалось, что он обязательно должен проводиться в скромном храме, который был посвящен неким Хранителям. В суматохе дел я совсем забыла спросить, кто эти Хранители и почему ритуал именно там проводится.

Храм — небольшое эклектичное строение в серых оттенках. Как цвет особняка Канцлера, только более светлый. Внутри были высокие колонны, большие прозрачные арочные окна. Не было ни росписей, ни мозаик. Пол представлял собой песчаное покрытие, словно здание воздвигли прямо на песке. Своды высокие, гулкие.

В центре стояли две огромные фигуры, несколько напоминавшие изображение египетских богов, в их руках были скрещенные между собой мечи, будто они приносили молчаливый обет друг другу.

Неделя ушла на освящение этого места — обязательное условие ритуала.

Я как-то тихо спросила Лео, зачем это всё — ведь богов нет. Он ответил, что это скорее перестраховка: никто не знает, почему ритуал требует именно этого, и боятся что-то менять — всё ради безопасности.

Разумно.

До сих пор я воспринимала это как игру — что-то нереальное, несуществующее. А теперь стою тут босая, в сером струящемся платье-тунике и реальность настигает меня, постепенно расползаясь мелкими мурашками по всему телу.

Ко мне подошел Канцлер. Вид у него был торжественный, он будто светился изнутри:

— Ани, последнее, но важное. Как только ты станешь Медиатором, у тебя будет два основных ограничения. Одно из них — Медиатор не может вступать в романтические отношения с членами семьи своего Дома, — он замолк, внимательно всматриваясь в мои глаза.

Я все же покраснела, но твердо произнесла:

— Мы же уже выяснили, что это — не является проблемой.

Канцлер легонько покачал головой:

— Хорошо. Второе — ты не сможешь касаться членов семьи другого Дома, и им также будет запрещено прикасаться к тебе.

— Что? — только и смогла сказать я. Не то, чтобы я сильно хотела трогать Даар, но это было так неожиданно, что реальность снова грозила закинуть меня в свой сюр.

— Прикосновения запрещены. За нарушение — смерть.

— Как оригинально, — не смогла я сдержать скептического смешка, но руки судорожно схватились за ткань туники.

— Ани, это серьезно! — строго сказал Канцлер. — Это твоя защита. С этого момента Даар никак не смогут подобраться к тебе, причинить тебе вред. По крайней мере в физическом плане. Для них ответные касания также невозможны. Поэтому намеренно этого делать никто не будет, но ты должна всегда помнить о правилах, — его взгляд словно выжигал в моем сознании клеймо: «Никаких прикосновений с Даар».

— Я поняла, — серьезно кивнула я. — Есть еще что-то, что важно знать?

— Все остальное ты уже знаешь, — улыбнулся Канцлер, а потом снова в тысячный раз за эти дни спросил: — Ты точно уверена в своем решении? Если хоть капля сомнения, скажи мне! — В голосе звучал последний рубеж, последний акт неповиновения. Но непонятно было — кому?

Я взяла его руки в свои и твёрдо сказала:

— Да, я абсолютно уверена в своем решении. Связать свою жизнь с вашим родом — радость для меня.

Он кивнул и мягко погладил меня по щеке.

Ритуал прошел быстро.

Меня поставили между этими гигантскими статуями, символизирующими Хранителей, прямо над моей головой скрещивались их мечи.

Канцлер говорил слова клятвы, принимающей в Дом нового Медиатора, я отвечала клятвой верности и преданности до последней частички своего существа.

В какой-то момент мне показалось, что скрещенные мечи сдвинулись вниз и вот-вот упадут на мою грешную голову и рассекут меня напополам, в ушах пронесся леденящий душу металлический лязг, будто сталь рассекла воздух, и я инстинктивно пригнулась, ожидая удара. Тело обожгло, словно меня бросили в костер.

Но через мгновение странное чувство схлынуло, а ритуал завершился последними отзвучавшими словами «Принимаю тебя» от Канцлера. В них было столько любви и безусловного принятия… Теплая волна радостного признания прокатилась от макушки до кончиков пальцев. Внутри меня что-то окончательно встало на свое место.

Больше я — не потерянная и чужая Ани.

Теперь я — Медиатор дома Угольщиковых.

Глава 11 Ошибка Медиатора

У нас была всего лишь неделя до ухода Зои для передачи дел. На самом деле хватило одного обеда, где она объяснила суть.

Зоя — смуглая, бойкая миниатюрная девушка, немного старше меня. Карие глаза были очень живыми и лучились неподдельным счастьем. Она уезжала к любимому, и одно это объясняло ее сияние лучше любых слов. Она сделала свой выбор. Выбор в пользу любви.

Её мужчина был связан с суровыми берегами Северного Взморья — холодного, жесткого края, где он добывал крабов и морские деликатесы. Это было его предназначение, а значит он не мог уехать оттуда, а она не могла покинуть Угольщиковых. Так и жили они — редкими встречами и долгими переписками — целых десять лет.

Я смотрела на ее счастливое лицо, и не могла отделаться от мысли, что у меня не получится балансировать: разорвала бы отношения ради долга либо погибла бы, выбрав любовь.

Во второе я почти не верила. Может, потому что никогда по-настоящему не любила?

В любом случае, я свой выбор сделала, и лучше уж долг, чем такое мучение.

С работой же все было просто: я должна была передавать слова Даар или их окружения Угольщиковым и наоборот.

Пару раз я наблюдала работу Зои вживую. Это были встречи Канцлера и Евгена.

Средний Даар сдержанно и дипломатично приветствовал меня в новой роли, выразив лёгкое сожаление, что я приняла не их предложение. Настоящий политик. В отличие от остальной семьи — самый договорной. Для меня Евген был понятным. Именно такие люди окружали меня в моём мире, смотрели из телевизора — я знала, что от них ожидать.

В эти встречи Зоя просто красиво стояла рядом и точь-в-точь передавала слова от одного представителя другому.

«Всего-то», — подумала я.

А потом вспомнила Володимира и его крепкие, неприкрытые дипломатией сына, выражения.

Улучив момент, я спросила Зою:

— Мы всегда должны передавать слова настолько точно? А если там будут оскорбления или угрозы, или ещё что похуже?

Зоя удивлённо на меня посмотрела, потом на ее лице появилась понимающая улыбка:

— Ты о старшем Даар? — я кивнула. — Что ж, честно говоря, иногда язык не хочет поворачиваться, чтобы передать ту мерзость, которую могут озвучивать Даар, — она содрогнулась, словно съела что-то противное. — К сожалению, Ани, мы обязаны говорить то, что слышим от них.

— Но если не скажем, что будет? Или хотя бы ругательства выкинем?

Зоя грустно и сочувственно смотрела на меня, качая головой:

— Я не знаю, я так не делала. Мой наставник перед смертью намекал, что его болезнь — нарушение правила передачи слов. Он не рассказал подробностей, но мне и этого хватило. — Она взяла меня за плечи и твердо посмотрела в глаза: — Ани, прошу тебя, помни об этом.

— Главное правило — точь-в-точь, и тогда у тебя не будет проблем.

Она замолчала, но продолжала держать меня и какое-то время смотреть в глаза, словно пытаясь затолкать этот смысл в мою голову так глубоко, как сможет. Я обречённо вздохнула и кивнула, соглашаясь с ней.

Вся семья Угольщиковых вышла провожать Зою в вечер ее отъезда. Это было теплое и искреннее прощание.

Перед тем как сесть в машину и покинуть дом навсегда, Зоя крепко обняла меня и сказала:

— Ани, у тебя все получится. Ты сильная. Ты завоевываешь сердца. Уверена, что ты покоришь своей воле каждого из Даар, — я смущённо хмыкнула. — Последнее предупреждение от наставника: будь начеку с Медиатором Даар — скользкий тип и будь осторожна с младшим Даар — он умен и коварен, и пусть его возраст не введёт тебя в заблуждение.

— Спасибо, Зоя, — искренне поблагодарила я ее за поддержку, — я буду помнить о твоих советах.

Она светло улыбнулась, ещё раз махнула нам всем рукой на прощание, и уехала.

Через несколько дней после отъезда Зои состоялся мой полноценный дебют в роли Медиатора.

В этот раз встреча действительно проходила в саду, где за чашкой кофе предполагалось заключить многомиллионные сделки.

Собрались все Даар, кроме Холи, которого я до сих пор ни разу не видела. Зато познакомилась с Медиатором их Дома.

Это был высокий худой мужчина около сорока пяти, с выцветшими усталыми голубыми глазами и тонкими русыми волосами, струящимися до плеч. Он источал такое утомление жизнью, что на него было больно смотреть, но я не поддалась первому впечатлению, припоминая слова Зои.

Встретившись с нами Володимир зло пыхнул:

— Не умеешь ты выбирать, девчонка! Пожалеешь ещё.

Я тепло улыбнулась, стараясь скрыть лёгкое напряжение:

— Здравствуйте, Володимир. Рада снова вас видеть!

Евген приподнял уголки губ, обозначая улыбку. Радмир, стоящий за спинами деда и отца, весело мне подмигнул. Володимир поперхнулся, посмотрел на меня с изумлением, переходящим в какой-то дикий восторг, и выдал:

— Дерзкая и рисковая! Мы сработаемся.

Довольно потер руки и бесцеремонно удалился к своему столу, уводя за собой свою молчаливую свиту.

Канцлер поднял бровь и спросил:

— Ани, какую гадость он сказал, что остался таким довольным?

Я усмехнулась, отмахиваясь:

— Всего лишь, что я пожалею о своем выборе.

— Ну-ну, — тепло ответил Канцлер. — Мы не дадим тебе пожалеть.

Только тогда я осознала — с первой же фразы нарушила главное правило Зои.

Стоило это осознать, как тело тут же вспотело словно меня заперли в натопленной бане. Движения замедлились, превратились в механические как у робота.

Лео удивлённо обернулся на меня, в глазах мелькнула тревога.

Я ждала, что земля разверзнется у меня под ногами. Но ничего не происходило.

Что за глупости?

Он же говорил мне. Я могу оставить свои мысли при себе, особенно когда передала смысл слов.

Я вздохнула и расслабилась.

Не нужно доводить ситуацию до абсурда, Ани!

Посмотрела на Лео, еле заметно качнула головой и тепло ему улыбнулась.

Мы сидели за одним из столов с Канцлером, Володимиром и Радмиром. Вот уже полчаса я передавала от одного другим суть их разговора, который только накалялся.

Слова Володимира обрушивались на меня грубыми, колючими глыбами. Мой разум работал как фильтр — ловил острые слова, смягчал их, не теряя ядовитой сути, и пересылал Канцлеру. Это был изматывающий танец, где малейшая ошибка в шаге грозила падением.

— Вы идиоты или как? — грохотал Володимир. — Если мы не откроем сейчас же это месторождение, то сможем вернуться туда только через два года! Забыли чему вас в школе учили?

Становилось все труднее держать себя в руках: открытая злость Володимира и тихое негодование Канцлера давили с двух сторон. Казалось, я либо лопну с оглушительным треском, либо сама наору на этих двоих.

— Какого черта ты тормозишь, девочка?! — накинулся на меня Володимир.

Я сжала кулаки под столом, чтобы не вылить на него всю свою ярость. А он продолжал не снижая напора:

— Я не собираюсь тут сидеть всю ночь, рассусоливая простые истины.

Внезапно он перекинул свой гнев на Радмира, — Да и ты, мог бы уже помочь! Хотя бы девку приструнить, чтобы лучше работала, раз в деле ничего не соображаешь! Где же запропастился Иван, когда так нужен…

Лицо Радмира на мгновение перекосило смесью жгучей боли и обиды, но он сразу же стер это выражение, поменяв его на непробиваемую броню расслабленности, и с вызовом улыбнулся деду:

— Ты же не оставляешь и шанса Медиатору успеть открыть свой очаровательный ротик, — томный голос обратился ко мне: — Ани, бесконечно опечален, что теперь не могу даже дотронуться до вас. Каждую ночь вспоминаю наш танец, — он озорно подмигнул мне, а я вспыхнула от смущения.

Володимир закатил глаза:

— Ты только об одном и можешь думать! — но тон и обороты сбавил, буркнув мне, — Ладно уж, давай, передавай.

Я повернулась к стойко ожидавшему моих слов Канцлеру, и на миг задумалась.

Не хочу передавать все эти оскорбления. В конце концов, зачем придумана эта роль если слова нельзя фильтровать и оставлять только смыслы? Может, их и прокляли за то, что они не умеют нормально говорить друг с другом? И сколько всего я уже не сказала с начала этого вечера, выбрасывая лишнее — значит, их Медиаторы просто были напуганными людьми, беспрекословно верящими в старые легенды.

В этот момент я так поверила в свою теорию, что неспеша, будничным тоном рассказала Канцлеру только суть:

— Володимир считает, что вы потеряете два года, если не открыть шахту сейчас, — на меня в изумлении смотрели трое мужчин. — Ах да, ещё говорит, что я медленно работаю, при этом не давая мне и возможности вставить слово, — я легко пожала плечами и посмотрела на Канцлера, давая понять, что готова к следующей порции передачи.

За столом обосновалось мертвое молчание. Лёгкий гул голосов и музыки отдавались в воздухе вокруг нас очень далёким эхом. Напряжение, казалось, можно было потрогать.

— Что? — не выдержала я, не обращаясь к кому-то конкретно.

— Ани, — осторожно начал было Канцлер, но его бесцеремонно перебил Володимир.

— Тебе либо совсем жить надоело, либо ты просто дурочка.

— Либо она наоборот умнее всех нас, — тихо вставил Радмир.

В моей голове за эти тяжёлые секунды молчания пронеслась сотня мыслей. В конце концов я убедила себя, что если бы нарушила какие-то правила, то уже лежала бы здесь бездыханным телом, чего, видимо, и ожидали трое мужчин. Если этого не случилось, то моя теория верна.

Я заставила себя выпрямиться и обратилась с вопросом к старшему Даар:

— Но я же верно передала ваши слова, не так ли?

Тот мгновение молчал, а потом неожиданно светло мне улыбнулся:

— Верно, девочка. Хоть и выкинула из них то, что я предпочел бы оставить. Невероятная! — с придыханием закончил он.

Я снова пожала плечами:

— Тогда и обсуждать нечего.

Наконец-то закончив этот сложный разговор, мы разошлись в разные стороны. Я была немного утомлена, когда мне на глаза попался Радмир, одиноко стоявший в тени. Не знаю, что мной двигало, но я направилась прямиком к нему. Он так был похож на потерявшегося мальчика, что внутри проснулась базовая потребность помочь и утешить.

— Привет, — тихо сказала я. — Опять грустишь, что не сможешь больше меня утащить на танцпол?

Он грустно улыбнулся:

— И правда, это тоже меня безмерно печалит.

— А что же еще тебя тяготит?

Радмир задумчиво посмотрел на меня, будто выбирая — открыться или снова спрятаться за шуткой. Я уже готова была к его очередному подколу, но он внезапно серьезно произнес:

— Возвращается Холи, а значит я опять выбываю из игры. Старший никчёмный брат…

Я открыла рот, но вовремя замолчала — боясь, выдать пустую банальщину. В фигуре Радмира, этого смутьяна, провокатора, человека, любящего быть в центре внимания, сейчас собралось столько боли, что мне нестерпимо захотелось дотронуться до него и утешить. Только я не могла теперь позволить себе прикосновение.

Тихо спросила:

— И что, брат не видит твоей боли?

Он поддел носком ботинка камешек с дорожки и откинул его в противоположную сторону и зло произнес:

— Может и видит, но осознает ли? Да и не надо ему это, — зло закончил он.

Хотела задать ещё вопрос, но он меня прервал, резко переводя тему:

— Ани, не знаю откуда ты взялась, но ты явно опасна, — он хмыкнул каким-то собственным мыслям, — но знаешь, мне нравится твоя опасность, она очень притягательная и… — он прикрыл глаза, подбирая слова, — нежная, спасительная.

Было странно получать от него комплимент, я покраснела и тихо сказала:

— Если каждый из вас будет так думать, то может, все получится лучше, чем сегодня.

Наши взгляды встретились, и мы легко рассмеялись, будто разделив понимание этого мира.

Недалеко от нас раздались напряженные голоса. Радмир прислушался и нахмурился. Один из голосов принадлежал Дмитрию, Медиатору Даар, другие были будто мне знакомы, но я не узнавала их.

Мы, не сговариваясь, повернулись в сторону звука и подошли ближе.

Стоя так близко, я узнала — это были Шанин и Коровин, хотя имён их толком и не помнила, лишь Канцлер кратко рассказал сегодня о каждом.

Шанин, тучный мужчина средних лет, с белой густой шевелюрой, в этот момент поспешно говорил:

— Крайне важно закончить поставки туда уже на будущей неделе. Если мы задержимся, выбьемся из графика, и значит социальные объекты, такие как школы и больницы, грозят остаться без угля!

Коровин был больше похож на спортсмена, даже его деловой костюм напоминал о спортивной гимнастике и тренировочных штанах. Он сморщил нос, словно услышал что-то очень неприятное. Хотя, возможно, так оно и было, раз им требовался Медиатор для диалога.

Дмитрий тяжело вздохнул и устало передал:

— Нужно закончить поставки на следующей неделе, иначе мы выбьемся из графика.

Господин Шанин округлил глаза, чаще задышал, но не указал Дмитрию на его частичный «перевод».

Коровин, которого я про себя прозвала «спортсменом», раздраженно ответил:

— Нарушение графика в этом случае полностью оправдано.

Эти слова Дмитрий передал точь-в-точь.

Я видела, как побелели губы господина Шанина. Я видела холодную, каменную маску на лице Коровина. Это была не просто сделка. Это были жизни. И Дмитрий своим спокойным, усталым голосом перерезал им глотки. Я не могла молчать. Не успела я осознать свои действия, как уже воскликнула, приближаясь к ним:

— Но он же не передал самого важного! — я повернулась к господину Коровину, — он не сказал, что это оставит больницы и школы без угля!

Двое мужчин смотрели на меня с недоверием и изумлением, а Дмитрий прожег взглядом и ядовито прошептал:

— Самая умная что ли? Ты сколько здесь, один день? Вот и помалкивай, не лезь, куда не просят!

Они пришли в себя и наперебой спрашивали, кто я такая и что все это значит. Дмитрий продолжал уничтожать меня взглядом.

Ну и пусть!

Он мне ничего не сделает, а тут явно проходила нечестная игра.

Я выпрямилась, строго посмотрела Дмитрию в глаза и медленно подняла руки ладонями вверх, призывая мужчин к молчанию. Они разом замолкли.

Твердым голосом я произнесла:

— Я Ани Мерцалова — новый Медиатор дома Угольщиковых. И Дмитрий только что от вас, — я повернулась к тучному мужчине, — передал не все слова вам, — я обернулась к «спортсмену» и продолжила, глядя на него: — Если вы сорвете график — пострадают самые уязвимые.

Вокруг нас сгустилась тишина. Через долгий миг она взорвалась возмущением, криками, спорами и ругательствами, которые стали собирать все больше и больше зрителей.

Поздравляю, Ани, в первый же день ты устроила скандал!

Внезапно господин Шанин схватился за горло. Звук, который он издавал, был похож не на хрип, а на скрежет ломающегося дерева. Его лицо, еще секунду назад покрасневшее от ярости, начало быстро синеть. И в тот же миг, прежде чем кто-либо успел среагировать, господин Коровин рухнул на землю. Не как живой человек, а как сбитая со своего пьедестала статуя — тяжело, безвольно, его голова с глухим стуком ударилась о каменную плиту. Вокруг воцарилась мертвая тишина, в которой было слышно только жуткое, хрипящее бормотание Шанина.

У меня подкосились ноги. В ушах зазвенело. Мир поплыл. Я не понимала, что происходит. Это был несчастный случай? У него был сердечный приступ? Но тогда почему упал второй?.. И тут до меня дошла леденящая душу правда. Это была не случайность. Это был ответ. Ответ на мое вмешательство. Нарушение правила.

За моей спиной раздался голос Дмитрия, полный обреченности:

— Доигралась?..

Глава 12. Последствия

Я стояла в беседке в саду, уставившись в одну точку. Пальцы вцепились в холодный мрамор перил, но под ними я не ощущала ни гладкости, ни холода. Мое тело сотрясал частый озноб, а мысли будто неспешно плыли по мрачным водам Стикса.

Рядом за столом сидели Канцлер и Клара. Они молчали. Хотя, может быть, и говорили, но я ничего не слышала.

Перед глазами до сих пор стояло одутловатое синеющее лицо и ещё одно — без признаков жизни.. Уже три ночи они посещали меня в кошмарах, но день также не приносил облегчение, они словно призраки следовали за мной, следили за каждым моим шагом, каждым действием.

В беседку тихо вошел Лео. Я встрепенулась и повернулась к нему. Он легонько покачал головой в сторону Канцлера — словно ответив на вопрос, который никто вслух не задавал, тот нахмурился.

- Их жизнь вне опасности, - проговорил он сдержанно.

Клара шумно выдохнула, а я почувствовала — Лео скрывает что-то важное

- Лео, пожалуйста, - голос мой сорвался, превратившись в хриплый шепот. - Как они?

- Ани, они живы - это главное, - упрямо заявил он.

- Нет, не главное! Они пострадали из-за меня! Из-за моих действий и слов! Я должна знать, что с ними случилось, - я подошла к нему, взяла за руки, и заглянула в глаза, - Лео, пожалуйста! - повторила я.

Он мельком взглянул на Канцлера, потом на меня, на лице на мгновение появилось стальное выражение, но тут же привычный мне мягкий Лео обреченно вздохнул и проговорил:

- Связки горла господина Шанина не восстановятся. Он слегка сошёл с ума… - он крепко схватил меня за руки, удерживая на месте и не позволяя упасть. - Господин Коровин потерял всякую чувствительность и подвижность — от шеи до кончиков пальцев ног.

Я потрясенно смотрела на него. Ноги у меня подкосились, и я бы рухнула, если бы Лео не продолжал держать мои руки в своих. В животе все перевернулось. Я не верила, что такое возможно. Всего лишь потому, что я указала на неверность передачи слов от одного другому. Всего лишь за неполный смысл наказание понесли ни в чем не повинные люди.

Мир вдруг посерел, словно потерял краски. Я безвольно уронила голову на грудь Лео. Звуки выключились, остался только противный непрекращающийся тонкий писк в ушах.

Кажется, меня трясли и тормошили, но это никак не волновало меня.

Я погубила две жизни!

В первый же день работы.

Возомнила себя избранной, всемогущей. Справедливой.

Выскочка! Вот кто я. Неумная и неумелая выскочка…

В голову, заглушая противный писк, внезапно прорвался властный голос:

- Ани, посмотри на меня!

Я не могла ему сопротивляться. Да и незачем было.

Я подняла свои глаза на Канцлера. Он смотрел на меня с твердой решимостью и таким же стальным был его голос, когда он проговорил:

- Они уже были обречены, Ани. Ты не сломала их. Ты просто распахнула дверь, которую они уже открывали. Отпусти это! - и уже мягче добавил: - Ты должна быть сильной и решительной. Ты должна быть с нами!

Я моргнула. Глубоко вздохнула. В мир разом вернулись краски и привычные звуки. Боль притупилась, будто я с ней прожила уже год. Я с не меньшей твердостью в голосе ответила:

- Я всегда буду с вами.

Лео шумно выдохнул за моей спиной и тихо прошептал:

- Спасибо, папа.

Канцлер по-отечески погладил меня по щеке и улыбнувшись сказал:

- Ани, ошибки неизбежны. Нельзя позволять им пировать, подпитывая своей виной. Иначе ты никогда не научишься их предугадывать и побеждать.

Я кивнула. Он был прав. Я не имею права позволять себе более такие ошибки.

Но боль и вина никуда не делись. Канцлер будто бы заморозил их, но на время, как замораживают воду для льда на коктейли. Однажды этот лед должен снова растаять, но уже в бокале.

Той ночью мне снова снились кошмары. Синее лицо, хрипы, звук падающего тела. Но в самый страшный момент кошмар изменился. Я стала тонуть в черном неумолимо затягивающем омуте, отчаянно махала руками, но зацепиться было совершенно не за что. А потом я услышала музыку и голос. Он пел. Казалось, он был таким родным, понимающим, принимающим. Он смывал все печали, всю вину, которая постепенно раздавливала меня. Я расслабилась, и омут затянул меня с головой.

Я шла на встречу, думая только о работе, о долге, о самоконтроле. Я была готова ко всему. Но не была готова встретить эту черную бездну в глазах напротив.

Глава 13. Ромео, о как жаль, что ты Ромео!

Знала ли я до этого, что такое тонуть в бездне? Могла ли представить, что бездна не будет накрывать меня толщей воды, да и вообще я буду стоять на твердой земле, вполне себе на твердых ногах и при этом тонуть? Тонуть в бездне его взгляда, не иметь никакой возможности взять под контроль свое тело и отвернуться, отойти или хотя бы отвести взгляд в сторону. Продолжать смотреть ровно в его глаза и видеть только их черноту, утягивающую за собой, шепчущую, что ты больше не сможешь быть той, что была минуту назад. Что отныне ты не будешь одинока, потому что его образ не оставит тебя никогда. Что у тебя теперь есть большая мечта в жизни и много-много маленьких и каждая из них связана с ним.

Боже! Это так похоже то ли на какой-то бред, то ли на романтические вздохи девицы из XIX века. Это старо, убого и избито. И это ровно то, что происходит сейчас со мной, невзирая на всю мою современность и циничность мира, в котором я выросла. Бездна его глаз, и ты, отражающаяся в них как маленькая щепка.

Сердце. Точно у меня же еще есть сердце. Мне кажется, оно не билось, пока я тонула. Да и вообще я не дышала — не могла, не жила и в то же время ожила и осознала, что он — все, что мне надо, а все остальное не важно.

В омуте его взгляда это было и правда не важно, а вот в том самом реальном мире вокруг оказалось очень даже важно, и когда я узнала причины этой важности, захотелось расхохотаться.

Громко.

Истерично.

Неприлично.

Я точно попала в книжный штампованный мир, какой-то графоман решил поиздеваться надо мной и вписал мою жизнь в свою очередную работу, претендующую только лишь на забвение в его прикроватной тумбочке.

Иван Даар, известный всем как Холи, представитель молодой части семейства Даар, главных конкурентов в бизнесе и жизни и оппонентов по проклятью, семьи, что приютила меня в этом мире.

Ромео, о как жаль, что ты Ромео!

Я не смогла сдержать себя. Смешок вырвался сам, сдавленный, истеричный. На меня покосилось несколько человек, а тот самый Иван или Холи въелся взглядом так, что я чувствовала, как он, словно заправский патологоанатом, пытается вскрыть меня, чтобы добраться до причины смеха.

Бред, бред, бред…

Да что ж такое происходит?

Что с этим миром не так?

Что со мной не так?

Почему я могла так вляпаться?

Нет! Это переутомление, игры подсознания, усталость, черт знает, что еще можно было ожидать от того, что на меня свалилось.

Минутное помутнение.

Ну какой Иван, какой Ромео, какой омут, черт побери!

Ани, соберись!

Да, тебе тяжело, ты тут оказалась совсем одна и не понимаешь законов этого мира. Но тебе попались хорошие люди.

Да, у них тут немного средневековые представления о чувствах и долге, но от этого они хуже не становятся, это просто принять, хотя бы в благодарность за их добро и приют.

Да, этот мальчик красив и не более, а ты просто устала.

Фух… Я шумно и долго выдохнула, еще раз глубоко вдохнула и также глубоко выдохнула. Вот и все, минутная слабость при взгляде на красоту, которую глупо отрицать. Спасибо, мой взрослый и прагматичный мозг, что можешь взять себя в руки.

Канцлер протянул мне бокал шампанского, я взяла бокал из его рук и искренне и широко улыбнулась ему. Он подмигнул и заговорщицки проговорил:

— Ну как тебе младший отпрыск? Не могу не восхититься и не признать, что Холи — прекрасный образчик рода и хороший носитель генов. Жаль, родился не в той семье.

Он бархатисто рассмеялся, а я не смогла не поддержать его заразительный смех, украдкой бросив взгляд на предмет моего недавнего волнения.

Тот стоял там же, в руках его тоже появился бокал. Статный. Высокий. Черный костюм облегал его, подчеркивая все совершенство фигуры. Белая рубашка была такой ослепительно белой, что отвлекала от его лица, зато привлекала внимание к широкой груди. Черные, слегка кудрявые, струящиеся волосы свободно падали на лицо и глаза. Немного тонкие губы, сейчас изогнутые в несколько ехидной усмешке.

Интересно, кому она предназначена?

Подняв свои глаза на уровень его, чтобы отследить адресата этой ухмылки, я уткнулась в искристый взгляд черных глаз и покраснела до ушей. А он, растянув свою ехидную улыбку чуть больше, отсалютовал мне бокалом. Его глаза при этом вновь чуть не затащили меня в свой плен. Но злость, стыд и возмущение настолько завладели мной, что я наконец-то сбросила оцепенение, свой румянец и, дерзко взглянув на него, ответила тем же непринужденным жестом, слегка приподняв и свой бокал и свой подбородок.

Что ж, Иван Даар, в эту игру можно играть вдвоем.

Пусть я не такой прекрасный образчик идеального генофонда, зато у меня есть мой возраст, лишенный уже вашего юношеского максимализма, и мудрость моего мира еще более циничного и жестокого, чем ваш.

Если придется, мы поиграем, и я выиграю.

Нынешний прием не предполагал сложных разговоров или бизнес бесед, даже несмотря на то, что в доме присутствовали и представители Угольщиковых и представители Даар. Поэтому все просто рассыпались по залу, непринужденно общаясь и наслаждаясь изысканными закусками. Я медленно проходилась вдоль щедро уставленного едой стола, выбирая себе какое-нибудь красивое и неизвестное мне блюдо — нужно же было продолжать знакомиться с этим миром. И вдруг ощутила непонятное напряжение, разлившееся во всем теле, в воздухе заискрился запах полыни и чего-то еще, чему я никак не могла дать названия.

— Знаешь, ты очаровательно смущаешься. Интересно, это потому что тебя не готовили в Медиаторы, и ты чувствуешь себя неуверенно или ты от природы такая?..

Говоря все это, младший Даар неспешно обходил меня со спины пока не встал передо мной, глядя прямо в глаза.

Хотя «обходил» — слишком простое слово для этого движения.

Скорее обтекал.

Обвивал, как удав обвивает жертву.

Оплетал своей паутиной, все ближе и ближе подбираясь не только к моему телу, но и к душе.

Внутри все сжалось. Сердце зазвенело натянутой до предела струной. Пульсация от этого звона прокатилась по всему телу.

Он провоцировал. Знал, как пользоваться своим голосом. Своими движениями. И делал это искусно, как аккуратный дотошный скульптор, формируя нужный ему образ и впечатление. Рядом с ним невозможно было оставаться спокойной, хотелось сдаться и самой указать на место, где меня лучше всего укусить, откуда лучше всего начать поглощать. Я правда пыталась взять себя в руки, стряхнуть наваждение, но Холи источал опасный яд: вокруг него менялось пространство, менялись эмоции.

Я знала, как работать с его сильным и властным дедом. Я понимала, как общаться с его хитрым отцом, прирожденным политиком. Я даже нашла подход к его старшему брату, первоклассному смутьяну общественного спокойствия.

Но Холи…

Он был средством 3 в 1.

Он будто вмещал в себе все самые яркие качества своей семьи, вплетая их в реальность вокруг и заставляя ее подчиняться его желаниям.

Он был опасным. Опаснее всех в их семье. Я ощущала это каждой частичкой своего существа.

Он был искусителем, и он был искушением.

Я пришла голыми руками останавливать бушующий океан. Заведомо неравный бой. Заведомо проигранный бой.

Ани, ты не можешь просто так выкинуть белый флаг. Даже если бой будет проигран, он должен состояться!

Лучшая защита — нападение.

Известная в моем мире истина, избитая и далеко не всегда верная, но помогающая выжить.

Лучшая защита — нападение.

Я ухватилась за эту мысль. Нападение, должно быть таким же опасным, как он.

Не харизмой или обаянием — я не умею.

Не провокацией или молчанием — я не смогу.

Но… искренностью?

Да!

Если я буду неловкой, буду собой — это может сработать. Как неожиданность. Как правда, которую здесь никто не говорит.

С такими мыслями я наконец-то разрушила затянувшуюся между нами паузу:

— Такая — это какая? Очаровательная, неумелая или неподготовленная? Сложно понять, Вы подошли с комплиментом или оскорблением.

Я хлопнула глазами с притворным возмущением. Подчеркнутое «ВЫ» в моем ответе сочилось оскорбленной гордостью — не холодной и просчитанной, а живой и вырвавшейся из-под моего контроля.

Холи на секунду смешался, в его глазах промелькнуло удивление, а потом… Потом он искренне улыбнулся, и пол начал уплывать под моими ногами.

Черт, я, конечно, хотела сбить настрой, но не с себя же, а с него. Что делает этот проклятый мальчишка с моим сознанием?!

— Готов забрать все свои сомнительные мысли обратно. Подготовка Вас бы только испортила, поломала под свои стандартные шаблоны. На моей памяти, Вы — первый Медиатор, который увидел двойной смысл в словах. Позвольте выразить свое восхищение, — и он галантно отвесил короткий поклон, явно продолжая свой стиль, но принимая мои правила игры.

Очевидно, он не мог принять, что я — не искусно играю свою роль, что я — настоящая. Он был готов к любой игре, к любому удару.

Как бы мне хотелось оказаться этим самым искусным игроком, с холодным разумом шахматиста, давно уже просчитавшего все ходы. Вот только я не была такой. Я — простая девушка, никогда не попадавшая ни в какие интриги. Конфликты, неприятности — я умела их избегать. Теперь бежать некуда. Остается только идти вперед и не думать об исходе беседы.

— То есть вы сейчас честно признаетесь в том, что подошли ко мне и начали знакомство с оскорбления? — Я выгнула бровь и на следующей фразе улыбнулась, радуясь, что улыбка получилась искренней и немножко наглой. — Что ж, Иван, позвольте вернуть вам и мое искреннее восхищение за вашу смелость и честность. Надеюсь, наши отношения и впредь будут строиться на этих двух качествах.

Он внезапно вздрогнул при звуке своего имени, но быстро взял себя в руки, хитро сверкнул глазами и нарочито медленно сочно протянул:

— От-но-ше-ни-я… О, я тоже надеюсь.

Я сама себя загнала в ловушку двусмысленности. В панике пыталась найти подходящий ответ: дипломатичный, едкий, смешной, хоть какой-нибудь!

Ничего!

Вытеснив все остальное, внутри поселился только его голос.

Его тон.

Смысл его слов.

И втягивающие в свою пучину глаза.

Сердце забилось сильнее. Ещё сильнее.

Стук внутри меня звучал набатом по всему дому.

Меня спас человек, подбежавший к Холи с поклоном:

— Господин Даар, время для вашего выступления. Пройдите, пожалуйста, на сцену.

Я удивленно перевела взгляд со своего собеседника на подошедшего слугу, не понимая, о какой сцене тот говорит. Иван поблагодарил слугу и повернулся ко мне:

— Я правда очень рад познакомиться с вами, Ани. Надеюсь, что вы останетесь послушать мое скромное творчество. Было бы очень любопытно при случае узнать ваше честное и непредвзятое мнение. И, позвольте в следующий раз перейти с вами на «ты».

Я растерянно кивнула. Он серьезно поклонился мне и ушел.

Я посмотрела вокруг. Почти все гости слились в один поток, который вытекал через двери в соседнее помещение. Заинтригованная, я просто потянулась за потоком, скоро оказавшись в светлой зале. На противоположной от двери стороне был сделан небольшой помост. Видимо, именно отсюда по всем помещениям дома разносилась музыка, которую я слышала. Но сейчас музыканты оставили свои инструменты около стульев и ушли в неприметную дверь сбоку, а на сцену же выходил мой давешний собеседник, на ходу перекидывая ленту черной гитары через плечо.

Я резко остановилась и замерла, потому что в Холи что-то неумолимо изменилось. Будто взяв в руки гитару, он выпустил на свет своего брата близнеца. Или себя настоящего?

Это уже — не коварный игрок, блестяще пикирующийся в словесной дуэли. Это тот, кому не нужны маски и роли.

Атмосфера вокруг него тоже изменилась. Ядовитая, опутывающая паутина растворилась. Воздух наполнили тихие переливы прозрачной горной реки, они мягко обнимали присутствующих своей прохладой, смывая с них всю фальшь, обнажая искреннее детское ожидание чуда.

Снова запах полыни и…

Музы!

Да, именно так. Я не знала, как иначе описать это фантастическое сочетание: кристальной неги и бурлящего вдохновения.

Холи окинул взглядом собравшихся людей в комнате. Его взгляд скользнул и по мне. На миг мне показалось, что он задержался на мне, узнал меня, но вряд ли это было так — людей было столько, что я была уверена, сейчас здесь собрались все приглашенные на прием, и они все пришли услышать его. Я завертела головой в поисках кого-нибудь из Угольщиковых, запоздало вспоминая, что обещала им не слушать выступление младшего Даар в одиночку. Никого из знакомых не вижу, и выйти уже не могу — толпа слишком плотная.

В конце концов, что может случиться из-за песни?

Тут Холи подошел к микрофону, и зал накрыл его уверенный, лучистый голос:

— Привет! Спасибо, что пришли. Не буду вас томить разговорами, давайте сразу перейдем к важному.

А потом он запел, и мир вокруг выключился.

Был только он, его гитара, его голос и смыслы его слов, ладно сложенные в стихи.

Меня легонько качало мелодией как небольшой ласковой волной. Казалось, я уже качалась на такой, слышала ее. Затем эта волна неумолимо начала набирать силу, пока не накрыла меня с головой. Я не могла пошевелиться — мои ноги увязли в песке. Я не могла думать — бушующие волны затмили все мысли и звуки.

Меня захлестнуло непрекращающимся каскадом эмоций.

Хотелось плакать. И, кажется, я плакала.

Хотелось умереть здесь и прямо сейчас. Ради него и вместе с ним.

Воздух в легких начал заканчиваться, они болезненно сжимались. Я задыхалась…

Люди вокруг меня плакали, исступленно падали на колени, возносили руки к сцене, будто не могли вместить больше, чем уже взяли, а он давал больше.

Кажется, вокруг начало темнеть. Или это мои глаза закрывались?

Я не хотела отводить от него глаз.

Не хотела прекращать слушать его.

Не хотела дышать.

Не хотела существовать без него.

И только когда увидела перед собой резко захлопнувшуюся дверь, отрезавшую меня от сцены и Холи на ней, я поняла, что кто-то что-то настойчиво мне говорит в ухо, а я судорожно пытаюсь вдохнуть.

Развернувшись на источник звука, я попыталась сфокусироваться. В глазах все расплывалось.

Передо мной было лицо Лео, который обеспокоенно что-то продолжал мне говорить и тряс за плечи. Я ничего не слышала. Я ничего не понимала. Мне было так одиноко без его голоса.

Наконец в ушах у меня зазвенело, грудь отпустил стальной обруч, я смогла как следует вдохнуть. И заплакала.

Слезы просто текли непрерывным ручьем, я не могла их контролировать, я как будто не чувствовала их, но они приносили облегчение.

Слова, не перестающего что-то говорить, Лео дошли до сознания:

— Ани, услышь меня, дыши, девочка, дыши, возвращайся, давай, Ани, ты сможешь!

Я всхлипнула, Лео облегченно выдохнул и резко обнял меня:

— Вот так, молодец, теперь все хорошо, все прошло.

Он продолжал обнимать меня, поглаживая по спине, пока меня накрывала тихая истерика. В какой-то момент показалось, что слезы на щеках стали плотнее и запахло кровью. Я судорожно вытерла щеки, с ужасом посмотрев на свои руки. Ничего. Показалось.

Когда истерика пошла на убыль, Лео отстранился, осмотрел с ног до головы и, хмыкнув, выдал:

— Мы же говорили, что тебе не стоит слушать Холи без нас.

У меня вновь зашумело в голове и ушах от упоминания имени Холи, но проигнорировав это состояние, я вцепилась в рукав Лео:

— При чем тут это, Лео? Что со мной было?

— Тебя поразил талант, Ани, только и всего, — он несколько истерично хохотнул и мрачно продолжил, — просто наш заклятый младший партнер очень хорош во многих вещах, включая творчество. Черт, я ведь ему правда завидую, за что ему такие таланты по всем фронтам?!

Я ничего не понимала, а Лео своими словами только продолжал путать мысли и усиливать шум в моей голове. Посмотрев на меня, он сжалился надо мной:

— Ани, ты же любишь легенды? У вас в мире есть легенды о сиренах?

Я по прежнему ничего не понимала, но кивнула.

— А у нас есть легенда, что когда-то очень давно, еще до Разделения, а может и раньше, на заре мира, один из Даар влюбился в сирену, и у них родился ребенок, — он весело подмигнул, — Ани, в Даар течет кровь сирен.

Кажется, я медленно схожу с ума. В очередной раз от этого мира.

— Лео, при чем здесь легенды и сирены, и кровь Даар?

— Ну как же. Сирены завлекают своими голосами. У Даар есть гены сирен, и вот в младшеньком они проявили себя во всей красе: он чарует, когда поет, выводит на эмоции, сильные, неконтролируемые. Заставляет слушателей переживать трагедии и катарсисы по своей воле. А неподготовленного человека, услышавшего его впервые, способен натурально свести с ума и сделать своим.

— Что значит «своим»?

— То есть сумасшествие тебя не пугает? — в глазах Лео засветились озорные огоньки, и он подмигнул мне. Я вспыхнула:

— Я…

— Девочка моя, не надо, ты не обязана оправдываться каждый раз. Ни перед кем, — он взял меня за руку. — Некоторые, кто впервые услышал Холи, потом ходят за ним по пятам, выполняя любую его волю, ловя каждое слово, каждый вдох. Эффект временный, кого-то отпускает через день, кого через неделю, как-то слышал, что одна девушка была под впечатлением целый месяц, но, кажется, ей удобно было так все представлять.

— Прямо уж так все и исполняли? — скептически поморщилась я.

— Да. Очарованные Холи, так их называют, — на полном серьезе проговорил Лео. — И на самом деле это лучший исход, потому что было пару случаев, когда люди сошли с ума. Его нельзя слушать много сразу, поэтому он редко выступает с полными программами: одна-две песни, чтобы приучить публику к своему голосу безопасно. Но впервые даже одной песни может быть очень много. Говорят, те, кто сошел с ума, слушали его концерт, они просто не могли оторваться от его выступления.

— Это ужасно! Разве творчество должно иметь такой эффект и смысл? Как же после этого дают ему выступать?

— Творчество способно на многое. Убить кого-то или свести с ума, в целом, его основополагающие принципы, — тихо заметил Лео. — А выступать его всегда очень сильно просят. Кто может заставить, не гнушается и этими способами. Все просто: он дарит те эмоции, от которых ты в настоящей жизни скорее вздернулся бы, испытывая их постоянно, а Холи может их дозировать, ведь ты их чувствуешь, пока длится его песня и только.

Я задумалась.

— Знаешь, перед выступлением, он сказал, что будет рад как-нибудь узнать мое мнение об его исполнении. Как думаешь, он хотел свести меня с ума?

Лео выгнул бровь и долго внимательно вглядывался в мое лицо и глаза, а потом сказал со свойственной ему манерой, путая серьезность с шуткой:

— Скорее надеялся хоть ненадолго подчинить и выведать все секреты нашей семьи. Мерзавец! Стоило бы за это вызвать его на дуэль.

И он рассмеялся тем самым бархатистым смехом, которым владели в семье Угольщиковых мужчины. Я улыбнулась в ответ, в этот момент задумавшись, какие же удивительные существа оставили гены в этой семье, ведь их смеху нельзя было противиться.

С тревогой на лице к нам подходил Канцлер, разглядывая меня как диковинное существо. Бросив быстрый взгляд на руки Лео, которые все еще сжимали мои, он сказал:

— Ани, ты выглядишь так будто твою душу вывернули наизнанку.

Внутри снова все замерло, где-то глубоко раздалось эхо голоса, который я недавно слышала. Или это было давно?

— Папа, Ани услышала Холи, — мрачно сказал Лео.

Он так редко называет Канцлера папой.

Почему сейчас сказал именно так? — отстраненно подумала я.

А потом судорожно всхлипнула. Тело начало отмирать. Тело начало снова болеть. Канцлер быстро перехватил мои руки из рук Лео, развернул меня полностью к себе и впился взглядом:

— Ани, ты очень сильная девушка. Невероятно, — произнес он.

— Вряд ли, — выдавила я, опуская глаза в пол.

Канцлер легонько взял меня за подбородок и вернул мой взгляд себе. Серые глаза были серьезными и такими же бархатистыми как голос.

— Ани, ты хорошо справилась. Расслабься, — последнее слово прозвучало властно, как приказ, а затем более мягче, — Тебе нужно научиться принимать свою силу.

Я хотела возразить, хотела сказать, что в этом мире со всем их волшебством, расслабиться невозможно. Что только ты себе это позволяешь, как тебя наказывают, выворачивая наизнанку. Хотела, но не могла — только что мое тело было на грани разрушения, мышцы — камень, но не успели слова Канцлера раствориться в воздухе, как я почувствовала, как вопреки моему сопротивлению, против моей воли, мышцы расслабились, а дыхание выровнялось. Я непонимающе переводила взгляд с Канцлера на Лео и обратно.

Лео смотрел на отца, сжав челюсти, взгляд стал жестким, непробиваемым. Старший Угольщиков отпустил мои руки и с его фирменной улыбкой произнес:

— Вот и хорошо. Ты — молодец, Ани. А теперь, если никто не возражает, давайте покинем сей прекрасный дом. Приемы бывают жутко утомительны.

Лео заметно выдохнул и слегка обреченно поддержал отца:

— Верно. В гостях хорошо, а дома всяко лучше. Пойдем, девочка моя, — игриво обратился он ко мне, снова завладев моей рукой и уводя вслед за Канцлером.

Моя походка была на удивление легкой, тело пело, а душа все еще пыталась спастись из бушующего шторма. Шторма, который ревел голосом Холи.

Глава 14. Падение

Сегодня Лео был необыкновенно возбужден, искрился от мальчишеского задора и предвкушения. Мое настроение, напрочь испорченное вчера — после знакомства с младшим Даар, неуместно вспыхнувшими чувствами и срывом эмоций, — сначала выровнялось. Потом оно и вовсе взмыло вверх, и я внезапно поняла, что я счастлива. Счастлива быть здесь. В Чаргороде. В этой семье.

— Лео, куда мы все же едем? — в десятый раз спросила я.

Канцлер сегодня позволил сыну взять свою любимую машину, ту самую, которая впервые доставила меня в Чаргород. Только Лео в отличие от своего отца не признавал водителей и, конечно же, управлял ею сам. Я устроилась в пассажирском кресле, осторожно следя, чтобы не задеть ни одну из десятков разноцветных кнопок, которыми была усыпана приборная панель — словно машина переболела ветрянкой.

— Ани, в очередной раз говорю, что скоро увидишь. Тебе понравится! Самое то, чтобы восстановить силы, — широко ухмыльнулся он.

Я надулась:

— Мог бы не напоминать… — он еще шире расплылся в улыбке и только открыл рот, чтобы ответить, как я его перебила. — Да, знаю я, знаю. «Холи на всех так действует, особенно впервые. Ты — молодец, очень хорошо держалась», — спародировала я вчерашнюю речь Канцлера, а потом вздохнула и махнула рукой. — Тогда скажи хотя бы зачем в машине столько всяких кнопочек? Как в них вообще можно разобраться?

— Много кнопочек для многих действий, — философски изрек Лео и замолк, притормаживая и пропуская пешеходов.

— Очень содержательно, — снова буркнула я и насупилась.

Лео странно на меня влиял: с ним мне было столь легко, что я превращалась в маленькую капризную девочку, хотя такого не случалось со мной даже в детстве.

Как и ожидалось, он тут же отыгрался за мой тон:

— Девочка моя, не дуйся! — со смехом сказал он. — Это экспериментальная машина. Отец повернут на них, и это — единственный в своем роде экземпляр. Никто до конца не уточнил, за что отвечает каждая кнопка. Хочешь чай — одна, молочный коктейль — другая, та розовая вообще превращает всё в диско-паб!

— Видимо, твоя любимая? — язвительно заметила я. — И не называй меня девочкой! Сколько раз повторять!

— Могу называть сестренкой, — едко ухмыльнулся Лео, напомнив мне про наше пари.

— Еще хуже! — взвилась я. — У меня есть имя! — я сложила руки на груди и демонстративно отвернулась от него.

— Имя есть у твоей взрослой и до скрипа рассудительной стороны, а вот у этой имени нет, для нее очень хорошо подходит обращение «девочка моя», — на мгновение он замолк, скосил на меня глаза и продолжил серьезным тоном: — И ты особенно хороша в таком настроении. Так что тебе не отвертеться от «девочки моей», моя девочка — мягко улыбнулся Лео, снижая голос до шепота на конце фразы.

Горло перехватило от нежности его тона. Я нервно сглотнула. Упрямо хотела что-то возразить, но Лео объявил:

— Прибыли!

Едва мы припарковались, как нас тут же окружила шумная компания с криками «Ну наконец-то!» Некоторых я узнала — друзья Лео, он познакомил меня с ними чуть ли не на следующий день после моего появления в Чаргороде. Наверняка хвастался мной. Я скромно улыбнулась подошедшей компании.

Один из них радостно крикнул:

— Привет, Ани! Классно, что ты согласилась к нам присоединиться сегодня!

— Привет, Денис! Я тоже рада. Правда, Лео так и не сказал к чему я присоединяюсь, — пожаловалась я, доверительно сообщая эту информацию лучшему другу Лео.

— Ох уж этот интриган, — соблазнительно улыбнулась загорелая длинноногая девушка в коротких шортах, томно взглянув на Лео. — Привет, я Лора, — дружелюбно обратилась она ко мне, все еще рассматривая Лео. — Рада наконец-то воочию увидеть девушку, о которой Лео может говорить без перерыва, — она посмотрела на меня, в ее взгляде смешалась и ревность, и зависть, и жгучее любопытство, но в нем не было злобы, поэтому я искренне улыбнулась:

— Привет, Лора! Уверена, что Лео может о любой теме говорить восторженно и очень-очень долго.

— Это точно, — хохотнул Денис и хлопнул друга по плечу. — Лео, так почему ты не сказал Ани, что мы играем в волейбол?

— Эм… — все это время Лео с молчаливой улыбкой скромно стоял в сторонке и будто анализировал то, как его друзья принимают меня. — Я хотел сделать сюрприз.

— Из волейбола? — хитро хмыкнула Лора. — Да, Лео, романтик из тебя так себе.

Мы с ней в унисон рассмеялись.

— Спелись уже, да? — Лео упер руки в боки и попытался принять грозный вид, но его искрящиеся весельем глаза выдавали его с головой.

— Ладно, пошли, — бросил Денис, закатывая глаза. — Время идет просто так, поиграем меньше, если будем долго трепаться.

— Лео, — шепнула я, пока мы проходили к нашей площадке. — Почему ты не сказал, что мы едем играть в волейбол?

Лео смутился:

— Понимаешь, я не знал, как объяснить тебе суть игры. Решил, что на месте проще будет разобраться, — он виновато улыбнулся.

Я глупо хлопала глазами, пока не осознала, почему он считал, что я могу не знать эту игру. Я снова забыла, что я в Чаргороде, что я в другом мире. Сердце хотело ухнуть вниз, но передумало и отделалось одним глухим ударом.

Лео промямлил, отводя взгляд в сторону:

— Знаю, я — идиот.

Я на него удивленно посмотрела:

— Нет! Ты самый заботливый человек, которого я встречала, — искренне проговорила я и сжала его руку. Он с готовностью пожал мою в ответ. Но когда я захотела его отпустить, не позволил это сделать, нежно, но настойчиво усилив свою хватку.

— То есть ты знаешь, что такое волейбол и играть умеешь? — уточнил Лео, продолжая шагать в такт моему шагу и держать меня за руку.

— Да. Правда, не то чтобы хорошо играю, но правила знаю.

— То есть тебя надо отдать в чужую команду, иначе с тобой и проиграть недолго? — ухмыльнулся Лео.

Ответить на его колкость я снова не успела — мы подошли к площадке. Все выглядело ровно так же, как в моем мире. За исключением цвета сетки и мяча — они были ярко салатовые, скорее даже неоновые, и умели светиться в темноте.

Стоял солнечный день, легкий ветерок обдувал игроков, ноги утопали в мягком теплом песке, пахло весельем, беззаботностью и азартом.

Лео все же запихнул меня в команду соперников, но теперь шутливо метал молнии, потому что наша сторона выигрывала. Мне было легко с этими людьми. Я будто забыла все, что со мной приключилось: попадание в другой мир, проклятия и Разделение, Медиаторы и невыносимые харизматичные мальчишки, сводящие своими песнями с ума — все это ушло, остались только площадка, игра и беззаботный смех.

В очередной раз закинув мяч на сторону соперника, я победно взглянула на Лео, и увидела, что его искристый взгляд потемнел, затянулся дымкой едкого беспокойства. Челюсти были крепко сомкнуты, сам он заметно напрягся, а Денис что-то быстро шептал ему на ухо. По площадке пронеслась волна стойкого напряжения словно кто-то пустил заряд тока, даже в воздухе запахло электричеством.

Я застыла, не понимая, причины такой резкой смены общего настроения. А потом ощутила как вдоль позвоночника начинают расползаться мурашки. Я медленно развернулась, отчаянно желая, чтобы мои предположения о причине всех этих изменений, оказались ложными.

За кромкой поля стояла другая команда игроков во главе с Холи. Он неспешно осматривал меня с ног до головы и обратно. За его взглядом потянулись предательские мурашки, перебежавшие со спины. Руки похолодели, сердце ускорило темп, где-то внутри начал зарождаться огонь.

Черт возьми! Что со мной?

Я поняла, что пялюсь на него не менее откровенно, чем он на меня.

В белой футболке и черных джинсовых шортах он выглядел как вчерашний школьник.

Боже мой, да совсем же мальчишка!

От этой мысли из меня вырвался непроизвольный огорченный и долгий выдох. Его взгляд тут же впился в мое лицо, будто забирая весь этот воздух себе, поглощая его.

Это было настолько интимно, что я начала краснеть, но так и не могла отвести от него глаз. Спасло меня то, что наконец-то все вокруг пришли в движение.

Холи бросил короткий взгляд за мою спину, подошел на пару шагов ближе и проговорил, обращаясь ко мне:

— Усмири своего сторожевого пса. Мы пришли играть, наше время после вас. Мы просто подождем, пока вы закончите партию и поменяемся местами, — жесткий взгляд словно наждачка, фразы, как взмах топора.

От него сейчас веяло морозной стужей.

— Он не мой сторожевой пес! — рыкнула я и тут же отвернулась, только и успев заметить, как в удивлении приоткрылся его рот.

Лео уже достиг центра площадки, я поспешила ему наперерез:

— Что он хотел от тебя? — зло бросил Лео, не переставая буравить взглядом Холи.

— Просто передать, что они играют после нас и подождут, пока мы закончим, — спокойно ответила я.

— Вот видишь, это я тебе и пытался втолковать, — к нам спешно подбежал Денис, пытаясь своим плечом перегородить дальнейший путь другу. — Лео, не дури, наше время уже закончилось, а они дают доиграть. Будь умнее!

Лео перевел на меня взгляд и мягко спросил:

— Ани, все хорошо?

Я горю внутри и не знаю почему...

— Да, Лео, все хорошо, — я попыталась изобразить беззаботную озорную улыбку. — Денис прав, давайте просто закончим игру. Тем более нам осталось забить вам всего один мяч.

Лео на секунду склонил голову на бок и внимательно всмотрелся в меня. На его лице опять промелькнуло выражение стали, строгости, расчета, но как всегда и бывало, стоило мне моргнуть, как передо мной стоял все тот же Лео.

Он ничего не ответил, просто кивнул и вернулся на свое место. Денис похлопал в ладоши, привлекая внимание всех остальных игроков. Кажется, этого можно было и не делать, все и так напряженно наблюдали за нами:

— Так, ребята, давайте соберемся. Нам дали фору закончить нашу игру. Погнали.

Я вернулась на свое место. На свое место вдоль позвоночника вернулись и мурашки.

Он был слишком близко, буквально в паре метров от меня. Я попыталась выкинуть все лишние мысли и принять на себя летящий мяч. Извернувшись и присев, я взяла мяч с нижней позиции и с силой отправила его обратно за сетку, но не рассчитала силу удара при резком подъеме. Инерция сбила меня с ног, и я стала падать на спину.

Время замедлилось. Воздух стал гуще. Я будто в воде рассекала его руками, продолжая падать.

Вижу лицо Холи. Он автоматически делает шаг вперед и протягивает ко мне руку, а потом замирает в сантиметре от меня. В его глазах вспыхнул ужас, сменившийся бессильной яростью.

Почему?

Ты так и отступишь?

Ах да, он же не может подхватить меня, мы же не можем коснуться друг друга. А другие далеко, они не успеют. Что ж, значит, мне суждено сегодня упасть.

Почему ты не отходишь?

Я могу упасть прямо на тебя!

Что ты делаешь, Холи?

Я почти падаю на него. В ушах нарастает звон, словно через стальную завесу до меня пытается донестись отзвук… музыки? В тот же момент меня резко подбрасывает вверх и в сторону от него. Я оказываюсь в надежных руках Лео. Не понимаю, как он успел — Лео, казалось, мгновенно появился рядом и подхватил меня.

Мысли не могут собраться. Тело, готовое к удару, теперь мелко дрожит, резко сбросив напряжение. Лео поворачивает меня спиной к себе и сильно, до боли сжимает в объятиях. Я слышу его тяжелое дыхание, чувствую, как его сердце бьется по моей лопатке.

Когда он начинает говорить, это похоже на львиный рык:

— Мерзавец! Ты специально это сделал?! Ты хотел ее погубить?! — Лео обращается напрямую к Холи.

«Но Лео, он ведь тебя не поймет», — хочу сказать я, но только и могу, что открывать и закрывать рот.

Язык не слушается, сердце выбивает ускоренный бит, вторя сердцу Лео. Я не могу ничего сделать, ничего сказать, я не могу быть Медиатором в этот момент!

Меня накатывает волна ужаса: а что если теперь совсем не смогу?

Холи, не отрываясь, смотрит на руки Лео, которые мертвой хваткой сжимают меня. Не поднимая глаз, он глухо обращается ко мне, сжимая руки в кулаки:

— Лео считает, что все это я нарочно придумал.

Он не спрашивает, он утверждает.

Все, что я могу, — неуверенный кивок. Холи отрывается от созерцания переплетенных рук на моей талии и поднимает глаза на меня. В черном омуте обреченное осознание.

Вот только что он осознал?

Что правда подставил меня?

— Передай ему, что тебе навряд ли что-то грозило, — процедил сквозь зубы Холи, снова переводя взгляд на мое тело в объятиях Лео.

Лео сзади все больше и больше злится, его объятия сейчас скорее смертельные тиски, чувствую только давление его сильных рук. Он не переставая рычит мне в ухо, то проклятия в сторону Холи, то требования, чтобы я передала, что этот гад там бормочет.

Я открываю рот, пробуя отлепить язык от неба и хрипло передаю слова Холи. Выслушав, Лео еще сильнее сжимает меня в объятиях, кажется, он вознамерился-таки довершить то, что не сделало падение, и сломает мне ребра. Лицо Холи превращается в железную маску, руки снова сжимаются в кулаки так, что вены создают яркую карту рек его тела.

Лео ворчит мне в ухо:

— Скажи ему, что проверять его теории я не намерен! И пусть запомнит раз и навсегда: он должен подальше держаться от тебя!

Я молчу.

— Передай! — со сталью в голосе рявкает Лео.

Я ежусь от его тона, но у меня нет выбора: я — Медиатор, проводник, который должен доставить смысл от одного другому, иначе кто-то из них может пострадать. Этого я допустить не могу. Я исполняю приказ. Холи лишь понимающе кивает. А потом резко шагает в нашу сторону, впивается в меня глазами и тихо шепчет:

— Ты не обязана выбирать кого-то одного прямо сейчас. Дай себе время.

С этими словами он развернулся и отступил к своей группе — они сгрудились вместе, словно испуганные цыплята.

Мое сердце падает вниз, сердце тянется за ним.

Я не понимаю, что происходит.

Я не понимаю, что происходит между ними.

Не понимаю, что делает Холи: играет, манипулирует, признается?

И почему мое глупое тело так реагирует на этого парня?

Боже, да он же готов был помочь! Готов был понести наказание, но защитить меня!

Я не думаю. Я делаю.

Я пытаюсь вырваться из хватки Лео. Ничего не получается, и я просто хрипло окликаю его:

— Холи!

Лео сзади ядовито шипит мне в ухо:

— Ани, что ты делаешь?!

Я не обращаю на него внимания.

Это несправедливо, я должна это исправить!

Я еще раз зову:

— Холи!

Он замирает. Разворачивается с грацией кошки, но в каждом движении сквозит недоверие, то же самое излучает его удивленное лицо. Я еще раз делаю попытку вырваться из рук Лео, но тот держит, словно от этого зависит жизнь, словно иначе я совершу самоубийство.

— Я просто хотела сказать. Я не виню тебя, это случайность, — и уже совсем тихо: — Спасибо, что пытался помочь.

Лео, окоченевший во время моих слов, вдруг приходит в движение и отчаянно тащит меня назад. Я все это время смотрю на Холи, он словно греческая статуя, неподвижен и прекрасен.

Он не отвечает. Он смотрит. Будто впервые увидел меня.

Его черная бездна глаз начинает закручиваться, образуя мощный водоворот. И я чувствую: в него падаю не только я, но и он сам.

Напряжение резко уходит из тела, и я обмякаю, повиснув на руках Лео. Он аккуратно перехватывает меня, нежно обнимает за плечи и молча уводит с поля.

А я не знаю, выиграла ли я сегодня игру, или проиграла себя.

Глава 15. Трамвай "Желание" Акт 1.

Сегодня все собрались в «логове зверя», как метко сказал Лео. Прием проходил в родовом гнезде семейства Даар. Огромный особняк был больше похож на греческий харам, нежели на чей-то дом. И зачем такая громадина одной семье?

Я с любопытством, затаенным страхом и каким-то мистическим благоговением рассматривала все вокруг. Невольно сравнивая дом с особняком Канцлера, я чётко ощутила атмосферу обоих: в доме Угольщикова — уют и тепло семейного очага, там живут, а тут — холодная отстранённость от мира и превосходство, тут правят.

Дорога до крыльца оказалась почти вечной — пять минут по вымощенной дорожке, будто испытание на прочность для гостей. По обе стороны от дороги на равных расстояниях друг от друга стояли скульптуры, некоторые были раскрашены, но чаще всего они были белые, классические. Особняк же передо мной напоминал цвет морского дна. Громадные колонны, охватить которые способен был только большой хоровод, венчали вход в этот храм Избранности. Воздух вокруг был наполнен запахом оливы. Я ощущала себя в Древней Греции, а не… ну, в Чаргороде.

«Древняя Греция, классические статуи, олива и легенды о сиренах — все к одному», — с горькой иронией подумала я. Во всей этой античности вокруг я чувствовала себя не героем, а жертвоприношением для алтаря богов.

Нас проводили в залу исполинских размеров. Ее также украшали огромные колонны, то тут, то там, стоявшие около стен. Не уступающие колоннам в размахе арочные окна, впускали в зал потоки солнечного света и воздуха. Пол был выложен мелкой квадратной плиткой того же оттенка, что цвет дома снаружи.

— Мне нравится этот зал, — шепнула я Кларе. — Мы будто на аудиенции у Морского Царя.

— Который того и гляди замаринует тебя как сельдь в бочке, — ухмыльнулся Лео.

Клара недовольно посмотрела на сына и обратилась к мужу:

— И ты считаешь это достойным поведением? — голос ее сочился той же любящей строгостью, что и взгляд.

Лео невинно поднял брови и доверчиво заглянул в глаза матери, та не сдержалась — покачав головой, широко улыбнулась.

Канцлер наконец-то хоть чуточку расслабился: черты лица стали мягче, в глаза вернулась привычная теплота. С того самого момента, как мы покинули его автомобиль, он напоминал пружину, которую взвели и удерживают силой. Я боялась, что эта пружина рванет в самый неожиданный момент, но легкость Лео и родной, знакомый тон Клары, будто дестабилизировали механизм проклятия.

— В чем-то он определенно прав, — хмыкнул Канцлер. Клара притворно тяжело вздохнула.

Я улыбнулась, и заметила, что к нам подходит Радмир. Сердце легко затрепетало, ожидая, что рядом с одним братом будет и другой, но Радмир был один.

— Добро пожаловать в наш дом, — светло улыбнулся он. И пока я передавала его приветственные слова остальной семье Угольщиковых, тихо шепнул, обращаясь ко мне. — Ани, нам нужно будет поговорить, выдели мне сегодня время. — После чего он поклонился и ушел приветствовать других гостей, оставив после себя едва уловимый знакомый запах полыни.

Мои глаза расширились от удивления так, что Лео завертел головой, приговаривая:

— Ты уже увидела бочки для сельди?

Я улыбнулась и отрицательно покачала головой, пока мысли лихорадочно носились в поисках причин и тем, которые мы могли бы обсуждать с Радмиром тет-а-тет. И все они бились только вокруг одного имени — Холи.

Я непроизвольно дернулась и покрылась мурашками. Клара тут же с беспокойством спросила:

— Ани, с тобой все хорошо?

А отец и сын впились в меня взглядом, синхронно наклонив голову в одинаковом жесте. Они смотрели на меня так внимательно, что я поймала себя на мысли — словно два зеркала отражают одну тревогу.

— Да, все хорошо, — пискнула я. — Видимо, просто сквозняк.

Ага, сквозняк. Если только я его и создала своим безумным вихрем мыслей и непонятным ожиданием…

Сквозь зал к нам спешил Евген Даар. Он церемонно поклонился и обратился ко мне:

— Добро пожаловать, Ани. Приятно видеть вас в нашем доме, — он сдержанно улыбнулся, а в глазах вспыхнуло лукавство, как обещание непростого вечера.

— Здравствуйте, Евген, спасибо — вежливо ответила я.

— Знаете, у нас вышла небольшая заминка. С нами сегодня не будет нашего Медиатора, а значит, вы — единственный наш проводник на этот вечер. Поэтому мы несколько пересмотрели программу обсуждений и оставили только два самых важных вопроса, чтобы не перегрузить вас.

— Очень любезно с вашей стороны. Спасибо за заботу, — продолжаю свою профессиональную линию, попутно думая, чем же мне аукнется сегодняшний прием. Пару важных вопросов вместо целой серии дипломатических танцев — пожалуй, это лучший подарок за день. Только внутри кольнула лёгким беспокойством: что должно случиться, чтобы Медиатор не вышел на работу, когда весь его Дом в сборе?

Мы случайно оказались рядом друг с другом в углу комнаты, где я переводила дух после переговоров. Он просто тихонько стоял рядом, окружая меня своим неповторимым запахом. Казалось, в этом запахе все мое напряжение, скопившееся после переговоров, тихо и бесследно растворялось. Правда, его место тут же занимало настойчиво развивающееся во мне непонятное томление. Мы не говорили, не смотрели друг на друга. Было только томительное ощущение присутствия другого.

Мой рот открылся сам и из него вылетело:

— Знаешь, а я ведь старше тебя на 8 лет…

Зачем?! Зачем ты это ляпнула?!

Но я знала зачем, хоть мое сознание и не хотело в этом признаваться. Это мучило меня с первого взгляда на него, с первой задрожавшей струны внутри, которую он так бесцеремонно задел.

Холи непонимающе посмотрел на меня и озадаченно произнес:

— Да. Но что это меняет? — взгляд прямой, честный, слова — сдержанная уверенность, что цифры — это условность, которой нет в его мире.

— Это же целая маленькая жизнь, — прошептала я, борясь с нотками отчаяния в своем голосе.

Он нахмурился. Он не понимал. Он смотрел на меня как на равную, а я… Я не могла переступить через то, что передо мной стоит мальчишка. Мальчишка, которого я должна презирать, которого я должна избегать. Я чувствовала себя преступницей. Нет! Я была преступницей! Позволяя себе допустить, что-то волнение, которое он во мне вызывал, связано с чувственным желанием.

Так не правильно!

Я не должна видеть его такими глазами!

Отчаяние хитрой лисой все же пробралось на мое лицо, выявив всю ту борьбу, что проходила где-то глубоко во мне, даже глубже, чем я могла осознавать.

Холи поднял было руку, потом вспомнил и быстро опустил. Он осторожно улыбнулся мне, в уголках его глаз собрались лёгкие словно солнечные лучи паутинки, и также аккуратно, но с твердой уверенностью произнес:

— Если ещё и об этом думать, то когда же чувствовать?

Он ласково смотрел на меня, один за другим снимая все слои сомнений, тревог, установок и правил чужого ему мира. Он без стеснения разворачивал и освобождал ту, что никогда не знала свободы — звонкую смелую девчонку в моей душе.

— Холи! — громоподобный возглас его деда, разнесшийся под потолком огромной залы, заставил нас подскочить на месте.

Не снижая своей громкости, тот продолжил басить:

— Тебя не дозовешься! Оставь уже в покое чужого Медиатора, ты мне нужен.

Мы с Холи переглянулись, неловко улыбнувшись, словно нашкодившие подростки и разошлись. Каждый в свою сторону.

Разговор был прерван, но его эхо все еще вибрировало внутри меня.

Чтобы прийти в себя, я огляделась по сторонам. Лео стоял, опираясь одним плечом на огромную колонну в греческом стиле, в его пшеничных волосах запутался и потерялся луч солнца, падающий из огромного арочного окна, словно сама природа пыталась удержать его на этом месте. Он был глубоко погружен в себя.

Я остановилась за несколько шагов от него, с любопытством исследуя его в этом состоянии. Я и не думала, что этот шумный, в постоянном движении человек может так долго стоять на одном месте и так усиленно над чем-то размышлять.

На лице — отпечаток сложных расчетов, будто он решает задачку, где на кону судьба целой планеты, не иначе. Взгляд отсутствующий, но направлен в одну точку, за которой неотступно следуют его зрачки. «И кто же твоя муза?» — с легкой иронией подумала я, отслеживая эту нерушимую траекторию.

В другом конце зала в окружении отца и деда стоял Холи. Сердце легко защемило, я дернула головой и нахмурилась. Перевела обратно свое внимание на взгляд Лео. Нет, не показалось. Его глаза неотступно следили за каждым движением Холи, считывая его с этой реальности и помещая куда-то в реальность его расчетов в голове.

Ох, сколько можно?!

Я с решимостью сократила нашу дистанцию, взяла Лео под руку и мягко потянула от колонны. Он встрепенулся, сбрасывая с себя наваждение. На миг на лице отразилась непримиримая ярость, но тут его взгляд сосредоточился на мне, глаза заискрились, а губы расплылись в очаровательной улыбке:

— Ани, ты подкрадываешься не хуже кошки.

— Лео, к тебе сейчас и танк бы подъехал незаметно. О чем ты так глубоко задумался? — поинтересовалась я.

— Танк? Что это такое? — глаза Лео сразу же зажглись любопытством как делали всякий раз, когда в наших мирах находились разночтения.

Я вздохнула:

— Большая железная машина для убийств, на гусеницах. А ты так и не ответил на мой вопрос, — надула губы я.

— Нет, машина для убийств неприемлема, — с уверенностью сказал он, затем его взгляд метнулся в сторону семейства Даар, — хотя, может быть, в каких-то случаях… — задумчиво протянул он.

А потом резко вернулся к прежнему тону, — Девочка моя, я помогаю управлять большой корпорацией, мне иногда приходится думать о серьезных и скучных вещах, — он подмигнул мне, но в глазах мелькнула обреченность каким-то осознанием.

Я не успела осмыслить увиденное, к нам подошли Канцлер и Клара.

— Ани, я в восторге от твоей работы, ты просто неподражаема, — похвалила меня Клара, которая только сегодня увидела меня в роли Медиатора. — Я так горжусь тобой, милая! — добавила она с такой искренностью, что я чуть не расплакалась. Где-то в глубине меня как эхом отозвалась глухая тоска о материнском тепле.

— Скоро начнется представление, — будто почувствовав мою боль, Канцлер резко сменил тему. — Тут замечательные постановки. Сегодня будет Трамвай «Желание».

— Многообещающее название, — хихикнул Лео, за что, тут же получил тычок в бок от Клары.

— Правда? В моем мире тоже есть такое произведение. О чем оно в вашем? — искренне заинтересовалась я, продолжая улыбаться после такой уютной семейной сцены.

— О добре и зле, о попытках скрыть прошлое и найти новое счастье, и о том, как иллюзии разбиваются, сталкиваясь с суровой реальностью, — несколько печально ответила мне Клара.

Я вгляделась в нее, стараясь разгадать, откуда взялась причина этой печали, но не смогла найти ничего, кроме уже привычных мне нежности и принятия.

— Очень похоже, — рассеянно отозвалась я, с горькой иронией ловя себя на мысли, что мои собственные иллюзии о долге и разуме вот-вот разобьются о…

Нет, не могу даже подумать об этом.

Я тихонько ухмыльнулась сама себе.

Актуально? Не то слово…

Глава 16. Трамвай "Желание" Акт 2.

Беседка, белоснежная, словно вышедшая из греческого мифа, казалась одновременно знакомой и чужой. Я стояла, рассматривая каждую деталь, будто выискивала тайные знаки или намеки на смысл предстоящего разговора.

Для этой встречи мы разыграли целую шпионскую сцену: слуга незаметно сунул записку в ладонь, а после спектакля мне пришлось скрыться, словно тайному агенту, чтобы не столкнуться с прямыми вопросами Канцлера. Я все равно не смогла бы ему соврать, а рассказать правду значило отказаться от встречи.

Угольщиковы оберегали меня не хуже хрустальной вазы. Иногда я задавалась вопросом «почему?». Но чаще приходила к выводу, что просто они такие люди — хорошие.

Я не знаю, сколько у меня времени до того, как они начнут поисковые работы. Да и Медиатором я сегодня была единственным, мне нельзя было надолго отлучаться.

Я нервно переступала с ноги на ногу в вечерней прохладе зеленого сада.

Где же этот Радмир?

-Эй…

Я даже не вздрогнула, когда он подошел ко мне со спины. Я почувствовала его присутствие и приближение за несколько десятков шагов до меня. Мне не нужно было видеть его, я просто знала, что это он, и он здесь.

Одну часть меня это пугало до ужаса. Вселяло суеверный страх. Эта часть просто вопила о том, что такое поведение ненормально, и оно не может быть.

Другая же часть меня воспринимала все происходящее, как обыденность. Да, чувствую. Да только его. Да, так и должно быть.

Она просто пожимала плечами и вопрошала ту паникующую первую: что же тут удивительного, если все так, как должно?

Я не вздрогнула.

Я просто пылала внутри от осознания его близости.

Я просто рвала себя на части от того, что не вправе пылать и не вправе улыбаться его приближению, и не вправе быть рядом с ним.

Война миров внутри меня определенно должна когда-нибудь сломать меня или сжечь на месте в очищающем огне, но пока что она продолжалась. А я уже не боролась, не пыталась возглавить этот хаос внутри, разложить его по полочкам. Я сдалась на волю… Случая? Судьбы? Их ушедших богов? Впрочем не так важно. Важно то, что сдалась, принимая любой исход.

А потому обернулась к нему со сдержанной улыбкой на губах и пожирающим пламенем в глазах:

— Привет, Холи! Рада тебя снова видеть. Ты по делу?

Он медленно осмотрел меня сверху вниз, задерживая взгляд сначала на губах, потом на руках, несколько рвано сжимавших платье и почему-то на моих туфлях. После чего подошел ко мне ближе, встал справа от моего плеча. Еще чуть-чуть и прикоснулся бы к нему.

Он доверительно шепнул:

— Да, у меня есть один серьезный вопрос. Он меня мучает какое-то время, и только ты можешь дать на него ответ.

Я повернулась к нему всем корпусом, слегка вздернув одну бровь вверх, приглашая его продолжать.

— Я хотел бы знать, если бы ты писала роман, где прототипами главных героев была ты сама и я, то как бы он назывался? — очень серьезно спросил Холи.

Я вернулась в начало…

В то самое состояние, в котором пребывала, когда только попала в этот мир и стояла перед воротами Чаргорода.

В голове, как и тогда, звучал только один вопрос: «Как это?»

Холи склонил голову набок, наблюдая за моей реакцией, и насмешливо приподнял свои брови, отзеркаливая мой же жест, призывающий к продолжению диалога.

Горло сковало стальными обручами, пытаясь их разжать, я сипло бросила:

— Танцы на стеклах…

— Что? — переспросил Холи.

Я так и не поняла, он действительно не расслышал или не ожидал этого ответа.

Я прочистила горло и уже четче сказала:

— Если бы я писала роман, где мы выступали бы в роли прототипов главных героев, я бы озаглавила его «Танцы на стеклах». Как песню.

Холи медленно кивнул, не сводя с меня внимательного взгляда, задал следующий вопрос:

— И что же за слова в этой песне?

Моя улыбка была улыбкой висельника, когда я четко продекламировала:

Танцы на стеклах,

Танцы не для слабых,

Танцы без правил…

С минуту или две он молчал, продолжая внимательно всматриваться в меня. Его молчание было вязким, обволакивающим. Его взгляд исследовал каждую мою черту лица и эмоции. Я же просто наслаждалась его присутствием рядом и вниманием прекрасных черных глаз.

— Справедливое название. Очень емкое и четкое.

Он отвел от меня взгляд в сторону и тихо продолжил:

— Хорошо, что мы с тобой достаточно сильные и смелые для такого дуэта.

После этого кивнул сам себе, резко развернулся и ушел обратно в сторону дома, больше не проронив ни слова.

Во мне с новой силой вспыхнула война миров: одна часть зачарованно смотрела ему вслед, смакуя все интонации, которыми он наградил слово «дуэт», другая же — тихо проклинала за жестокую недосказанность, что могла быть просто манипуляцией искусного игрока.

Неожиданно от куста за беседкой отделилась тень и направилась в мою сторону. Я думала увидеть Радмира, но ко мне четким армейским шагом подходил Лео.

Думать, что он не видел рядом со мной Холи было бессмысленно: тот еще не успел скрыться из виду.

Меня будто застукали за поеданием торта, приготовленного для гостей. Щеки пылали, голова и плечи сами собой опустились, а глаза я спрятала уже намеренно, страшась увидеть ответный взгляд Лео.

До чего же глупо! Я ведь не девочка!

Только вот это ничего не меняло.

Тягостные секунды ожидания яростной вспышки эмоций — и вдруг вместо крика его тихий, заботливый шепот:

— Ты не замерзла?

От неожиданности вопроса я резко вздернула голову. Лицо Лео представляло меланхоличную маску поэта: глаза потускнели, но на губах легкая, дрожащая улыбка.

— Нет, — тихо прошептала я.

— Что хотел Холи? — в голосе нет вызова, злости или агрессии, только обреченная боль. В моей груди что-то сильно сжимается.

Не хочу, чтобы ему было больно из-за меня!

— Поговорить о творчестве, — уклончиво отвечаю я.

— И какого же рода творчество его интересует?

— Романы и песни.

— Не думал, что он на самом деле романтик, — скептически морщится Лео.

Мы замолкаем. Вокруг только шелест листьев оливы и отдаленные звуки музыки. Она словно из-под воды доносится до нас из открытых окон особняка.

— Ани, — шепотом зовет Лео.

— Да, Лео? — также отвечаю я.

— У нас не было ни шанса, да? — спрашивает он.

Я смотрю на него.

Мне больно.

Больно от невозможности разделить его чувства.

Несмотря на то, что мы уже говорили о наших отношениях. Несмотря на то, что договорились об их отсутствии. Несмотря на наш глупый спор про брата и сестру. Несмотря на невозможность быть вместе, потому что я — Медиатор, он надеялся.

Все это время надеялся…

Я смотрю на него и понимаю, что очень его люблю. Но это не то, что он ожидает. И он это тоже знает.

А еще знает что и дальше будет надеяться. Безнадежно. Беспросветно.

Невыносимо!

Меня будто вскрывают ножом без анестезии.

Я не знаю, что я могу ему сказать.

Я не знаю, что мне сделать, чтобы облегчить его муку.

Я не знаю, почему этот мир приклеил меня не к нему.

Он светлый, добрый, заботливый, принимающий. Он защитник. Он всегда рядом.

Я люблю его! Но почему я люблю его не так?!

— Лео, я… — мои чувства затопили его имя болью.

Он, как всегда, чутко отреагировал на них: быстро притянул меня к себе и, крепко-крепко обняв, зашептал:

— Ани, не надо, девочка, ты не должна ничего говорить. А я не должен был спрашивать, не должен просить. Прости меня, Ани…

Я вырываюсь из его объятий и обхватываю своими ладонями его лицо:

— Лео, это я должна тебя успокаивать. Я никогда не смогу стать достойной тебя!

Лео грустно улыбается, кладет свои ладони сверху моих и качает головой:

— Ты бесконечно не права, Ани. Боюсь, что в этом мире нет достойных тебя, — он ласково гладит меня по голове. — Все хорошо, со мной будет все хорошо. Не переживай.

Он наклоняется и нежно, невесомо целует меня в лоб. Я не сдерживаюсь и бросаюсь ему на шею. Он крепко обнимает меня, обволакивая таким родным, теплым запахом, и вдруг отрывает от земли и начинает кружить.

Я чувствую ветер на своих щеках. Чувствую как это бесконечное кружение сбрасывает с нас остатки неловкости, сожалений и боли.

И мы начинаем смеяться.

Как сумасшедшие.

Но именно это возвращает нам друг друга.

Возвращает нас на свои места, на свои роли.

Лео останавливается и опускает меня на землю. У меня кружится голова, я почти падаю, и он снова хватает меня за талию и обнимает. Теперь в его объятиях нет той отчаянности недавно произнесенных слов, только нежность.

Он отстраняется от меня и смотрит чистым, ясным взором:

— Пойдем домой из этого царства зла? — спрашивает он.

Внезапно я вспоминаю, что так и не видела еще Радмира.

Качаю головой и говорю:

— Дай мне несколько минут, чтобы собраться с мыслями, ладно?

Он посмотрел на меня внимательно и спросил:

— Ты уверена?

— Да. Мне просто нужно чуточку побыть одной, — ответила я с мягкой улыбкой.

— Хорошо. Буду ждать тебя внутри. Не задерживайся, — уже настоятельным тоном заканчивает он. — Если вдруг какое-то чудовище потащит тебя в логово, кричи изо всех сил.

Знакомый мне Лео вернулся.

— Обязательно. Этот монстр еще пожалеет, что решил связаться со мной.

— О, в этом я не сомневаюсь, — бросает Лео с озорной усмешкой, поворачивается, чтобы уйти, но вдруг возвращается. — Знаешь, нам надо с тобой сходить в одно место.

— Что за место?

— Тебе понравится, — лукаво подмигивает Лео, — оно совершенно потрясающее и уникальное. Мы заслужили отдых. И не задерживайся, пожалуйста, — вновь повторяет он.

Теперь он точно уходит в сторону дома.

Вечерняя прохлада окутывает меня, отрезая от тепла рук ушедшего Лео. Я зябко ежусь и обвожу пространство сада взглядом.

Вздрагиваю, когда из темноты неожиданно выныривает Радмир, будто сам мрак сада выталкивает его мне навстречу:

— К тебе не просто пробиться, — с усмешкой проговорил он.

Неужели он видел и Холи, и Лео? А что он слышал? Хотя за Лео я не беспокоюсь, он бы все равно ничего не понял.

А Холи?

Судорожно вспоминаю наш разговор: куча странностей и недомолвок, но ничего предосудительного.

Радмир пристально смотрит на меня, а я на него. Он очень похож на своего младшего брата, только глаза у него голубые, рост чуть ниже и губы полнее.

И я второй раз за короткое время думаю: «Почему не ты? Ты же почти он, только наш с Лео ровесник. Как бы было все проще!»

«Не считая проклятия, конечно»,— мысленно усмехаюсь я.

Я перебираю свои ощущения, глядя на старшего брата. Я чувствую, что Радмир добрый и светлый. Мне жаль его, я бы хотела ему помочь, но он не вызывает ни толику того шторма, что зажигает во мне его младший брат.

Чтобы стряхнуть с себя эти нелепые мысли, я разрываю нашу игру в гляделки вопросом:

— Что ты хотел, Радмир? И почему такая таинственность?

— Ты мне понравилась. Ты отличаешься от всех, — невпопад отвечает он.

Я зябко повела плечами.

— Я не очень понимаю, что ты хочешь?

— Знаешь, с твоим появлением происходят странные вещи, — он продолжает свой диалог невпопад.

Я пожимаю плечами, не понимая как реагировать на его странную речь.

— Холи решил отдать проверку дальних шахт мне.

Я так хочу помочь ему, но не знаю, что именно ему нужно от меня.

— Он отдал мне один из своих участков работы, — терпеливо объясняет Радмир. — Не просто помочь. Полностью вести, — глаза его загораются огнем.

— Радмир, я рада за тебя, это очень хорошо, — искренне говорю я. — Но при чем здесь я? Зачем ты мне это рассказываешь?

Он снова отвечает невпопад:

— Он иногда будто просыпается. Рывками, внезапно. Его взгляд стал другим, будто исследующим, видящим. И он слышит! Слышит, что я ему говорю!

Что за странный вечер!

— Возможно, ты был к нему тоже несправедлив? И посмотрев на проблему под другим углом, увидел брата в новом свете? — устало говорю я.

— Помнишь еще Дмитрия? — внезапно обрывает он и свою мысль, и меня.

Я моментально сжимаюсь под гнетом воспоминаний о своей ошибке и ее жертвах.

Но при чем тут их Медиатор?

Тем временем Радмир продолжает:

— Дмитрий? Тот, кого ты сама не зная подставила? — он поморщился и исправился. — То есть вывела на чистую воду. Это же была совместная идея деда и Холи. Дмитрий не хотел участвовать, но Холи умеет убеждать, — он мрачно замолкает, а я невольно вспоминаю толпу, падающую на колени перед Холи. — Как думаешь, почему мы без Медиатора с тех пор?

— С тех пор? — непонимающе переспрашиваю я. — Дмитрия же не было только сегодня.

— С тех пор, — убежденно кивает Радмир. — Он вчера умер, — тихо произносит он. — На окраине города, в обшарпанной комнатушке.

Меня словно парализовало. Руки захотели найти опору, потому как ноги отказывались ею быть. Внутри зародился крик ужаса, но горло сдавлено молчало.

Я непроизвольно шагнула ближе к беседке и впилась в белоснежный мрамор перил:

— Но почему? Что случилось?

— Они решили, что Дмитрий не справился с заданием, — хмуро ответил он. — И мало того, он еще и скомпрометировал семью! Они отказались от него. Знаешь, кто произнес слова отказа?

Я затравленно качаю головой. Мне плохо. В ушах стоит звон. Я не хочу его слушать, я не хочу ничего знать.

— Холи! — Радмир словно выплевывает это имя.

— Отец пытался воззвать к логике, к тому, что у нас нет замены, что это неэффективно. Но Холи сказал: «Лучше никакого Медиатора, чем такой, который не может справиться даже с мелкой занозой.»

Он смотрит на меня тяжелым ледяным взглядом. Запах оливы, разлитый в воздухе, душит меня, земля пытается уйти из-под моих ног.

— Знаешь, я думал, он сразу уничтожит тебя. Твое счастье, что к тому моменту, как он вернулся и узнал об этой истории, ты успела стать Медиатором Угольщиковых, и у него оказались связаны руки.

Он помолчал, потом глухо добавил:

— А у Дмитрия была семья. И он был единственным, кто считался со мной в этом доме.

Он тряхнул головой.

— Ани, ты хорошая! Ты словно свет. Я не знаю, как тебе помочь кроме как предупредить. Я не знаю, что происходит с Холи. Хотелось бы верить, что он меняется. Но он может вести свою тонкую игру. Ани, будь осторожна! Не верь моему брату.

Я с ужасом смотрю на него. Его слова не должны были быть произнесены, он добровольно обрекал себя ими!

— Радмир, замолчи! Что ты творишь?! Это же… — я замолкаю, не в силах закончить.

— Предательство рода, — тихо договаривает он. — Только знаешь, они же давно вычеркнули меня из своего рода. Стоило только маме умереть, а Холи запеть.

Он посмотрел в сторону дома, затем перевел взгляд на меня и неловко улыбнулся. Не произнеся больше ни слова, Радмир ушел. И не обернулся. Его походка напоминала приговоренного, добровольно поднимающегося на эшафот.

А я осталась. Точнее осталась моя растоптанная сущность. Около белоснежной беседки.

Под моими руками разлился могильный холод мрамора.

Я тоже виновата в его смерти.

Может, даже больше, чем он…

Вынес бы он этот приговор сейчас?..

И так ли мне важен ответ?

Глава 17. Маска, маска, я тебя не знаю

Я встряхивала руками пытаясь унять мелкую дрожь.

Боже, они способны свести с ума!

Кто сказал, что передавать слова от одного другому это легко? Дайте мне на него посмотреть, дайте мне в него плюнуть!

Эта бизнес встреча проходила в большом особняке Хозяина Чаргорода. Хозяин. Я так и не решила — мило это или вычурно. Тут не было мэров, сити-менеджеров, губернаторов, и даже князей и глав или голов города не отыскалось. Зато был Хозяин. Я нервно хихикнула.

Сегодня были в ударе все: и Даар, и Угольщиковы, и Хозяин, и гости. Боже, через меня проходили не только слова, но и каждая эмоция говорящих. Они часто несовместимы. А если совместимы, то исключительно разрушительны — агрессия, напор, злость, адреналин.

Ну вот, руки задрожали сильнее.

Как только встреча закончилась, я выскочила в великолепный сад особняка. Забилась за изгородь с розами потрясающей красоты.

В нос ударил пьянящий запах цветов, в глаза то и дело бросались пятна бутонов всевозможных расцветок. Это место говорило мне: «Расслабься, Ани, выдохни. Все закончилось.» Чудесная, наполняющая картина. Только не для меня. Только не после такой работы.

Мне нужен был Лео, он как никто другой умел успокоить мою душу после таких встреч. Но Канцлер утащил его на приватный разговор с Хозяином. Там не нужен был Медиатор, ведь там не было Даар.

Сколько встреч я смогу еще выдержать без последствий? Сколько раз мой мозг сможет подбирать верные слова для передачи смысловой нагрузки, а не того словесного мусора, что исторгают из себя эти серьезные бизнес-мужи?

— Я просто не знаю, что и делать, я просто не знаю, что и думать, — тихо вздохнула я, обращаясь к насыщенно-красной розе, оказавшейся около моего лица.

— Обязательно ли думать об этом? — Холи подошел тихо, а может я просто была так увлечена своими мыслями, что не заметила его.

Моя кожа тут же впитала его неповторимый запах: запах полыни и музы, что был сильнее, чем весь сонм розовых кустов вокруг.

— Ты же сейчас не серьезно? — я не отвела взгляда от розы и сделала вид, что продолжаю начатый нами двоими диалог, надеясь, сбить его с толку.

А вот не надо подкрадываться и подслушивать чужие мысли!

— Если не продумать каждое слово и действие, то неизвестно, как это скажется на наших семьях.

— Ты так быстро стала считать их семьей? — в голосе неподдельное изумление. — Почему? Чем они это заслужили?

Черт!

Как это у него получается?

Как он направляет мое же оружие против меня?

— Они хорошие люди, которые отнеслись ко мне со всей теплотой, я чувствую их искреннее беспокойство. И если уж на то пошло, то стоит задать вопрос, почему я так быстро начала доверять тебе, — я отвернулась от розы и взглянула на него, — и сейчас продолжаю говорить с тобой, хоть и не должна.

— Потому что я тоже искренен в своем желании защитить тебя, — тепло улыбнулся Холи и его глаза начали затягивать меня уже в известный омут.

— А Дмитрий? Его ты не хотел защитить? Он был ВАШИМ Медиатором, — слова вырываются прежде, чем я могу обдумать их. У меня все еще болит. Не могу простить ни себя, ни его, ни эти дурацкие смертельные правила.

Взгляд Холи моментально меняется. Он будто животное, загнанное в угол и ожидающее убоя. Запах полыни становится гуще, застилая весь остальной мир. Он замирает, превращаясь в мраморное изваяние.

— Я не мог, — говорит так будто пытается убедить в этом себя, будто это продолжение давнего спора с собой. Потом обреченно вздыхает и тихо повторяет. — Не мог…

И я верю. Потому что сама не могла иначе. Потому что сделать по-другому значило предать себя.

Вот только для Холи сделать по-другому значило еще предать мир и уничтожить семью.

Я нервно выдыхаю и возвращаю разговор в прежнее русло:

— От чего? От чего ты хочешь меня защитить?

Он проводит рукой по волосам, отбрасывая их назад, словно открывает для меня всего себя без остатка. Мои пальцы судорожно хватают платье. Прячу руки за спину, чтобы они не выдали моего волнения, и больно сцепляю их в замок.

— От всего… — ровно произносит Холи и замолкает.

— Это не ответ, и ты это знаешь.

Пожатие плечами.

Да что ж такое-то? Ты сам подошел, а теперь не отвечаешь!

Я гордо вздернула подбородок выше и расцепила пальцы, вернув руки на место.

Странно, они перестали дрожать.

— Хорошо. Почему меня? — вздохнула я, устремляя свой взор обратно на розу.

— Потому что ты одна такая, — и снова молчание.

— Какая? — начинаю раздражаться от этих головоломок и словесных игр.

— Которую хочется защитить от всего мира и сохранить.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Холи не смотрит на меня в ответ, он сосредоточенно высматривает что-то вдали. Хотелось бы сказать, что он так издевается надо мной, ищет границы моего терпения, но он максимально собран и серьезен.

Почувствовав мой пристальный взгляд, он переводит свой на меня. Его узкие зрачки начинают расширяться, ощущение, что радужка расплывается как черное море в моменты приливов, эта бездна затягивает меня все больше и дальше.

— Зачем? Какой смысл тебе сохранять меня, Холи?

Он грустно улыбается.

— Ты знаешь ответ, Ани. И знаешь, что если я его озвучу, то будут последствия.

Он поднимает свою руку на уровень моего лица, я с болезненным трепетом жду, прикосновения к моей щеке, но он лишь проводит по воздуху рядом со мной, оглаживая меня без единого касания. Я вскидываю свою руку с желанием перехватить его, захватить его пальцы в плен моих, пресечь эту муку расстоянием. В этот же миг он делает несколько шагов назад.

— Прости, не стоило этого делать.

Чувствую себя рыбой, выброшенной на берег.

Понимаю, что не могу сдаться и проиграть этот раунд.

— Иван, — услышав это обращение, его тело будто пронзает большая судорога, — ты искусный манипулятор, этого не отнять. И спасибо за такой наглядный урок. Я действительно забылась. Ты хотел причину, вот она тебе: с семьей я могу себе позволить такую роскошь, как забыться и быть настоящей, с остальными — нет. В особенности с профессиональными интересами, связанными с моей работой Медиатором.

Произношу все это стойко глядя ему в глаза.

Боль — вот, что я вижу в ответ на свои слова. Но это всего лишь то, что я хочу видеть. Как я и сказала, он — очень искусный манипулятор и слова его брата, и каждая наша встреча тому доказательство.

Делаю короткий кивок, обозначая окончание нашего разговора, разворачиваюсь и ухожу. Очень хочу почувствовать на себе его взгляд полный ярости, злобы или той самой придуманной мной боли, но не чувствую ничего кроме своей дрожи, проходящей по телу бесконечными волнами. Продолжаю двигаться быстрым рваным шагом, сжимая и разжимая руки в кулаки.

Куда иду? Не знаю.

Главное дальше от него.

Я все также шла, не разбирая дороги, когда услышала знакомые шаги за спиной и голос:

— А вот и ты!

Меня нагнал Лео и пристроился к ритму моего разъяренного шага.

— Ты будто из логова львов вышла, но меня точно там не было, — хмыкнул он, довольный своим каламбуром.

Я резко останавливаюсь и смотрю на него. Во мне все еще клокочет злость после очередного странного разговора с Холи. Боюсь признаться самой себе, но неудовлетворенность от его недосказанности, от его НЕприкосновения, кажется, даже сильнее злости. Лео смотрит на меня чистым, невинным взглядом.

Невозможно быть таким хорошим, Лео! А что если ты еще страшнее Ивана?

Мой внутренний голос перекидывается на новую жертву, начиная демонизировать ее лишь бы не думать о том, кого я оставила позади себя.

— Ани? Ани, что произошло? — всмотревшись в мое лицо, беззаботность Лео пошла трещинами, откупоривая эмоции, которые раньше всего лишь мелькали, казались мне игрой воображения и света.

Его глаза впились в меня, впитывая каждую шероховатость, каждый оттенок эмоции, каждую частичку боли, что я прятала глубоко внутри себя. Он больше не спрашивал, что со мной. Ему это было не нужно. Он просто знал. Он замер, как хищник перед прыжком, изучающий свою добычу, как шахматист, почувствовавший скорый гамбит и теперь скрупулезно рассчитывающий шаги до него. Этот мужчина был несокрушимой силой.

Я моргнула.

Потом моргнула еще.

И еще раз.

Но наваждение и в этот раз не развеялось.

Передо мной — неприступный незнакомец, за которым едва тускнели черты МОЕГО Лео. Того, кто смеялся, шутил, обнимал и продолжал бороться за меня, даже после отказа.

Мои глаза начали расширяться. Руки самовольно поднялись, будто пытаясь отгородиться от него. Я обхватила себя ладонями, невольно защищаясь. Медленно покачала головой. Туда. Сюда. Реальность не изменилась.

Лео отступил на шаг, чуть склонил голову в фирменном жесте Угольщиковых, использующих его каждый раз, когда им нужно было что-то понять. «Или решить», — с ужасом подумала я. После этого он обернулся, высматривая что-то за нашими спинами. Найдя — нахмурился. Глаза стали жесткими, опасными, готовыми рвать плоть врага.

Невольно вторя его движениям, я обернулась тоже. Холи стоял на том же месте, где я его оставила. Он не смотрел на Лео. Он смотрел на меня. Не отрываясь. Не моргая. Мы уже слишком далеко, чтобы я смогла прочитать в его черноте глаз что-то конкретное. Только поза. Это уже не раненный и потерянный зверь, которого я оставила. «Которого я придумала,» — мысленно исправилась я. Он — тот, кто не отступит. Кто готов к битве. Кто заберет свое. Даже если это будет стоить ему всего.

Чувствую, что воздух вокруг меня накалился и начал пахнуть кровью.

Перевожу взгляд на Лео, он по-прежнему гипнотизирует Холи. Он по-прежнему чужой Лео, не мой. Я смотрю на хорошо знакомый облик, но я не знаю этого человека.

Внутри меня с новой силой расцветает паника.

А что ты вообще знаешь об этом мире?

Ты придумала себе сказочный домик, который даже не удосужилась проверить.

В груди начинает дрожать и натягиваться струна.

Я поверила.

Я плыла по течению.

Я позволила себе очароваться.

— Лео, — я шепчу на грани слышимости, но он вздрагивает, продолжая смотреть на своего заклятого врага. — Лео, кто ты? Кто вы? И зачем я вам нужна? — последний вопрос как хриплый вскрик, взрывающий меня изнутри.

Уголком глаза вижу, как дергается Холи и твердой быстрой походкой начинает свое движение к нам. Но все мое внимание сейчас приковано к такому родному и такому незнакомому лицу. Лео резко переводит свой взгляд на меня, фокусируется, и на его стальном лице расплывается волна искреннего сожаления. Его новая маска начинает трескаться, возвращая знакомые мне черты.

— Ох, Ани, что ты, девочка? — он моментально протягивает ко мне руки и затаскивает в свои объятия.

Я не могу сопротивляться.

Во рту вкус горькой полыни, тело — тряпичная кукла.

Единственное, что я понимаю в его объятиях, он вскидывает руку за моей спиной в жестком останавливающем жесте.

«Для чего?» — вяло думаю я, но все мысли растворяются, когда я втягиваю его запах, такой родной, такой знакомый. Запах цветов апельсина, солнечного моря и свежего леса.

За моей спиной колебание воздуха, внутри разливается уже знакомое томление, огонь начинает зажигаться в венах, в запах Лео вторгаются чуждые нотки — полынь и муза.

Рядом с нами останавливается Холи. Лео чуть ли не рычит, оттаскивая меня на несколько шагов назад, не давая развернуться или поднять голову. Я слышу за своей спиной тихий чистый зов:

— Ани…

Я отчаянно мотаю головой. Воздух вокруг становится еще плотнее, он не хочет уходить, он не сдается. Я зажата между разъяренными гепардами, готовыми в любой момент кинуться друг на друга.

Я еще отчаяннее трясу головой.

Я не готова.

Не могу!

Снова движение воздуха. Напряжение его присутствием ослабевает, кровь начинает остывать. Остается лишь легкий запах, напоминающий о нем. И я больше не сдерживаю себя. Рыдаю. И знаю, что в этих руках могу позволить себе это. Могу позволить себе быть настоящей. Могу показать боль. И они защитят. От всего. От всех.

Лео еще крепче прижимает меня к себе, поглаживая по голове и спине. Мы мерно качаемся в каком-то трансовом такте. Он молчит. Не торопит. Не успокаивает. Он просто рядом, и это все, что сейчас нужно.

Рыдания переходят в судорожные всхлипы. Всхлипы превращаются в рваное дыхание, которое под мерным раскачиванием и поглаживанием постепенно выравнивается. Только после этого Лео позволяет себе отстраниться, чтобы посмотреть на меня, но так и не выпускает до конца из своих рук.

— Это Холи, да? Что этот мерзавец наговорил тебе?

-Нет… Да… Да, но нет… — я путаюсь, лепечу тоном провинившегося ребенка.

— Ани, так да или нет? — сурово спрашивает меня Лео.

Я вцепляюсь мертвой хваткой в его предплечья в надежде устоять и выстоять, когда буду отвечать на его вопрос. Лео даже не морщится, продолжая испытывающе смотреть на меня.

— Да, я разозлилась из-за Холи, точнее из-за нашего разговора. Но с этим я могу справиться сама.

Я замолкаю. Боюсь продолжать. Боюсь вскрыть то, что знать не хочу, разрушить свою сказку до основания.

Лео выжидает.

Я молчу.

Через какое-то время он сдается, не выдерживая тишины:

— И с чем же ты не можешь справиться сама? Что тебя так зацепило? Ани, я здесь, я рядом и готов помочь.

В его глазах читаю искреннее беспокойство.

Еще сильнее впиваюсь ногтями в него, глубоко вдыхаю и ныряю в холодную пропасть:

— Ты, Лео, — шепчу я, опуская глаза. — Ты, который только что из понятного и известного мне Лео, из друга, который всегда рядом, из весельчака, внезапно превратился в незнакомого холодного стратега. Что я на самом деле знаю о тебе? Что я на самом деле знаю о вас всех и этом мире? — последний вопрос я произношу на грани слышимости, еще сильнее опуская голову.

Чувствую, как под пальцами мышцы Лео стали гранитными. Он аккуратно выпускает меня из своих рук, мои же безвольно падают вдоль тела. Я робко поднимаю глаза. Он смотрит на меня с недоверием, будто не он, а я все это время искажала правду и скрывала свою истинную природу. Он заглядывает в мои глаза, пробираясь словно через бурелом к моим внутренним переживаниям и сомнениям. Он что-то находит, что-то видит. В его глазах вспыхивает отчаяние и горячее сожаление. Он поднимает руку, трепля себя по волосам, и, вздыхая, произносит:

— Ани, с тобой так легко забыть, кого ты должен являть миру. С тобой так легко быть собой. Расслабиться, даже не замечая этого… Как же я его понимаю! — последняя фраза звучит с бесконечной горечью, он невольно мотает головой за мою спину.

Я резко оборачиваюсь, только сейчас осознавая, что там должен быть Холи. Но там никого нет, воздух звенит разъедающей пустотой.

Лео же задумчиво замолкает.

Около изгороди роз мелькает тень или мне показалось?

— Прости, Лео, но я ничего не понимаю, — жалобно произношу я, обращая свою фразу и к ситуации с ним и к своим вспыхнувшим извращённым чувствам к тому, другому.

Лео обреченно улыбается:

— Ты как всегда извиняешься там, где не нужно, — он делает паузу, а потом со вздохом продолжает. — То, каким ты меня знаешь — это я, только это моя внешняя сторона. Фасад. Он для мира, для общества. То, каким ты меня увидела сейчас — это тоже я. Я настоящий, тот, которым могу быть для себя. И если бы не этот гад, который тебя обидел, ты бы не узнала мое второе лицо.

— Но почему? — звучу как обиженная девочка, которой мальчик отказал в белом танце — Лео, почему? Я недостойна знать тебя настоящего? Я настолько далека от тебя? И зачем все это актерство, черт тебя побери?! — предательский голос срывается на истеричные нотки.

— О, милая моя Ани, ты достойна всех звезд этого и других миров, — игривый Лео вернулся, в глазах озорные чертята. — Правда в том, что этот мир не прощает игру вне правил, у него есть свои законы, которые никто не берется нарушать. Второе Разделение он не переживет, — вздохнул Лео.

— С тобой разговаривать, то же удовольствие, что с Даар, — буркнула я.

Лео искренне и заливисто расхохотался, и я не смогла сдержать ответной улыбки.

— Хорошо. Давай договоримся: я тебе сейчас изолью душу, но после ты все забываешь, и мы остаемся хорошими друзьями?

— Договорились, — тут же подхватываю я, не давая ему шанса передумать.

— Ани, я — новатор, — тихо шепчет Лео. — Это слишком громкое слово, но ты знаешь, я люблю громкие слова.

— Лео, мне все еще непонятно, — морщусь я.

— Хорошо. Но скажу только один раз, — он на миг замирает, оглядывается вокруг, а потом выстреливает скороговоркой. — Я тот, кто нарушает правила.

Я затравленно молчу и моргаю. В Чаргороде не нарушают правила. По крайней мере не Угольщиковы, это их семейное кредо.

А Лео продолжает:

— По глазам вижу, что суть ты ухватила. Да, Угольщиковы — самые большие ревнители сложившегося порядка и хранители правил. Мы их чтим и лелеем. Но, Ани! — он снова в нервном жесте треплет свои волосы. — Так мы никогда никуда не придем. Это болото, стагнация. Это смерть. Без новаций, нет движения. Без движения нет развития. Сколько еще пройдет времени прежде чем род Угольщиковых закончится? Два-три поколения? Я люблю свою семью и наше дело. И ради него считаю, что правила должны пересматриваться. Хотя бы иногда.

Он замолкает. Я пытаюсь осознать услышанное.

В словах Лео, безусловно, есть логика. В моем мире все так и работает. Но мы в Чаргороде — городе и мире, который живет после сокрушительной травмы. И даже через несколько столетий ее эхо слишком сильно.

— И что же ты уже пересмотрел?

Лео воровато озирается:

— Ну, я пока что больше теоретик и в этом отношении у меня есть кое-какие наработки, однако я бы предпочел их тут не озвучивать.

— Хорошо. Точнее не хорошо, но я приняла. И в чем же твоя практика?

Лео сверкнул глазами.

— Ну почему ты так хорошо умеешь цепляться к словам? — с притворным сожалением тянет он, качая головой. — Ничего криминального или того, что могло бы хоть кому-то навредить. Просто одна лазейка для бизнес коммуникаций. Но, — Лео поднял палец, предвосхищая мои уточнения, — про нее я тоже ничего рассказывать не буду.

— Зачем тогда вообще что-то рассказывать, если из твоего рассказа невозможно ничего понять? — опять недовольно буркнула я.

— Вот и хорошо, — лучезарно улыбнулся Лео, а потом добавил с серьезностью, на миг снова снимая маску балагура и обнажая передо мной ту, другую сущность, которую никто больше не видел, — Ани, главное, что тебе надо уяснить: тебя никто не обманывал, ни моя семья, ни я. Мы тебя искренне любим. — Лео грустно улыбнулся, сжав пальцы в кулак. — Ты — наш космический дар, наше божье благословение. — Я фыркнула на это определение. — Ничего смешного, Ани, я серьезно. Я уверен, что ты изменишь нашу жизнь. И я сделаю все, чтобы сохранить тебя.

Что?

Зачем он повторил ровно то, что мне сказал Холи?

— Зачем?! — с горячностью воскликнула я. — Зачем все вокруг хотят меня сохранить?! Почему именно сохранить, Лео? Кто хочет меня испортить? Зачем вам это?

Лео снова склонил голову набок и впился в меня своим острым взглядом.

— Кто все, Ани? Кто еще хочет тебя сохранить? — ответил он вопросом на вопрос, с нажимом произнося каждое слово. — Младший Даар? Это был он? — Лео прищурился будто ученый, столкнувшийся с тем, что не может, но силится понять.

Я опустила глаза и покраснела, как какая-то девчонка! Но продолжала упорно молчать.

— Ани, отвечай! — в голосе Лео прорезались стальные нотки, не предполагающие отказа.

— Да, — испуганно просипела я. — Он сказал ту же самую странную фразу. Но он — игрок, манипулятор, — я отмахнулась от продолжения этой темы, как от назойливой мухи. — А ты? Лео, что вкладываешь ТЫ в эту фразу?

Лео наклонил голову в другую сторону, продолжая пристально разглядывать меня. Потом закрыл глаза, кивнул, будто соглашаясь с каким-то выводом в своей голове, глубоко вдохнул и глухо проговорил:

— Нет тут никакого второго смысла, девочка моя. Это значит ровно то, что ты слышишь. Наш мир способен стереть тебя, уничтожить. За ничтожный проступок. За не то слово. За не тот взгляд или прикосновение, — он вновь пристально посмотрел на меня и с внезапным вдохновением произнес: Ани, я люблю тебя! Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось!

Мне стало неловко от такой искренней горячности, с которой все это сказал Лео.

Я поспешила сменить тему и зашла с козырей, которые он не мог проигнорировать:

— Лео, а как же твой отец? Канцлер не тот, кого можно легко обмануть. Мне кажется, он видит людей насквозь. Как получилось, что он не разгадал твою сущность?

Лео понял мой маневр, но почему-то решил подыграть:

— А это загадка Канцлера, — задумчиво протянул он. — Я не знаю, почему отец до сих пор не увидел моей истинной сущности. Может быть дело в нашем родстве. Но уверен, что когда увидит, он не промолчит. Ради сохранения рода. Ради соблюдения правил. Ради того, чтобы я не стал новым проклятьем, — ухмыльнулся Лео.

Прерывая сам себя, он резко схватил меня за руку и потащил в сторону веранды, где были накрыты фуршетные столы, на ходу говоря:

— Хватит сложных разговоров! Ты должна попробовать здешние пирожные!

— А если я не хочу? — притворно насупилась я, поддаваясь на его резкую смену тона и темы.

Он резко затормозил, приблизился вплотную ко мне, прижав свой лоб к моему и, глядя прямо в глаза, лукаво ответил: — Хочешь, Ани… Просто еще боишься в этом признаться.

По всему телу побежали мурашки, словно меня кто-то нежно погладил. Дыхание замерло само собой. Я будто оказалась около приоткрытой дверцы, из которой уже ощутимо доносится сквозняк и запах. Такой знакомый. Тем сильнее ощущался контраст орехового пронзительного взгляда, который не шутит, который видит, который знает.

Лео же опять резко развернулся и потащил меня дальше. Снова легкий парень, снова знакомый друг, как будто не он только что чуть не вытолкнул в ту дверь: — Не упрямься, пойдем! — весело бросил он.

Я боюсь?

Да, я почему-то очень страшусь узнать, что там за той дверью, поэтому не сдаюсь и продолжаю играть в игру «не хочу есть пирожное».

— А если мне не понравится? — упрямо спрашиваю я. — Не попробуешь — не узнаешь! — глубокомысленно заявляет Лео. — Только я уверен, что тебе понравится и даже знаю какое. — И какое же? — интересуюсь я. — Главное, чтобы в нем был привкус невозможности, — подмигивает мне Лео.

Я не в силах отвести от него взгляд. Следующая фраза вязнет в воздухе полном горькой полыни. Откуда? Кажется, что изнутри меня.

Я шумно сглатываю: — Лео, мы все еще о пирожных?

Он в удивлении поднимает брови: — А о чем же еще, Ани?

Я шутливо шлепнула его по спине, стирая с себя странный отзвук этого разговора, убегая с края пропасти.

Через несколько шагов Лео снова остановился, повернулся ко мне и с затаенной тревогой спросил:

— Ани, мы же все еще друзья? Несмотря на то, что ты сумела во мне разглядеть?

Мое сердце запело: ему правда было важно мое мнение, он правда любил меня и заботился обо мне.

На месте оборвавшейся струны появилась новая, и она была еще крепче, еще прочнее старой.

Я улыбнулась и погладила его по щеке:

— Нет, Лео, мы не друзья, — его рука до боли сжала мою в неконтролируемом жесте, но прежде чем он надумал себе лишнего, я громко произнесла. — Дурачок! Теперь мы — лучшие друзья! Ведь только у лучших друзей не бывает друг от друга секретов.

Теперь уже я потянула его за руку к заветным пирожным. В теле разлилась легкость. Я понимала, что Лео скорее дал намеки на ответы, а не объяснение, но это было не так важно. Важно, что он был искренен со мной. Важно, что он доверился мне и позволил себе открыться. Важно, что дело не во мне.

А со всем остальным можно будет разобраться.

Включая Ивана. Включая Холи.

Глава 18. Место, где не действуют законы

Лео поддерживал меня за локоть, когда мы входили в скромный, на первый взгляд, особняк. Из-за того, что трехэтажное здание было обложено камнями, оно напоминало скорее крепость. Хотя, возможно, дом и был построен только из камней очень и очень давно. Он был живой и обжитой. Странно, что я могу этому еще удивляться. Это в Чаргороде, в котором возможно невозможное.

Мы стояли в огромной прихожей, пока у нас принимали верхнюю одежду. Ощущение было, что я нахожусь в гроте. Меня обвивали потоки воздуха, наполненного запахом соленой воды. При этом не было и намека на сквозняк, как, впрочем, и окон. Ни одного окна или хотя бы окошка.

На стенах разнообразные письмена и узоры, явно магического происхождения. Они подрагивающе мерцали зеленым светом, и это, как я могла понять, был единственный источник освещения в особняке.

Дом создан магией, стены пропитаны ею. Я провела рукой по ближайшей ко мне стене, живо ощущая ее внутреннюю жизнь, и меня накрыло бурей эмоций, жаждой жизни, познания и вдохновения. От вспыхнувшего ощущения я распрямилась, а щеки залились румянцем. Если ЭТО было раньше разлито в воздухе Чаргорода, то до Разделения в мире явно был рай на земле.

Я с сожалением убрала руку от стены, вернувшись в обыденность холла, где магия затихала, затаившись в стенах, и не чувствовалось никакой лишней вибрации. И ярко ощутила странность в разлитом вокруг меня воздухе.

Он был неправильным.

Не могу понять, что не так…

И дело не в чудесном отсутствии сквозняка или волшебном свете.

Дело в узнавании.

Я замерла, заставив Лео остановиться вместе с собой и вопросительно на меня посмотреть. Проигнорировала его взгляд, потому что меня прошибло холодным потом — воздух внутри… Ощущения внутри этого дома…

Это было в точности то ощущение, что я испытывала все свои 32 года до недавнего времени!

Это воздух моего мира.

Атмосфера моего мира.

Я тряхнула головой.

Глупости!

Просто похоже.

Просто показалось…

Неожиданная мысль пронзила мозг:

дом, сотканный из магии, внутри себя не позволял никакого проявления магии.

Смешно, как я подумала об обыденности мира без магии.

Ани, что же ты будешь думать, если сможешь вернуться в свой мир, в котором этой магии никогда не было?

Я передернула плечами и снова тряхнула головой, сбрасывая с себя эту мысль, убегая от нее и не желая поддаваться на провокацию внутреннего голоса. Не желая даже задуматься, что я могу потерять Чаргород.

Все лишнее вылетело из моей головы, как только перед нами раскрыли огромную дубовую двустворчатую дверь.

Только что я была в крепости спокойствия, в гроте умиротворения, куда не пробивался ни один звук, а сейчас меня захлестнуло громоподобной волной танцевального бита.

Внутри было людно, жарко и, несмотря на впечатляющие размеры дома, тесно. Узнавание пробило меня еще раз.

Это помещение было похоже на земной клуб.

Пристальнее осмотрев толпу передо мной, я сделала заключение, что это самое злачное место, которое я до сих пор могла видеть или представить в Чаргороде. Хотя и представить, даже если бы хотела, я такого не могла.

Я посмотрела на Лео, едва различая его лицо в тусклых отблесках зеленого света, что давали узоры на стенах:

— Лео, в нашем мире такое место назвали бы притоном, зачем ты меня привел сюда?

— Ани, это хорошее место!

— Лео, я не хочу тут быть!

— Тут тебе ничего не грозит, кроме удовольствий, — Лео загадочно ухмыльнулся: — Ани, тут исполняются мечты.

— Какие мечты? Ты в своем уме? Тут из исполняющегося могут быть только грязные помыслы.

— Девочка моя, дай этому месту шанс. Я точно знаю, что оно способно тебя удивить.

— Оно меня уже достаточно удивило. Мы можем уйти?

— Ани! Ани, ну перестань дуться, мы уже пришли, давай хоть немножко побудем, — Лео сложил бровки домиком, губки бантиком и моляще посмотрел на меня.

Знал, подлец, что я не могу сердиться на него, когда он строит эту гримасу. Знал и беззастенчиво пользовался.

Я вздохнула:

— Хорошо, но только недолго. И запомни, что все это ради тебя! И если будут вопросы, что мы делали в подобном месте, я без колебаний тебя сдам!

Лео просветлел.

— Вот и хорошо, вот и отлично! Конечно, можешь меня сдавать, я ж тебе так, никто, простой прохожий.

Он вновь состроил свою жалкую рожицу.

Я прыснула:

— Наглец!

— И тебе это нравится! Тебе взять что-нибудь в баре? О, подожди, не говори! Я знаю, что тебе надо, жди меня тут.

И не дожидаясь от меня хоть какой-либо реакции, он ушел. А я только и могла, что смотреть на его удаляющуюся спину и локти, которые прокладывали себе путь к бару.

Боже, этот человек совершенно и немыслимо неисправим, но он стал по-настоящему родным и любимым, и я понимаю, что никогда бы его не сдала, и стояла бы до конца, отстаивая его позиции, даже его право бывать в таких местах.

Я осмотрелась и увидела маленький столик на две персоны, который был свободен. Отлично, то, что нужно, чтобы максимально дистанцироваться от остальной толпы и показать, что я тут не одна и не собираюсь заводить мимолетные знакомства.

Я присела и стала рассматривать пеструю аудиторию особняка, пытаясь игнорировать слишком откровенные прикосновения и танцы некоторых пар, сосредоточившись только на их внешнем виде.

Увлеченная разглядыванием замысловатой прически розововолосой девушки, я совершенно пропустила момент, когда кто-то подошел к моему столику и присел за него. Крупно вздрогнула от неожиданности, услышав голос рядом, а когда повернула голову изумленно распахнула глаза:

— Лео просил передать тебе коктейль и сообщить, что его позвали на игру в покер, и что извинится он за это завтра.

На меня с мягкой улыбкой смотрел и говорил все эти вещи Холи, легко пододвигая бокал с чем-то голубым внутри, покрытым блестками и плавающими на поверхности маленькими зелеными рыбками.

Первой моей мыслью было вскочить и убежать отсюда сломя голову.

Второй — что это не пристало делать представителю дома Угольщиков.

Третьей — что Лео никогда не сможет вымолить себе прощения.

Четвертой мыслью стало осознание, что Лео вообще-то не мог ничего сказать этому человеку, а значит тот сейчас беззастенчиво врет.

Я с вызовом посмотрела на него и несколько агрессивно ответила:

— Лео все это так и сказал и прямо тебе в лицо? — кровь предательски сбежала с лица, сердце замерло.

Немного приподняв брови в удивлении от моего тона, Холи ответил:

— Сказал прямо в лицо, но не совсем так, однако смысл был очень ясным.

Разбушевавшаяся кровь внутри меня, разливающая сладостное томление по всему телу, вызвала приступ злости:

— Холи, какого черта тебе надо? Мне прекрасно известно, что ни ты с Лео, ни Лео с тобой не могли говорить!

— Я и не сказал, что мы говорили, не так ли? — ответил он вопросом на вопрос и замолчал, продолжая смотреть мне прямо в глаза.

И что это все значит?

И что я должна ему сказать?

Что я должна сделать?

Я не отводила от него взгляд и слишком поздно поняла, что снова попала в этот черный плен и не могу пошевелиться.

Боже, да почему я рядом с ним чувствую себя подобно мухе угодившей в паутину?

И почему мне это так нравится?

Я не хочу быть жертвой!

Я очень надеялась, что мои глаза сейчас полыхают от ярости — это все, что я могла сделать, потому что воля моя утекала сквозь пальцы.

Холи неторопливо протянул мне руку ладонью вверх и спросил:

— Потанцуем?

— Как? Зачем? Что ты хочешь? — я сдавленно перечисляла сразу все вопросы, которые приходили в голову, пока мысли как безумные тараканы разбегались под включенным светом.

Как же хочется взять его за руку. Как хочется молча следовать за ним, куда бы он ни повел, что бы он ни сказал.

Но это будет предательством.

Это все так неправильно!

Наверное, мои метания отразились на лице, потому что Холи встал, обошел стол и сам взял меня за руку, поднимая.

Его прикосновение прошибло мое тело мощным зарядом молнии. Казалось, что я сгорю прямо здесь, несмело держа его за руку.

Он мягко сказал:

— Ани, мы в «Красном маке». Здесь не действуют никакие законы. Мы можем позволить себе дотронуться, потанцевать и не только…

Он потянул меня к другим танцующим парам. Я послушно шла, ощущая только тепло его руки, которая держала мою, и боясь и в то же время отчаянно желая того, что произойдет дальше.

Холи положил другую руку мне на талию и придвинулся, оставляя между нами максимум полшага. Его рука обожгла своим прикосновением, а его глаза не отрывались от моих. Я чувствовала, что он так же, как и я, не видит больше ничего вокруг. Что он растворяется в моих глазах…

— Что значит «не только»? И что за красный мак? — я прошептала это на грани слышимости, все еще хватаясь за остатки разума.

Он начал со второго вопроса:

— Красный мак — место, где мы сейчас танцуем, — его руки едва ощутимо дрогнули. — Его когда-то давно, еще до Разделения, создали энтузиасты, которые хотели своего уголка, не контролируемого никем. Хиппи, одним словом. Они давно сгинули в неизвестном направлении, а место осталось. И их желание вместе с их магией смогло сделать этот особняк свободным от всех заклинаний и магических законов, которые живут вне его стен. Поэтому после Разделения многие проклятые нашли здесь убежище, — на его лице появилась горькая усмешка. — Но они же стали и его пленниками, потому что не могут его покинуть без последствий.

Он поднял руку и, едва касаясь, поправил выпавшую прядь моих волос за ухо.

Я вздрогнула и моментально покрылась мурашками. Я все еще не верила, что правда могу дотрагиваться до него, ощущать его.

Холи, улыбнувшись, продолжил отвечать на вопросы:

— Что касается твоего первого вопроса. Благодаря этому чудесному месту мы можем не только поговорить, не привлекая лишнего внимания, коснуться друг друга или потанцевать, но вольны делать все, что мы с тобой захотим.

Его голос не звучал, он пел, он мурчал, заставляя подаваться к нему ближе, заставляя дрожать под его руками.

Я не заметила, когда между нами не осталось никакого свободного пространства. Сейчас наши тела были максимально близки, а его руки сжимали меня в объятиях все сильнее.

Кто сократил дистанцию: он или я?

Я точно не могла ответить на этот вопрос.

Его близость кружила голову. Его слова дарили надежду.

Но всегда же есть подвох, ведь правда?

Должен быть.

Иначе не бывает.

— И какой же будет наша плата за это? — выдохнула я ему в ухо.

— Никто не возьмет платы с двух искренне чувствующих сердец, — также выдохнул он мне в ответ.

— И что же должны эти сердца чувствовать, да еще искренне?

Он несколько отклонился от меня, взглянув прямо в глаза, прежде чем прошептать:

— Вот это мы и проверим.

Кажется, медленная музыка, под которую мы танцевали, уже закончилась какое-то время назад, потому что нас то и дело начали ритмично задевать локтями.

Это напоминание реальности о себе, разорвало наш пузырь уединения.

Мы удивленно осмотрелись вокруг: толпа бесновалась под зажигательный ритм танцевальной музыки.

Смущение.

Вот, что читалось в наших глазах, когда они вновь встретились.

А еще тихая радость, которая боялась поднять голову и смиренно сидела в уголке сознания.

Холи вскинул руку и посмотрел на свои часы:

— Ани, у меня через 5 минут выступление на сцене, — с сожалением протянул он. — Ты же меня дождешься? Пожалуйста, — добавил он умоляюще.

Я не нашла в себе сил ответить и просто кивнула.

Он легко взбежал на сцену, и толпа в зале взбесилась еще больше. Скандируя «Холи! Холи!», они жались к сцене, образуя какой-то невероятно большой единый организм, из которого то и дело взлетали в разных местах руки-щупальца.

Стайка девушек недалеко от меня визжала так, что норовила оглушить.

Но как только Холи подошел к микрофону, зал смолк.

Внезапная тишина на мгновение лишила слуха не хуже, чем недавние визги восторженных фанаток.

Сегодня я знаю, чего ожидать. Внутренне сжимаюсь, готовясь принять этот бой.

Но он начинает петь.

И я замираю.

Вокруг меня замирают люди.

Замирает все пространство.

Даже движение магии в стенах и то прекращает свое течение.

Его голос окутывает мир мягким одеялом.

Которое вдруг — без переходов и предупреждений — превращается в самый колючий шерстяной плед, когда смыслы стихов затекают под мою кожу, стремясь к сердцу и душе:

Он рассказывает нашу историю.

Нашу несостоявшуюся историю.

Ту, которая будет реальностью, если мы сдадимся.

Если мы предадим свои семьи.

Если мы выступим против…

Его голос наполнен горечью, которая разъедает все внутренности.

Его голос все сильнее и сильнее полнится яростью, которая способна проткнуть не хуже копья.

Холи, что же ты творишь, Холи?

Он поет о нас.

Он поет о несбыточном.

Поет откровенно, ничего не скрывая и скрываясь в своей истине.

Я оглядываюсь на толпу. Она в экстазе. Она чувствует и разделяет его боль, но не принимает ее за истину.

Для людей вокруг смысл его песен не про него, не про Холи, а про того, кого Холи выдумал.

Лирический герой стихотворения.

В голове всплывает и зависает фраза с уроков литературы в школе.

Вспоминаю, как учитель долго и усердно доказывал нам, что лирический герой стихотворения совсем не то же самое, что сам автор стихотворения.

Ани, что же ты творишь, Ани?

Ведь учитель был прав, ты это точно знаешь.

И толпа вокруг тебя права.

Это ты, ты сама выдаешь желаемое за действительное.

Очнись, пока не стало поздно, просто проснись!

Голос Холи берет очередную звеняще-горькую высоту, но я больше не вслушиваюсь в слова.

Я запрещаю себе их слушать.

Усилием воли, которое стоило бы сделки с дьяволом, я ухожу от сцены и выхожу на небольшой балкон, отрезая себя от наваждения его голоса захлопнувшейся дверью.

Все же удивительные в этом мире двери.

Крепкие.

Высокие.

Способные укрыть от тебя весь остальной мир.

Я глубоко вдыхаю ночной прохладный воздух, запуская его внутрь себя и позволяя наполнить каждую клеточку разгоряченного тела и распаленной мысли.

Слышу, как отзвучали последние аккорды песни Холи. Ожидаю услышать его мелодию снова, но из-за двери доносятся обычные танцевальные биты, которые встречали нас с Лео на входе.

Ох, Лео!

Негодяй!

Что же ты задумал, паршивец?

К чему все это и куда ты делся?..

Я отвлеклась на мысли о несносном младшем отпрыске Угольщиковых и пропустила момент, когда другой младший отпрыск оказался около меня, испытывающе заглядывая в глаза.

Молния.

Вот, что случилось с моим телом, стоило осознать, что Холи оказался столь близко. Электрический заряд был инверсионным и прошиб меня с пяток до самой макушки. После чего оставил в воздухе вокруг нас свои трескучие частицы и испарился, будто его не было.

Холи не спешил ничего говорить, продолжая пристально вглядываться в мои глаза.

Я боялась, что могу снова попасть в их затягивающий омут и, сместив взгляд на двери за ним, спросила:

— И часто ты тут бываешь?

Холи заметно расслабился, услышав мой голос:

— Да. У меня здесь даже своя комната есть. Пещера творца, — он ухмыльнулся. — Оказалось, что тут я люблю выступать больше всего.

— Почему? — удивилась я.

В моем сознании все еще плохо совмещался образ этого злачного места с таким хоть и бунтарским, опасным, но строгим образом младшего Даар.

— Потому что если кому-то не понравится моя песня, этот кто-то может встать и уйти, — в словах Холи не было упрека или огорчения, только вспышка тревоги за что-то.

За что?

За то, что мне не понравилось?

За то, что я ушла?

— Это не из-за тебя… — я сбилась, понимая, что вру, и поспешила исправиться: — Не из-за песни. Я ушла из-за себя, — буркнула я и поспешила сменить тему, прежде чем он заставит обнажить перед ним мою душу. — А когда ты начал писать? Когда открыл в себе талант творца?

— Кажется, лет в шесть. Я тогда написал какую-то злобную песенку, потому что деду вздумалось усадить меня за занятия по управлению бизнесом, — Холи улыбнулся, вспоминая свою шалость, вот только улыбка вышла какая-то горькая.

— В 6 лет? — ахнула я.

— Да. Именно тогда дед уверился в том, что я — избранный, тот, кто выведет империю Даар к новым вершинам. Еще и убедил в этом всю семью. Почти всю семью, — мрачно поправился Холи. — С этого момента детство мое закончилось и началась муштра. То есть формирование будущего непревзойденного лидера, как говорил дед, — он болезненно поморщился и облокотился о перила руками, слегка раскачиваясь на них. — Меня назвали избранным, а я был всего лишь выжившим…

— Ты не хотел этого? Занятий? Наследия?

— А какой ребенок хочет? — хмыкнул Холи. — На самом деле я даже не помню. Я не помню и не знаю, что значит быть не наследником, не тем, кто должен каждый миг своей жизни думать о том, как продолжить семейное дело. Как сделать дом Даар еще сильнее и могущественнее.

— Но ты не бросил музыку, — прошептала я.

— Не бросил, — согласился Холи, оттолкнулся от перил и сложил руки на груди. — Ведь она тоже оказалась полезной. Что там, — скривился он: — она оказалась оружием. И дед постарался сделать все, чтобы развить этот дар.

— Но твои тексты, твои смыслы…

— Да, повезло, что дед не особо силен в понимании поэзии, — о взгляд Холи в этот момент можно было порезаться — острая невысказанная боль.

Кажется, я невольно вздрогнула. Чуткий взгляд Холи, привыкший хватать и анализировать каждое движение собеседника, уловил перемену в моем настроении и тут же смягчился.

Он опустил сжатые руки и присел на перила балкона рядом со мной.

— Знаешь, я ведь даже не замечал, что пишу. Не задумывался об этом. Слова выходили сами, складывались в тексты сами, будто проходили мимо моего сознания. А когда я брал гитару и начинал петь, то чаще всего это был кто-то другой. Кто-то, кого я не мог осознать.

Он вновь мягко и со звенящей нежностью посмотрел на меня:

— Ты меня разбудила, Ани. После нашего знакомства я начал управлять собой в эти моменты, я начал исследовать мотивы и причины их появления, осознавать эту свою сторону.

— И к какому выводу пришел? — с затаенной тревогой спросила я.

Холи пожал плечами.

— Пока что не делал выводов. Ни к чему это. Но мне нравится знакомиться с другим собой.

Он глубоко задумался. А я смотрела на его столь юное лицо, и вдруг увидела мальчика, который хочет петь о своем, хочет дарить радость эмоции, но вынужден тащить на своих еще неокрепших плечах груз ответственности за род.

Внутри начала подниматься волна.

Паники? Сожаления? Злости?

Я не знала и знать не хотела.

Чувствовала, что если дам ей вырасти, я не смогу ее остановить.

Поэтому задала следующий личный вопрос. Хоть это я могла сегодня сделать с пользой и для себя, и для семьи. Семья тут была пришита белыми нитками и просто оправдывала наш разговор перед миром, но я наплевала на эту слабость аргументации. Просто спросила, что давно терзало меня.

Без политики, без магии, без проклятий.

— Почему тебя называют Холи? И что ты больше предпочитаешь: Иван или Холи? — каждое имя я проговорила четко и отдельно, смакуя каждую букву, наслаждаясь ею — каждая из них была им.

Он замер и заметно напрягся, как только услышал «Иван» из моих уст.

— Для тебя — неважно. Выбирай любое, какое больше нравится. Из твоих уст все звучит как заклинание, — грустно улыбнулся он.

Я вспыхнула и нервно заерзала на перилах балкона.

— Холи меня называла мама. Она говорила, что я ее святой дар, благословенный мальчик, — тихо ответил он, не давая моей неловкости достигнуть апогея. — Поэтому все остальные называют меня так. Ведь это все, что у меня от нее осталось.

Я поежилась, вспоминая разговор на эту тему с Кларой.

Холи же продолжил дальше:

— А Иваном меня упорно зовет дед. И брат, когда зол на меня. То есть почти всегда, — закончил Холи, резко сменив тональность, будто снова нырнул в привычную маску опасного игрока, бизнесмена. — Это имя избранного наследника, — холодно закончил он.

Вот и задала простой вопрос, без магии.

Дура, ну ты и дура, Ани!

Не бывает в этом мире ничего простого!

Стремясь вернуть себе частичку настоящего Холи, а не безликого Ивана, я вывалила следующий вопрос, даже не успев его осознать:

— Что будет, если коснуться другого? — я не уточняла, кто тут другой. Холи и без того понял, что я о себе. И о нем.

Его лицо тронула меланхолия, украв у него краски и погасив огонь в черных глазах.

— В наших записях есть описание одного случая, — глухо начал он. — Когда-то наш Медиатор влюбился в Медиатора семьи Угольщиков. Лилия, так ее звали, — он замолчал и начал свой рассказ только через минуту, будто этим отдавал дань памяти влюбленной девушке.

— Она хорошо умела скрывать свои чувства. Так, что до самого конца никто не догадывался о них. Скрывала от всех, кроме него, своего любимого. Вот только это не была несчастная или невозможная любовь, ограниченная условиями, — уголки губ Холи растянулись в скептической усмешке. — Это была неразделенная любовь. Односторонняя. Медиатор Угольщиковых ничего не испытывал к нашей Лилии. А она любила. Любила самозабвенно. И надеялась. Надеялась на взаимность. Видимо, однажды желание хотя бы коснуться любимого стало столь сильно, что она не смогла сдержаться.

И я ее хорошо понимаю, — Холи посмотрел на меня, взгляд — концентрат дикой боли от желания простого прикосновения.

Он взял мою руку в свою и судорожно сплел наши пальцы. Я затаила дыхание, каждой частичкой кожи почувствовав каждую его частичку.

Но разум туманила тревога о концовке истории:

— И что же было дальше? — выдохнула я.

Холи продолжил рассказ, по прежнему смотря прямо в мои глаза и не выпуская моей руки из своей. Будто своим действием бросал отчаянный, самоубийственный вызов этой истории, миру вокруг и ушедшим богам.

— Очевидцы говорили, что все произошло быстро. В долю секунды. Она потянулась и легонько коснулась его щеки, — Холи поднял вторую руку, и его пальцы оказались около моей щеки, словно повторяя чужие бывшие движения. Я почувствовала легкое прикосновение самых кончиков пальцев. А может, его и не было? Столь эфемерным было это ощущение. — И стоило этому произойти, Лилия вспыхнула ярким пожирающим столбом огня. И сгорела в тот же миг. Словно спичка. Словно вампир, очутившийся на полуденном солнце.

Мои глаза наполнились ужасом.

Я знала.

Я чувствовала, как горела несчастная влюбленная.

Только ее огонь забрал сразу, а мой продолжает сжигать меня.

Сжигает меня каждый миг, что я с ним.

Я сглотнула:

— А что стало со вторым Медиатором?

— Он не любил Лилию. Не предавал род. Он остался цел и невредим. Как напоминание об этом эпизоде, на его щеке, там, где его коснулась Лилия, где его коснулась искренняя любовь, у него остался небольшой шрам от ожога. — Холи провел подушечкой своего большого пальца по моей щеке. И в этом месте я ощутила легкое морозное покалывание, словно он обезболил меня, чтобы мне было легче принять тот шрам, который остался после его истории.

Между нами повисло тягостное молчание. Казалось, за спинами притаилась сама судьба, хитро прищурив свои глаза и в ожидании, потирая руки.

Затем Холи разом разорвал гнетущую атмосферу: задорно подмигнул мне и, окончательно сбрасывая вязь жуткой истории, проговорил:

— Но здесь. В этом месте ничего подобного случиться не может.

— А… — «там?» хотела спросить я, но вовремя себя оборвала.

Мы никогда не говорили и не обсуждали свои чувства.

Он никогда не обещал чего-то большего, чем эта странная игра.

Он вообще ничего не обещал.

Может быть поэтому мы еще живы и способны двигаться?

Что будет, если мы позволим себе что-то запланировать?

Обсудить?

Мечтать?

Я не знала деталей, но мне и не надо было.

Будет предательство рода.

Будет нарушение договора.

Будет преступление дозволенных границ этого мира.

Поэтому я проглотила свой вопрос, пытаясь выкинуть его из головы совсем.

Без остатка.

Холи соскочил с перил и потянул меня за руку, которую так и не отпускал во время рассказа о Лилии.

— Пойдем.

— Куда? — удивленно спросила я, но ноги уже сами шагали за ним.

— Я покажу тебе Пещеру творца! — его искренняя улыбка смыла все последние сомнения и желания думать о будущем, о проклятии, об этом мире.

Неважно.

Здесь и сейчас с ним — все неважно.

Подходя к двери его комнаты, окрашенной в яркий синий цвет, я все же оробела.

Что именно я могу себе тут позволить?

Что именно я хочу себе позволить?

Пока Холи закрывал за нами дверь, мысли прыгали и метались от вопросов и возможностей до попыток найти оправдание моему здесь нахождению.

Это было так неожиданно, но так остро ожидаемо.

Тут же, около только что закрывшейся двери, он потянул меня на себя и осторожно, очень мягко поцеловал.

Мой мир выключился.

Совсем как тогда, когда я впервые услышала его голос.

В нем существовали только бесконечная нежность и боль, смешавшиеся со вкусом полыни, со вкусом Холи.

А уже в следующий миг мой мир взорвался фейерверком красок и чувств.

Я остро ощущала каждое движение, каждую оголившуюся во мне эмоцию и чувство.

От такой обнаженности и незащищенности стало томительно-больно.

И, если еще минуту назад я могла сомневаться, то сейчас нет.

Уже поздно.

Бесполезно.

Он вскрыл меня.

Он знал, кто я и что я.

И я капитулировала.

Что последует за этим?

Какая кара?

Сможет ли это волшебное место защитить нас после такого вопиющего нарушения законов этого мира?

Вопросы остались.

Не осталось желаний искать на них ответы.

Я сдалась.

Я вручила эти вопросы и волнения Холи.

Я подарила ему свое предательство, как он дарил мне сейчас свое.

Я почувствовала, что ноги перестают держать не от веса долга, а от силы нахлынувших эмоций.

Кожа горела.

Внутри пылали невозможные в моем мире чувства.

Сильно.

Слишком сильно.

Я начала падать. Уже по-настоящему.

Холи подхватил меня, сильнее сжал, отрываясь от моих губ, прислонился к моему лбу своим и прошептал:

— Я не позволю нам НЕ попробовать.

Я очнулась ночью, словно меня кто-то окатил холодной водой.

Стены вокруг пульсировали красным.

Были ли они красными, когда мы зашли в комнату?

Я не помнила.

Тело дрожало.

Тело пылало.

Рядом со мной лежал такой безмятежный сейчас Холи.

Ани, что же вы наделали?

Как ты сможешь это забыть и закрыть в своей душе?

Я продолжала крупно дрожать, понимая, что точка невозврата пройдена.

Мы оба — предатели своих родов.

Мы оба, наверное, нашли лазейку. И быть может, если выйдем за порог «Красного мака», нас не поразит на месте очищающая молния.

Но мы сломали все правила.

Наплевали на все божественные установки.

Холи, что же нам делать, Холи?

Я тихо встала и оделась. Руки продолжали дрожать, и молнию на платье так и не удалось застегнуть до конца.

Холи все так же безмятежно спал. Его лицо сейчас было светлым: без печатей долга, без сомнений. Одна кудряшка смешно топорщилась наверх. Я протянула руку, чтобы поправить ее и замерла, так и не сумев дотронуться до него.

Дрожь в теле усилилась. Меня колотило холодным ознобом.

С усилием оторвав от него взгляд, я осознала, что должна уйти.

Чтобы у нас был хотя бы призрачный шанс обмануть систему еще раз.

Нам нельзя было говорить — это значило бы расставить точки над i.

Признать свои чувства.

Признаться.

А это равносильно подписанному приговору.

Нет, я не хочу рисковать им…

Я не могу рисковать своей семьей…

Я бросила прощальный взгляд на комнату, которую так и не удосужилась рассмотреть раньше.

Небольшое помещение было наполнено все тем же красным свечением, которое меня разбудило.

Мы уже в аду.

Воздух вокруг плотный. Ощущение вязкости. Еще немного и ты замрешь в нем навеки, застынешь словно жук в янтаре.

Стены где-то крупно, где-то мелко, но безжалостно расписаны словами. Я присмотрелась — обрывки стихов.

Холи сказал «Пещера творца», и это она и была.

Стены как наскальная живопись.

Как попытки раздвинуть эту реальность.

Как нечто неудержимое, выходящее за рамки.

Кое-где слова будто наполнялись текущим в стенах светом и пульсировали красным.

На секунду меня сковал страх.

Я боялась прочитать в них свой приговор, который тут же будет приведен в действие.

Поспешно отвела глаза от стен. На полу были разбросаны исписанные листы. Словно отработанный ненужный материал, они казались серыми.

Черная гитара аккуратно висела перед входной дверью.

О…

У Холи есть еще одна: около стола, прислонившись к нему, стояла ярко-красная гитара. Мои брови удивленно поползли вверх.

Но в следующий миг меня отвлек контраст цвета, притянувший все мое внимание.

Записная книжка открыта где-то посередине.

Она лежит на столе одна.

Сопротивляться кипельно-белым, взывающим листам невозможно.

Просто не пройти, хоть я и пытаюсь.

Становится физически больно.

Движения замедляются.

Понимаю, что все равно должна заглянуть в эту белую бездну.

Листы исписаны, строки заполнены наполовину.

Много зачеркиваний.

Очень много зачеркиваний.

Они разные: где-то просто вычеркнута фраза, где-то она столь яростно заштрихована, что при всем желании невозможно догадаться, что же именно не понравилось написавшему.

Передо мной стихи.

Творческий процесс.

От листов фонит эмоциями.

Сильными, разрушительными поисками той самой рифмы, той самой истины, которую автор так старательно пытается не признавать.

Но смыслы и слова расплываются, рассыпаются…

Взгляд и сознание приковано к одной строке.

Она повторяется.

Вычеркивается.

Опять повторяется.

люблю

прекрати безумие

люблю ее

Мир замирает, подергиваясь недоверчивой пеленой.

Мир взрывается, как только осознаю значения этих высказанных мятежных слов.

Внутри все ломается.

Я ненавижу его за эти слова.

Я хочу броситься к кровати, колотить по его груди и кричать, что он не в праве, он не может это чувствовать, он не имеет права!

Смыслы затекают в сердце.

Струятся по нему и выходят обжигающей надеждой.

Срывают пудовые замки. Открывают старые раны.

Заставляют воспринимать эту ночь, как что-то большее.

Заставляют поверить в будущее.

Наше будущее.

Глаза застилают слезы.

Когда окончательно расплываются слова, я глубоко и рвано вдыхаю. Мучительно-медленно отворачиваюсь от блокнота.

Поворачиваюсь к двери.

И тихой твердой походкой выхожу из нее.

Мне хватило сил не повернуться.

Хватило сил не посмотреть на него…

Мне хватит сил закрыть все то, что я увидела в далеком подвале своего сознания.

Я знаю, как выжечь все ненужное в своем сердце.

И сделаю это снова.

Потому что он прав — это безумие, и мы не можем ему поддаваться.

Глава 19. Правило первое

Тихонько закрыв дверь, я повернулась к ней спиной и сорвалась на бег.

Я мчалась по коридорам и лестницам будто играю с ветром наперегонки, будто от этого зависит моя жизнь.

Наверное, так оно и было.

Голова лихорадочно работала, пытаясь затолкать в темные подвалы подсознания сегодняшний вечер. Закупорить в черные ящики каждое прикосновение, каждый вздох. Бросить их в бездонный колодец моей души. Ноги двигались отдельно от головы, механически совершая шаг за шагом, перепрыгивая встречающиеся барьеры. Но стоило очутиться в гроте-прихожей и увидеть входную дверь, как я резко остановилась. Сердце стучало как бешеное, но не от бега, от осознания того, что мне нужно сделать шаг наружу.

Туда, где мир узнает, что мы натворили.

Туда, где ждут последствия.

Мое тело сковало ужасом. Оно отказывалось двигаться, отказывалось подчиняться.

Мой разум вопил, что нам нельзя выходить.

Из бездны отчаяния меня вывел служащий, который протягивал мне мое пальто и смиренно ожидал, когда я его возьму. Я сфокусировала свой взгляд на нем. И новая ледяная волна осознания накрыла меня с головой. Если я выйду и не выживу, то должен выжить ОН. Тот, кто остался в комнате за синей дверью.

Нужно написать ему записку, предупредить, рассказать!

Я начала глупо вертеться в поисках бумаги, но мой взгляд ни на чем не мог сосредоточиться, все расплывалось словно я кручусь на бешеной карусели. Пока глаза опять не зацепились за лицо служащего, который все также смиренно ждал. Я горько выдохнула и забрала из его рук пальто.

Точно! Я могу попросить передать ему сообщение!

Если сейчас со мной что-нибудь случится, этот терпеливый джентльмен сможет передать Холи, мою просьбу, мое последнее желание, чтобы он оставался здесь. Оставался внутри Красного мака.

Застегивая пуговицу за пуговицей, я поняла: если со мной что-то и правда произойдет, и он об этом узнает сразу, из записки или с чужих слов, то он не станет слушать никого. Даже меня. Он просто шагнет за порог…

Я должна это сделать сама. Тогда он не будет знать. Тогда у него останется шанс.

Хотя бы призрачный.

Тело подобралось как перед опасным прыжком с крыши на крышу, но я была готова. Я смело шагнула к уже распахнутой передо мной двери, подняла ногу, чтобы переступить порог и…

Сделала несколько шагов назад.

Вглубь.

В спасительную гавань Красного мака.

Замерев, я растерянно заморгала, не понимая, что произошло. Служащий около двери сильнее сжал челюсти. Кажется, его выдержка начала давать трещину. В его глазах мелькнуло что-то похожее на смесь сочувствия и нетерпения.

Я посмотрела за дверь. В иссиня-черном пространстве висела большая желтая луна, холодная и безучастная. Вот моя маска и мое спасение, мелькнуло в голове.

Только я плохо ношу маски.

Ани, хватит!

Я неожиданно для себя самой громко топнула ногой. Стук от моего небольшого каблука разнесся эхом по всему подлунному миру. У служащего около двери в удивлении поднялись брови, а потом он нахмурился и с участием спросил:

— Может быть вам нужна помощь?

От внимания в его голосе что-то внутри меня дрогнуло, раскачало и разбудило дремавшую непокорность.

Пусть эти боги с их проклятиями катятся к чертям собачьим!

Мы не сделали ничего, за что должны быть наказаны.

— За любовь не судят!

Кажется, последнюю фразу я выкрикнула вслух — невольный свидетель моего безумия удивленно поддакнул:

— Все так, миледи.

Я улыбнулась ему с облегчением. Мышцы наконец-то расслабились. Тело вернуло мне контроль.

Хватит бояться.

Если бы мы на самом деле боялись, то этой ночи не было бы.

И я быстро и смело перешагнула порог Красного мака, оказываясь укутанной в ночную мглу.

Невольно я все же сразу остановилась, настороженно ожидая последствий. За моей спиной раздался голос:

— Берегите себя.

После чего дверь нетерпеливо захлопнулась, обдавая меня остатками воздуха, запахом и атмосферой запретного клуба.

И больше ничего не случилось.

Я осторожно сделала несколько шагов, спускаясь со ступенек. И снова остановилась, прислушиваясь к себе и миру.

Ладони похолодели. Вокруг была свежесть осенней ночи, отдаленные и приглушенные звуки где-то заблудившихся сверчков и ничего более.

Я не понимала, как это возможно. Ведь последствия есть, я знаю об этом. Я все еще слишком хорошо помню свою первую ошибку Медиатора. Но факт в том, что вот она я, стою в этом мире после вопиющего преступления.

Может это какая-то отсрочка?

Я недоверчиво покачала головой.

А может Красный мак умеет больше?

Что-то типа «все, что произошло в Красном маке, останется в нем же»?

Я нервно улыбнулась, в очередной раз убедившись, как хорошо применяются мои земные отсылки к этому неземному миру.

Во дворе особняка-крепости недалеко от меня раскинулся пруд. Я подошла к нему. Моя походка была все еще настороженной, выжидательной.

Яркая луна в небе. Лунная дорожка на темной воде. Ты пытаешь раствориться в ней, забыть эту ночь, закрыть ощущение надежды, вырвать ее с корнем.

Не с ним.

Не вместе.

Этот мир научил тебя быть сильной и научил тому, что ошибки стоят дорого. Бороться с укоренившейся здесь системой — очень и очень большая ошибка.

Кто-то придумал, что вы по разные стороны, и неважно, что тебе показалось, что без него ты бы сюда не попала.

Ты не выживешь без этого мира, а без него как-нибудь справишься.

Поднимающуюся мысль, что он и есть этот мир, ты затоптала как незаметный маленький цветок.

Я разгладила несуществующие складки на моем пальто, подняла холодные руки и собрала волосы в хвост.

Я надену необходимую маску.

Не для них.

Для себя.

Глава 20 Между

В зеркало бьет солнечный луч. Отражаясь, он ослепляет тебя, но ты не делаешь попыток уйти с его пути. Упорно смотришь на свое отражение даже не щурясь. Просто ты не видишь ни солнечный луч, ни себя, ничего из того, что тебя окружает. Ты глубоко погружена в свои мысли. В свои миры.

Струится.

Струится мысль, перетекая из меня в окружающий мир.

Струится кровь по венам — пока еще спокойная, нетронутая мыслью.

Струится воздух, обволакивая, жалея, лелея.

Спокойствие.

Спокойствие и безмятежность.

Я не очень понимаю, почему сейчас чувствую их.

Исходя из доводов логики и разума, это совершенно не то состояние, которое я должна сейчас испытывать.

Но я совершенно и ненормально умиротворена.

До оцепенения.

Может быть, это защитная реакция, и вскоре броня спадет, и меня смоет безудержной волной чувства безысходности, отчаяния и жалости к себе?

Но в данный момент я чувствую лишь легкое прикосновение жизни.

Оно так неспешно.

Так правильно.

Всегда мечтала почувствовать это.

Дойти до состояния покоя и света.

Оказалось все просто.

Нужно всего лишь разбить себя на кучу мелких осколков.

Впустить в себя невероятный ураган чувств, которые физически не можешь вынести.

И вот теперь ты здесь.

И можешь со всей дотошностью ученого исследовать, что значит слово «струится».

Далекий голос будто доносится сквозь толщу воды.

Он настойчивый, испуганный.

Из глубокой норы тебя вытаскивает Яло.

Как фокусник, до упора тянущий за уши кролика из шляпы, так и она трясет тебя за плечо, пока ты не оказываешься на поверхности.

Ты ощущаешь резкие повороты тела из-за рук Яло, и только потом до твоих ушей доходит звук:

— Ани! Ани! С тобой все в порядке? Ани, тебе нужна помощь? — в голосе девушки неподдельная паника и растерянность от того, что она не знает, что еще предпринять.

Я перевожу взгляд в отражении зеркала на взволнованное лицо и тихо, но со спокойной уверенностью отвечаю:

— Яло, все хорошо. Просто задумалась. Ты могла бы перестать меня трясти? — нежно улыбаюсь ей.

Яло отскакивает от меня со вскриком «Ой», а потом опять бросается ко мне и выливается несдержанным заботливым потоком:

— Задумались? Вы задумались! — от волнения переходит на привычно-вежливое «Вы» и тут же срывается обратно. — Я тебя трясла добрых пять минут, ты ведь совсем не реагировала ни на что! О чем можно задуматься так глубоко? Это ж даже тем таких нет в мире.

Девушка активно всплеснула руками.

— Ну, я еще спала плохо. Может, не доспала? — пытаюсь привести понятную для нее причину, чтобы успокоить.

— Нельзя же так себя загонять и столько работать. Отдых важен! — глубокомысленно изрекает Яло, но я отмечаю, что она принимает мое объяснение и успокаивается.

— Госпожа Клара спрашивает, не изволите ли вы испить с ней чаю, — опять переходит на «Вы». Все еще немного сердится и переживает.

Я ободряюще улыбаюсь ей и задаю свой вопрос:

— Яло, Лео дома?

— Лео… — она хмурится, перебирая в уме передвижения всех обитателей дома. — Нет, Лео сегодня ночью так и не вернулся и сейчас его нет дома.

Не отвертишься...

— Да, Яло, передай, пожалуйста, Кларе, что я сейчас спущусь и с удовольствием присоединюсь к ней за чаем.

Девушка делает короткий реверанс и легко выбегает из комнаты. Она уже забыла свое острое переживание за мое состояние.

Смотрю на себя в зеркало.

Улыбаюсь.

Улыбка убийственно спокойна.

Лицо — непроницаемая маска.

Вот и хорошо.

Я готова ко встрече с миром.

Я настоящая осталась заперта глубоко внутри зазеркалья.

Глава следующая

Пустота

Глава следующая

Пустота

Глава 23. Дневники Георгия

Я сидела над письмом для старшего Даар — его нужно было отправить от имени Канцлера. Передо мной лежал текст, удивительно чуждый привычному, безупречно выверенному стилю Канцлера: резкие, короткие фразы, лишенные обычной осторожности и изящества. Некоторое время я просто тупо смотрела на лист, словно не могла вчитаться в эти нервные слова. Надо бы спросить себя, почему он позволил себе такой черновик. Прежде такого не было. Несмотря на то что письмо проходило через руки Медиатора, то есть через мои, и превращалось в идеальный образец сдержанной деловой коммуникации.

Но, если честно, мне было всё равно. Я взяла чистый лист, пушистую розовую ручку, ту самую, которую подарил Лео, и начала методично выводить слово за словом, очищая всю эту эмоциональную сумятицу, оставленную Канцлером, и фиксируя только голую суть. Получалась стерильная официальная речь, — речь безразличного Медиатора.

Дома была только я и слуги, скользившие тенями, чтобы не потревожить мою медитативную работу. Канцлер с Кларой уехали на одну из ближайших шахт по делам. На краю сознания всплыли их смущенные лица при прощании — создавалось впечатление, что они сбегали из дома.

Лео… Сердце предательски дрогнуло, пытаясь высвободить накрепко закрытую в нем ярость. Я поморщилась, махнула рукой, будто прогоняя назойливую муху. Ярость была удушающе ледяной. Вся моя боль, невозможные ожидания, нежные слова и прикосновения той ночи, как в большой мясорубке, перемешались вместе со злостью на Лео, назначив его главным виновником, и превратились в мой личный, девятый круг ада, ледяное озеро, в глубинах которого мне страстно хотелось утопить моего неназванного братца. Об этом думать было нельзя. И я снова запретила себе.

Лео скрывался. Молчал. Не отвечал. Хотя я отправила ему только одно сообщение, в самое первое утро, когда Яло сказала, что он не вернулся домой. Ответа не было. Больше я не пыталась. Наверное, нужно было обеспокоиться что с ним что-то случилось? Но я не могла. Если подумать об этом, то та самая ледяная ярость затопит меня до конца.

Мне осталась одна работа и рутина. Это стало моей добровольной епитимьей — каждый день я проживала с церемониальной ответственностью. О ночах, как и о Лео, я предпочитала не думать. Я пыталась не спать. Не могла позволить себе погрузиться в сон, где меня уже поджидал ЕГО голос.

Дверь открылась так тихо, словно в дом пробирался вор. Дэнис, управляющий домом, тут же вырос около двери, в очередной раз демонстрируя свою сверхспособность, предчувствовать появление хозяев. Наверное, в прошлой жизни он был котом.

Я медленно подняла глаза от письма. На пороге стоял Лео, отдавая свою верхнюю одежду нашему сторожевому коту.

Воздух завибрировал. Меня будто опустили в стакан с желе.

Я медленно выдохнула и также медленно поднялась со своего места.

Лео перевел свой взгляд с Дэниса на меня и слегка улыбнулся. Виновато. Искренне. Неловко.

Моя маска, с которой я сроднилась за последнюю неделю, что помогала мне выжить, пошла трещинами. А за ней треснуло и ледяное сердце.

Лео довольно точно уловил мое настроение, потому что появившаяся улыбка на его губах тут же пропала, взгляд стал серьезным, выражение лица приобрело оттенок стали. Он резко повернулся к Дэнису и властно бросил:

— Вино и два бокала в библиотеку. Быстро!

В следующий момент он уже подлетал ко мне со словами:

— Ани, я снесу любую кару, но позволь нам сначала поговорить. Это важно!

Время застыло. Мир вокруг замер. Еще секунда — и я взорвусь сверхновой прямо здесь, в гостиной, спалю не только дом с людьми внутри, но и пару кварталов в округе.

Это была не я. Это было чуждое мне ощущение, но сейчас оно было во мне, и этот гнев душил. Меня начинало колотить.

Лео кротко и моляще заглянул мне в глаза, шепнув:

— Ани, пожалуйста! Пойдем в библиотеку.

Он мягко взял меня за руку и, не отпуская взгляда, потянул за собой. Я почувствовала, что гнев стихает, словно его злобную сущность погладили и пообещали, что он больше не останется один. Никогда.

Я продолжала крупно дрожать, но уже смогла дышать. Неровно. Жадно. И все же сдавленность покинула мои легкие.

Мы едва успели зайти в библиотеку, как дверь открылась, и слуги внесли несколько бутылок вина, бокалы и даже легкие закуски.

Я посмотрела на устанавливаемые блюда и зло хохотнула:

— Если ты думаешь меня напоить и решить это таким образом, то у тебя ничего не выйдет.

Лео кивнул слугам, этим жестом отпуская их. Как только дверь за ними закрылась, он открыл бутылку вина и разлил рубиновую жидкость по бокалам. Воздух наполнился ароматными нотками винограда и цветов.

Протянув мне один из бокалов, он сказал:

— Даже если бы хотел, я знаю, что сейчас это не поможет. Нет, вино здесь для того, чтобы облегчить нам сложный и длинный разговор.

— То есть ты признаешь, что твой поступок был как минимум ошибочным, а как максимум — недостойным и ужасным по отношению ко мне?

— Я признаю, что ситуация сложная. И что она требует непростых решений.

Я немного истерично взвизгнула:

— Сложная? — мои глаза способны были сжечь его тут же на месте. — Непростых решений?! Да, ты бросил меня в том притоне еще и натравив при этом Даар!

Я вскочила, не в силах усидеть в кресле. В голосе смешалась вся злость, обида и отчаяние, которые копились внутри и не находили выхода. Я не пыталась анализировать, я не хотела понимать. Я была его обвинителем, его палачом:

— Ты даже не объяснил, что оказывается, это волшебное место, где на вас не действуют законы вашего же гребаного, волшебного мира! И зачем вообще все эти сложности с Медиаторами, если вы просто можете зайти в этот особняк и нормально поговорить!

Воздух снова перехватило, и я судорожно вдохнула. Лео поднялся, поймал меня за руку и попытался снова усадить в кресло. Голос его был серьезным и тяжелым:

— Ани, все не совсем так просто, как ты только что описала. Нормально поговорить мы даже там не можем. По крайней мере, не всегда или недолго, и этого явно недостаточно.

Я вырвала свои руки из его и откинулась на спинку кресла, отгораживаясь расстоянием от его присутствия:

— То есть ты сейчас хочешь сказать, что не подсылал Холи ко мне и не передавал через него привет и свои наилучшие пожелания? — зло выдохнула я.

— Я его не подсылал и не это передавал, — он мягко успокаивающе улыбнулся. — Но, в целом, суть верна. Я правда оставил тебя там одну намеренно, и действительно рассчитывал, что ты окажешься в компании Холи.

— Зачем? Почему ты со мной так?.. — только и смогла выдохнуть я.

Глаза застилали слезы, я чувствовала себя преданной. Нет, только не им. Как будто мне мало боли, которую приходится переживать. Мое израненное сердце снова дало трещину, а я думала, что на нем уже нет места для новых.

В следующее мгновение Лео уже был на коленях передо мной, испуганно схватив мои руки в свои:

— Ани, нет! Нет и нет! Что ты, девочка! Если б я знал, что это так повлияет на тебя, я бы никогда не стал… — он мотнул своей пшеничной головой, перебивая сам себя и резко меняя вектор разговора: — … плевать на все эти возможности! Чёрт с ним, с проклятием, пусть остаётся… — он снова мотнул головой, злясь на себя, а потом припал губами к моим рукам и сдавленно прошептал:

— Я бы никогда не позволил сделать тебе больно ни другим, ни тем более себе! Ани, прости меня, Ани!

Он задыхался в своих словах, я видела, что его чувства искренни, но мне было больно. Очень больно… Пока до моего затуманенного мозга не дошел смысл, сказанных им слов: " возможности и проклятие», «оставалось и дальше».

Я вскочила так резко, что чуть не сбила Лео с ног, и нависла над ним, словно коршун:

— Что значит «возможности»? Проклятие можно снять?

Лео тяжело вздохнул, вернулся в кресло, взял бокал и практически одним глотком осушил его. Я не сводила с него глаз, боясь шевельнуться.

— Ани, это даже не возможность… Скорее, призрачный шанс. Желание, которое я выдаю за действительность, — он посмотрел на меня с отчаянием и воскликнул: — Но я не мог не попробовать!

— Черт, Лео, прекрати! Расскажи уже все как есть.

— Тогда присядь и попробуй меня не перебивать. Вопросы будут после, — обреченно вздохнул он.

Я упала в кресло и вцепилась в свой бокал, начав вертеть его за ножку так яростно, что вино расплескалось вокруг. Смотря на мои судорожные движения, Лео начал говорить.

— Я был подростком, когда на чердаке нашел дневники своего пра-прадеда Георгия. Амбициозный мальчишка, выросший на восхвалении гения Георгия, никак не мог понять, почему его дневники пылятся здесь, а не выставляются как семейная реликвия, — он горько хмыкнул. — Ты уже знаешь, что благодаря Георгию во многом засияла наша звезда успеха. До этого семейство Угольщиковых были скорее крепкими купцами и мало чем могли потягаться с Даар. Когда бизнес в свои руки взял пра-прадед все изменилось: он много сделал технических нововведений, из него получился, наверное, лучший управленец на свете! — он не смог сдержать восхищенного восклицания, но тут же взял себя в руки и вернулся к ровному рассказу: — Поэтому я никак не мог понять, почему записи прославленного предка валяются на чердаке, в пыли, всеми забытые и заброшенные. Не мог понять, пока не стал их читать.

Он замолчал, переводя дух. Мне показалось, что свет в библиотеке стало темнее. Наши тени на стене выглядели зловеще.

— Так вот, — снова начал Лео, — в этих записях было довольно мало о том, как Георгий создавал империю Угольщиковых, зато много о родовом проклятии, которое мы делим с Даар: его описание, история появления, разложенные на составные части и проанализированные слова проклятия, — он поморщился, — не знаю уж, где он их взял. И много-много размышлений о том, как его можно снять. В этот момент я и понял, почему эти дневники были заброшены и забыты.

Он снова замолчал, перевел взгляд с бокала в моих руках на меня, его лицо полнилось болью от невозможности изменить судьбу. Через минуту Лео тихо продолжил:

— Семья серьезно относится к проклятию и заветам, что его не снять, а все попытки приведут к краху рода. Дневники Георгия на этом фоне выглядели отступничеством от рода, ересью… — Он нервно постучал пальцами по столу. — Я уверен, их полностью так никто и не прочитал, боясь накликать беду. Никто, кроме меня и моего юношеского упрямства. Из них стало понятно, что открытие Медиаторов и их внедрение в наши враждующие семьи — это дело рук Георгия. Он нашел практически безопасный вариант общения между нашими семьями! А еще он верил, что проклятие только мешает, а не защищает и должно быть снято. Вдохновившись успехами Медиаторов, он продолжал копать эту тему и выдвинул множество интересных гипотез.

Лео снова умолк. Ему почему-то очень тяжело давался этот рассказ. Будто это не прадед, а он, Лео, причастен к тем записям. Я сидела, ловя каждое его слово, каждый жест, каждую черточку лица. То, что он говорил, было страшно. И в то же время в сердце пышно расцветала глупая надежда: род до сих пор жив. И силен.

Лео налил в свой бокал еще вина и сделал большой глоток.

— Часть из своих теорий он и проверил. Многие не сработали и приводили только к смерти Медиаторов, а иногда и кого-то, связанного с ними. Последние страницы дневника — те, что написаны в последние дни жизни прадеда, — были наполнены отчаянием и невыносимой виной. Он полностью разочаровался в себе и своих идеях, погряз в своей боли и мыслях о том, что навлек на род беду.

Лео замолчал. Его взгляд снова утонул в бокале с вином, но мысли витали далеко. Может быть он видел сейчас перед собой те строки, что читал, когда был подростком и проживал те же ощущения. Вспыхнувшая во мне надежда не позволила дать ему времени. Я нежно, но настойчиво тронула его за руку, вырывая из плена воспоминаний, и проговорила:

— Почему он отказался от своих взглядов?

— Потому что полюбил. Сильно. Очень сильно. — Лео печально улыбнулся, будто сам хорошо понимал эти чувства. Мое сердце дрогнуло вместе с рукой, которая так и осталась лежать на его. — У прадеда была крепкая семья, но прабабка рано ушла из жизни. Им было по сорок с небольшим, когда он овдовел. А через десять лет он встретил Натали, которая стала одним из самых успешных Медиаторов для нашей семьи. Мало кто знал, какие чувства испытывали друг к другу Натали и Георгий. Они умели скрываться, их любовь была большим секретом и тайной. Но она была, и была искренняя, — я впилась глазами в Лео, и открыла рот, начиная перебивать:

— Но это ведь нарушение зап… — Лео крепко сжал мою руку, отрицательно покачал головой и тихо напомнил:

— Ани, вопросы потом. Пожалуйста. — В его глазах снова плеснулось отчаяние.

Я не могла настаивать, хотя внутри меня бушевала революция и требовала немедленных объяснений этому вопиющему нарушению главного запрета.

Я тихо кивнула, соглашаясь с его просьбой. И усилием воли заставила себя не слушать гул голосов внутри себя.

Лео благодарно улыбнулся и продолжил:

— А потом прадед решился на проверку одной из его гипотез по снятию проклятия. Натали, как Медиатор, должна была сыграть в этом ключевую роль. Но гипотеза не подтвердилась, а Натали очень скоро после этой проверки погибла. Прадед так и не смог смириться с болью потери, проклинал себя за то, что погубил ее и через год его самого не стало, — глаза Лео внезапно приобрели оттенок разгоряченной наковальни. Он глухо, словно проклиная прадеда произнес: — Самое интересное, что я знаю, не только о неизвестной связи между Натали и Георгием, но и другой большой секрет прадеда, который никому и никогда не рассказывал. Он не умер от болезни, как думают многие, включая мою семью. Он отравился, самолично выпил яду, совершил самоубийство… — Лео сжал руки в кулаки, лицо стало железной маской. — Образчик рода, кумир детства. Мало того, что у него не хватило смелости признать связь и чувства с Медиатором, у него еще и не хватило сил жить без нее!

Лео внезапно и сильно ударил кулаком по столу, я от неожиданности вздрогнула. В его глазах поселилась невыразимая печаль. Я вспомнила его спор с отцом перед тем, как меня избрали Медиатором, — и тот ядовитый тон, каким он говорил о «гении Георгия». Теперь стало понятно, чем были вызваны тогда эти чувства.

— Знаешь, когда я дочитал дневники, мне захотелось их сжечь. Мой кумир оказался первостатейным трусом, который не смог бороться за себя и свою женщину! — в глазах вспыхнула непокорная боль человека, что не сдастся никогда. Сердце защемило так, что все мои чувства, до сих пор подававшие недовольные голоса, разом примолкли. Они отступили перед осознанием глубины его боли, всей этой безысходности и жертвенности. Я невольно сгорбилась, слушая его, вся сжавшись от охватившего меня ужаса.

— Я никому не сказал о находке, потому что наследие прадеда было велико, как и мое разочарование в нем. Я не хотел, чтобы кто-то в семье познал его тоже. Может быть, я в тот момент проявил ту же трусость? — Он нервно провел рукой по своим отросшим волосам. — Лет десять я не подходил к дневникам, старался о них не думать. Не вспоминать. Предпочитал представлять, что все, что я прочитал, было фантастическим рассказом, никак не связанным с моей семьей. Но однажды отец взял меня на общественное мероприятие, на котором впервые выступал Холи.

Нет! Не думай! Не анализируй! Ани, просто слушай!

— Пока все очаровывались звучанием его голоса, я не мог поверить ушам. Я жадно вслушивался в строки песни: между его стихов, метафор и сравнений легко узнавал свои идеи, его тоску и желание избавить род от проклятия. Я не находил себе места после того вечера, мне нужно было подтвердить подозрения, потому что это казалось чем-то совсем уж нереальным, случайностью. Будто я выдаю желаемое за действительное, хотя столько лет запрещал себе думать на эту тему.

Через пару месяцев мы с Холи снова столкнулись в одном доме на частном приеме. Слава о его голосе уже разлетелась по всему Чаргороду и, конечно же, его всем высшим светом, собравшимся в том особняке, уговаривали спеть. Он, к слову, никогда не кичился и не заставлял себя упрашивать, за что я его уважаю, — хмыкнул Лео. — Это была другая песня, не та, что я слышал в первый раз. Но в ее смыслах и образах лежали те же идеи. Я не знал, как подтвердить свои догадки. — Я наклонилась вперед, не в силах оторваться от его рассказа. Теперь понятно, откуда у него этот странный блеск в глазах, когда он говорил о «новациях».

— Мы не могли общаться, даже жестами, взглядами, и Медиатор бы мне здесь не помог. Тем более в тот момент им был Дмитрий — жесткий тип, не умеющий видеть полутонов в мире. Заподозри хотя бы подобное намерение с моей стороны, он ни за что не позволил бы этому случиться. Единственное, что пришло мне в голову, прочитать стихи, — Лео легко улыбнулся, когда увидел, что мои брови поползли вверх, и кивнул. — Да, это была до гомерического хохота ужасная идея — я никогда не писал стихи, да я вообще ничего не писал, кроме отчетов. Но в тот момент показалось, что это единственный выход поговорить с Холи. Ведь именно так, через свое творчество и песни, он говорил с миром и со мной. Самое удивительное, что стихи сложились тут же, как ответ на то, о чем пел младший из Даар, и я дерзнул выступить с ними, пафосно назвав стих «Немного критичных замечаний на творчество певца». Пока другие слышали несколько неумелые остроты, завернутые в рифмы, я на вторых смыслах посылал сигнал заклятому врагу о том, что считал его идеи о проклятии и поддерживаю их. После моего дебюта в качестве поэта Холи через своего Медиатора весьма конкретно сказал, что мои стихи прелестны и мне стоит продолжать.

Я внял совету, и так мы открыли еще одну форму общения: без живых посредников, но посредством творчества, — я вздрогнула, вспомнив его слова о том, что он нашел способ безопасной бизнес коммуникации. Вот о чем он говорил.

— Я писал стихи, а он отвечал мне песней. Я снова достал дневник прадеда. Снова проштудировал его от корки до корки, уже выписав и проанализировав со своей стороны все то, что он предполагал, что попробовал и к каким результатам привели его пробы. В этот раз я понял, что он отправил Натали на эксперимент, потому что верил в него больше остальных. Верил всем сердцем, что именно Медиатор способен помочь снять проклятие сразу с обоих родов. И чем больше я думал об этом, чем больше анализировал мысли прадеда, тем больше склонялся к тому, что он был совершенно прав, — на миг он спрятал лицо в свои руки, после чего продолжил сдавленным голосом, будто заставляя себя проговаривать дальнейшие слова. — Вот только он упустил из виду то, что не каждый Медиатор подойдет на роль разрушителя проклятия.

У него была простая формула: Медиатор плюс взаимные сильные чувства с представителем проклятого рода — именно поэтому он верил в Натали, ведь они искренне любили друг друга. Только вот он упустил важную деталь: Медиатор должен любить представителя не своего дома, и Медиатора должен любить представитель другого рода.

Сказав это, он замолчал и пытливо заглянул в мои глаза. Я не могла осмыслить сказанное сразу. Смысл ускользал, расплывался, как дым. Я будто провалилась во времени и совсем перестала понимать, зачем мы вообще начали этот разговор.

Лео продолжил еще более медленно, так, как объясняют житейские премудрости ребенку:

— Ани, Медиатор — тот, кто может общаться с представителями проклятого рода, с кем мы сами говорить не можем. При этом Медиатор по-настоящему предан роду, которому служит. Я не до конца понимаю ритуал посвящения в Медиаторы. Мне кажется, даже Георгий, придумавший его, до конца не понимал, но выживают лишь действительно преданные роду, они как бы входят в род, — его речь еще больше замедлилась, голос стал вкрадчивым, убаюкивающим: — Ты — наш Медиатор, и ты наш член семьи. При этом на тебя все еще не распространяется проклятие рода, и ты можешь полюбить кого-то из другого дома, и тебя может полюбить кто-то из другого дома, потому что с тобой он может говорить, тебя он может видеть и понимать!

В голове шумело, я совсем не понимала, что он хочет донести до меня.

Лео, видя мою заторможенную реакцию и глупое выражение лица, осторожно продолжил:

— Ани, мы довольно долго общались с Холи, хоть и посредством творчества. Когда вы с ним встретились, я сразу заметил искру между вами и дальше только убеждался, что эта искра превращается в пожар: его песни изменились, в них еще тоскливее зазвучала надежда и мечта, а ты… — он тепло мне улыбнулся, и от его глаз побежали лучики, еще сильнее согревая меня, — ты просто не очень хорошо скрывает свои эмоции. И я понял, что ты — наше спасение, ты — та, кого оба рода ждали на протяжении 400 лет. Ты и Холи.

Дыши, Ани, дыши!

Слова Лео обрушивались на меня тяжёлым молотом, вбивая в землю всё глубже, отнимая возможность движения, стирая границы реальности.

— Но я не мог бездумно бросить тебя в жернова экспериментов. Ты дорога мне и нашему роду! Я люблю тебя и не хочу терять, — обреченно прошептал он и тут же зло продолжил. — Поэтому я решил сначала посмотреть, что будет, если дать вам пообщаться в более-менее безопасном месте и только двоим. А сейчас я не понимаю, что случилось? Я вижу, что ты будто разбита на осколки, и то же стекло я услышал и прочувствовал вчера в песне Холи. При этом вижу, что вы горите еще ярче! Ани, объясни мне, что происходит? Что было в тот вечер, когда я оставил вас? Чем я могу помочь, чтобы избавить тебя от этой боли?

— Где?— мой голос сорвался. Я глотнула из бокала и попробовала еще раз: — Где ты вчера слышал его? Запись есть?

— В доме Фоксов. Нет, записи нет. Это был камерный вечер, он спел только одну песню… — Лео задумчиво покрутил свой бокал. — Зал рыдал. Было такое ощущение, что мы все вместе просто камнем упали с высоченной скалы в пропасть. Будто в наших руках лежало сердце, пронзенное миллионами осколков, и было непонятно, то ли это наше сердце, то ли это Холи вырвал свое и вложил нам в руки… После его исполнения полчаса в зале стояла тишина. Когда мы смогли хоть как-то шевелиться, оказалось, что его уже нет. Он просто ушел. Растворился.

С каждым словом Лео мое непутевое сердце оживало и принималось биться чаще и громче.

Когда я стала такой жестокой?

Когда страдание другого человека начало приносить мне мучительно-томительную радость, которая разливалась по моим сердечным трещинам, действуя, как лекарство?

Чтобы спастись от этого наваждения, я сбивчиво, почти захлебываясь, начала свой рассказ, не размениваясь на неловкости, не думая о своих словах.

Мне еще предстояло осмыслить все то, что сказал Лео. Но сейчас я сбегала от ощущения мнимой победы.

Я не хотела такой победы! Не над ним!

Глава 24. Голос

После того, как я пересказала события того вечера, мы долго молчали, каждый погрузился в свои размышления и чувства.

Сбросив с души этот груз, я со всей кристальностью поняла, что рассказала человеку, который любит меня. Я смотрела на бледное, бескровное лицо Лео, где ярким пятном остались только глаза — в них шла упорная борьба с самим собой. Именно теперь осознание настигло меня полностью: я даже не представляю истинную глубину его чувств. Мое лицо вспыхнуло алым пожаром.

Одна непростительная глупость за другой!

А раньше ты была рассудительной…

Я не смогла больше выносить этот взгляд, стыд и вина сдавили плечи так, что я поспешила спрятать лицо в своих коленях. Только и желала больше никогда не поднимать глаз, чтобы ненароком не разбить сердце ещё кому-нибудь.

Лео бережно погладил меня по голове и наконец-то решился разрушить затянувшуюся паузу между нами:

— Ани, я понимаю, что у тебя есть все поводы меня ненавидеть, — я отрицательно покачала головой, все так же покоившейся на коленях. Я не могу ненавидеть человека, который… Просто не могу. Только не Лео. В душе опять разверзлась черная дыра, куда засасывало мою боль от невозможности быть с ним и несправедливость этого бренного мира. Лео попробовал поднять мою голову, но я еще сильнее вжалась в колени. Он оставил свои попытки и тут же я почувствовала, как он сел на пол у моих ног и приложил свою голову к моим коленям. Я слегка повернулась и украдкой выглянула из-под своих рук. Лео смотрел так, словно закутывал меня в мягкий кокон принятия, нежности, теплой неизбежности. Из моей груди вырвался всхлип. Он аккуратно убрал мои руки, теперь мы смотрели друг другу в глаза, практически соприкасаясь носами, и шепотом проговорил:

— Ани, ты не должна нести эту вину. Выкинь ее. Здесь нет твоей ошибки. Здесь нет ничьей ошибки.

Я ответила также шепотом:

-А что, если есть? Что, если все мои чувства неправильные, а я отвергаю то, что мне нужно?

— Девочка моя, так не бывает.

Он поднял свою голову и оторвал меня от коленей, усаживая прямо. Я больше не сопротивлялась. Я с благоговением принимала его такое непостижимое принятие меня. Лео улыбнулся своей озорной улыбкой и продолжил свою речь, будто не было этих сокровенных мгновений между нами:

— На самом деле поводы ненавидеть меня есть у вас обоих. Но, Ани, умоляю, услышь меня правильно! То, что ты рассказала, и то, что ты сейчас ощущаешь (а он, без сомнений, разделяет эти чувства), только подтверждает верность нашего пути. Это больно, это жестоко, и я не знаю, сколько еще боли и жестокости… — Лео осекся, дернул головой и продолжил, понизив голос на полтона, — сколько еще времени понадобится, чтобы все исправить, но мы, точнее вы можете это сделать. Вы, быть может, были созданы друг для друга и именно для этого? И может быть именно поэтому ты родилась и жила не здесь, но оказалась здесь?

Он убрал прядь моих волос за ухо, легко проведя кончиками пальцев по моей щеке до подбородка. От нежности защемило сердце. Лео также невесомо поднял мой подбородок, заглянул в глаза и очень тихо закончил свою эмоциональную речь:

— Ани, вам надо встретиться и поговорить, — он резко встрепенулся, будто что-то вспомнил и понял, быстро опустил свою руку, оставляя частичку тепла там, где только что были его пальцы, и уже громче сказал, звонкий голос прокатился по всей библиотеке, заглянув на каждую полку, в каждый ее угол:

— Нет, подожди! Нам надо встретиться и поговорить. Нам втроем! Так мы сможем понять, есть ли изменения не только в ваших чувствах, но и в наших возможностях.

Я резко подняла голову. Меня накрыло невесть откуда взявшимся запахом Холи, плотным и непроницаемым, перед глазами пронеслись запретные картинки: воспоминания о ночи, которой не должно было быть. Тело вытянулось натянутой до предела струной, кожа начала полыхать там, где он касался меня той ночью…

Я снова начала задыхаться от невозможного избытка чувств.

Лео вновь упал на колени передо мной и схватил за руки, крепко удерживая на краю эмоциональной пропасти, куда я начала падать.

— Ани, ты знаешь, что я прямой как рельса, когда не шучу и не флиртую, — его голос сбился, он ещё крепче перехватил мои руки и притянул их к своей груди. — Ты должна знать, что я не позволю случится плохому. Но пойми, то, что вы сейчас не вместе — это плохо, прежде всего плохо для вас!

— А если это игры вашего проклятия? Если это наносное и на самом деле чувств нет? — я снова за последние пять минут высказала ему одну и ту же мысль, но уже в отношении другого парня. Она была слишком соблазнительно-логичной, чтобы просто так от нее отказаться.

— Неправда, такого не бывает, — просто повторил Лео.

— Не бывает так, чтобы так сильно чувствовать! Ты пойми, нельзя такое выдержать! Это нереально!

Лео тихо проговорил:

— Ты права только в том, что такое нельзя выдержать. Именно поэтому Георгий отправился за своей Натали, несмотря на успешное дело всей своей жизни, любящую и любимую семью, несмотря ни на что, самолично закончил свою жизнь, потому что чувствовать это без нее не было никакой возможности, — он на мгновение замолк, закрыл глаза и, срываясь на шепот, проговорил: — И только теперь я это смог понять…

Он поднялся на ноги, расставил их на ширине плеч, словно боец, принимающий защитную стойку:

— Именно поэтому я сделаю все, чтобы вы оказались вместе и выжили. Ваши чувства — реальны, и они подарок судьбы для нас, — он тихо хмыкнул, сложил руки в замок и уверенно закончил: — Сложный. Неудобный. Но подарок. И эта история не обязана заканчиваться плохо. Я не позволю!

Я смотрела в его глаза, в которых яростно боролись и переплетались между собой такие разные эмоции: вдохновение возможностью, восхищение сильным чувством, бессилие перед ними же, страх за меня и всепоглощающая надежда. И я не могла… Не имела права отнять у него эту надежду, а у себя опору — опору в лице этого благородного человека, ставшего моей семьей.

Протянув руку и погладив его по щеке, я просто прошептала:

— Спасибо тебе, что ты рядом и не отказываешься от меня.

— Только, Лео… — я замялась, не решаясь задать мучающий меня вопрос.

Он мягко улыбнулся, сел обратно в кресло, грациозно откинувшись на спинку, и ободряющим тоном сказал:

— Девочка моя, спрашивай. Настало время вопросов!

Я сверкнула на него глазами, неловко поставила свои ноги на кресло, обхватив их руками и приглушенно спросила:

— Если вы общались… — я нахмурилась, подбирая более подходящее описание для такого взаимодействия, — нашли общий язык с Холи, то почему вели себя как два сорвавшихся с цепи бульдога?

Лео невесело хмыкнул на мое сравнение, взял бутылку и наполнил наши бокалы прежде чем ответить.

— Это было похоже на одностороннюю связь. Он отвечал, но как будто только потому, что не мог иначе. Я видел: Холи никак не примет решение, на какой стороне остаться. Но он был моим единственным шансом, одной возможностью из бесконечного ничего, поэтому я упорно надеялся, что он сможет сделать правильный выбор. — Лео грустно улыбнулся. — А потом появилась ты. И возможностей стало больше. Только в какой-то момент они перестали быть важными…

Он снова замолчал, разглядывая блики от вина на стене, которые сопровождали наш разговор своим волшебным калейдоскопом. Я не выдержала:

— Это не объясняет, почему вы внезапно стали так нетерпимы друг к другу.

В глазах Лео заколыхалось озорное пламя, вот только в этот раз озорство было с привкусом горечи:

— Я же уже сказал: появилась ты. И с самой первой вашей встречи в том злосчастном особняке, он забирал тебя у меня. Постепенно. Неумолимо.

Я демонстративно закатила глаза, но мое тело все сжалось в комочек, боясь и вместе с тем желая, чтобы слова Лео были правдивы.

Что ж за тело-то такое? Предатель, а не собственное тело. Враг самому себе!

Или это ты и твой разум враг себе? А тело пытается подсказать, как правильно?

Я яростно тряхнула головой.

Не могу думать еще и об этом сейчас!

Лео же продолжил:

— Я ведь наблюдал за ним в тот вечер… Черт, с того дня я только и мог — наблюдать! — он яростно сжал кулаки и откинулся на кресло, но тут же взял себя в руки и продолжил с болезненным спокойствием:

— Холи не сводил с тебя глаз весь вечер. Он искал тебя в толпе, постоянно двигался за тобой. Я его никогда таким не видел: сомнение, рассеянность, недоверчивость. Он словно боролся сам с собой, пытаясь прогнать те мысли, те чувства, что ты вызвала в его душе одним только присутствием.

Мое сердце замерло. Пальцы, нервно перебиравшие и разглаживающие вязаную салфетку на столе, замерли вслед за сердцем.

— А потом вы встретились, и я увидел, как ты изо всех сил пытаешься бороться. Отчаянно. Но не с ним. С собой, — он легонько коснулся моих застывших пальцев кончиками своих, — Ани, вы были словно зеркало в тот вечер — отражали друг друга.

Его пальцы начали мягко поглаживать мои, готовя к следующему потрясению:

— Когда ты утонула в его музыке, а я тащил тебя к дверям, в спасительную тишину, я посмотрел на сцену. Он пел. В голосе звенел такой горячий надрыв, которого я никогда не слышал. И он не отводил взгляда от тебя. Ни на миг. Пока я не закрыл дверь, — голос Лео стал тише будто снова наблюдал за Холи на сцене. — Мне кажется, он не видел меня, не видел никого вокруг, только тебя. И это была боль. На его лице было неподдельное страдание — он не мог не петь, но видел, что его музыка разрушает тебя. И вслед за тобой он разрушал и себя.

Сердце билось через раз. Взглядом я впилась в пальцы Лео, продолжавшие свои медитативные движения. Они стали якорем. Мне нужно было зацепиться. Нельзя уходить. Нельзя растворяться. Мне нужно понять.

Я сменила вектор в попытках убежать от опасной темы:

— Лео, как ты меня вытащил? Почему сам не поддался? Он же на тебя тоже действует, когда поет.

Лео издал короткий горький смешок. Его пальцы на мгновение замерли над моими. Лишь через долгую секунду они вернулись к своему прежнему делу.

— Действует. Но в тот вечер я был очень зол. Я ненавидел его каждой частичкой существа. Ты утекала из моих рук, как песок. А я не знал, что могу сделать, кроме как ненавидеть. Его. Сильно. Безжалостно. А потом я увидел тебя. Я увидел, как ты не можешь дышать, но стойко держишься на ногах, тогда как все остальные уже стояли на коленях. Увидел его боль на лице от невозможности спасти тебя. И просто выключился, — он с силой сжал мои пальцы. — В тот момент для меня существовала только ты, которая не может дышать и которую я так сильно люблю, и он, который страдает и которого я так сильно ненавижу.

Он резко убрал свои руки, спрятал их под стол и с бесконечным раскаянием протянул:

— Стратег внутри меня говорил оставить тебя, бросить там. Ведь когда ты разрушишься полностью, он сломается вместе с тобой. На какой-то миг мне показалось, что я могу так сделать — никогда не прощу себе! Только потом я понял, что если ты потеряешься, то у меня не будет шансов и у мира не будет шансов. Я выгорю. И я спас тебя. Не ради тебя самой. Не ради Холи. А ради себя, — последние слова он еле прошептал.

Я почувствовала себя под огромным камнем на дне океана — ни вздохнуть, ни пошевелиться, ни выбраться, ни умереть. Лео взвалил на свои плечи невероятного масштаба вину.

Это было неправильно!

Я подскочила, бросилась к нему и словно маленькая девочка залезла на колени, обхватив его шею руками. На мгновение он опешил, а потом расслабился и обнял в ответ, принимая мое прощение. Так мы и сидели какое-то время, в очищающих, принимающих и прощающих детских объятиях друг друга.

В эту ночь я наконец-то смогла выспаться. Мне не снилось абсолютно ничего, и утром я почувствовала, что вновь могу жить и бороться. Мышцы расслабились, мешки под глазами волшебным образом ушли, так что мне не нужно было их прятать. Солнечные лучи ласково касались моего тела, из открытого окна пахло утренней свежестью сада.

Я знала, что это только начало. Еще ничего не решено.

Вчера мы с Лео так и не пришли к взаимопониманию. Я считала, что это слишком опасная затея, а когда думала о встрече с Холи, меня вновь бросало в оцепенение, где я не могла дышать.

Сегодня я все еще считаю, что нам не нужно лезть туда, куда зовет Лео. Это ставит под удар не только нас, но и наши семьи. Я не готова платить такую цену. Даже если это значит, что все останется, как есть.

Что Холи останется недостижим.

Я плеснула холодной водой в лицо, желая смыть тяжелые мысли.

Не утром!

Прохлада воды напомнила о другом: о Кларе и Канцлере, которые тоже вернулись домой вчера поздно вечером. А значит, нас ждет семейный завтрак, и никаких разговоров о проклятиях!

Я улыбнулась своему отражению в зеркале. Впервые за много дней искренне. Да, немного кривовато и болезненно, но это ничего.

Легко сбежала по ступеням вниз в холл, где в дверях столовой столпились мужчины, во что-то настороженно вслушиваясь.

Я хмыкнула в предвкушении. И перешла на аккуратную походку кошки, готовой к охоте, желая застать их врасплох.

Но стоило мне приблизиться и остановиться за их спинами, как я тоже замерла и стала вслушиваться.

Тело тут же растеряло всю свою легкость, водружая на меня привычные кандалы. Воздух стал клубиться и густеть, пытаясь оградить меня от этих звуков, но они проходили мимо него, они струились по самому мирозданию, по ткани этого мира.

Из столовой доносились звуки музыки.

Песня.

Его голос.

Я судорожно вздохнула.

Лео и Канцлер резко развернулись ко мне, открыв моим глазам все пространство столовой.

Клара тихонько нарезала сыр, очень вдумчиво вслушиваясь в звучащую песню из радио.

До сознания наконец дошел не только голос, но и смысл.

Он снова рассказывал о нас. О том, что было. Он пел о запретном на весь мир.

Я снова услышала горячий искренний шепот. Его дыхание на моей коже.

В груди снова перехватило дыхание. Глаза перестали различать картинку реальности. Сердце замедлило свой бег.

Я почувствовала легкое прикосновение к своим плечам, будто кто-то приобнял меня. Потом такое же прикосновение к своему подбородку, но более настойчивое, требовательное. Глаза начали различать перед собой серое озеро беспокойной паники.

В слова песни и в его голос вплелись другие нотки: нежности, поддержки, опоры. Я ощутила горячее дуновение на своем ухе и различила голос Лео, который шептал на грани слышимости:

— Ани, я здесь, я с тобой. Давай, девочка, ты можешь. Ты знаешь, что он тоже это чувствует, просто прими это…

Под его медитативный голос, серое озеро беспокойства передо мной начало превращаться во взгляд Канцлера. Его губы разомкнулись, и край моего сознания ухватил его слова, обращенные к сыну:

— Лео, я не могу помочь. Она не откликается…

Сэр Генри, зачем вы так переживаете? Не нужно!

Это все пройдет. Само пройдет. Не волнуйтесь!

Я это сказала или нет?

Паника в глазах Канцлера никуда не делась. Голос Лео стал звучать ощутимее, все еще продолжая призывать принять что-то.

— Что, Лео? Что я должна принять? — я думала, что сказала это в своей голове, но неожиданно услышала тихий ответ в ушах:

— Себя, Ани, ты должна принять себя и свои чувства к нему, — по телу поползли мурашки, — и его чувства к тебе.

Я отвела взгляд от беспомощного, поникшего Канцлера и посмотрела на Лео. Оказывается, это он обнимал меня за плечи. Его глаза лучились уверенной силой и спокойствием.

Я кивнула.

Вернула свой взгляд на Канцлера, жутко смутилась от того, что заставила его усомниться в себе, и неловко попыталась сгладить всю ситуацию. Благо песня закончилась, оставив после себя лишь эхо исполнителя:

— Кажется, мне и в записи его лучше не слушать, — пошутила я, надеясь, что Канцлеру будет этого достаточно.

Наивная!

Но он облегченно кивнул и светло, по-отечески улыбнулся, благодарно потрепав Лео по плечу и наградив его взглядом, полным бесконечной отцовской гордости. Мне же он легко сказал, подхватывая мою игру:

— Ничего, Ани, дело привычки, — и задорно подмигнул, на мгновение став таким похожим на собственного сына. — Пойдемте завтракать, давно пора.

Мы так и зашли в столовую втроем. Хотя это было больше похоже, что завалились гурьбой, еле протиснувшись сквозь двери. Клара будто только вынырнула из своих мыслей и удивленно посмотрела на нас, взгляд затуманен какой-то горькой идеей. Через секунду она уже улыбалась, оглядывая нас с ног до головы.

Лео отодвинул мне стул, и пока я садилась, спросил будничным тоном:

— Мама, с каких пор ты слушаешь песни Холи?

Я чуть было не упала, но он ловко задвинул стул вместе со мной вплотную к столу, так что тот стал моей опорой.

Клара грациозно пожала плечами:

— Знаешь, его песни изменились. В них теперь есть что-то настоящее, — она задумалась, водя в воздухе ножом, словно перебирала варианты ответа: — будто он нашел истинную веру. Или любовь, — протянула она, бросив на меня короткий взгляд. — В песнях зазвучала настоящая надежда. Не только для него. Для всех нас, — она опять погрузилась в свои мысли, автоматически размазывая масло по хрустящему хлебу.

— Я услышал то же самое, — тихо и задумчиво, в тон жене, протянул Канцлер, забирая с тарелки уже намазанный Кларой бутерброд.

Лео посмотрел на меня всем своим видом, говоря: «Вот видишь, это уже работает. Это уже не остановить».

Я отрицательно покачала головой.

Что мы можем изменить, если я не могу нормально слушать даже его голос?

Что со мной будет, когда я его увижу?

Что будет с миром вокруг нас, когда он осознает нас рядом друг с другом и считает то, что произошло между нами в Красном маке?

Нет, я не могу.

Не буду ставить их под удар.

Не смогу разрушить этот мир, где обрела себя.

Если не встречаться с ним, то ничего ведь и не будет?

Глава 25. На берегу

Мы с Лео сидели на берегу озера и тихо смотрели на сверкающую от солнца воду. Деревья вокруг нас представляли парад мод в ярких костюмах. Несмотря на осеннюю свежесть в воздухе, солнце мягко грело. Казалось, оно проникает в твою суть, до самого донышка костей, наполняя живительным светом и теплом, которого в последнее время мне так не хватало. Озеро очаровывало и тут же ломало шаблоны привычного, как и все остальное в Чаргороде: у него не было видно другого берега, вообще никакого берега, кроме того, где мы сидели. Оно было огромным, с неровной береговой линией, с невероятным градиентом цветов: глубоко-бирюзовое и кристально-синее. Цвета не просто смешивались, а вихрились, сплетаясь в чувственную абстрактную картину.

Лео привез меня сюда, расстелил теплый пушистый плед, достал из корзинки термос с ароматным ягодным чаем и потрясающие пирожки, которые готовила Яло. Я надеялась, что это — момент нашей передышки, тишина, которая должна позволить восстановить хрупкое душевное равновесие. Только вот вслед за пирожками из корзины Лео достал толстую коричневую тетрадь. Обложка была похожа на вельвет со множественными следами времени: отпечатки рук, которые ее касались, глубокие царапины, наполненные пылью лет. Как и ожидалось, это оказались те самые дневники Георгия.

Спустя полтора часа бессмысленных споров, уговоров, тыканья Лео в какие-то записи из дневника, мы выдохлись. Поэтому теперь тихо сидели рядом, глядя на картинную гладь поверхности озера. Каждый остался при своем: Лео настаивал, что мы должны повторить ритуал его предка, я была уверена, что это слишком опасно и нужно оставить все как есть.

Это же грозит не только нам и даже не только нашим семьям, это угрожает всему миру!

Почему Лео так упорно хочет его сломать?

На воду в моем поле зрения опустилось два листа: красный кленовый и желтый березовый — они закружились в каком-то магическом танце. Глядя на них, я вдруг вспомнила, что еще меня тревожило со времен «исповеди» Лео. Я повернула голову и посмотрела на него. Он до сих слегка хмурился — брови были сведены, челюсть напряжена — а еще что-то активно просчитывал. Я уже выучила его взгляд при этом: немигающий, но неотступно следящий за какой-то мыслью. Он даже не заметил, что на его волосы тоже опустился маленький желтый листок. Я тепло улыбнулась, стряхнула листок с его светлой шевелюры и легко ткнула его пальцем в плечо, вырывая из плена размышлений своим вопросом:

— Лео, ты так и не объяснил главного, — я замолчала, ожидая его полного внимания.

— Что именно? — отозвался Лео, переводя на меня рассеянный взгляд.

— Связь между Георгием и Натали. Как она была возможна? — я нервно сжала руками плед, на который опиралась. — Это ведь одно из главных правил: запрет на отношения между Медиатором и представителем его Дома.

Лео склонил голову набок, в излюбленном жесте Угольщиковых, и немного обиженно бросил:

— Прочитала бы дневник, не спрашивала.

Я сморщила нос, потом умоляюще посмотрела на него. Он горько ухмыльнулся, отвернулся в сторону озера и сказал, будто вынес приговор:

— А это не запрет.

Молчание. Я жду продолжения, но он безмолвствует. Поза расслабленная, свободная, только вот я вижу, что это маска — его пальцы слегка подрагивают. Заметив это, он зло сцепляет их в замок и продолжает молчать.

— Что это значит? А как же… — я не договариваю, мозг пронзает вспышкой осознания, а сердце иглой боли предательства. Тихо шепчу: — Хочешь сказать, Канцлер меня обманывал? И ты… — голос срывается, — ты тоже?

Лео сильнее сжимает пальцы в замок, но переводит свой взгляд на меня. На лице — печать бесконечной усталости и горечи:

— Нет, Канцлер тебя не обманывал. А я… — он на миг опустил голову, но после твердо взглянул мне в глаза: — Я не договаривал. Я не хотел разрушать правила семьи, в которые так верит отец. А еще надеялся… — он будто запнулся и неуклюже закончил: — Ну, думал, что смогу завоевать твое сердце, и мы просто будем вместе, как Георгий и Натали… — виноватая улыбка заставляет забыть о моей горькой догадке.

Я медленно качаю головой и глажу его по щеке.

Вот только…

— Лео, но это не объясняет, откуда взялось правило, и почему Канцлер в него так верит?

Лео льнет к моей руке, впитывая ее тепло, и не спешит отвечать. Я аккуратно отстраняюсь и строго на него смотрю. Он с сожалением вздыхает, но отвечает:

— Это правило Георгия. Он был тем, кто открыл Медиаторов, кто описал и провел ритуал связи Медиатора с Домом. Ему было легко установить любые правила, которые воспринимались как догма, — он весело хмыкнул. — Он просто его придумал и вписал для потомков.

Я ошарашенно смотрела на него. Пыталась осознать сказанное, мысли ворочались как в замедленной съемке, отказываясь выстраивать логические связи.

— Но зачем? Зачем ему нужно было такое правило?

Лео подхватил лежавший рядом с ним кленовый лист и начал крутить его в руках.

— Он любил. Он потерял. Он не смог оправиться, — Лео смял лист в руках и отбросил прочь. — Перед смертью он внес это ограничение в ритуал. Думаю, таким образом Георгий пытался защитить своих потомков, — по его лицу пронеслась тень страдания, а губы растянула едкая усмешка.

Я медленно кивала, усваивая эту информацию, а рот уже сам открылся и следующий вопрос выскочил из меня совершенно без моего участия:

— Но как же запрет на прикосновения? Его он тоже выдумал? — я передернулась, вспоминая историю Лилии, голос превратился в шепот. — Медиаторы же правда гибнут…

Лео удивленно посмотрел на меня, услышав тихую боль в последней моей фразе.

— Это правило он не придумывал, оно работает, ты права. Потому что оно — защита.

Я схватила стаканчик с чаем, пытаясь отогреть внезапно ставшие ледяными пальцы.

— Но это же бред, Лео! Как может работать формула твоего деда, если мы не можем прикоснуться друг к другу! — я не хотела кричать, но голос взвился так высоко, что спугнул какую-то птичку, прячущуюся рядом в траве.

Лео обхватил мои пальцы, все еще судорожно сжимающие стакан с чаем, отогревая их своим теплом, и мягко ответил:

— Ани, я не знаю… — молчание прерывалось только чириканьем пичужки, все еще возмущавшейся, что ее согнали со своего места.

— Может быть в этом и смысл? — он чуть сжал свои руки на моих. — Если вы настолько любите друг друга, что готовы сохранить это чувство перед столь злым запретом, если не сдаетесь, то ваша сила, отчаяние и любовь разрушают эти вечные кандалы.

Он правда верил. Я читала это в его глазах. Истинная, фанатичная вера в любовь между девушкой, которую любит он, и его заклятым врагом.

Я улыбнулась, припоминая слова Канцлера:

— Лео, ты — фаталист, — а потом добавила уже со всей серьезностью. — И именно с фатальной веры начинаются трагедии. Я не хочу быть причиной этой трагедии. Никогда себе не прощу, если с вами что-то случится… — я на мгновение замолчала, собирая всю свою веру, отчаяние и любовь в следующей фразе. — Если с этим миром что-то случится!

Лео откинулся назад, упираясь руками в плед и подставляя голову солнцу, прикрыл глаза и замер в этой позе на добрую минуту. Я следила за ним с затаенным страхом — второй раунд споров, я могла не выдержать. На лице Лео появилась легкая улыбка, он открыл глаза, посмотрел на меня и успокаивающе сказал:

— Хорошо, Ани. Я принял твою позицию.

Внутри шевельнулось недоверие.

Так просто?

Но он был таким открытым, таким солнечным в этот момент. Такой Лео не может врать.

Только не мне.

Глава 26 Втроем

До сих пор не понимаю, как я могла согласиться на это. Но Лео бывает невозможно отказать. И вот мы уже заходим в знакомую тихую прохладу холла-грота Красного мака.

Пока Лео разговаривает со встречающим нас слугой, я боязливо осматриваюсь.

Стены, наполненные сумрачным зеленым светом, на моих глазах меняют свой оттенок и становятся ярко-алыми. Чувствую, как прохлада грота начинает сжиматься вокруг меня. Внутри все замирает, как перед ударом.

Нервно дергаю Лео за рукав и быстро шепчу:

— Давай я тебя подожду на улице? Ты же быстро, только бумаги забрать?

Он с подозрением смотрит на меня:

— Ани, что случилось?

Я вздрагиваю и сжимаюсь в клубок:

— Лео, я не нравлюсь этому месту… — и еще тише добавляю. — Оно ведь все знает.

В глазах пульсируют красные отсветы от стены.

— Девочка моя, ты слишком впечатлительная, — Лео приподнимает нежно меня за подбородок, его пальцы чуть напряжены, и уверенно произносит. — Это место не может быть против тебя, оно создано ради таких, как ты. Пойдем.

Он берет мою руку и тянет меня вперед, внутрь. Его рука знакомо теплая и надежная. Я выдыхаю и распрямляюсь, крепче сжимая руку Лео.

Видите, я с защитником? Вам меня не достать!

Не знаю, к кому обращаюсь, но становится легче: воздух возвращает привычное течение.

Мышцы снова почти до оцепенения напрягаются, когда мы начинаем подниматься по лестнице. Я иду все медленнее и медленнее, Лео будто не замечает, просто настойчиво тащит меня дальше.

Зачем я пошла с ним сюда?

Мне здесь нечего делать, он бы мог и сам забрать свои записи!

Из груди вырывается вздох облегчения, когда Лео проводит меня в коридор второго этажа. Синяя дверь находится на третьем. Нервозность до конца не проходит, от напряжения я кусаю губы. Когда мы подходим к одной из дверей, цвет стен с огненно-красного меняется на оранжевый. Такой теплый, ласкающий оттенок, как слой закатного неба. Перестаю терзать губы.

Лео толкает белую дверь и заводит меня в комнату. В ней никого нет. Скромная односпальная кровать, массивный круглый деревянный стол посередине комнаты, дальняя стена уставлена шкафами в потолок, заполненными разнообразными книгами. Перед импровизированной библиотекой стоит глубокое кресло горчичного цвета и торшер с абажуром в тон кресла.

Лео отпускает мою руку, прикрывает дверь и разочарованно вздыхает:

— Ну вот, его еще нет. Придется немного подождать, — машет в глубь комнаты и добавляет. — Располагайся пока, Ани.

Почему-то его тон режет слух. Что-то не так в его разочаровании. Я смотрю на него, Лео смотрит в ответ с легкой улыбкой и открытым, искренним взглядом.

Это место плохо на меня действует. Вижу то, чего нет.

Я мимолетно ему улыбаюсь и прохожу к полкам с книгами. Нужно собрать мысли и чувства воедино, взять себя под контроль. Книги в этом обычно помогают.

Пробегая пальцами по корешкам книг, ощущаю разную текстуру, не ту, что видят глаза. И это так обычно, так нормально, что я на мгновение замираю, пытаясь понять, когда именно разрозненность осязания и зрения стали для меня чем-то привычным.

Дверь тихо и медленно открывается, я автоматически поворачиваю голову на ее легкий скрип. Лео, сидевший на кровати, подобрался, поднялся на ноги и почему-то повернулся всем телом ко мне, а не ко входящему.

Воздух дрогнул.

Замершая над книгами рука безвольно упала.

В комнату просочился до головокружения знакомый запах.

Полынь и муза.

За ним появился Холи.

Я успела отстраненно подумать, что в руках он сжимал коричневый вельвет дневников Георгия Угольщикова.

А потом я заглянула в его глаза…

Мне не хватало воздуха.

Я хотела глубоко вдохнуть, но не смогла.

Боялась.

Боялась, если вдохну полной грудью, то все закончится…

Он исчезнет.

Моя грудь часто-часто вздымалась, но дыхание проходило по поверхности.

В унисон лёгким, сердце заколотилось в ужасе, не в состоянии сделать полный удар, нужный для жизни.

Я замерла.

Застыла.

И только частая дрожь на кончиках пальцев выдавала то, что я все слышу и понимаю.

Нет! Пожалуйста, не забирайте его.

Я сделаю все!

Только оставьте его со мной.

Я без него не могу.

Не хочу.

Не буду…

Я мысленно вела переговоры с ушедшими богами будто с террористами. Судорожно пыталась найти выигрышную позицию, когда Чаргород останется при своем, а я при нем.

Холи улыбался. Смотрел с тревогой, теплотой, невыносимой нежностью.

А потом уверенно подошёл, склонился ко мне, чуть нервно убрал прядь моих волос и тихо прошептал на ухо:

— Не бойся, Ани, я не отступлюсь. Никогда. За любую цену.

Воздух вокруг задрожал.

Я глубоко, спокойно вздохнула.

И прервала свои внутренние переговоры с богами.

Незачем.

Я тоже не отступлюсь.

Ни за что. И заплачу любую цену.

Любую.

Какое-то время мы просто смотрели друг другу в глаза, не смея дотронуться, не желая что-либо сказать. Казалось, из всех звуков мира сейчас слышно только сильное биение наших сердец. И оно говорило больше, чем могли выразить наши слова.

Я скромно улыбнулась ему. Его лицо посветлело, словно внутри кто-то включил яркое солнце. Он осторожно взял мою руку в свою, поднес к губам и легко поцеловал. После чего опустил наши руки, но крепко переплел пальцы. А я знала, что он больше никогда не отпустит меня. Внутри разливались золотые потоки счастья. Холи лучисто улыбнулся и тихо прошептал:

— Теперь ты не сможешь от меня убежать. Я не позволю.

А я и пытаться не буду…

Я крепче сжала его руку, смущенно глядя на него из-под ресниц. Холи встал рядом со мной и развернулся лицом в центр комнаты.

Зачем?

На нас смотрел Лео. Он был как идеальная скульптура, как гениальный натурщик, замерший в одной позе и не шелохнувший ни одним мускулом. Его глаза были широко распахнуты, лицо чуть бледнее обычного, губы раскрыты в изумлении. Где-то внутри его взгляда начал яркой искрой разгораться огонь, грозивший перейти в пожар, что спалит весь мир.

Чертов предатель!

В этот раз его явно уязвимая позиция не смогла усмирить мой гнев, тут же взорвавшийся оскорбленным пониманием.

Я ткнула в него пальцем и вспылила:

— Ты! Ты сказал… — задохнулась я в эмоциях, но тут же почувствовала поддержку нежного пожатия Холи. — Ты обещал принять мой выбор!

Если бы я могла сжечь его взглядом, я бы это сделала там же. Он ответил тем же горящим взором, но голос его был убийственно спокоен:

— Ани, это был не выбор, это была медленная смерть, — он взглянул на Холи. — И теперь вижу, что я был прав, — снова взгляд на меня, лицо и голос смягчились, в нем зазвучали извиняющиеся нотки. — Ани, ты бы все равно выбрала его, как только увидела. Нужно было сделать это в безопасном месте, чтобы вы не пострадали. — Помолчав, он добавил: — И чтобы мы могли поговорить.

Я почувствовала, как рядом напрягся Холи, по его рукам пробежали мурашки. Он неуверенно сказал:

— Ани… — его голос, полный мистического ужаса, сорвался. Я испуганно посмотрела на него, он не отводя глаз от Лео, проговорил хриплым голосом: — Ани, Лео сказал, что был прав, и что ты все равно выбрала бы меня?

Он перевел взгляд на меня, в нем читался страх, изумление, недоверие. Мои глаза забегали между двумя мужчинами, напряженно всматривающимися в меня, словно от моего ответа зависела вся их жизнь.

Горло сдавило невыносимой тяжестью ответственности. Я просто судорожно кивнула, подтверждая слова Холи и пытаясь удержать себя на ногах.

В комнате воцарилась удушающая тишина, которую не нарушало ничего. Пространство затопило мистическим ужасом.

Внезапно по стенам комнаты заструился невыносимо сочный зеленый свет. Я сдавленно проговорила:

— Кажется, магия этого места хочет, чтобы вы понимали друг друга.

Лео и Холи будто разом оттаяли и с удивлением начали осматривать помещение. Лео первый взял себя в руки, победно улыбнулся и протянул:

— Что ж, Ани, сегодня нам не потребуются твои услуги Медиатора, — он хохотнул. — Будешь украшением нашего вечера.

Я попыталась высвободить руку из руки Холи, чтобы задать трепку этому несносному человеку. Только Холи еще сильнее вцепился в меня, притянул к груди и тихо проговорил:

— Нет, сегодня не отпущу тебя от себя, — и чуть громче, чтобы Лео услышал. — Если хочешь устроить ему головомойку, то я с удовольствием помогу.

Лео театрально всплеснул руками:

— И это после того, что я для вас сделал?! Никакой благодарности, — проворчал он обиженно, как пятилетний мальчишка.

На минуту по комнате снова разлилась тишина, которая взорвалась неудержимым смехом троих голосов.

Лео, все еще тихо хихикая, подошел к столу, приглашающе хлопнул по нему и безапелляционно заявил:

— Давайте, не будем терять времени, и начнем разработку нашего плана.

— Какого плана? — настороженно поинтересовалась я.

— По снятию проклятия с наших Домов, — откликнулся Холи рядом со мной.

В голове зашумело. Я обещала себе не сдаваться, но…

Холи обеспокоенно заглянул в мое испуганное лицо, и, увлекая меня в свои объятия, горячо зашептал:

— Ани, у нас получится. Так будет правильно. И только так мы сможем быть с тобой всегда.

Я посмотрела в его глаза и спросила:

— Ты правда веришь в это?

А он просто ответил:

— Да.

Его омут подернуло легкой серебристой рябью. И я тоже поверила. Обрела силу. Уверенно кивнула и повернулась к Лео. Тот тотчас расплылся в предвкушающей улыбке.

Я не знаю, сколько времени прошло. Я так и не прикасалась к дневникам Георгия. Не понимала почему, но не хотела об этом думать. Холи и Лео изучили их вдоль и поперек и теперь выстраивали теорию за теорией: что должно быть учтено, что должно быть сделано, чтобы все получилось, и никто не пострадал. Лео с увлечением исписывал лист за листом, чертя то схемы, то записи нужных слов и собирая список ингредиентов.

Проблема была в том, что части ритуала, который проводил Георгий с Натали — разрозненные не помеченные записи в дневниках. Их необходимо было собрать по крупицам, надеясь, что мы ничего не упустили и не перепутали.

Ибо ошибкой будет смерть мира.

Или наших семей.

На мои плечи опустилась усталость, словно тяжелое одеяло.

Хорошо, что они начали понимать друг друга…

Тепло, находившегося рядом Холи, убаюкивало. Я положила голову на спинку кровати, на которой мы сидели, и закрыла глаза.

Проснулась от тихого, настойчивого шепота, который проникал в само сознание, тряся меня за плечо. Не открывая глаз, пыталась понять, откуда исходит этот шепот, и что он делает внутри меня.

Почувствовала, что моя голова лежит на чьих-то коленях. Напряглась, пытаясь разобрать, кто это. Течение огня по телу быстро подсказало, что это Холи. Рядом с рукой что-то шевельнулось, и я ощутила легкое прикосновение знакомой шелковистой шевелюры. По всей вероятности, Лео сидел на полу, прислонившись спиной к кровати.

Они тихо, спокойно переговаривались. И я уже думала снова нырнуть в тягучую сладость сна, как сознания достиг вопрос Холи:

— Зачем ты позволил ей стать Медиатором?

Я ощутила, как сжался Лео, но мгновение прошло, и он снова расслабился, честно произнес:

— Потому что я испугался. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы стать недостойным ее, — он замолчал, слегка поерзал на своем месте и задумчиво продолжил: — В тот день, когда отец привел Ани в наш дом, он сказал, что она — ключ. Но он не видит к спасению или погибели. Это мы и хотели выяснить, пока не стало все равно, — я услышала улыбку в его голосе: — Ани стала частью семьи, и мы бы за нее боролись в любом случае. Но тогда, в тот самый вечер я испугался, что она приведет нас к краху, — он горько усмехнулся. — Эта слабость не позволила отстоять ее перед ритуалом, и я потерял ее. Потом думал, плевать, ведь у Георгия и Натали получилось, получится и у нас. Но она уже знала, что я однажды сдался. Чувствовала. А ты не сдавался. Ни разу. Несмотря на то, что был на противоположной стороне. Несмотря на то, что не мог прикоснуться. Несмотря на то, что она отчаянно боролась и с собой и с тобой.

— Она любит тебя, — прошептал ему Холи.

— Да, — грустно улыбнулся Лео. — Вот только умрет за тебя.

— Я не дам ей этого сделать, — в голосе Холи проскочили упрямые нотки, словно у подростка, спорящего с родителями.

Я знала, что сейчас сделал Лео. Он точно наклонил голову на бок и посмотрел на него.

— Ты так ещё и не понял, да?

— Что?

— Если ты спасешь ее, но погибнешь сам, она разрушится в тот же миг. Она не выживет без тебя, Холи! Именно поэтому я отступил.

Когда?

Когда Лео стал понимать меня лучше меня самой?

Почему он видит во мне то, что я так отчаянно пытаюсь спрятать?

— А подслушивать нехорошо, — сказал Лео и шутливо боднул меня головой в руку, которая лежала рядом с ним.

Застукали!

— Я не подслушивала, вы меня разбудили, — буркнула я, запуская пальцы в его волосы, трепля их.

Только теперь я открыла глаза. Сверху на меня смотрела черная бездна, сбоку теплый орех. В обоих взглядах читалась неподдельная любовь. Я не выдержала и спрятала лицо в руки:

— Прекратите, — пискнула я.

— Прекратить, что? — издевательски произнес Лео. — Восхищаться тобой?

Холи аккуратно убрал мои руки от лица и помог подняться. Ласково провел рукой по щеке, на которой я спала:

— Лео прав, мы не можем прекратить, и виной всему ты, — он озорно мне улыбнулся и подмигнул.

Я застонала, откинувшись назад к стене и снова пряча лицо в руки.

Теперь их двое!

Но внутри разливалась нега и истинное счастье. Я улыбалась. Наверное, в жизни так широко не улыбалась.

Лео отрапортовал:

— Пока ты спала, мы с Холи продуктивно поработали и восстановили весь ритуал, — Холи рядышком весело хмыкнул. — Сложного немного. Место проведения мы знаем, церемонию тоже. Остаются сущие пустяки: нужно заполучить кольцо отца и кровь, вошедшего в род.

Я распахнула глаза и уставилась на Лео.

— Зачем нам кольцо Канцлера?

Лео поморщился:

— Это древний артефакт Хранителей, но…

Я перебила:

— Что за Хранители, и почему они постоянно появляются в ваших обрядах?

Лео снова сморщился, словно съел кислый фрукт:

— Не обрядах, а ритуалах. И Хранители сейчас не так важны, — он откинул голову назад на кровать, и посмотрел на нас с Холи с ракурса вверх-тормашками, — важно то, что отец не расстается с кольцом. Я не помню, чтобы хоть когда-нибудь видел его без него.

Он тяжело вздохнул, поднял голову так, что его глаз больше не было видно, и сумрачно проговорил:

— Ладно, я решу этот вопрос.

Я резко выпрямилась:

— Нет! — в моей короткой фразе собралось столько силы, что начавший было вставать с пола Лео, сел обратно, а Холи вздрогнул от неожиданности. На меня снова напряженно смотрели две пары таких разных глаз.

Я продолжила с той же стальной уверенностью, глядя Лео прямо в глаза:

— Ты не будешь красть у Канцлера кольцо. Даже не смей!

Лео с минуту молчал, а после упрямо начал:

— Ани, отец никогда не ввяжется в эту историю. Более того, сделает все, чтобы она не состоялась. У нас нет другого выбора…

Я его снова перебила жёстким:

— Нет, Лео! Если ты это сделаешь, то даже не рассчитывай на мою помощь больше.

Наши взгляды вели искусный фехтовальный поединок, который явно грозил перерасти в обычную рукопашную драку.

Я знала, что здесь останусь непреклонна: я не позволю ему так портить отношения с отцом, к тому же Канцлер этого совершенно не заслужил.

Плечи почувствовали мягкое прикосновение горячих рук Холи, и я поняла, что напряжена до предела — мышцы покрылись сталью, внутри все звенит. Только я не собиралась проигрывать и продолжала сердито смотреть на Лео.

Холи нежно поинтересовался:

— Ани, что ты предлагаешь?

Сталь моего тела стала плавиться от его голоса, но ответ я произнесла ещё четко и требовательно:

— Я поговорю с Канцлером, — видя, что Лео собирается возразить, резко перебила его. — Сама!

Лео поднял руки, капитулируя, и со вздохом ответил:

— Хорошо, Ани. Ты все усложняешь, но ладно, пусть будет по твоему.

Я подняла палец, ткнув в него, словно хотела пришпилить следующую фразу, и строго произнесла:

— И ты совершенно ничего не будешь делать, пока я с ним не поговорю!

Он сморщил нос, будто на него накричали, и обреченно кивнул. После чего посмотрел на Холи, иронично спросив:

— Все еще хочешь иметь с ней дело?

Я с силой шлепнула его по плечу, а над моим ухом раздалось уверенное:

— Больше, чем когда-либо.

Мурашки побежали по коже, проникли в самое сердце, заставив его забиться чаще. Я замерла, впитывая каждый звук его фразы и тепло его рук на моих плечах, чувствуя, как тает последнее напряжение.

Лео хмыкнул и быстро поднялся с пола, не давая заглянуть себе в глаза или рассмотреть лицо. В груди предательски звякнул колокольчик, который звучал всегда, когда Лео было больно.

Как это прекратить?

Что это — боль Лео или ее считывание — я не могла решить. И не хотела. Поэтому вернулась к нашей миссии:

— Что за кровь нужна? И почему именно кровь? — страдальчески протянула я.

Лео стоял около стола, задумчиво рассматривая ворох бумаг на нем:

— Кровь, вошедшего в род…

Холи напрягся, его голос прозвучал взволнованно:

— Ты хочешь сказать, нужна кровь Ани?

Я крупно вздрогнула, а он притянул меня к себе, спрятав в таких отчаянных объятиях, будто Лео уже сейчас стоял передо мной с ножом в руке.

Лео забарабанил пальцами по столу, выбивая рваный ритм:

— Георгий использовал кровь Натали, как Медиатора, вошедшего в род. Только мне кажется, именно в этом и была одна из ошибок.

Он замолчал и начал перебирать бумаги, что-то выискивая.

Над моей головой прозвучал голос Холи, вибрация от него в его груди эхом разлилась по всему моему существу. Мысли плыли, хоть я и пыталась их удержать на месте. Бесконечное блаженство, разливающееся и наполняющее не только меня, но и пространство вокруг делали меня совершенно бесполезной для этого разговора.

Ани, ты должна…

Нет, никому и ничего я не должна!

Хочу просто всю жизнь провести здесь, в его объятиях, слушая его голос.

— Если главная ошибка была в том, что один из них должен принадлежать другому Дому, то и артефакты должны быть разные. И, если нам нужно кольцо, а оно принадлежит Угольщиковым, то кровь должна быть от Даар.

Лео кивнул:

— Да, именно так я и думаю. Только вот у вас больше нет Медиатора. И нового, как я понимаю, вы еще не нашли?

Я почувствовала, как отрицательно качает головой Холи, как сильнее его руки сжимают меня в объятиях, как в моем сердце начинает оттаивать тот ужас, что стал следствием моей ошибки.

— И когда планируете? — сухо поинтересовался Лео. — Без этого, боюсь, мы ничего не сделаем.

Страшные картинки воспоминаний проносились перед глазами: синеющий Шанин, неподвижный Коровин, ещё живой, но уже обреченный Дмитрий.

Вдруг среди этих кошмарных воспоминаний вспышкой промелькнула картина сада и наше чаепитие с Кларой.

Я встрепенулась, пронзенная осознанием, под которым все остальные переживания превратились в пыль:

— У нас уже есть кровь! — горячо воскликнула я.

Напряженное молчание послужило мне знаком проложить разговор. Только… я сейчас находилась в руках того, кому это принесет страдание. Я упрямо поджала губы, отказываясь говорить дальше.

Лео взял один из стульев, повернул к нам лицом и тяжело на него опустился.

— Ани, — проговорил он вкрадчиво, — сейчас не время для сомнений. Любая идея будет нужной и важной.

Глаза лучились поддержкой, вниманием, и я сдавленно произнесла:

— Кровь мамы Холи… — я почувствовала, как его сердце пропустило удар, как запах полыни стал гуще, и не смогла продолжить.

Лео перевел взгляд на Холи, в его словах сочувствие перемешалось с жесткой уверенностью:

— И она там, где ей нужно быть для ритуала… — он что-то увидел в своем собеседнике, и его голос тоже сорвался.

Я хотела развернуться, посмотреть на Холи, разделить с ним его боль. Он крепче перехватил меня в объятиях, невесомо поцеловал в волосы и прошептал только для меня:

— Пожалуйста, не надо. Не отстраняйся… Мне так легче…

И я просто ещё глубже закуталась в его руки.

Холи глухо ответил:

— Алтарь Сирены, на котором не проводилось ни одного ритуала, после того как она умерла. Значит ее кровь ещё там и ещё действует.

Реальность вокруг будто подернулась дымкой и вся сжалась. Волосы на моем теле встали дыбом. Мы замолчали — сейчас ничего нельзя было говорить.

Потому что мир знает.

Потому что мы открыли одну из его тайн.

И теперь он решает, как с нами поступить.

Глава 27. Отцовское сердце

Я договорилась с Канцлером о беседе вечером в библиотеке. Если он удивился такой просьбе, то виду не подал. А теперь я стою перед дверьми и никак не решусь войти. Я знаю — врать Канцлеру бесполезно. Да я и не хочу. Но, что будет, когда он услышит причину нашего разговора?

Я продолжала неуверенно топтаться около дверей, пока не услышала мягкий, чуть насмешливый голос Канцлера:

— Ани, заходи уже. Обещаю, я не буду ругаться, что бы ты ни сказала.

Я смущенно толкнула дверь, перешагнула порог и остановилась, не смея смотреть ему в глаза. Душу рвали кошки, как картонку, попавшую к ним в порыве игры. Этот человек стал мне очень дорог. Они все. Все заменили тут мне семью. Даже не так, они подарили мне настоящую семью, какой у меня никогда не было. И я очень не хотела огорчать Канцлера.

Да, уж, огорчать…

Чувствовала себя Брутом, подкравшимся к Цезарю.

Голос Канцлера вновь вытянул меня из самобичевания. Он еще мягче произнес:

— Ани, я в курсе темы разговора. Не волнуйся так. Проходи, садись, и спокойно все обсудим.

— Очень сомневаюсь, что мы думаем об одной и той же теме, — еле слышно пролепетала я, но наконец-то осмелилась поднять на него глаза.

Он ласково улыбался мне. Лицо его выражало странную смесь печали, безнадежности, принятия и теплоты. Он указал на кресло рядом с ним, и молча наблюдал, как я мелкими шажочками к нему продвигаюсь.

В библиотеке стояла уютная тишина, которую сейчас нарушала только моя неуверенная поступь. Свет был приглушен, яркое пятно — настольный светильник за «переговорным» столиком.

Сколько же этот стол успел услышать, с тех пор как я появилась здесь.

Скребущих кошек разогнала щемящая тоска, она вынырнула будто разбойник из-за угла и завладела моим сердцем.

Я медленно опустилась в кресло и взглянула на Канцлера.

— Ну вот, не так страшно, правда? — проговорил он, снова рассматривая меня под своим излюбленным жестом склоненной набок головы.

Я кивнула и тут же судорожно вцепилась в подол своего платья, со всех сил сминая ткань.

— Ани, просто начни. С любой мысли, с любого слова, — посоветовал мне Канцлер. — Или хочешь, начну я?

— Нет, ведь это я позвала вас на разговор, — собрав всю свою волю в кулак вместе с тканью платья, проговорила я.

Он сделал приглашающий жест рукой и приготовился слушать.

Я глубоко вздохнула и выпалила сразу главное, зачем пришла:

— Канцлер, мне нужно ваше кольцо. Ненадолго.

Я быстро опустила взгляд, но тут же вернулась к лицу мужчины. Нужно было видеть его реакцию, чтобы выстроить дальнейшую стратегию беседы.

Канцлер грустно улыбнулся, спокойно снял свое жемчужно-серое кольцо с пальца и положил его передо мной на стол.

Я ожидала всего, но не этого. И просто замерла, открыв рот, который готов был объяснять, зачем мне вдруг понадобилось его кольцо.

Канцлер усмехнулся:

— Ани, расслабься. Я же сказал, что знаю причину твоего желания поговорить со мной, — он внимательно всмотрелся в мое лицо. — Когда вы намерены провести ритуал?

Мои глаза расширились от изумления, сердце забилось быстрее, мысли взрывались белыми шариками, ослепляя. Я судорожно моргала, пытаясь разогнать этот белый шум, а Канцлер терпеливо ждал, не выказывая и тени недовольства или гнева.

— Но, как вы… как ты… — я совсем смешалась, белые вспышки не желали прекращаться, я почти не видела за ними своего собеседника.

— Ани, я — Канцлер и глава семьи, — немного обиженно сказал он. — Мне положено знать такие вещи, а тебе точно нужно перестать так нервничать, иначе наш разговор закончится твоей истерикой.

Он налил в стакан воды и протянул мне:

— Вот, выпей, пожалуйста.

Я приняла стакан, руки слегка дрожали, чуть не расплескав воду. Судорожными глотками, осушила его до дна. Откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и приказала себе собраться.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Открыла глаза и с большей уверенностью спросила:

— И давно вы знаете?

Канцлер довольно кивнул, одобряя мое вернувшееся самообладание:

— Достаточно для того, чтобы понять, что мы подошли к развязке этой истории.

— Какой истории? — недоверчиво переспросила я.

— Истории невозможной девушки, — улыбнулся он. — Той, что никак не могла попасть сюда, но попала. Той, что очаровала оба враждующих рода и влюбила в себя их сыновей, — я вспыхнула и обхватила руками колени, а Канцлер продолжал: — той, что построила настоящий мост общения, и той, что может положить конец четырехсотлетнему страданию.

Я ошарашенно смотрела на него:

— Вы знали с самого начала, кто я и зачем здесь?

Он покачал головой:

— Нет, Ани, конечно, нет. Когда мы встретились, я увидел, что ты не мерцаешь, как остальные в этом мире. Это было необычно. Я никогда такого не видел, и решил, что ты можешь быть ключом, который откроет одну из тайн нашего мира. Моя догадка оказалась верной.

— Что значит я не мерцала? Мерцают же только Даар и те, кто с ними, — озадаченно проговорила я.

Канцлер вновь покачал головой:

— Их искажения иные, очень сильные. Остальные мерцают под определенной точкой зрения, — он ухмыльнулся, наклоняя голову к плечу, — слегка рябят, часто совершенно по-разному. По этой ряби пространства вокруг людей легко определить, что за человек перед тобой.

— И все видят эти искажения? — совсем запуталась я.

— Нет. Считай, это наша суперсила, — подмигнул он мне. — Все Угольщиковы рано или поздно начинают видеть эту рябь, она проявляет нам истинную суть людей, — он задумчиво расправил края вязаной салфетки на столе. — У Лео дар проявился недавно. После того как в нашей семье появилась ты, — многозначительно закончил он.

Голова шла кругом, сердце не знало — нестись ему галопом или наоборот остановиться насовсем. Я думала, что открыла все секреты этой семьи. Но по всей вероятности, сундук с их тайнами был бездонный.

Я припомнила слова Лео, которые он сказал Холи в Красном маке, и осторожно уточнила:

— Как же вы поняли, что я за человек, если не видели меня вашим волшебным зрением? И почему я опять какая-то не такая? — не смогла сдержать я отчаянного вопроса. Мне так хотелось быть своей в этом мире, я чувствовала себя здесь целой, на своем месте. Только вот мир безжалостно напоминал мне, что я здесь чужая. Это было до горького обидно.

Канцлер дотянулся до моих пальцев и легонько их тронул:

— Ани, это совершенно неправильные мысли. Ты такая. Такая, какая нужна этому миру. Это мир не такой… — он поморщился и исправился: — не совсем такой, после Разделения. Раньше никто не мерцал, и наш дар проявлялся как-то иначе, более удобно. Так что ты — единственная правильная здесь, — усмехнулся он.

Сжал мои пальцы сильнее, после чего вернулся в свое кресло.

— Правда, я вначале думал, что не знал: добро ты или зло. Но это всего лишь мое искажение, — он постучал себя пальцем по виску, — я привык полагаться на свой особый угол зрения, и когда он подвел, растерялся. На самом деле, я сразу почувствовал, что ты — особенная, и ты — хорошая.

Внутри стало тепло, к щекам прилила кровь.

— Но это не объясняет того, откуда вы знаете про ритуал, и про то, что мы хотим его провести.

Канцлер вздохнул, поднялся с кресла, подошел к большому окну, выходящему в сад и всмотрелся в вечернюю мглу. Освещения не хватало, теперь я видела только его чернеющий силуэт, будто находилась в театре теней.

— Ани, я хорошо знаю своего сына. Он у меня единственный. И другого быть не может, — голос на мгновение погас. — Я вижу его также прекрасно, как и всех остальных, а еще чувствую своим отцовским сердцем.

— Вы хотите сказать, что знали о том, кто он и что замышляет? — ахнула я. — И что общается с Холи и ищет способы снять проклятие? Знали и молчали? Но почему?

— Конечно, знал. Не так уж хорошо он и скрывался, — вздохнул темный силуэт. — Молчал? Да, — он снова замолчал, а потом чуть глуше сказал: — Я люблю его, Ани. Единственное, что я мог сделать в этом случае, — молчать и делать вид, что ничего не знаю. Иначе мне пришлось бы применить меры. И это лишило бы меня сына.

Последняя фраза, прозвучала как выстрел, раздавшийся в тихом густом лесу. Мы притихли, напряженно вслушиваясь в его отголоски и пытаясь совладать с болью возможных последствий.

Канцлер тихо продолжил:

— Он с детства такой был. Когда узнал историю Георгия, тот стал его героем. Только вот я видел, что его подражательство превращается в одержимость, фанатичность. И я решил, что самое безопасное — сбросить его героя с пьедестала… — он умолк, сложил руки в замок за своей спиной и полностью отвернулся от меня, все также вглядываясь в сад.

Я осознала:

— Дневники Георгия… Это вы подкинули их Лео! — мой внезапный вскрик озарения сменился тихим горьким шепотом: — Чтобы он возненавидел прадеда, чтобы перестал равняться на него, спас себя от этой фанатичной веры.

Канцлер развернулся ко мне лицом. За темнотой библиотеки я не видела его глаз, но знала, что они полны сожаления:

— Именно так, — просто сказал он. — И это сработало.

— Но откуда у вас появились эти дневники? Или они всегда были вашим наследием?

— Нет, что ты. Моего отца кондратий бы хватил, если бы он хоть страницу прочитал. Я нашел их совершенно случайно. Когда Лео родился, я решил посадить дерево, — он снова повернулся в сторону сада и указал, — вон тот дуб, видишь?

Я кивнула, совершенно забыв, что Канцлер меня сейчас не видит. Я хорошо знала этот дуб: крепкий, молодой, ветвистый, он был красиво огорожен каменными орнаментами и подсвечен огоньками, которые сейчас казались светлячками в его кроне.

— Стал копать лунку для него, а раскопал дневники, — мрачно хохотнул он.

— Я прочитал их и не знал, что с ними делать. Я понимал, почему их закопали, они были еретическими, ставили под угрозу всю нашу семью, — раздался тяжелый вздох, словно его издала сама библиотека. — Я не знаю, кто их закопал, но знаю, что он не смог их просто уничтожить: сжечь, порвать, утопить. И я не смог этого сделать тоже. Поэтому спрятал. А когда Лео понесло, подкинул их ему.

— Не вини меня, Ани, прошу, — моляще произнес он.

Я в удивлении посмотрела на темный силуэт, на сгорбленную спину, на руки, сжатые за спиной, и сердце сжалось от жалости. Поднялась со своего кресла, подошла к Канцлеру, взяла за руки и искренне произнесла:

— Как я могу винить тебя? Ты защищал своего ребенка, — я пожала плечами. — Может, это не идеальное решение, но ведь когда речь идет про детей, идеальных и не бывает, правда?

Он благодарно сжал мои руки и улыбнулся:

— Правда.

Я знала, что порядок и соблюдение правил для Канцлера очень важны. Было в этом что-то сакральное. И я могла представить, каково это: видеть, что твой ребенок идет по дорожке нарушителя, даже разрушителя. Молчание — ценнейший дар отца своему ребенку. Молчание Канцлера стало признанием сына и его права, но не нарушило хрупкое равновесие мира.

Канцлер снова склонил голову набок и осторожно спросил:

— Ани, как Лео уговорил тебя? Я совершенно точно видел, что ты не была готова сделать следующий шаг.

Из меня вылетел истеричный смешок:

— Он подстроил мою встречу с Холи в Красном маке. Снова, — выдохнула я.

Канцлер медленно кивал:

— У Лео всегда хорошо получалось решать сложные задачи, — в голосе смешалась гордость и ирония.

— Да уж, это точно, — буркнула я.

Он медленно прошел и сел обратно в свое кресло, потом долго пронзительно смотрел на меня и наконец тяжело спросил:

— Ани, ты точно готова?

Я честно ответила:

— Нет. Только не думаю, что у меня есть выбор, — я тоже вернулась в свое кресло, забравшись в него с ногами. Рассматривая небольшой пестрый светильник на столе, задумчиво проговорила то, что меня до сих пор тревожило: — Пока мы были в Красном маке, там несколько раз менялся цвет стен. Лео сказал, что я накручиваю себя, но мне кажется, магия в стенах, которая должна защищать это место от воздействия, ясно давала понять, что знает, что мы задумали, — я положила голову на колени и посмотрела на Канцлера. — Я паранойю?

Он взялся было за палец, чтобы прокрутить кольцо, но вспомнил, что снял его, и то лежало теперь перед нами на столе. Его жемчужно-серый камень, казалось, горел изнутри.

— Не думаю, Ани. В мире что-то меняется. Почти незримо, но меняется. Красный мак — уникальное место, оно точно более чутко реагирует на такие вещи. А значит, у вас и правда нет другого выхода, кроме как совершить переход.

Я резко подняла голову, опустив ноги на пол и схватившись за край стола:

— Что значит переход?

— Ритуал призван открыть портал, куда должны уйти двое, — тихо сказал Канцлер.

— Нет-нет, такого не было в дневниках, — отрицательно покачала я головой.

— А что по вашему должно произойти после ритуала? — сощурился Канцлер.

Я замялась:

— Я не знаю…

— И вы даже не предполагали? — напирал он.

— Думали, что все просто закончится: либо хорошо, либо плохо.

— Ох, детки, — вздохнул Канцлер. — Конечно, это я виноват, что вырвал тот лист из дневника, но в подростковом возрасте для Лео это было слишком опасно знать.

Я сильнее схватилась за край стола, наклонилась к Канцлеру и медленно прошептала:

— Пожалуйста, не говорите, что мы должны уйти отсюда…

По щеке потекла слеза. Я уже не представляла свою жизнь без Чаргорода.

Кем я буду без этого города?

Без этой семьи?

Канцлер по-отечески погладил меня по голове и с горечью произнес, вынося мне приговор:

— Я бы и рад не говорить этого, но не могу. Ани, чтобы приостановить действие проклятия, двоим влюбленным нужно исчезнуть из этого мира. Это оттянет и ослабит его.

Я вскочила на ноги:

— Что значит ослабит?! Это же должно помочь его снять! — меня будто сбросили с вышки на асфальт. — Иначе зачем это все?..

— Ох, Ани, — Канцлер протянул ко мне руку, потом убрал, потом снова протянул и неловко похлопал по моей ладони. — Георгий предполагал, что оно может утратить свою силу, но отменить его невозможно. Мне жаль, Ани, — он на мгновение закрыл свое лицо ладонями, — Мне так жаль. Я так не хочу тебя отпускать.

— Не отпускайте… — жалобно попросила я.

Он посмотрел на меня своим пронзительным, всевидящим взглядом. Поднялся на ноги и обнял меня крепко-крепко. Кажется, Канцлер впервые обнимал меня. Я всхлипнула, когда втянула носом знакомый запах цветов апельсина и хвойного леса.

— Ани, ты стала для нас подарком, — я снова всхлипнула, он погладил меня по спине, — не потому что ты — лучший Медиатор и даже не потому что ты та, кто может унять наше проклятие, но потому что стала тем, чего никогда не могло случиться в нашей жизни — нашим вторым ребенком.

Я не выдержала, разрыдалась. Он продолжил гладить меня по спине и волосам, шепча что-то утешительное. А я выплакивала в его лацкан пиджака свои чаяния и надежды на счастливую жизнь в Чаргороде с Холи. Ему не нужно было говорить и объяснять, почему мы не можем остаться, — мне не жить без Холи, а значит, мы не можем оставить все как есть.

Я вспомнила историю Георгия и Натали, и все еще всхлипывая, ухватилась за нее:

— Но Георгий. Неужели он хотел бросить семью? А если бы у них не получилось? Если бы они погибли при переходе?

Канцлер усадил меня в кресло, налил воды и сам сел обратно. Он вздохнул:

— Прадед любил до безумия. Кажется, ты можешь его понять, — улыбнулся он. — Для него главное было остаться с Натали, если при этом получится спасти семью от яда проклятия, то отлично. Если бы их постигла неудача, то они погибли бы вместе. Но он был фанатично уверен в успехе. — Канцлер нахмурился. — Он не знал, куда они попадут, но знал, что получится.

— Вот только, не получилось, и Натали погибла, — сдавленно проговорила я.

— Да, верно. Его сгубила слепая вера, — Канцлер поджал губы. — До перехода они не дошли, так что тут мы не можем сказать ничего наверняка.

В библиотеке воцарилась тишина. Я с безнадежностью смотрела на кольцо, лежащее передо мной. Ситуация хуже некуда: остаться мы не можем, гарантий перехода — никаких, еще и проклятие таким образом не снять. А что если…

— А что если, наш переход не только не снимет влияние проклятия, но, наоборот, усилит его? Навредит вам еще больше? Разрушит мир? — я медленно поднималась, перечисляя все эти страшные вопросы, которые неотступно мучили меня еще со времен «исповеди» Лео. Голос мой дрожал, а паника, холодная и липкая, поднималась от самых пяток, затопляя все существо.

Канцлер взял со стола кольцо и встал вслед за мной. Он уверенно взял меня за руку, вложил в мою ладонь кольцо и зажал его между моими пальцами. А потом спокойно проговорил, глядя мне в глаза:

— Ани, ты самая невероятная девушка, что я знаю. Самая сильная, — он мотнул головой, когда я попыталась возразить. — Ты это доказала и не один раз. Я верю, — с нажимом проговорил он, — верю, что именно вам двоим суждено завершить то, что начали прадеды. Обрести свой шанс.

А потом тихо и нежно добавил:

— Ани, все будет хорошо. У вас все получится.

«А у вас?» — хотела спросить я. Только это было бесполезно. Семья Угольщиковых слишком благородна для того, чтобы думать о своем благополучии, когда на кону возможное счастье других.

Я обреченно вздохнула, ощутила невыносимый вес кольца в своей руке и в очередной раз покорилась судьбе, что была теперь зажата у меня в руке.

Глава 28. После томления

Я проснулась под знакомый шорох, раздвигаемых штор. Открывать глаза не хотелось. Совершенно. Солнечный луч, настойчивый и живой, решил устроить догонялки на моем лице, словно не понимая, что сегодня игра не в радость.

Я не хочу!

Но на самом деле я просто боялась. Боялась сегодняшнего дня и его возможных последствий. Боялась неизвестности. Того, что наше исчезновение ничего не решит для остающихся семей, а только…

Только отнимет у них детей…

Я зажмурилась так, словно хотела уже исчезнуть, раствориться в воздухе Чаргорода, лишь бы не думать об этом.

Странно то, что я не боялась смерти. Ведь никто не исключал такого финала. Я не знала, в какой мир мы должны попасть. Вдруг он будет с ядовитой атмосферой? Вдруг мы просто потеряемся в этом переходе?

Это было неважно. Потому что…

Мы будем вместе. Мы будем рядом.

Даже если это будут наши последние мгновения.

Солнечный луч снова устремился на мои закрытые глаза, дразня своим светом.

Почему так тихо?

Я напряглась. Настороженно прислушалась.

Обычно Яло болтала без умолку, пока я не встану с кровати, и только потом уходила. У нас за это время сложился свой маленький утренний ритуал: она будила меня, открывая шторы, рассказывала все новости и истории округи и умоляла позволить ей одеть или хотя бы расчесать меня, а я неизменно ей в этом отказывала. И вот именно сегодня, когда мне так отчаянно нужно было прочувствовать всю ритуальность этого утра, она вдруг нарушила его.

Я ощущала ее присутствие и тяжёлый взгляд. Медленно открыла глаза, обеспокоено спросила:

— Яло, что-то случилось?

Она отрицательно покачала головой и вдруг горько всхлипнула.

Я подскочила с кровати, не замечая прохлады пола, бросилась к ней, схватила за руки, заставляя посмотреть мне в глаза:

— Да, что такое? Расскажи мне! — потребовала я строго.

Она выдернула свои руки из моих, быстро смахнула успевшие появиться слезы и сдавленно проговорила:

— Прости, Ани! Правда, ничего не случилось. Это так. Надуманное, — взмахнула рукой, будто отгоняя все мои переживания и страхи.

— Как это надуманное, если ты так расстроена? — не сдавалась я.

Девушка благодарно и тепло мне улыбнулась:

— Бабушка всегда говорила, что я слишком впечатлительна, — тихий вздох. — Вот и сегодня мне приснилось что-то тяжёлое, страшное. Я совсем не помню что именно, — удрученно проговорила она. — Осталось только впечатление от сна и ожидание… — она несколько замялась, нахмурилась, пытаясь подобрать правильное слово, — прощания.

Снова всхлип.

Мои пальцы похолодели. Кровь отлила от лица.

Нет, нет, нет…

Яло взглянула на меня, всплеснула руками и вернулась к своему озабоченному заботливому тону, зачастив:

— Ну вот, только перепугала тебя! Ани, не принимай близко к сердцу! Это пройдет, — весело улыбнулась она мне. — Уже прошло.

Только вот я видела, что глаза ее полны печали. Что каким-то непостижимым образом эта лёгкая, простая девушка так чутко чувствует мир вокруг. Кончики пальцев уже закололо от онемения. Слова никак не хотели выходить из моего горла.

Яло продолжала щебетать:

— Давай, я лучше помогу тебе? С прической и одеждой, ладно? — она посмотрела на меня умоляюще. — Хотя бы сегодня.

Я не могла ответить. Все еще не верила, что она знает. Пусть не знает, но чувствует, а значит, все это и правда случится. Я правда покину Чаргород. Впору было самой разрыдаться, но я не могла. Не перед ней. Хотя бы она должна прожить этот день легче. Поэтому я просто судорожно кивнула и отдалась ее опытным, заботливым рукам.

В тот момент, когда Яло усадила меня перед зеркалом и начала аккуратно расчесывать мои волосы, в комнату вошла Клара.

На ее губах сияла привычная нежная улыбка, только лицо было бледнее обычного, а под глазами залегли синеватые круги.

Нет! Только не ты!

Я не смогу! Не смогу проститься с тобой…

Я судорожно вцепилась руками в танкетку, на которой сидела, чтобы не завыть в голос.

Клара посмотрела на меня через зеркало и будто обняла взглядом. Тихо подошла к Яло, перехватила ее руку с расческой и мягко попросила:

— Позволь дальше мне.

В горле встал ком, мышцы спины окаменели.

Яло кивнула, передавая расческу, легко сжала мое плечо и улыбнулась отражению. Я не выдержала, прижала ее руку сильнее к плечу, впитывая, словно переводила через кальку, в свою память каждую черточку ее лица. Затем со вздохом отпустила ее, с усилием проглотила снежный ком в горле, и с чувством сказала:

— Спасибо, Яло! Спасибо за твою помощь!

Служанка сделала легкий реверанс, еще раз грустно улыбнулась и выпорхнула за дверь. Мы с Кларой остались вдвоем.

Воздух в комнате приобрел морозную свежесть. Нас окружали мелкие пылинки, устроившие хоровод в мягких утренних лучах солнца. Клара осторожно поправила мою голову по центру зеркала и стала расчесывать волосы. Мы молчали. Я ничего не могла сказать. От нее исходили волны тепла и безусловной материнской любви. Сердце рвалось на части. Хотелось схватить ее за руку, остановить ее движения, развернуться, броситься в ее объятия и, разрыдавшись, рассказать все. Как мне жаль. Как я их люблю. Как сильно я хочу остаться. Но я не могла. Именно потому что люблю ее. Не могла.

Я была уверена, что Канцлер ей ничего не сказал о наших планах. Но я также понимала, что она знает. Пусть не в деталях, пусть не все, но самое важное она знает точно. Потому что она — мать. Настоящая. И именно поэтому она тоже ничего не говорила о своем знании. Она тихо принимала выбор своих детей. Даже если он был неверным. Даже если он мог причинить вред. Она не могла иначе.

Так мы и сидели в тишине, пока Клара не заплела мои волосы в простую косу. Потом наклонилась, обняла меня за плечи и легко поцеловала в макушку.

— Вот и все, — сказала она с бесконечной печалью в голосе.

Я встала. Обернулась и без слов заключила ее в крепкие объятия.

В этот момент в комнату ворвался Лео. Как всегда бесцеремонно. Без стука.

Тут же громко зазвучал его голос, разбивший вдребезги интимную атмосферу в комнате:

— Ани, ты собралась? Отец дал машину, давай быстрее. Представляешь… — наконец-то он повернул голову и увидел Клару и меня, поперхнувшись своей фразой. Резко остановился, смущенно спрятал руки в карманы, посмотрел в пол, потом опять на нас, робко улыбнулся и несколько виновато сказал:

— Привет, мама.

Клара разжала руки, которыми до сих пор обнимала меня, повернулась к нему всем корпусом — она будто стала выше и заполнила собой все пространство комнаты — и строго сказала:

— Лео, почему ты позволяешь себе врываться в комнату девушки без стука?

И этот тридцатитрехлетний мужчина, услышав тон матери, тут же стушевался, опять опустил глаза в пол и стал очень похож на маленького нашкодившего мальчика.

Он беспомощно стрельнул глазами из-под ресниц в мою сторону, молчаливо ища поддержки и опоры. Я слегка улыбнулась и отрицательно покачала головой, одними губами произнеся:

— Ты заслужил.

Он вновь потупил взгляд, вздохнув так тяжело, что его плечи при этом оказались чуть ли не у его ушей. Я тихо прыснула, спрятавшись за спиной Клары. А она продолжала буравить его своим строгим взглядом, в молчании ожидая ответа.

— Прости, мама, — только и смог произнести он. И потом добавил: — Я больше так не буду.

Смеяться резко перехотелось. В комнату вернулась морозная свежесть, напомнив, что сегодня за день и почему обещание Лео будет исполнено в точности.

Он никогда больше не ворвется в мою комнату.

Не подтолкнет меня к тому, чего я очень желаю, но боюсь получить.

Не поддержит меня.

Не обнимет.

Я остро ощутила прилив одиночества. На глаза навернулись слезы, и я незаметным движением их смахнула. Лео тут же вскинул голову и с удивлением посмотрел на меня.

Да, Лео, ты еще не знаешь, что это наш последний день вместе.

Во рту разлилась горечь и быстро потекла сквозь горло по всему телу.

Клара вздохнула и протянула к нему свою руку. Лео тут же подлетел к ней. Она обняла сразу нас двоих. Крепко-крепко. Еще раз вздохнула. И разорвала объятия. Отстранилась от нас и тихо произнесла, обращаясь к Лео, но смотря мне в глаза:

— Береги ее.

Лео серьезно кивнул, а она поспешно отвернулась и вышла из комнаты. Почти выбежала.

Лео непонимающе посмотрел на меня:

— Что случилось?

Спазм, сковавший мою гортань, грозил лишить воздуха. Я лишь покачала головой. Лео склонил голову на бок, внимательно разглядывая меня. Через долгую минуту он кивнул сам себе и почему-то решил оставить эту тему, за что я была ему очень благодарна.

— Отец дал мне машину, — он задумчиво почесал лоб. — Почему-то он настоял, чтобы я забрал именно его экспериментальный автомобиль. Хотя он всегда ездит на нем на дальние расстояния, которое им предстоит сегодня.

Я молчала. Просто рассматривала Лео будто впервые его встретила. Складывала в свои чертоги памяти его звучание голоса, его манеру смешно морщить нос, когда он сталкивается с чем-то, что не сразу может объяснить.

Я молчала, потому что знала причину, по которой его отец настоял именно на этой машине. Она привезла меня в Чаргород. Она должна была и увезти из него. Это было последнее благословение Канцлера.

Тело не выдержало напряжения, копившегося все утро. Его пронзила волна крупной дрожи. Она продвигалась сначала вверх, потом вниз, потом снова вверх, и никак не желала успокоиться. Лео схватил меня за плечи, нервно встряхнул и обеспокоенно проговорил:

— Ани, да что случилось? Не молчи, — он заглянул мне в глаза, его ореховая мягкость словно загрубела и потрескалась, отражая мою внутреннюю боль. — Пожалуйста, не молчи, — прошептал он.

Я подняла свою ладонь и привычным жестом погладила его по щеке. С трудом разлепила засохшие губы и бесцветным голосом проговорила:

— Кольцо у меня, мы готовы к ритуалу, — голос дрогнул, тело снова сотрясла дрожь. Лео сжал мою руку на своей щеке сразу обеими своими ладонями, беспокойно глядя мне в глаза. — Все хорошо, — соврала я. — Просто есть нюансы по концу ритуала.

Я даже смогла выдавить из себя улыбку. Лео помотал своей светлой головой:

— Не понимаю, какие нюансы? Ани, откуда ты их взяла?

— Нас ждет Холи, — глухо проговорила я. — Поехали, я все расскажу вам на месте.

Лео испуганно отскочил от меня на два шага назад и обиженно произнес:

— Я никуда тебя не повезу, пока ты мне все не расскажешь!

А потом снова посмотрел на меня и моляще произнес:

— Ани, что случилось? Это отец? Он тебе что-то сказал?

Я опустила глаза, не в силах вынести его просьбы о правде, и прошептала:

— Лео, пожалуйста, — голос сорвался, я сжала руки в кулаки и чуть громче произнесла, потратив на эту фразу всю свою силу и стойкость. — Пожалуйста… Я не смогу повторить это дважды.

На мгновение он замер, пораженный глубиной боли, звучавшей в моих словах. А потом без слов подошел ко мне и заключил в свои теплые, сильные объятия. Я не знаю, сколько мы так стояли. Я просто слушала музыку его сердца и вдыхала ставший родным запах, который узнала бы из тысячи: цветущий апельсин, солнечное море и свежий лес.

Запах дома.

А потом он просто сказал:

— Пойдем, Ани.

Привычно взял меня за руку и уверенно повел за собой.

Всю дорогу в машине мы молчали. Лео припарковался недалеко от храма Хранителей, в котором меня принимали в Медиаторы. Ощущение, что это было сотни лет назад.

Здесь же мы должны были оставить кольцо Канцлера, положив его в подножие одной из статуй Хранителя.

Аккурат напротив храма, на расстоянии нескольких сот метров, находился алтарь Сирен, с кровью вошедшей в род Даар, мамы Холи.

Сам ритуал должен был состояться в равноудаленной точке от этих двух святынь.

Лео обошел автомобиль, открыл дверцу и протянул мне руку. Я затравленно посмотрела на него, отказываясь выходить. Он огорченно кивнул и вдруг призывно махнул рукой. Через минуту к нам подошел Холи. Кровь ускорила бег, сметая то оцепенение, что поглотило меня, стоило сесть в машину.

Нет! Да, стой же ты!

Но тело не сдавалось, тело оживало и хотело гореть, желало жить. Только рядом с ним. Я заглянула в его глаза и отчаянно расплакалась. Лео сжался и освободил место для Холи, который уже подскакивал ко мне. Внезапно Лео резко схватил его за плечо и остановил. Холи попытался было вырваться, но он вцепился в него мертвой хваткой, сильнее сжимая плечо, пока Холи наконец не осознал, что запрет все еще действует. Мы не можем коснуться друг друга. В его глазах мелькнула вспышка ярости, которая тут же сменилась бессилием. Рука Лео на его плече ослабила хватку и сжимала его уже в жесте молчаливой поддержки. Холи с болью смотрел на меня. Я плакала, беззвучно, судорожно хватая воздух. Он вскинул голову и умоляюще посмотрел на Лео. Тот ответил ему коротким, жестким кивком. И вернулся ко мне, поднимая и нежно обнимая. А я уже не сдерживалась. Не могла.

Холи беспомощно обратился к Лео:

— Что случилось?

— Я не знаю, — болезненно отозвался он. — Она только сказала, что есть новые детали по ритуалу, но отказалась их раскрыть, пока мы не встретимся с тобой.

Я разрыдалась в голос. Громко. Надрывно.

Я оплакивала этот мир. Себя в нём.

Свою роль Медиатора — такую дорогую.

Свою семью Угольщиковых — бесценную.

Свою связь с Лео — нерушимую, которая сейчас рвала сердце на части, навсегда оставляя одну из них ему. Прямо сейчас. В этих объятиях.

Лео осторожно взял меня за подбородок, как делал это Канцлер, и поднял мою голову, заставляя взглянуть ему в глаза. Потом властно сказал:

— Отпусти это, Ани! — в конце фразы его голос дрогнул. Лицо не смогло надеть привычную маску. Я чувствовала его боль, ту же самую, что у меня. Он тоже терял часть себя, чтобы отдать эту часть мне.

Рыдания прекратились, но слезы так и бежали из моих глаз. Рядом раздался тихий певучий голос Холи:

— Ани, послушай Лео. Сделай, как он говорит.

Казалось, в нем собралась вся нежность мира, и я сдалась.

Я отпустила.

Я простилась.

Глубоко вздохнув, я спряталась на груди Лео, окончательно восстанавливая свое дыхание и внутреннее равновесие. Потом отстранилась от него, посмотрела на обоих парней и с горячей благодарностью произнесла:

— Спасибо вам.

Лео несколько нехотя выпустил меня из объятий и неловко отошел к Холи, который сразу же заметно расслабился. Я криво улыбнулась, присаживаясь обратно на сиденье машины.

Сколько же вы готовы вынести ради меня.

Неужели я достойна этого?

Разгладив платье на своих коленях, я решила, что нет больше смысла тянуть. Сначала посмотрела на Лео и сказала:

— Мы с тобой наивные идиоты, Лео, — теперь я могла тепло и искренне улыбнуться ему. — Канцлер — невероятный человек и самый прекрасный отец из всех. Цени это.

Лео серьезно кивнул. Он не стал уточнять, что все это значит, а я не стала объяснять. Если все пройдет хорошо, то они смогут поговорить и наконец-то разрушат многолетнюю паутину молчаливого страдания. Если же нет, то… Лучше, чтобы все оставалось на своих местах.

Я перевела взгляд на Холи:

— Мы не сможем остаться тут, если решимся на ритуал, — потом вздохнула и добавила: — Правда, у нас и выбора нет. Мы должны его пройти.

Глаза Холи превратились в бездонные колодцы, где не отражалось ничего. Я знала, он понял меня правильно.

Рядом прозвучало шокированное:

— Что значит «не сможете остаться тут»?

Лео упал передо мной на колени, схватил за руки и требовательно повторил:

— Ани, что это значит?!

Мне так хотелось смыть горечь осознания с него. Лео тоже все правильно понял, но отчаянно не хотел этого признавать.

Холи безэмоционально отчеканил:

— Значит, ритуал — это бегство, а не спасение.

Лео перевел на него потрясенный взгляд, а я тяжело кивнула. И рассказала о ритуале все то, о чем поведал вчера Канцлер.

Мы долго молчали. Очень долго. Никто не шевелился. Кажется, у меня затекли ноги в одном положении, но я даже не подумала его сменить. Парни смотрели в разные стороны, их взгляд был отсутствующим.

Им просто нужно время. Как и мне.

Мне они его дали.

Поэтому я продолжала неподвижно сидеть, давая им шанс прожить эту новость. Будто это было возможно.

Холи вдруг развернулся и уверенным размашистым шагом пошел в сторону алтаря Сирен. Мы с Лео безучастно смотрели за его передвижением, продолжая молчать.

Он подошел к алтарю, встал перед ним на колени, приложил лоб на его белый мрамор и что-то горячо зашептал. Я была уверена — он прощается. Так же, как и я недавно. Прощается с миром. С семьей. С матерью.

Он принял решение.

Я посмотрела на Лео. Он, словно ожидая этого, тут же перевел взгляд с Холи на меня и отчаянно затряс головой:

— Нет, Ани, я не могу, — сбивчиво зашептал он. — Я не смогу без тебя. Я согласен отдать тебя ему. Я согласен, что ты выбрала его. Но не проси отпустить тебя, — он обреченно повесил голову. — Твое присутствие в этом мире… — его голос сорвался. — Это все, что у меня осталось. Все, что меня держит.

Сколько еще мое сердце выдержит этих разрывов?

Я очень медленно, словно боясь спугнуть недоверчивого зверька, протянула к нему руку и взяла его ладонь.

— Лео, — мой голос сочился уверенностью, хотя я понятия не имела, откуда она взялась. — Ты же знаешь, что это неправда. Ты — самый сильный и умный. Ты выживешь, — я яростно мотнула головой. — Нет! Ты не просто выживешь, ты будешь жить! Слышишь? — требовательно дернула я его за руку, поднимаясь со своего места и заглядывая ему в глаза: — Ты обязан жить. Ради семьи. Ради этого мира, который не справится без тебя. Ради меня!

Он отвел глаза и заключил меня в свои теплые объятия. Он прятался, убегал. Только я не позволю это ему сделать:

— Я не смогу, — прошептала я ему в плечо. — Ты же понимаешь, что я не смогу ничего, если ты не пообещаешь мне этого. Если ты отступишь.

Он только сильнее сжал меня в объятиях. Но через мгновение кивнул — его подбородок прошелся от моей макушки до уха и обратно.

Еще через четверть часа все было готово.

Мы с Холи стояли в нужной точке и смотрели на Лео. Тот придирчиво осматривал нас в десятке шагов от центра. Удостоверившись, что все сделано, как нужно, он сжато кивнул, чем давал команду к началу заключительного акта.

Я и Холи встали друг напротив друга. Нас знобило от напряжения. Мы посмотрели друг другу в глаза. Он ободряюще улыбнулся, в полном молчании наши пальцы слегка соприкоснулись, а затем сцепились так крепко, будто это было последним шансом выжить.

Воздух вокруг задрожал, уплотнился и начал будто скручиваться. Мне стало страшно. По-настоящему. Так, как никогда еще не было. Я внезапно со всей ясностью осознала, что это мой конец.

В Чаргороде.

В семье.

В панике я взглянула на Лео. Его взгляд обнимал, дарил привычное ощущение защищенности, тепла и любви.

Он прошептал одними губами: «Все хорошо, Ани…» и грустно улыбнулся.

В то же мгновение между нами и Лео мир взорвался ослепительной молнией.

Волоски на моем теле вздыбились. Руки Холи еще сильнее вцепились в меня, притягивая ближе и удерживая.

А потом все исчезло.

Вспышка молнии.

Оглушающая тишина.

Обжигающий ветер по коже, смывающий тот электрический заряд, который остался от молнии.

Боже…

Меня будто взяли и резко поместили в банку, завинтив ее крышку.

В сухожаровой шкаф, закрыв дверцу и переведя таймер на значение «не открывать никогда».

Я глубоко вдохнула.

Воздух вокруг был мертвым. Стерильным.

Мир вокруг давил своей конечностью. Границами.

Моим рукам стало больно. Холи сжал их с такой силой будто пытался зацепиться в этой реальности, не раствориться.

Я посмотрела в его глаза. Ужас, сожаление, недоверчивость перекрыли ту мягкую нежность, с которой он обычно смотрел на меня.

Ко мне начали возвращаться звуки.

Шумный город: люди, машины, разнообразные сигналы, шины по асфальту, внезапные вскрики — невероятное количество звуков, которые были пусты.

Что это?

Слух четко уловил что-то до боли знакомое.

С усилием заставила себя сосредоточиться.

Музыка из проезжающей машины звучала на всю улицу.

Она была громом.

Слова.

Это были его слова.

Это была его песня.

Песня, которую я слышала.

Но не там.

Здесь.

В моем мире…

Как такое возможно?

Вдох. Выдох.

Вдох… Я не смогла его закончить, порезавшись о воздух, ставший стеклом.

Осознание свалилось тяжелым молотом на мою голову.

Это его песни я без остановки слушала до попадания в Чаргород.

Песни Холи.

Как я могла забыть?

Как я могла не узнать?

Мои глаза начали расширяться от ужаса, продолжая смотреть в знакомую бездну напротив.

Он знал?

Он все время это знал?

Это было подстроено?

Бездна напротив меня подернулась рябью.

Стерильный мир вокруг начал укрываться мраком.

Ноги перестали держать.

Благодарное тело со сладостью начало падать.

Бездна напротив забурлила, изображая беспокойство.

Не выйдет.

Тут ты не сможешь иметь надо мной власть.

— За что, Холи?.. — прошептала я.

Чужой мир выключился, и я вместе с ним.